Войнов Александр Иванович

Бриллианты из подворотни

«Бриллианты из «подворотни»

Предисловие

Пишу о том, что хорошо знаю...

Во время войны мой отец был летчиком-истребителем. После ранения находился в госпитале в Горьковской области, где познакомился с дочерью белогвардейского офицера, моей будущей матерью. Дед — дворянин Иван Воинов, служил у Колчака.

После войны семья переехала в Харьков, на родину отца.

...В четвертом классе был исключен из школы за отказ вступить в пионерскую организацию. Окончив десятилетку с «Золотой медалью», поступил в Московский Государственный институт международных отношений на факультет журналистики. На четвертом курсе за активное участие в антисоветской монархической организации был арестован и провел год в следственной тюрьме. В 1967 году был освобожден по указу об амнистии, приуроченной к пятидесятилетию Октября.

В двадцать лет уехал на Урал. Жил в Свердловске, Челябинске, Уфе. Работал на нефтеразработках в Тюмени, Сургуте, Нижневартовске. В тридцать лет переехал в Москву. Па протяжении жизни неоднократно возникали проблемы с законом. В тюрьме и на «зоне» все свободное время занимался спортом и литературой.

Криминальная тема сейчас становится модной и актуальной. Но произведения о жизни преступного мира зачастую пишут люди, далекие от понимания глубины сути этого вопроса.

Однажды у писателя, пишущего криминальные романы, спросили:

- Что бы вы делали, если бы герой вашей книги пришел к вам в гости?

- Сменил бы место жительства,— ответил автор.

Чтобы познать правду, нужно самому опустится на дно жизни. Так, Александр Куприн, прежде чем написать «Яму», долго посещал публичные дома, изучая жизнь представительниц древнейшей профессии. Я не советую модным писателям, а в особенности писательницам, посещать дома терпимости, но им следует получше знать то, о чем они пишут. Писать достоверно на эту тему, можно только испытав все «прелести» жизни в тюрьме на собственной шкуре. Поэтому я написал повесть «Бриллианты» из подворотни». На первый взгляд может показаться, что в ней речь идет о драгоценных камнях. Но это не так. «Бриллианты» из подворотни — это люди, которые нас окружают. Кем бы мы не стали впоследствии, но вышли все из подворотни, детство и юность провели во дворах и на улице.

Каждый человек создан по образу и подобию Божьему, и независимо от того, какое положение занимает в обществе, он — явление бесценное и уникальное.

Люди, как и камни, могут быть разной величины, формы, чистоты и огранки, но ценность их от этого не снижается.

Пишу о людях дна, с искалеченной судьбой, и кто виноват в этом: общество или они сами — разобраться трудно. Да и вряд ли необходимо. Они живут рядом с нами и являются частью общества.

Платон, заботясь о нравственной чистоте граждан, предлагал запретить изображение уродливых проявлений общественной жизни в литературе. Я не согласен с Платоном. Необходимо реально оценивать окружающую нас действительность и не рассматривать ее только с точки

зрения эстета.

Несколько лет назад в наш город приезжала правительственная комиссия. Начальнику линейного отделения милиции поступило указание навести порядок на вокзале. Необходимо было очистить его от бомжей, нашедших там последний приют. Во время облавы основная масса бездомных разбежалась, а безногих калек погрузили на электричку и выгрузили на конечной станции. Была зима, станционное здание не отапливалось, и за одну ночь четверо калек умерли от холода.

Хочу, чтобы все поняли: зло порождает зло, а насилие - насилие. И зачастую угол падения больше угла

отражения.

Может быть, людям, властьпридержащим из своих депутатских и чиновничьих кресел стоит спуститься на грешную землю и, увидев стариков, по утрам роющихся в мусорниках, проституток на окружной дороге и малолетних беспризорников-попрошаек, живущих в подвалах и под мостами, рискуя жизнью, просящих подаяние на живленных автомобильных перекрестках, понять, что Движемся мы не в том направлении, которое необходимо Для общества, где уважают человеческое достоинство.

Допустим, что старики скоро тихо уйдут на тот свет, никому не причинив вреда. Проститутки, кроме распространения венерических заболеваний, тоже никакой опасности не представляют.

Ну, а что же будет с малолетними попрошайками через десять — двенадцать лет? Не сильно погрешу против истины, если предположу, что они пополнят ряды преступников и вскоре окажутся на нарах за колючей проволокой.

Выйдя на свободу, подсознательно будут мстить обществу за искалеченную судьбу. И тогда от них можно будет ожидать чего угодно. А рядом с ними могут оказаться ваши дети и внуки. Может случиться так, что окажутся бесполезными трехметровые заборы, построенные вокруг ваших загородных замков.

Поэтому люди, в чьих руках власть и деньги, не должны быть равнодушны к чужим страданиям. Коммунистическая империя рухнула, но в нас еще глубоко сидит коммунистический «стронций», и пора от него избавляться.

Я не ратую за отмену уголовного кодекса и уничтожение тюрем. За содеянное преступление нужно наказывать, но наказание должно быть адекватным преступлению, а условия его отбывания человеческими.

Можно пойти по пути закручивания гаек, как поступает господин начальник колонии строгого режима, находящейся в Темновке. На первый взгляд это дает желаемый результат. Но во что это выльется, сказать трудно. Думаю, что слабые прогнутся, а сильные станут еще сильнее и жестче и, выйдя на свободу, будут искать применение этим качествам.

В средние века за кражу отрубали руку, но самое большое количество кошельков было украдено в толпе у эшафота во время казни.

В своих последующих произведениях, если Бог даст их написать, буду рассказывать о людях, находящихся в конфликте с законом.

Моя конечная цель — это создание Центра по реабилитации бывших заключенных. Это должна быть общественная организация, не зависящая от официальных властей и политических течений.

Знаю, что сейчас это почти невозможно, но не теряю надежды. Ни одно новое полезное начинание не было доведено до конца людьми, сориентированными на гарантированный успех.

Я бы хотел, чтобы мотивы, отчетливо прозвучавшие в повести «Бриллианты» из подворотни», способствовали повышению социальной самооценки каждого человека, какое бы место он не занимал на социальной лестнице.

Александр Воинов

Всем споткнувшимся на ухабистой дороге Жизни по обе стороны Закона, но не уронившим свою честь и достоинство посвящается эта повесть

«Бриллианты из «подворотни»

Мотылек философский коснулся крылом пламени свечи. Так через боль и страдания возникли образы, в которых идеальное просвечивается сквозь реальное.

Пролог

В 1991 году при развале Советской империи на одном алмазном руднике, за Полярным кругом, случилось чрезвычайное происшествие. Вертолет, вывозивший на Большую землю добычу алмазов, вылетел с прииска, но в пункт назначения не прибыл. На борту находились пилот, два охранника и сопровождающий — «комитетчик»...

Прииск не был обозначен ни на одной карте. А в горнодобывающем министерстве сведения о нем хранились только в сейфе министра, в папке с грифом «совершенно секретно». Все документы печатались в двух экземплярах. Вторая такая же папка находилась у казначея КПСС.

Об этом человеке никогда не писали в газетах, а в президиуме он сидел в последнем ряду. Он всегда был в тени, но, несмотря на это, обладал очень большой властью. С его ведома и согласия финансировались все прокоммунистические режимы Африки, Азии и Латинской Америки. Де-факто этот прииск принадлежал ему. Пусть не ему лично, а ему и ЦК. А контроль и учет вела госбезопасность. В данном случае происходило неизбежное слияние этих двух властных структур.

Раз в месяц на прииск прилетал вертолет. Он доставлял ценный груз в Якутск. Оттуда алмазы попадали в Москву. А дальше по дипломатическому каналу они отправлялись в Брюссель, где было организовано несколько фирм, сотрудничающих с концерном «Бирс», специализирующемся на торговле бриллиантами.

Бриллианты, полученные из якутских алмазов, по всем параметрам не уступали южноафриканским, и поэтому пользовались спросом на самых престижных аукционах драгоценных камней. Деньги, вырученные от продажи бриллиантов, поступали на тайные счета в банки Западной Европы и полностью контролировались ЦК.

...Вертолет с ценным грузом не прибыл в пункт назначения. Были организованы поиски с подключением всех возможных наземных и воздушных служб, создана следственная группа из лучших специалистов Комитета госбезопасности. Отрабатывались все возможные версии, но результат был нулевой.

Через несколько месяцев империя рухнула. Произошла смена власти. ЦК прекратил свое существование, а КГБ трансформировался в ФСБ. И в круговороте этих событий исчезновение вертолета с ценным грузом на несколько миллионов долларов не было уже таким значимым. А с казначеем ЦК произошел странный случай. Он выпал из окна своей московской квартиры, находящейся на одиннадцатом этаже.

Дорога назад

Не важно, какие дороги мы выбираем, а важно то,

что внутри нас заставляет выбирать эти дороги.

Еще немного, и конец долгому пути

Пока что все шло нормально. Еще каких-нибудь сто километров — и он у цели. Конец долгому, изматывающему путешествию, которое должно принести ощутимый результат. Если все будет так, как он задумал, его жизнь изменится к лучшему.

Начинало темнеть, и он включил ближний свет. Двигатель работал ровно, почти бесшумно. Он глянул на доску приборов. Стрелка спидометра колебалась между ста двадцатью и ста сорока. Трасса была пустая, и он переключился на дальний свет. Несмотря на усталость, мозг работал четко и ясно. Пошел мелкий, моросящий дождь. Но это не испортило хорошего настроения, в салоне стало еще уютней. Он сбросил скорость до ста и включил магнитофон. Спокойная инструментальная музыка навевала воспоминания. Он мысленно оглянулся назад, в прошлое.

Можно сказать: первая половина жизни уже позади, и назвать ее удачной можно с большим трудом. Но он ни ем не жалел. Теперь все будет нормально. Хотелось твердого тыла и уверенности в завтрашнем дне. А еще хотелось спокойствия. Не покоя, а спокойствия. Для всего этого нужна материальная база. И только поэтому он решился на это путешествие, почти авантюру, в случае успеха которой он, при своем полуспартанском образе жизни, мог очень долго не думать о деньгах. Ну а в случае неудачи итог мог быть плачевным.

Но об этом думать не хотелось. Тем более, что все шло нормально. Он трижды сплюнул через левое плечо...

Сейчас, когда Шлихт прожил большую часть своей жизни, он начал верить в определенную зависимость между прошлым и будущим и в то, что не важно, какие дороги мы выбираем, а важно то, что внутри нас заставляет выбирать эти дороги.

Шлихт

На выезде из очередного населенного пункта Шлихт увидел человека в милицейской форме, который светящимся жезлом приказывал ему остановиться. Он взглянул на спидометр. Было явное превышение скорости. Шлихт нажал педаль тормоза, и машина послушно остановилась рядом с «гаишником». Глянув в окно, Шлихт понял, что ошибся. Это был не «гаишник», а просто мент, голосующий жезлом. Настроение сразу улучшилось. Такой попутчик его устраивал.

Мент, открыв дверцу, спросил:

- До Новых Высылок довезете?

- Если по трассе, не сворачивая, то садитесь. Отряхнув дождевые капли с плаща и фуражки, тот сел на переднее сидение.

Машина тронулась и стала плавно набирать скорость. Попутчик, спросив разрешения, закурил. В свете зажигалки Шлихт увидел майорские погоны, крупные мужественные черты лица и сильные узловатые пальцы рук.

«Такой маху не даст,— подумал он.— Не одного, видно, отправил к «хозяину», а то и дальше. И рука не дрогнула».

— Издалека едете? — поинтересовался майор.

— Да, прилично, наколесил,— ответил Шлихт.— Был в командировке, за Уралом. Тысяч шесть проехал, не меньше. Но, слава Богу, осталось немного.

— Да, немного,— мент задумчиво кивнул и спросил: — Ну как, удачно съездили?

— Вроде, да. Грех жаловаться.

Оба надолго замолчали. Каждый думал о чем-то своем. Дождь усилился, и щетки дворников с трудом успевали откидывать воду с лобового стекла.

— В такой ливень трудно вести машину, — сказал майор, обращаясь к Шлихту.— Сбросьте скорость. В любую минуту может возникнуть неожиданная опасность.

Шлихт сбросил скорость до восьмидесяти. И вдруг в мозгу замигала «красная лампочка». Слова «неожиданная опасность» начали превращаться в пока что еще не ясные образы, которые с каждой минутой принимали все более реальные очертания. Шлихт начал анализировать, пытаясь установить, откуда исходит опасность.

Чувство тревоги появилось почти одновременно с подсадкой мента, хотя сам по себе этот факт мало беспокоил Шлихта. Скорее, наоборот. Машина с ментом на переднем сидении ни у кого не вызовет пристального внимания.

Он приказал себе отвлечься от возникающих предчувствии и сосредоточиться на дороге. На какое-то время чувство опасности притупилось, но ненадолго. «Красная лампочка» в мозгу перестала мигать и начала светиться устойчивым светом.

Присмотревшись украдкой повнимательнее к попутчику, на запястье левой руки Шлихт увидел знакомую татуировку. Она состояла из пяти точек. Четыре точки располагались в форме небольшого квадрата, а пятая была в середине. Точки по углам — это «попкари» на вышках. Точка в середине — это зек. Нельзя же быть майором милиции и бывшим зеком одновременно!

Теперь Шлихт точно знал, что опасность была реальной и исходила от неожиданного попутчика.

— Сколько еще до Новых Высылок? — спросил Шлихт.

«Майор» внимательно посмотрев на него, ответил:

— Мы почти рядом. Осталось километров тридцать.

Тридцать километров при средней скорости сто километров в час составляли приблизительно восемнадцать минут. Выходит, что жить Шлихту осталось совсем немного. Кто-то невидимый все точно рассчитал. Этот «кто-то» хорошо его знал и просчитал, как он будет вести себя в той или иной ситуации. И то, что он охотно подсадит мента в качестве прикрытия, тоже учел. Теперь стало ясно, что рядом сидел не мент, и жить Шлихту осталось, по его подсчетам, минут десять. Единственным спасением была скорость. Шлихт нажал педаль газа почти до упора. Стрелка спидометра приблизилась к ста пятидесяти. Убивать водителя на такой скорости было равносильно самоубийству.

Шлихт скосил глаза на попутчика. Тот с недовольным видом смотрел на дорогу.

— Видимость плохая, сбросьте скорость,— посоветовал «майор»,— а то, как бы чего не случилось.

Правой рукой он расстегнул две верхних пуговицы плаща. Движение было уверенным и неторопливым. Он не сомневался в своем превосходстве. Перевес был явно на его стороне. Водитель, руки которого заняты баранкой, удобная мишень и практически беззащитен.

«Пусть случится то, что должно случиться»,— Подумал Шлихт и переключился с четвертой на третью передачу.

Рычаг переключения скоростей ушел вперед к «торпеде», освобождая место для замаха. Нажав кнопку фиксатора стилета, вмонтированного во внутренней полости рычага, и почувствовав, как невидимая пружина подала стилет вверх, Шлихт резко нажал педаль тормоза, одновременно выбросив руку со стилетом в сторону противника.

Удар пришелся точно под сердце. «Майор» захрипел, его тело несколько раз содрогнулось в предсмертных судорогах и безвольно уткнулось в «торпеду». Голова неестественно откинулась назад. Изо рта тоненькой струйкой стекала кровь. Съехав с дороги, выключив двигатель и габаритные огни, Шлихт вышел из машины, открыл дверцу и вытащил труп на обочину. Пощупав пульс, он убедился, что попутчик мертв. Удар был точный и сильный. Встретились два силовых вектора, движение тела при резком торможении вперед и встречный удар стилета.

Шлихт выдернул стилет из тела покойника. Крови почти не было. Лезвие было выполнено из трехгранного русского штыка времен Первой мировой войны, запрещенного международной конвенцией. Ранение таким оружием было смертельным. Он достал из багажника канистру с водой, вымыл лезвие стилета и, протерев его ветошью, вставил в трубчатую полость рычага. Оружие снова было готово к употреблению и ждало своего часа.

Расстегнув плащ, Шлихт поверхностно осмотрел труп. Как и предполагал, под левой рукой в оперативной кобуре был револьвер системы «наган» с глушителем. «Наган» не давал осечек и не оставлял гильз на месте применения, поэтому часто был в ходу у профессиональных убийц.

Дождь закончился. Начинало светать. Шлихт внимательно обследовал тело покойника. Кроме татуировки на запястье, на левом плече был наколот эсэсовский погон. Это означало, что человек, лежащий перед ним, был участником лагерного бунта.

Вдалеке на трассе мелькнули огоньки движущегося транспорта. Шлихт подхватил труп подмышки и потащил в посадку. Саперной лопаткой вырыл неглубокую могилу и, засыпав тело землей, замаскировал место захоронения травой и старыми листьями.

Вернувшись к машине, Шлихт смочил бензином ветошь, которой вытер стилет, и сжег ее. Намочив тряпку водой, он тщательно протер резиновый коврик переднего сидения.

«Ну что ж, и на этот раз пронесло. Значит, пока еще не время»,— подумал Шлихт.

Двигатель еще не успел остыть. Машина охотно рванула вперед, как будто и ей не хотелось оставаться на этом проклятом месте.

Уроки жизни

Детство Шлихта прошло в маленьком городке. Школа, в которую он пошел в первый класс, была двухлетняя и располагалась в старом одноэтажном здании. Учиться ему нравилось, в школе было весело и интересно. Первые две четверти пролетели очень быстро. Перед новогодними каникулами учительница раздала всем табеля и сказала, чтобы завтра нарядно оделись и пришли на новогодний праздник. И еще она радостно сообщила, что в школу приедет цирк.

На следующий день все собрались в маленьком актовом зале вокруг тощей елки, которая своим нарядом, состоящим в основном из флажков и шаров, символизировала этот всеми любимый праздник. Очкастый директор, поздравив всех, важно сообщил, что сейчас начнется цирковое представление. Ученики дружно захлопали.

Из всех цирковых номеров мальчик почти ничего не помнил. Последним выступал иллюзионист. Под елку вышел дядька в черном костюме и белой рубашке с бабочкой. На его голове был черный цилиндр. Он разложил раскладной столик и поставил на него небольшой чемодан. Из раскрытого чемодана на столе начали появляться предметы, необходимые для демонстрации искусства мага и волшебника. Все вытянули худые шеи и внимательно смотрели на фокусника, который доставал из чемодана всякую всячину. Там были старые игральные карты, шары, стаканы, кольца, ленты и прочий хлам. Шлихт сидел недалеко, был самый высокий и любопытный. Поэтому ему удалось заглянуть в волшебный чемодан. Там среди разных цирковых атрибутов в углу скромно примостилась бутылка «Московской» и надкушенный огурец.

Иллюзионист показал с десяток незатейливых фокусов используя свой богатый цирковой инвентарь. Затем объявил, что сейчас покажет фокус, в котором предметы начнут исчезать. Все затаили дыхание. Оказалось, что для проведения фокуса ему нужен помощник и это должен быть один из учащихся. Фокусник стал обводить взглядом зал, выбирая претендента на эту завидную роль. И хотя он на Шлихта еще не смотрел, тот был почти уверен, что это будет он. Он и никто другой. Он уже знал это наверняка. Ему казалось, что их соединяет невидимая нить. Нить понимания чего-то особенного, высокого и праздничного. Того, что не дано понять никому, кроме их двоих. Это должны были знать только иллюзионист и Шлихт. И никто больше. Ни дети, ни учителя, ни директор. Он понял, что они были родственные души и, хотя разные во всем, по сути, были похожи друг на друга, как две капли воды. Оба были обманщиками.

Фокусник медленно обводил взглядом зал и. когда их глаза встретились, он указал на Шлихта пальцем, объявив, что он ему подходит на роль ассистента.

Фокус заключался в следующем. Он важно поставил на стол свой цилиндр и проговорил:

— Все, что бы я в него не положил, исчезнет после того, как я накрою шляпу платком.

Первой в шляпе очутилась колода карт. Иллюзионист накрыл ее платком и начал делать какие-то замысловатые движения руками. Затем он резко сдернул со шляпы платок и попросил, чтобы Шлихт в нее заглянул. Тот посмотрел в шляпу и увидел, что карты мирно почивали на ее засаленном дне, но сделал удивленное лицо и вымолвил, что там ничего нет. Зал громко зааплодировал. То же самое повторилось с шарами, кольцами, стаканом и другими предметами. Шлихт уже начал побаиваться, что они будут торчать из шляпы и их уличат в обмане, но фокусник ловко подхватил ее под мышку и вместе с чемоданом уволок в коридор. Зал рукоплескал. Шлихт стоял под елкой и кланялся, как настоящий артист. Через минуту рядом с ним кланялся и маэстро. От него пахло «Московской» и соленым огурцом. Шлихт догадался, что в коридоре он времени даром не терял.

Тогда же Шлихт понял, что правда до тех пор остается правдой, пока приносит пользу людям.

Прошло четыре года. Он учился в другой школе, построенной недавно. Здание было большое и красивое. Кроме светлых просторных классов, в ней было два спортзала и огромный актовый зал, в котором работало несколько самодеятельных музыкальных коллективов. Гордостью школы был духовой оркестр. Основной задачей этого оркестра было играть на концертах, посвященных выборам народных депутатов и другим официальным торжественным событиям.

Однажды случилось так, что мальчик, игравший на басу, переехал в другой город, и место басиста было вакантным, а выступление на выборах было через два дня. Научить играть на басу за такой короткий срок нельзя даже вундеркинда.

Когда руководитель оркестра зашел в спортзал, из всех ребят, находившихся там, он выбрал Шлихта. Очевидно, из-за его высокого роста, потому что бас в духовом оркестре самый большой и тяжелый инструмент. Он отвел его в сторону и объяснил, что басист уехал, а выступление срывать нельзя, чтобы не пострадала честь школы и ему придется ее защищать, сыграв роль басиста. Мальчик объяснил руководителю оркестра, что у него нету слуха. На что музыкант ответил, что в слухе нет необходимости. Ему только нужно будет одеть на себя этот сверкающий медью музыкальный инструмент, напоминающий толстого удава, сделать важный вид, и в то время, когда тенор, баритон, альт, труба и ударник будут дружно выводить мелодию, он должен будет надувать щеки, нажимать на клавиши и переворачивать нотные листы. Деваться было некуда, и он согласился. Тем более что в случае успеха руководитель оркестра пообещал два раза в неделю забирать его с последнего урока на репетицию.

И вот настал день выборов. Шлихт немного волновался, но смело влез в своего духового удава и вместе с другими прошел на сцену. Руководитель одобряюще хлопнул его по спине. Заняв свое место во втором ряду, новоиспеченный музыкант поставил пюпитр и разложил нотную тетрадь. Руководитель подождал, когда все рассядутся, и взмахнул палочкой. Все дружно начали дуть в свои трубы, а Шлихт только важно надувал щеки и бодро нажимал на три медных пятака. Сыграли несколько мелодий, а закончили свое выступление маршем «Прощанье славянки». Выступление духового оркестра было отмечено в школьной стенгазете, как одно из самых лучших.

На следующий день руководитель оркестра зашел в класс и предложил Шлихту учиться играть на басу, но тот ответил вежливым отказом. Бас был очень тяжелым. Но этот случай не прошел для него даром. Он понял, что не обязательно быть музыкантом, можно только казаться им и иметь определенный успех.

Аферисты

Куранты пробили десять раз. Четко чеканя шаг, два

оловянных солдатика вышли откуда-то из-за Кремля

и с последним ударом курантов, сменив двух таких

же истуканов, замерли у входа в Мавзолей, взяв ружья

на караул...

Когда Шлихту было лет четырнадцать, он прочитал рассказ под названием «Опанасовы бриллианты». В нем Лев Шейнин описывал одну аферу.

Называлась она «Шнеер». Как позже Шлихт выяснил название это произошло от фамилии автора этой аферы, польского еврея, выдававшего себя за баварского барона фон Шнеера.

Этот небольшой рассказ произвел на него неизгладимое впечатление. Он перечитывал его много раз. И когда читал в очередной раз, ему показалось, что маленький бриллиантово-стеклянный осколочек кольнул его в сердце. Было немного больно, но затем стало удивительно спокойно и радостно на душе.

Янкель

Шли годы. Начались занятия в другой школе, где вместо положительных отметок Шлихт нарабатывал жизненный опыт, а вместо отрицательных — мог провести несколько лет в местах не столь отдаленных.

Годам к двадцати он точно знал, что ему нужно. Прежде всего, усвоил, что нельзя употреблять наркотики, спиртное и нельзя курить. В священном писании сказано: «Познай все, держись хорошего». Для того чтобы добиться успеха в любом деле, нужно всегда хорошо выглядеть, быть здоровым, сильным, ловким, хитрым и очень осторожным. А еще нужно быть вежливым всегда и со всеми. Он вычитал где-то — ничто не дается нам так дешево и не ценится так дорого, как вежливость.

Все эти качества плюс высокий рост, приятное лицо открывали перед ним самые заманчивые перспективы. Но, тем не менее, все складывалось не так, как ему хотелось. Кроме долгов, у него ничего не было. Он был на мели. И вот тогда жизнь столкнула его с человеком, которого до сих пор считает своим учителем. Его звали Янкель. Он был аферистом высокого класса.

Они были знакомы давно, но Шлихт не догадывался о роде его занятий. Однажды, при встрече, он пожаловался ему на свое затруднительное материальное положение. Янкель был старше него больше чем в два раза и относился к нему почти по-отечески. Он предложил Шлихту попробовать свои силы в афере под названием «Шнеер».

В картотеке МУРа спецы по аферам называют «Шнеер» — под «чеха» или «поляка», потому что один из персонажей этой игры выдает себя за иностранца. Чаще всего за чеха. Но о том, как называют «Шнеер» менты на Петровке, Шлихт узнал спустя несколько лет. А пока его ждал удивительный мир трех актеров, для которых подмостками и декорациями были Калининский и Невский проспекты, Крещатик и узкие улочки Риги и Таллина.

Они сами были актерами и режиссерами, постановщиками и декораторами, а невольными статистами для них становились прохожие. Но если обычных актеров в случае плохой игры ждало отсутствие аплодисментов и холодный отзыв критиков, то у них ошибка в режиссуре или игре могла закончиться гораздо хуже. В лучшем случае они могли остаться без денег, а в худшем подвергнуться суровой критике работников уголовного розыска. Но как бы то ни было, эта работа его устраивала.

Стефан

Как уже говорилось, в «Шнеере» участвовало трое. В коллективе Янкеля Шлихт Пока что был четвертым. Вроде запасного игрока в команде, хотя уже успешно выполнял все роли. С ними в качестве иностранца работал старик лет шестидесяти с лишним. Звали его Стефан. Работал он еще с послевоенного времени, был профессионалом, но имел один недостаток. Время от времени Стефан запивал, а во время запоя для работы был полностью непригоден.

Однажды Янкель сказал, что нужно съездить к Степе Домой и предупредить, чтобы он не опоздал к поезду. На вечер взяли билеты на Москву. Степа жил в деревне, километров в тридцати от города.

Когда таксист свернул с шоссе на проселочную дорогу него начало портиться настроение. Весна была ранняя и грязи было по щиколотку. Старый Степин домишко стоял в километре от трассы, на самом краю деревни. Таксист припарковался как мог на обочине дороги. Дальше Шлихт с Янкелем пошли пешком. Возле дома Стефана был пахотный клин, который они обходили минут десять.

Когда они вошли в дом, Степа, лежа на кровати, мирно спал. На столе стояла начатая бутылка коньяка и нехитрая закуска. Несколько пустых коньячных бутылок валялось на полу. Они поняли, что на сегодня Степа никакой ценности как аферист не представляет. Не было даже смысла его будить, и они хотели тихонько уйти. Но тут он неожиданно открыл глаза и, поняв, зачем они приехали, стал уверять Янкеля, что через двадцать минут будет в полной боевой готовности. Янкель сказал, что они будут ждать в такси.

Чтобы добраться к машине, снова обошли пахотный клин. Таксист, узнав, что нужно подождать с полчаса, потребовал доплаты. Они сели в машину. Из окна был хорошо виден Степин двор и дом.

Вскоре открылась калитка, и появился Стефан. На нем был темно-синий плащ, дорогой черный костюм, белая рубашка и галстук, на ногах лакированные туфли, а на голове — старомодная темно-синяя фетровая шляпа. В руках Стефан держал кейс из крокодиловой кожи и автоматический зонт. На фоне деревни вид у него был внушительный. Но для того, чтобы не запачкать обувь, Степа шел на маленькую хитрость. Он надевал на туфли старые калоши, доходил в них до трассы и прятал в кустах, а когда возвращался, забирал калоши домой.

Степа топтался на месте, решая, как ему лучше пройти к машине. У него было два пути. Первый — это обойти пахотный клин, а второй — пойти напрямик. Всю зиму он ходил по пахоте и протоптал узенькую тропинку. На пахоте снег уже растаял, а на тропинке был еще утоптанный ледок, и он не так легко поддавался солнцу. Немного поколебавшись, Степа решил пройти на прямик, тем более что он был на веселее и в калошах. Половину пахоты он прошел благополучно. Но в какой-то момент его качнуло, и одной ногой он ступил в жирный чернозем. Нога, попавшая в грязь, стала весить килограмма на два больше. У него сразу же сместился центр тяжести. При следующем шаге его качнуло в другую сторону, и другая нога ушла в грязь. Степа уперся зонтом в спасительную тропинку и мужественно вытащил ногу на поверхность. Сделав шага три — четыре, он дважды оказывался по ту или другую сторону дорожки. Теперь галош не было видно, а Стефан походкой напоминал водолаза, медленно идущего по морскому дну.

Шлихт с Янкелем вышли из машины и молча наблюдали за его передвижением. Первым не выдержал Янкель.

— Поворачивай обратно! — крикнул он. Степа повернулся и с тоской посмотрел назад. Он прошел ровно половину пахоты. Поворачивать не было смысла, и он смело шагнул вперед. Издали казалось, что он был обут в гигантские лапти, которые росли с каждым шагом. До спасительной дороги оставалось метров десять, когда Степа не удержал равновесие и упал лицом в весеннюю грязь. Несколько секунд он лежал неподвижно, но так как характер имел бойцовский, бодро прополз несколько метров. Автоматический зонт и кейс из крокодиловой кожи остались по разные стороны дорожки. Было видно, го силы у Стефана на исходе. Он сделал еще несколько поступательных движений и замер.

Янкель и Шлихт поддерживали его добрым словом и советом. Степа повернулся на бок, достал из бокового кармана плаща плоскую флягу с коньяком, с которой никогда не расставался, сделал несколько внушительных глотков и прополз еще сантиметров тридцать. Тут им стало ясно, что без посторонней помощи ему не выбраться. Шлихт спросил у шофера, есть ли у него буксирный трос. Трос нашелся. Это была обыкновенная толстая веревка. Шлихт собрал ее кольцами и, держа в руках один конец, бросил ее Стефану. Вместе с таксистом вытащили его на сухое место. Нечего и говорить, что в этот момент он мало напоминал иностранца.

Шлихт с Янкелем заехали за третьим партнером и вечером уехали в Москву. Шлихт занял место Степы и стал «иностранцем».

«Шнеер»

Куранты пробили десять раз. Четко чеканя шаг, два оловянных солдатика вышли откуда-то из-за Кремля и с ■ последним ударом курантов, сменив двух таких же истуканов, замерли у входа в Мавзолей, взяв ружья на караул.

В это же время радужно распахнули двери такие торговые гиганты как ГУМ и ЦУМ. Эти универмаги соединялись между собой узкой улочкой под названием 25-летие Октября или просто Никольской. Помимо ЦУМа и ГУМа, здесь было множество магазинов помельче. В общем, купить здесь было можно почти все. Недостатка в покупателях не было. Сюда съезжались спекулянты со всей страны.

По Никольской в сторону Красной площади с небольшим интервалом двигались трое. Первым шел молодой парень, безукоризненно выглядевший даже на фоне столичной публики. Каждая вещь, одетая на нем, свидетельствовала о заграничном происхождении. Он шел не спеша, рассматривая витрины магазинов. Вторым, не теряя из виду первого, шествовал уверенной походкой солидный мужчина лет за пятьдесят, одетый дорого и добротно. Каждый признал бы в нем коренного москвича. Третьим шел неприметный мужичок неопределенного возраста, которого можно было принять за обыкновенного служащего, идущего на работу. Эта тройка двигалась невидимо синхронно. Стоило остановиться идущему впереди молодому щеголю, как тут же останавливались и два других участника невидимой связки. Как только молодой человек, окончив рассматривать что-то заинтересовавшее его в витрине магазина, продолжал движение, двое не спеша, тоже шли за ним. Среди толпы эта тройка ничем не выделялась. Обычные московские пешеходы.

Внимание молодого человека привлекли двое идущих навстречу узбеков. В руках у обоих были пакеты с фирменной ГУМовской упаковкой. Один из них был одет в темный костюм, пальто и ботинки, второй был в ватном халате, сапогах и тюбетейке. По возрасту, он годился первому в отцы. Когда узбеки поравнялись с молодым человеком, тот шагнул навстречу и, мягко, застенчиво улыбаясь, на ломаном русском вежливо у них спросил, не знают ли они, где находится комиссионный магазин. При том молодой человек, извиняясь по-чешски и по-русски, объяснил, что он иностранец, турист из Чехословакии. Узбеки остановились, старший что-то сказал младшему по-узбекски, и тот начал объяснять иностранцу, что они не местные. Чех понимающе кивнул, остановил проходящего мимо солидного москвича и на ломаном русско-чешском языке спросил, как пройти к комиссионному магазину. И уже всем троим начал объяснять, что едет в составе туристической группы. В дороге они растратились и испытывают крайнюю нужду в русских деньгах. Но у них есть много разных вещей, которые они хотели бы продать в комиссионный магазин. И он начал перечислять все, что они везут. Оказалось, что это масса полезных и нужных вещей: дубленки, шубы, кожаные плащи и пиджаки, мужская и женская обувь, часы, радио- и видеоаппаратура. Все это богатство они хотели бы продать за советские рубли. Москвич понимающе улыбнулся и, призвав в свидетели узбеков, принялся объяснять неопытному чеху, что если они сдадут вещи в комиссионку, то сразу денег не получат. Им долго придется их ждать.

Чех сокрушался: ждать они не могут, потому что сегодня едут в Ленинград. Тогда москвич предложил такой выход. Он вместе с этими людьми, указав на узбеков, могли бы купить у них часть вещей за наличные деньги.

— Вот, к примеру, сколько стоит у вас дубленка, кожаный плащ и женские сапоги? — спросил он.

Иностранец ответил, что канадская дубленка стоит двести рублей, итальянский кожаный плащ — сто пятьдесят, а английские кожаные сапоги — восемьдесят рублей.

Узбеки, услышав такие цены, согласно закивали головами.

— Я возьму себе вещей тысячи на полторы, а остальное заберут эти товарищи,— кивнув на узбеков, проговорил москвич.

Узнав у чеха, что они остановились в «Метрополе», он объяснил узбекам, что это совсем близко.

Когда подошли к «Метрополю», москвич остановился и сказал, что в гостиницу они не пойдут, и попросил, чтобы чех вынес все сюда. Иностранец нехотя согласился и, спросив каждого, что из вещей принести в первую очередь, предложил подождать его в сквере на лавочке.

Москвич взял узбеков под руки и повел в соседний сквер. Он сразу определил, кто в этом дуэте играет главную роль, и все внимание сосредоточил на бабае. Он рассказал, как, купив в прошлом году на тысячу рублей у иностранцев вещей, стоимость которых превышала четыре тысячи, одел и обул всю семью. Узбеки радостно улыбались и цокали языками.

Минут через пятнадцать появился чех. На удивление в руках у него ничего не было. На вопрос москвича, где же вещи, он извинился и объяснил, что вся туристическая группа пошла в Мавзолей смотреть на вождя, поэтому придется немного подождать. Москвич согласился, если это не долго, подождать. Тогда иностранец сказал, что один из участников группы в Мавзолей не пошел и попросил узнать его цену очень дорогой вещи. И если цена будет подходящей, то продать и ее.

Москвич заинтересовался:

— И что же это за вещь?

Чех достал из кармана сафьяновую коробочку и открыл ее. На атласной подушечке лежало кольцо с большим сияющим камнем. Москвич, внимательно посмотрев на кольцо, воскликнул:

— Это бриллиант! Спрячьте!

Чех, закрыв коробочку и спрятав ее в барсетку, предложил: если они помогут продать этот бриллиант, то все тое получат по дубленке в качестве подарка.

- Конечно,— уверенно ответил москвич,— мы вам поможем. Здесь недалеко есть скупка ювелирных изделий. Пока у нас есть время до прихода вашей группы, мы успеем туда сходить.

Подойдя к солидной дубовой двери, москвич остановился и, указывая на пластмассовую табличку с надписью «Скупка ювелирных изделий», объяснил:

— Это здесь, на втором этаже. Чех достал коробочку с кольцом, вручил ее москвичу и, сказав, что плохо понимает по-русски, попросил москвича и одного узбека сходить узнать цену, но не продавать кольцо без его согласия. Москвич, взяв под руку старшего узбека, исчез в парадном.

Как только вошли в подъезд, он несколько раз кашлянул. Тотчас они увидели спускающегося им навстречу невысокого лысого мужичка в белом халате, очках и с футляром подмышкой.

— Извините,— москвич обратился к «белому халату»,— где находится скупка драгоценностей?

— Это здесь, на втором этаже, а вы по какому вопросу^9

— А вы кто будете? — спросил москвич.

— Я директор скупки,— ответил «белый халат».

— Вот вы то нам и нужны,— обрадовался москвич.— Нам нужно оценить кольцо с бриллиантом. Если цена подойдет, то и продать его.

— Что за кольцо, покажите,— заинтересовался директор с блеском в глазах.

Москвич важно достал коробочку и вручил ее директору. Тот открыл ее и замер от удивления.

—Да это же бразильский бриллиант!

Он достал из футляра лупу и стал изучать камень.

— Ну что же, товарищи,— сказал он,— могу вас поздравить. По приблизительной оценке, это кольцо стоит сто двадцать тысяч, точнее могу сказать, когда мы поднимемся ко мне в скупку. Часть денег у меня с собой,— он достал толстую пачку сотенных купюр и покрутил перед носом у узбека — а остальные я возьму из кассы. Прошу вас ко мне в кабинет.

И все трое сделали несколько шагов наверх. Тут москвич остановил ювелира и сказал:

— Вы понимаете, нам нужно посоветоваться еще с одним человеком. Что если мы зайдем к вам минут через пятнадцать?

— Хорошо. Я буду вас ждать,— согласился ювелир. Подождав, пока москвич сделал несколько шагов вниз, он взял узбека под руку и доверительно изрек:

— Мне кажется, это кольцо ваше, приходите вы. Я вас жду,— и ушел к себе наверх.

На выходе из подъезда москвич предложил узбеку:

— Давай скажем, что в скупке дают не сто двадцать тысяч, а пятьдесят. А оставшиеся семьдесят разделим на троих. И вдобавок на эти деньги скупим все вещи туристической группы.

Бабай, не задумываясь, согласился.

Выйдя из подъезда, москвич передал коробочку с кольцом чеху и, пожав ему руку, доложил:

- За кольцо дают пятьдесят тысяч. Это очень большие деньги. Ювелир ждет нас и готов заплатить наличными. Но к нему идти нельзя. Скупка ювелирных изделий производится только по предъявлении советского паспорта.

Чех не возражал.

Это дело очень ответственное,— предупредил москвич. - Давайте не будем привлекать к себе внимание посторонних, отойдем от скупки и все обсудим.

Все согласились с этим мудрым предложением. С этой минуты инициатива полностью перешла в руки москвича. И иностранец, и узбеки безоговорочно доверяли его деловым качествам и кристальной честности. Все дружно последовали за ним. Отойдя от скупки на приличное расстояние, москвич проговорил:

— Вот подходящее место. Здесь нам никто не помешает.

И действительно, место было очень удобное. Рядом с авиакассами предварительной продажи билетов была стоянка такси и как запасной вариант Лубянская станция метро.

А вокруг в разные стороны тек нескончаемый людской поток, и никому не было дела до самоуверенного москвича, доверчивого иностранца и двух хитрых узбеков, которые уже чувствовали себя сказочно богатыми.

Когда остановились, москвич сказал, обращаясь к чеху:

— Давайте сделаем так. Вы даете нам кольцо и ждете здесь. Мы идем в скупку, сдаем его и приносим вам деньги. Только не забудьте, за это вы обещали нам по дубленке.

Чех достал коробочку, открыл ее, внимательно посмотрел на огромный, сияющий всеми цветами радуги камень, затем на каждого из присутствующих, медленно закрыл коробочку и вручил ее москвичу, выражая тем самым согласие с его предложением. Но как только москвич и узбеки сделали шаг в сторону скупки, он взволнованно заговорил:

— Прошу меня простить... Кольцо таке дроге… приналежи не мнэ,— дальше он перешел полностью на чешский, который не преподавали ни в московских, ни в ташкентских школах. Но, судя по интонации, все поняли, что он чего-то боится.

Первым все понял москвич.

— А, мне все ясно! — воскликнул он.— Кольцо не ваше, оно очень дорогое и вы думаете, что мы пойдем и не вернемся. Ну, что вы! Мы все трое очень порядочные люди. Но чтобы вы не сомневались в нашей честности и не волновались, мы оставим вам в залог все деньги, которые у нас есть, а когда принесем вам пятьдесят тысяч, тогда заберем свои деньги обратно.

И, не дожидаясь согласия чеха, достал из портмоне тонкую пачку сторублевок.

— Здесь две тысячи. Это все, что у меня есть с собой. Чех взял деньги и, не считая, положил к себе в сумку.

— Я пльохо говорью по-русски,— произнес он,— но карошо щитаю. Две тысячи то е далеко не пятидесят.

— Это резонное замечание,— быстро парировал москвич,— но это только моя часть залога. Я вам отдал все, что у меня есть, а сейчас все свои деньги отдадут и они,— он кивнул на узбеков.

Младший узбек достал банковскую упаковку двадцатипятирублевок и передал ее иностранцу.

— Як много здесь? — спросил чех.

— Две с половиной,— ответил узбек.

Немного подумав, чех сказал, что этого мало. Тогда москвич строго посмотрел на бабая:

- Теперь ваша очередь, ака.

Ака взялся за живот, сделал виноватое лицо:

- Не могу. Кушак. Людей много.

- А у вас деньги в поясе,— понимающе заметил москвич.— Ну, это дело поправимое. Зайдите в телефонную будку и достаньте весь пояс целиком.

Через минуту пояс с двадцатью тысячами находился в сумке у недоверчивого чеха.

Немного успокоившись, он забрал коробочку с кольцом у москвича, открыл ее, показал кольцо всем троим и, вручив его бабаю, объяснил при этом, что узбеки дали двадцать две с половиной тысячи, а москвич всего две, поэтому им он и доверяет больше. И пусть они сходят к ювелиру за деньгами, а москвич подождет здесь.

Москвич, сделав обиженное лицо, согласно кивнул:

— Хорошо, пусть будет по-вашему. Только я скажу им несколько слов наедине.

Он отвел узбеков на несколько шагов и доверительно прошептал:

— Прошу вас. Не подведите меня. И не перепутайте, наши семьдесят в один карман, а его пятьдесят в другой. По двадцать три разделим, а тысячу вечером в ресторане прогуляем. Я угощаю.

Подождав, пока узбеки скрылись из виду, чех и москвич быстро направились к стоянке такси, где в серой «Волге» уже сидел неприметный старичок-оценщик с пакетом на коленях, в котором лежала пластмассовая табличка, завернутая в белый халат, и футляр с лупой.

— В Подольск, шеф,— на чистом русском языке сказал, усаживаясь на переднее сиденье, «иностранец». И, предвидя возражения избалованного московского таксиста, добавил:

— Плачу двойной куш.

У «хозяина»

Собака, которую держат в вольере, плохо кормят

и дразнят в течение нескольких лет, обязательно

кого-то укусит.

Бутырская тюрьма

Как всегда, Шлихту повезло. В воронке, перевозящем подследственных из МУРа в Бутырскую тюрьму, общее отделение было забито до отказа, и начальник конвоя закрыл его в «стакан» — маленький отсек величиной с телефонную будку. В «стакане» было не так душно, а самое главное, можно было увидеть через зарешеченное окошко в двери кусочек синего неба и мелькающие лица прохожих. На Петровке он провел больше месяца и от нормальных человеческих лиц начал отвыкать. На светофоре воронок остановился, и к нему в «стакан» вместе со свежим воздухом долетел обрывок разговора и веселый женский смех.

Смех, в особенности женский, всегда доставлял Шлихту удовольствие. Очень похоже смеялась одна из его подружек, наблюдая, как он учится кататься на водных лыжах. Опыта катания у него было маловато, поэтому из десяти сделанных попыток не было ни одной удачной. Она стояла на пирсе, загорелая, стройная, в не существуем почти купальнике, смотрела, как он барахтается в отцепляя лыжи, и смеялась. И не было для него тогда ничего дороже, чем ее смех.

Воронок, проехав автоматически открывающиеся двойные ворота, оказался на тюремном дворе. Издали слышались лай собак и отрывистые команды с предыдущего автозака^1. Конвоир открыл дверь и начал пофамильно вызывать подследственных. Шлихта вызвал последним. Тот спрыгнул на бетонный пол тюремного двора и, зная, что чистое небо увидит не скоро, посмотрел на низко плывущие облака. Одно из них было не совсем обычной формы. Один его край уступами напоминал лестницу. Форма этого облака сильно его удивила. И тогда он понял, что все происходящее сейчас было заранее предопределено, и что это очередная ступень, и находится он где-то на середине этого лестничного марша жизни, и что он может пойти по нему как вниз, так и вверх. И то, куда он пойдет, зависит только от него. Поняв это, Шлихт громко засмеялся. Здесь это было так необычно, что даже перестали лаять конвоирные собаки.

Хата^2, как всегда, была переполнена: на сорок шконок^3 претендовало больше ста человек. Спали по очереди, в три смены. И в этом муравейнике Шлихту нужно было найти свое место. Его предыдущий опыт подсказывал, что оно должно быть где-то посередине. В тюрьме нельзя быть ни первым, ни последним, и в прямом, и в переносном смысле.

Например, ведут зеков в баню. Если вертухаи^4 посчитают, что все идут слишком быстро, то достанется первым, а если медленно, то последним, а тот, кто посередине, всегда успеет перестроиться.

1 Автозак — автомобиль для перевозки заключенных.

2 Хата — тюремная камера (жарг.).

3 Шконка — нары.

4 Вертухай — надзиратель.

Самым престижным было место у окна, на нижнем ярусе. По мере удаления от окна престижность мест снижалась. Затем шли места на втором ярусе, и самыми незавидными были места на полу. Населяла хату публика самая разнообразная. В основном это были москвичи, но были и залетные, к числу которых относился и Шлихт. Первый вопрос, который Шлихт услышал после того, как за ним захлопнулась дверь, был: «Курить есть?»

Услышав отрицательный ответ, все потеряли к нему интерес. Хата была «строгая» и каждый жил своей жизнью. В «строгих» хатах не принято задавать много вопросов, кроме традиционных: «Какая статья и откуда родом?» Узнав, что он с Украины, к нему подошел парень в спортивном костюме и комнатных тапочках. Он был чисто выбрит, костюм хорошо сидел на его спортивной фигуре, и вид он имел внушительный.

— Пошли потолкуем, земляк,— предложил он.

Они стали прогуливаться по камере. В тюрьмах и лагерях люди часто группируются по принципу землячества. Он указал Шлихту место за столом, место в «телевизоре» — шкафу для продуктов, куда Шлихт положил свою пайку и сказал:

- Завтра утром повезут троих на суд. Одна из шконок твоя.

Дни в тюрьме похожи друг на друга как две капли воды. Распорядок не отличался разнообразием. Подъем в шесть часов, затем — утренняя проверка, на которую все обитатели хаты выстраивались в проходе между нар, и корпусной^1, в сопровождении двух вертухаев, пересчитывал их по головам.

Затем открывалась кормушка, и все получали завтрак. Съев завтрак, ждали обед. А расправившись с обедом, ждали ужин. После вечерней проверки, кроме отбоя, ждать было нечего. Особое место в распорядке занимала прогулка. Их хату выводили гулять сразу же после завтрака. Прогулочные дворики были небольшие и располагались на крыше тюремного здания. Прогулок Шлихт не пропускал. Это было единственной возможностью подышать воздухом.

Однажды на стене прогулочного дворика они увидели необычные предметы. По четырем углам появились мощные осветители. Рядом была Пугачевская башня, в которой, по слухам, держали смертников, и из которой бежал Дзержинский. Все решили, что их водят гулять по ночам.

Утром, как обычно, вертухай открыл дверь, постучал ключом по металлической ручке и противным голосом прокричал:

— Встать на проверку!

Сонные зеки начали слазить со шконок и строиться в проходе.

И тут случилось невероятное. Последующие события все воспринимали как продолжение тяжелого тюремного сна. В камеру вместо привычного корпусного четким шагом вошли три гестаповских офицера. Зеки не знали их знаков различия, но, судя по всему, чины у всех были высокие. Все опешили. Прошло несколько минут замешательства, и уже вся хата орала:

— Ура! Наши пришли!!!

Но не тут то было. Они ошиблись. В одном из них все вдруг узнали корпусного по кличке Коньголова. Эту кличку он оправдывал невероятно большой головой.

Коньголова ударил доской для подсчета ближнего зека по спине и заорал:

— Я вам покажу «наши»!

И покрыл их трехэтажным матом, ничего общего не имеющим с культурной немецкой бранью. Как и его спутники, он был навеселе. Присмотревшись к двум другим гестаповцам, Шлихт узнал в них своих любимых актеров — Вячеслава Тихонова и Леонида Броневого. Из троих Тихонов был самый трезвый. Он брезгливо посмотрел на орущего Коньголову и сквозь зубы процедил:

— Руссише швайн. Доннер веттер.

Затем хотел что-то добавить, но, видно, немецкий ему давался нелегко. А шеф берлинского гестапо по-немецки вообще не говорил. Вдобавок был пьянее других. Он обвел всех своими поросячьими глазками, громко икнул и, махнув рукой, вышел в коридор. За ним ушли Коньголова и Штирлиц.

Зеки долго не могли опомниться. Но тут открылась кормушка, и баландер, раздавая завтрак, сообщил, что в Бутырской тюрьме снимается фильм под названием «Семнадцать мгновений весны».

А насчет смертников в Пугачевской башне слухи были ложные. Баландер, возивший туда баланду, сказал, что там лечат от чесотки.

Публика в хате была самая разношерстная. В основном был человеческий хлам, который общество упорно старалось выбросить за борт. Человек, однажды попавший в следственно-судебную совдеповскую мясорубку сроком более чем на три года, переставал быть психически и физически нормальным. За время пребывания в заключении он претерпевал массу лишений, не всегда заслуженных. Незаслуженные наказания давали ему моральное право раздвинуть границы дозволенного и, выйдя на волю, он мог совершить поразительное по своей жестокости преступление, не испытывая при этом угрызений совести. Шлихт иногда задумывался, почему общество ведет себя так неосмотрительно. Собака, которую держат в вольере, плохо кормят и дразнят в течение нескольких лет, обязательно кого-то укусит.

Многие из находящихся здесь были забыты всеми и могли рассчитывать только на себя. Это можно было проследить по количеству передач. Каждый подследственный имел право на одну продовольственную и одну вещевую передачи в месяц.

Но если на «малолетке» передачи получали все поголовно, на общем режиме — почти все, то в «строгих» хатах, где каждый имел две и более судимостей, передачу получал каждый десятый, а на «особом» их не получал никто.

Женитьбы Кречинского

На фоне этой серой массы выделялся зек по кличке Кречинский. Эта кличка полностью характеризовала род его занятий. Кречинский был брачным аферистом. Он был высокого роста, подтянутый и широкоплечий. Его нельзя было назвать красавцем, но в нем чувствовалась порода.

Шлихту он чем-то напоминал графа Калиостро. В разговоре Кречинский не употреблял нецензурных и жаргонных выражений, что не было свойственно остальным обитателям камеры. У него была третья судимость. Две первые «ходки» были также за брачные аферы.

Схема его преступлений была элементарна. Разъезжая по городам и весям России, он находил перезревшую девицу, разведенную или вдову, и всеми силами выказывал желание соединиться с ней брачными узами. Чаще всего он выдавал себя за старшего научного сотрудника или капитана дальнего плавания.

Войдя в доверие к невесте и ее родственникам, Кречинский согласовывал с ними день свадьбы. Когда все было готово, он объявлял, что едет на неделю в командировку в Прибалтику. Провожали его всей семьей. На дорогу он брал деньги у будущих родственников, обещая закупить все необходимое для свадьбы и дальнейшей совместной жизни. И был таков...

Сумма колебалась от пятисот рублей до нескольких тысяч. Большинство потерпевших, боясь огласки, в милицию не заявляли.

С годами он заматерел, набрался опыта и обрел шарм, и из российской глубинки перебрался в столицу. Кречинский стал почитателем российских эстрадных певиц первой величины и не пропускал ни одного концерта. Одевался дорого, но неброско, умел вовремя заговорить и вовремя промолчать.

Познакомившись в Центральном Доме кино с Аллой Пугачевой, которая приехала туда после концерта, он сумел произвести на нее неизгладимое впечатление. Вскоре был назначен день свадьбы, и Кречинский уехал в командировку. Теперь он выдавал себя за полковника медицинской службы. У Аллы Борисовны он прихватил одиннадцать тысяч рублей.

«Спалился» он на начинающей певичке, у которой мама имела медицинское образование. Когда они пили чай, будущая теща спросила:

— Как будет по-латыни вода?

— Водеус,— ответил полковник медицинской службы. У тещи закралось подозрение, и она сдала Кречинского ментам.

Пугачева, не желая огласки, от иска отказалась и передала Кречинскому передачу.

Шлихт сначала не верил Кречинскому, но когда тот получил обвинительное заключение, то убедился, что все рассказанное Кречинским — правда.

В обвинительном заключении фигурировала и Алла Борисовна Пугачева.

Несколько лет спустя, выйдя на свободу, Шлихт узнал, что Примадонна не забыла Кречинского и заказала поэту и композитору песню на эту тему. В ней есть слова: «Настоящий полковник...»

Шлихт считал, что ее можно было понять. Рядом с Кречинским Филипп Киркоров выглядел бы пародией на мужчину.

Это был настоящий «бриллиант» из подворотни.

Институт Сербского

После Бутырской тюрьмы институт Сербского показался Шлихту курортом. Чистое постельное белье, отличное трехразовое питание и свежий воздух — все это приятно контрастировало с тюремной баландой и вонью параши. В палате курить не разрешалось. Каждый час коридорный-прапорщик включал вентилятор в туалете, и все желающие шли на перекур.

Отделение состояло из четырех палат. В каждой было десять коек. Кроме зеков, в палате круглосуточно находилась сестра наблюдения, которая фиксировала каждый их шаг. Кроме нее, была манипуляционная сестра, в обязанности которой входило делать инъекции и раздавать успокаивающие препараты. А успокаиваться пациентам было от чего. На большинстве из них висели расстрельные статьи, и в перспективе им должны были «намазать лоб зеленкой». Здесь были маньяки, пироманы, садисты и просто мокрушники с двумя, тремя трупами на счету. Сюда на судебно-медицинскую экспертизу свозили со всей страны подследственных, в чьей вменяемости усомнился следователь или судья.

Здесь находился солдатик из Камчатки, который, стоя на посту, расстрелял в упор начальника караула и двух своих сослуживцев. Обследовался и горилоподобный рыжий сексуальный маньяк, который в лифтах душил и насиловал свои жертвы. Всего у него было раскрыто одиннадцать эпизодов, пять из них — со смертельным исходом. Украшением палаты был легендарный «Мосгаз»-Оганесян, наводивший в свое время ужас на москвичей. Он грабил квартиры, представляясь работником Мосгаза. На нем тоже висело несколько трупов. В общем, компания была «веселая». Каждое утро после завтрака был врачебный обход во главе с заведующей отделением — женщиной лет сорока с лишним, узбечкой. Звали ее Раиса Фазиловна. Она была доктором медицинских наук. Вокруг нее суетились с десяток доцентов и кандидатов наук. Каждый врач вел одного больного в палате. Как Шлихт понял, основными методами обследования были наблюдение и собеседование. Экспертиза длилась тридцать дней, после чего комиссия должна была установить, был ли подследственный невменяем во время совершения преступления или нет. Если он был вменяем, то его ждал суд, зона или вышка. А если подследственного признавали невменяемым, то он направлялся на специальное принудительное лечение в больницу тюремного типа. С тяжелыми статьями это была «вечная койка». Что лучше, сказать трудно. Невменяемыми часто признавали диссидентов. В отделении их было всего двое. Какой-то правдоискатель — директор шахты с Донбасса — и очкарик, якобы готовивший покушение на членов Политбюро.

На обходе к Шлихту подошла женщина лет тридцати и представилась:

— Я ваш лечащий врач. Меня зовут Ольга Святославовна.

Как позже он узнал, она была киевлянка, к тому же и украинка. Внимательно осмотрев ее, Шлихт остался доволен. Ладная фигура, вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под шапочки, миловидное лицо — все радовало глаз. В этот день она вызвала Шлихта к себе в кабинет, и они долго разговаривали о самых разных вещах. В конце беседы она спросила, не назначить ли ему успокоительное. Шлихт отказался. Он был совершенно спокоен.

Вернувшись в палату, Шлихт увидел, что соседняя койка, ранее пустовавшая, занята. На ней поверх одеяла в позе лотоса сидел мужчина лет тридцати пяти, высокого роста, худощавый, жилистый и, как показалось, очень сильный. Лицо у него было продолговато-худощавое, очень выразительное. Шлихт бы даже сказал — иконописное. Такие лица встречаются не часто и надолго запоминаются.

Подошло время обеда. Все маньяки, убийцы, диссиденты и прочие преступники, не смотря на не совсем чистые руки и совесть, дружно уселись за стол.

Угрюмый парень, в перестрелке убивший мента, пробасил:

— Желаю всем волчьего аппетита и арестантской ненависти к работе.

Все одобрительно заулыбались.

Только одно место за столом оставалось свободным. Новичок, сидевший в позе лотоса, никак не отреагировал на стук тарелок и ложек. К нему подошла медсестра наблюдения и спросила:

— Храпов, вы почему не на обеде?

— Сегодня пятница. До воскресенья я голодаю. Так советует Порфирий,— ответил он.

Никто Порфирия не знал, и это всех очень удивило. Сестра пошла к себе и сделала отметку в журнале наблюдения.

На следующий день Шлихт познакомился с Геннадием Храповым. Так его звали в миру. Но было у него и другое имя. Оно звучало не совсем обычно. Его звали Гуру Вара Вера. Он был йог. И вдобавок Гуру, что значит учитель, наставник.

Из его рассказа Шлихт узнал, что он привлекался за хищения государственного имущества в особо крупных размерах. Будучи директором пушной фактории за Полярным кругом, Геннадий еще был и завмагом, и начальником почты и сберкассы в одном лице. Храпов скупал у местных охотников пушнину, затем вел их в магазин и продавал соль, патроны, спички, сахар и все необходимое, а остаток клал в сберкассу на книжку. Расценки на пушнину и товар устанавливал сам. В результате у него собралось около полумиллиона рублей.

Но однажды его деятельностью заинтересовались органы, и ему пришлось стать на лыжи. В прямом и переносном смысле. По дороге на Большую землю его задержали и закрыли в СИЗО. Следователь усмотрел в его поведении что-то необычное и направил на судебно-медицинскую экспертизу. Местные эксперты не смогли установить диагноз, и Храпова направили в Москву в Институт общей и судебной психиатрии имени Сербского, который зеки называли сокращенно «серпы».

Шлихт часто беседовал с Гуру Вара Верой. Тот приоткрыл ему дверь в страну под названием Йога. Гуру культивировал ее новый вид, который назывался Ханса-йога. Себя он считал Ханса-воином. В его учении, кроме асан, медитаций, голоданий и очищений, укрепляющих душу и тело, входило изучение восточных единоборств, приемы которых он знал в совершенстве.

В отличие от остальных, Гуру не «косил», то есть не симулировал душевное заболевание. Когда Шлихт начинал «подкашивать», он говорил:

— Полное вхождение в образ небезопасно. Не делай этого. Плыви по течению. Доверься своей судьбе. Необходимо научиться оценивать последствия своих действий. Ошибочные действия вызывают необходимость возмездия. Чаще это происходит не сразу. Нас никто не преследует за каждое наше прегрешение. И все-таки возмездие существует, потому что, совершив плохой поступок, ты создаешь нечто отрицательное, что так или иначе оказывается связанное с тобой. Это отрицательное может проявиться сразу же в облике того, кто захочет тебе отомстить за былые обиды. Но, может быть, ты столкнешься с этим в будущем, совершив какую-нибудь ошибку по собственной вине, станешь жертвой собственной недальновидности. Не существует никакой кармической зависимости, которая учитывает наши проступки. Запись всех наших дел находится в нашем собственном разуме — нигде больше. В этом и заключается ее разрушительная сила.

Шлихт отметил, что все сказанное им, может быть, и верно, но очень расплывчато и нерационально.

— Некоторые истины надо воспринимать мистическим, а не рациональным путем,— ответил Гуру.— Для того, чтобы не совершать ошибок и быть в ладу с самим собой, нужно уподобиться трем символам.

Первый — это необработанный кусок дерева, к которому не прикасалась ни рука человека, ни нож, ни топор. Этот кусок дерева не имеет ни размеров, ни формы. Это символ естественного состояния. Состояния, лишенного особенностей, забот и суетных мыслей.

Второй — это образ младенца, отождествляющийся с еще не запятнанной невинностью. Новорожденный не обладает какими-то отличиями, он не знает своего имени, не стремится ни к славе, ни к богатству. Ему неведомы понятия стыда, вины, страха или греха. Образ младенца является символом чистой безгрешности. Уподобляясь куску необработанного дерева, мы стремимся очистить себя от отметин, которые поставило на нас общество, принимая образ ребенка, мы вверяем себя Высшему Разуму и следуем за ним без колебаний, как ребенок на зов матери.

Третий символ — это вода. В трудную минуту принимай образ воды — ведь ничто не может сравниться с ее мягкостью, которая при этом может разрушить самую твердую скалу. Если в воду попадает грязь, она оседает, а сверху все так же поблескивает чистая вода. Вода может источить камень, она затапливает города, она выдерживает вес громадных морских судов — все это без всяких усилий и знаний законов, управляющих обществом. Благодаря своей мягкости, вода может преодолеть любое препятствие. Вода всегда остается сама собой, и поэтому неизменно завершает начатое ею.

На одном из обходов присутствовал академик Ландау — светило советской судебной психиатрии. По случаю его присутствия обход проходил в торжественной атмосфере. Накануне была сделана генеральная уборка помещения, зекам поменяли пижамы и постельное белье.

Ландау в сопровождении свиты вошел в палату. Это был худенький, седовласый старичок, чем-то напоминающий гриб-мухомор. Он поочередно подходил к каждому зеку, стоявшему навытяжку возле своей кровати, и, заглянув в историю болезни, задавал два-три вопроса. Все, затаив дыхание, ловили каждое его слово. Заведующая отделением представляла каждого зека, называя его фамилию, статью и предполагаемый диагноз по-латыни.

Шлихту нравились обходы. Больше половины врачей были холеные москвички, пахнущие дорогой парфюмерией, не старше тридцати пяти лет. И он любил наблюдать за ними.

Когда Ландау и заведующая отделением в сопровождении кандидатов, доцентов и аспирантов подошли к кровати Гуру Вара Веры, тот никак не отреагировал на их присутствие. Он сидел с закрытыми глазами в позе лотоса и медитировал.

— А это наш Гуру,— иронично представила его заведующая отделением и, обращаясь к академику, что-то добавила по-латыни.

Ландау внимательно посмотрел на Храпова и задал ему несколько вопросов. Гуру молчал. Психиатры недовольно зашушукались, возмущенные его нетактичным поведением.

Из всех присутствующих в палате только Шлихт знал, что Гуру сейчас здесь нет. На кровати в позе лотоса находилась только его физическая оболочка, а его астральное тело, или душа, путешествовало далеко в космосе.

«Гриб-мухомор» наклонился к Гуру и провел ладонью перед его глазами.

Гуру несколько раз глубоко вздохнул, открыл глаза и медленно поднялся с кровати.

Ландау выпятил грудь и, победно посмотрев на окружающих, задал ему несколько вопросов. Тот отвечал вяло и неохотно.

- Я слышал, что йога может творить чудеса,— сказал академик с язвительной улыбкой.

Гуру достал литровую пластмассовую банку, тщательно вымыл ее и, наполнив до краев водой, поставил на край стола. Врачи обступили Храпова, внимательно наблюдая за его действиями. Гуру снял штаны, достал висяк и опустил его в банку. Сделав несколько втягивающих движений животом, он втянул в себя из банки всю воду. Это упражнение Гуру Вара Вера называл «наули». Спрятав член, Гуру сел на кровать в позу лотоса и ста медитировать. Все женщины одобрительно заулыбалис и посмотрели на него с нескрываемым интересом.

На последней беседе с Ольгой Святославовной, когда они были наедине, Шлихт сказал напрямик:

— Оля, мы же с тобой земляки. Помоги. Сидеть не охота. Может, еще увидимся на свободе, ты мне не безразлична.

— Не надо об этом. Сейчас не время,— ответила она.

На следующий день была комиссия. Возглавлял ее академик Морозов. Шлихта признали здоровым и отправили в Бутырку. На этапе он узнал, что Гуру постигла та же участь, и он уже был на пересылке, на Красной Пресне.

Шлихт тогда и подумать не мог, что жизнь сведет их еще раз, и при таких необычных обстоятельствах.

Мне нравится все то, что принадлежит другим

Сейчас, глядя на фотографию, на которой он

позировал на фоне царского туалета, Шлихт понял,

что он плебей по рождению, и как бы он ни пыжился,

останется им навсегда. У него оставалась только

одна возможность — стать аристократом.

Он должен стать аристократом духа.

Сева

С Севастопольским, сокращенно Севой, Шлихт познакомился очень давно. Впервые увидел его на катране. Внешность у Севы была неброская. Был. он среднего роста, худощавый, немного сутулый и чем-то напоминал Шлихту батьку Махно. Но при всей своей неприметной внешности Сева был отважным и целеустремленным человеком.

Оба были неравнодушны к картам, но против Севы Шлихт никогда не играл, зная, что в выигрыше остается не тот, кто сильнее играет, а тот, кто умеет правильно выбрать партнера. Сева был старше Шлихта лет на десять, и Шлихту было чему у него поучиться. Их объединяло то, что оба были авантюристами.

Вскоре Шлихт и Сева были в Севастополе. Без денег, полные радужных надежд. Как-то в разговоре Шлихт казал, что им пора организовать какое-нибудь прибыльное дело.

- Ты прав, дружище,— поддержал Сева и, помолчав, глубокомысленно произнес: — Большинство людей чего-то стоят лишь тогда, когда у них есть деньги. Лиши этих людей денег — и они ничто. Не нужно быть такими, как они.

Севастопольский на миг задумался и тут же убежденно добавил:

— Когда у меня нет денег, я сам — деньги.

Формулировка была туманная, но произнес он это так уверенно, что Шлихт не стал возражать.

«Гонка»

Работать стали по «гонке». Это не значит, что они стали автогонщиками. Так называлась одна из афер того времени. Суть ее заключалась в следующем. Трое картежников находили лоха, создавали игровую ситуацию и обыгрывали его в карты за все, что у него было в наличии. Причем, если все было исполнено профессионально, то лох воспринимал это как чистую случайность и считал, что ему просто не повезло.

На следующий день Сева привел к Шлихту в гостиницу высокого темноволосого парня лет тридцати и представил:

— Знакомься. Это Утурбек. Он будет работать с нами.

Утурбек, протянув волосатую руку, сказал:

— Для близких — просто Утури.

Шлихт сразу понял, что Утурбек им подойдет. Высокий рост, мужественное лицо, дорогой костюм, неторопливые движения горца — все это выгодно выделяло его из толпы. Он чем-то напоминал Остапа Бендера. На лохов он должен был производить впечатление. Утури разговаривал почти на всех кавказских языках и был очень веселым и общительным человеком.

На следующее утро они были на севастопольском автовокзале. Пока завтракали в буфете. Сева куда-то исчез и вернулся с коренастым мужчиной в кожаной куртке.

— Это наш водила,— представил его Сева.— Его зовут Витек.

Шлихт взял сумку, и они с Витьком пошли к машине. Все было готово. Дело оставалось за лохом. И он не заставил себя долго ждать. На привокзальной площади появился парень-красавец — моряк севастопольского тралового флота, одетый во все заграничное и очень дорогое. На голове у него была лихо заломлена морская фуражка с «крабом», а руки отрывали два пузатых кожаных чемодана.

— Тебе далеко, капитан?— спросил водила.

— В Симфер. В аэропорт,— ответил моряк.

— Садись нам по пути. Вот мужика завезем в Симферополь, на железнодорожный вокзал,— Витек указал на Шлихта ,— а там и аэропорт рядом. По червонцу с носа — идет?

— Согласен,— важно ответил мореман.

— Тогда ставь чемоданы в багажник, сейчас поедем. Пойду только путевку отмечу.

Моряк поставил чемоданы в багажник и уселся на заднее сиденье.

— Вы в загранку плаваете? — поинтересовался Шлихт несмело.

- Плавает говно. Моряки ходят,— ответил «капитан» и важно засопел.

Шлихт смутился из-за своей некомпетентности и не стал продолжать разговор.

Вскоре пришел таксист и привел Утурбека.

— Вот вам еще попутчик. Вместе будет веселее. Все-таки ехать больше часа.

Утурбек уселся рядом с моряком и с кавказской непринужденностью начал знакомиться. После крепкого рукопожатия он начал рассказывать чисто мужской анекдот. Тем временем машина выехала на симферопольское шоссе. Километра через полтора они увидели «голосующего» Севу.

Таксист остановил машину.

— До Симферополя подкинешь, шеф? Не обижу,— попросился Сева.

Шофер молча кивнул, и Сева оказался на заднем сиденье рядом с Утурбеком и моряком. До Бахчисарая все дремали. Каждый думал о чем-то своем. Когда проехали столицу крымского ханства, Утури начал рассказывать смешные истории и анекдоты. Мореман, поднатужившись, выдавил из себя корабельный анекдот. Что-то про связь боцмана с коком. Все дружно и весело смеялись.

Утурбек откашлялся и попросил минуту внимания.

— А вот у нас на Кавказе есть такой обычай,— сказал он.— На свадьбе, пока жених едет воровать невесту, гости играют в карты. Игра так и называется «Кавказская свадьба».

В руках у Утури появилась колода карт, и он начал сдавать по три карты каждому.

— Игра очень простая,— продолжал он.— Сейчас я быстро научу, как считать очки. Складывается одинаковая масть. Туз — одиннадцать очков, король, дама, валет — по десять, а остальные — как фабрика напечатала. У кого на трех картах больше очков, тот и выиграл. Максимальное количество очков — тридцать или тридцать одно. Но эти очки приходят очень редко и если их ждать, то игра никогда не состоится. Если пришли две карты одной масти, то можно смело вступать в игру. Если очков нет, ждешь следующей раздачи.

Раздав по три карты каждому из присутствующих, Утурбек, снова немного откашлявшись, продолжил свой урок.

— Сейчас, когда мы научились считать очки, каждый смотрит свои карты и решает, вступать ему в игру или нет. У нас на Кавказе на кон ставят одного барана, и за него идет борьба. Но здесь баранов нет, и я как раздающий ставлю на кон одну копейку. Игра идет по кругу. Ваше слово, адмирал,— он обратился к моряку.— Если очки есть, то ставите на одну копейку больше предыдущей ставки. Если нет, бросайте карты и идите на камбуз чистить картошку.

Моряк глянул в карты, поморщил лоб и бросил в газетный кулек, который Утури держал на коленях, две копейки. Следующая была очередь Шлихта, и он тоже сделал ставку, поставив три копейки. Сева, заглянув в свои карты, спросил:

— А когда игра заканчивается?

— Игра заканчивается только тогда,— объяснил Утури,— когда останется двое самых сильных игроков. Они открывают карты и у кого больше очков, тот и забирает выигрыш.

Сева подумал и снова спросил:

- А что, если я сразу поставлю копеек десять или пятнадцать, все подумают, что у меня очень сильная карта и сдадутся. Я тогда без боя заберу выигрыш.

- Да — подтвердил Утури,— тогда победитель вы и все бараны ваши. Но если найдется джигит,— тут он многозначительно посмотрел на моряка,— и уравняет вашу ставку, то вам придется открывать карты. И победителем будет тот, у кого больше очков.

— Понял,— сказал Сева.— Ставлю тридцать копеек.

Утурбек посмотрел свои карты и спасовал. Моряк небрежно сыпанул в кулек всю мелочь, что у него была, и объявил:

— Ставлю один рубль.

Шлихт тоже спасовал. Утурбек забрал его карты и начал готовить колоду для следующей раздачи. С картами остались только Сева и мореман.

— Ну, что не вышло напугать военно-морские силы? — проговорил Утурбек язвительно, обращаясь к Севе.— Вам нужно уравнять последнюю ставку, поставив целый рубль. Если вы этого не сделаете, то Нельсон,— он кивнул в сторону моряка,— победит без боя.

Сева долго копался в кошельке и, наконец, достал целковый.

— Ставлю,— проворчал он мрачно.

— Игра окончена,— объявил Утурбек.— Прошу открыть карты.

У Севы были дама и король одной масти, то есть двадцать очков, а у моряка — десятка и туз крестей.

— Победил морфлот,— подытожил Утурбек и торжественно вручил ему выигрыш. Моряк засиял, как юбилейный рубль.

— Давайте еще сыграем,— предложил Сева.— Может, мне повезет.

— Ставлю еще одного барана,— Утури раздал карты и поставил на кон одну копейку.

Моряк посмотрел в свои карты. Ему сегодня явно везло. На руках были дама, валет и король червей. Почти максимальное количество очков. Сделав непроницаемое лицо, он бросил в кулек десять копеек. Очередь по кругу была Шлихта, и он тоже вступил в игру, поставив на копейку больше. Сева опять начал горячиться и поставил один рубль. Делая ставку, он отогнул край газетного кулька так неосторожно, что внимательный морячок увидел одну из его карт. Это была семерка, и ему сразу стало ясно, что у Севы может быть не больше двадцати восьми очков.

Утурбек пожаловался на невезение и, бросив карты в колоду, сказал:

— Я буду вашим кассиром. Кто выигрывает, с того коньяк.

Очередь была морячка. Он поставил пять рублей и победно посмотрел на Шлихта. Указывая пальцем в свои карты, Шлихт спросил Утурбека:

— А что если у меня будет двадцать пять очей и у кого-то еще столько же? Тогда как?

— Тогда деньги делятся пополам,— объяснил находчивый Утури.

Шлихт немного подумал и поставил на кон пять рублей и одну копейку. Сева поставил четвертак и, глянув на моряка, подзадорил:

— Ну, что, слабо?

Но не тут то было. Моряк полез за пазуху и достал толстый бумажник. Из него вынул банковскую упаковку зеленых полтинников.

- Нас на арапа не возьмешь,— сказал он, и два новеньких полтинника очутились в кульке.

Подошла очередь Шлихта, и он спросил:

- А что, если я сейчас брошу карты, мои деньги пропадут?

— Нет,— усмехнулся Утури,— они не пропадут. Они достанутся сильнейшему.

— Ну, делать нечего,— и Шлихт поставил сто рублей и одну копейку.

Сева поставил двести рублей и двадцать бонов. Боны на черном рынке были один к десяти. Моряк вытер платком пот со лба и поставил пятьсот рублей. Сева, поставив тысячу, предупредил:

— Это моя последняя ставка. Деньги кончились. Моряк довольно крякнул и поставил под Шлихта тысячу двести. И тут Шлихт задал решающий вопрос:

— А что если я поставлю сразу десять тысяч, и никто не уравняет мою ставку, я тогда без боя заберу приз?

— Да,— ответил Утурбек. — Но если кто-то поставит столько же, то вам придется открывать карты, и победит тот, у кого будет большее количество очков.

Шлихт извинился, расстегнул штаны и из трусов достал пачку сторублевок. Это была обыкновенная «кукла». Сверху и снизу лежали сторублевые купюры, а в середине — аккуратно сложенные рубли.

— Ставлю в банк десять тысяч,— сказал Шлихт. Сева бросил карты, и Шлихт остался один на один с моряком, у которого пот градом тек по лицу.

Он стал рыться по всем карманам, подсчитывая наличность. Всего, учитывая десять книжек бонов, у него набралось около семи тысяч, нужно было еще три.

Машина уже въезжала в Симферополь. Мореман скомандовал таксисту:

— А ну, тормози, браток. Ставлю на кон два чемодана с вещами!

—Согласен. Доставай из багажника,— приказал Шлихт.

Все вышли из машины. Утурбек аккуратно свернул кулек с деньгами и произнес:

— Первым открывается «адмирал». «Адмирал», развернув свои карты, воскликнул:

— У меня тридцать очков! Деньги мои!

Утурбек посмотрел в его карты и стал поздравлять моряка с победой, при этом крепко пожимая протянутую за кульком руку.

— Тридцать очей, вы проиграли,— сказал он Шлихту.

Шлихт бросил взгляд на карты моряка и закричал:

— Что? И мой король десять очков? Тогда у меня тридцать одно, — и показал свои карты.

У Шлихта были король, дама и туз трефей. Продолжая пожимать руку моряка, Утури отдал Шлихту кулек с деньгами. Тот подхватил чемоданы и быстро пошел к стоянке такси, а Утурбек отвез моряка в аэропорт и дал ему денег на дорогу.

Ялта

Через пару часов они уже были в Ялте. Утури предложил снять номер в «Орианде».

— А вечером я вас приглашаю в концертное кафе «Ницца».

Пока Шлихт с Севой отдыхали в номере, Утури, прихватив свою долю, надолго исчез. Они уже начали беспокоиться, когда тот снова появился. Оказывается, у ялтинского причала стоял английский теплоход. И Утури решил обновить свой гардероб, купив у туристов несколько костюмов и рубашек.

Вечером, когда они шли по набережной, прохожие оборачивались и смотрели им вслед. Утури можно было принять за английского лорда. На нем был черный смокинг, рубашка с жабо и черные лакированные туфли. Так должен был выглядеть Остап Сулейман Берта Мария Бен-дер Бей-Задунайский, если бы добрался до солнечного Рио-де-Жанейро. В «Ницце» он был своим в доску, и их усадили за директорский столик, стоящий рядом со сценой.

Первую половину вечера на сцене выступали артисты. Затем, после небольшого перерыва, играл инструментальный оркестр. Когда концерт закончился, Утурбек подошел к конферансье и о чем-то с ним переговорил. Вернувшись за столик, он проронил:

— Сейчас мой номер.

И действительно, через несколько минут конферансье объявил:

— А сейчас выступит наш кавказский гость. Он станцует грузинский танец «Шелохо».

Утури взял фужер, налил в него водки почти до краев и, выйдя с ним на середину сцены, несколько раз поклонился. В зале на него никто не обратил внимания. Но когда оркестр заиграл быструю грузинскую мелодию и Утурбек птицей понесся по кругу в горячем кавказском танце, держа в поднятой руке фужер с водкой и не разливая ни капли, все замерли от удивления. Пройдя три круга, он сделал знак руководителю оркестра, и музыка смолкла. Только барабанщик выбивал мелкую дробь. Под стук барабана Утури поставил фужер на середину сцены и стал садиться на шпагат, стараясь ртом достать фужер. Ему оставалось несколько сантиметров, но с первой попытки у него это не получилось. Подхватив фужер, он опять за кружился в бешеной пляске. Смокинг, рубашка с жабо, высокий рост и чеканный профиль, сделали свое дело.

Вся женская половина зала следила за ним, затаив дыхание. Опять смолк оркестр. Опять дробь барабана. И опять неудача. Теперь ему не хватало несколько миллиметров.

И снова наш танцор вихрем несется по сцене с бокалом в руке, не разлив ни капли. И только с третьей попытки он достает фужер и без помощи рук, сидя в шпагате, выпивает содержимое. Зал замер, затаив дыхание.

И тут случилось непредвиденное. Раздался предательский треск. Английские штаны не были рассчитаны на выполнение шпагата и громко треснули в самый ответственный момент. Зал разразился хохотом и рукоплесканиями.

Утури ничуть не смутился. Он перебросил через себя пустой фужер. Одной рукой придерживал разорвавшиеся штаны, другой — посылал в зал воздушные поцелуи. Зал рукоплескал. Женщины визжали от восторга. Утурбек спрыгнул со сцены и, проходя мимо своего столика, кивнул напарникам:

— Я быстро — в гостиницу и назад. Ждите,— и плотоядно заметил: — Здесь все бабы наши.

Шлихт глянул в зал и подумал, что их многовато. В этот вечер девчонок сняли без труда.

Когда они вшестером пришли в «Ореанду», Сева снял еще один номер, так как в ихнем было всего две комнаты, и уединился там с рыжей малолеткой, которая называла его дядя Сева.

Утром, проводив своих подружек, Шлихт с Утури зашли к Севе. Те сидели за столом, пили чай.

— Алла поживет у нас,— сказал Сева.— Ей пока что негде жить.

Шлихт ничего не имел против. Когда они отправлялись на работу, Алла ходила за покупками, убирала их номера. В общем, вела хозяйство. Все относились к ней нормально, но Севу она так и называла дядя Сева. Однажды Шлихт случайно услышал, как она, прижавшись к Севиной груди, мягко проговорила:

— Дядя Сева, не пейте, пожалуйста, на ночь кефир. А то когда вы меня е...те, у вас в животе булькает, и я не могу кончить.

Сева с пониманием отнесся к ее просьбе и вообще отказался от кефира.

Как все хорошее, их спокойная жизнь в Крыму скоро кончилась. «Гонку» стали квалифицировать не как карточную игру, а как мошенничество: «Группа лиц, по предварительному сговору» и так далее...

Утури уехал на Кавказ, а Шлихт с Севой были на распутье.

Платки

Как только запахло жареным, Шлихт с Севой уехали из Крыма. Деньги на первое время были. Но они понимали, что если ничего не делать, то деньги быстро кончатся. Поэтому сидеть сложа руки не собирались. Перед тем, как уехать из Крыма, Сева и Шлихт заехали в Севастополь. За время работы по «гонке» они тратили только советские деньги, а боны откладывали на всякий случай. И теперь они им очень пригодились. В Камышовой бухте за боны можно было купить любой дефицитный товар. В магазине «Альбатрос» Сева о чем-то долго советовался со старшим продавцом. Вскоре на прилавке были разложены пятьдесят женских платков размером метр на метр из люрекса синего, зеленого и красного цвета, вытканные золотыми розами. Их охотно покупали спекулянты из Средней Азии. Такой платок входил в национальный наряд азиатских невест и стоил в три — четыре раза дороже номинала. В общем, бабаи их брали очень охотно.

Для работы с платками нужен был водитель с автомобилем. Шлихт позвонил одному своему старому знакомому по кличке Крокодил. С Крокодилом они были на одной зоне, и Шлихт его знал как стопроцентно надежного человека. Он хорошо водил машину и мог на ходу сделать любой мелкий ремонт. У него была отличная седьмая модель «жигулей».

На машине Крокодила, проехав Украину и Белоруссию, они благополучно добрались до Прибалтики. Впереди были Вильнюс, Рига и Таллинн, основные торговые центры Балтии.

В Вильнюсе в магазине кожгалантереи были куплены два одинаковых чемодана. В один сложили платки, а другой набили старыми газетами, положив надно для веса два кирпича.

Закрыв чемодан с газетами на ключ, Шлихт сломал оба замка, так что открыть его было невозможно, и положил на заднее сидение, а чемодан с платками был У Севы.

Машину поставили на улице, ведущей к центральному универмагу. Взяв самый красивый платок с золотыми розами по черному полю, Шлихт завернул его в прозрачный кулек и пошел в универмаг. Увидев двух узбеков, стоявших за чем-то в очереди, он нагло влез вперед них. Узбеки начали возмущаться, но, увидев у Шлихта платок, сразу дружелюбно заулыбались.

— Где взял? — спросил толстый бабай в халате и тюбетейке.

Шлихт отвел их в сторону и начал объяснять, что они перевозят базу «Внешпосылторга» из Риги в Москву. Машина поломалась, и им нужно реализовать несколько платков. О цене нужно разговаривать с директором базы.

— Где директор? Как его видеть? — в два голоса спросили бабай.

— Он здесь, на улице. У него пятьдесят платков,— ответил Шлихт.

Они вышли на улицу, и на тротуаре увидели Севу с чемоданом в руке. Шлихт подвел бабаев к нему и сказал:

— Глеб Поликарпович, вот люди хотят купить у нас платки.

Сева, надув щеки, важно спросил:

— Вам сколько платков нужно?

— А сколько есть?

— Есть пятьдесят. Если все заберете, отдам по сто шестьдесят.

Узбеки, отойдя в сторону, начали совещаться.

— А как посмотреть? — спросил старший.

Сева завел их в сквер и открыл ключом чемодан. Узбеки на выбор развернули несколько платков и, убедившись, что это то, что им нужно, тщательно их пересчитали. Судя по лицам, они были довольны. Сева закрыл чемодан на ключ и начал торговаться. Теперь он уже просил

за каждый платок по сто семьдесят рублей. Азиаты стояли на своем, не желая платить больше ста шестидесяти.

— Кого ты привел? — выговаривал Шлихту Сева сердито.— Они хотят, чтобы я отдал им платки почти даром! У меня есть покупатель. Он заберет их по сто семьдесят. Я уехал.

Подхватив чемодан, Сева перешел на другую сторону улицы и стал ловить такси.

Две первые машины были с пассажирами и не остановились. Шлихт стоял так, что был в поле зрения Крокодила, и подал ему знак. Машина плавно тронулась и остановилась возле Севы.

Назвав адрес, Сева поставил чемодан в машину и сам хотел сесть на заднее сиденье.

— Мы согласны, согласны! — заорали бабаи.

Сева извинился перед водителем и, выходя из машины, захватил чемодан с газетами и кирпичами. Отойдя в сквер, бабаи отсчитали положенную сумму, получив взамен чемодан и ключи от него.

А Крокодил проехав квартал, завернул за угол и стал ждать.

Впереди были Рига и Таллинн.

Зона

Зона была «красная» и встретила Шлихта неприветливо. Порядка здесь не было. Зеки относились друг к другу по принципу — клюнь ближнего, нагадь на нижнего. Не прошло и месяца, как он оказался в БУРе.

Барак усиленного режима, сокращенно БУР,— это маленькая тюрьма на зоне, куда администрация по своему усмотрению закрывает неугодных, выражаясь казенным языком, злостных нарушителей режима содержания, не ставших на путь исправления. Время содержания в БУРе определяет «кум» — заместитель начальника колонии по режимно-оперативной части. Шлихта закрыли на шесть месяцев. Придя на зону, он не поладил с местными блатными и одного отправил в санчасть с сотрясением мозга, а тот втайне дружил с «кумом».

«Все, что не делается, все к лучшему»,— подумал Шлихт.

БУР был сносный. Полы деревянные, так что жить было можно. Дни, похожие один на другой, как две капли воды, тянулись долго. Все с нетерпением ждали субботы. В этот день в БУР приходили начальники отрядов и приносили письма с воли. В одну из суббот открылась кормушка, и начальник отряда Шлихта, назвав его по фамилии, спросил:

— Ну как, исправляешься?

— Твердо становлюсь на путь исправления,— бодро ответил Шлихт.

— Тогда держи,— протянул Шлихту синий конверт, на котором вверху четким шрифтом был написан адрес зоны, а в графе «Адрес отправителя» стояло: Латвийская ССР, Рига, название улицы, номер дома и подпись Еве-Терезе Винтер де Сирано.

Конверт был распечатан. Начальник отряда был обязан читать письма, так что содержание письма было ему известно.

— Что за графиня тебе пишет? — спросил он Шлихта. Письмо было от одной латышской подруги, с которой он познакомился, гуляя по набережной Ялты. Она была наполовину испанка. Дед жил в Испании, и она мечтала к нему уехать. Испанский она знала в совершенстве. И когда они расставались, Шлихт подарил ей томик Тургенева на испанском языке. На второй странице обложки он написал: «Моему другу и дорогому мне человеку на долгую память»

Придя на зону. Шлихт написал ей, где находится, не сильно рассчитывая на ответ, но ошибся.

В конверте, кроме письма, была фотография. Они часто ездили с ней в Ливадию, гуляли по Золотой тропе. Она еще называется Царской, потому что по ней любил прогуливаться последний Романов. Тропа представляла собой выложенную гравием дорожку, идущую вдоль берега и плавно уходящую в горы. На пути часто попадались лавочки и беседки, где любил отдыхать Николай II со своей свитой.

Все было немного запущено, беседки заросли дикорастущими деревьями, но Шлихту с подружкой это не мешало. Густые заросли скрывали их от посторонних глаз. Поднимаясь по тропе, на повороте они увидели маленький замок-крепость с башенками, бойницами и коваными ажурными воротами. Он очень живописно выглядел на фоне моря, леса и скал. Подойдя ближе, они увидели, что замок чуть выше человеческого роста. У Терезы был «Кодак», и она несколько раз сфотографировала Шлихта на фоне замка. Но каково было их удивление, когда, открыв калитку в воротах и войдя в замок, они очутились в туалете.

Сейчас, глядя на фотографию, на которой он позировал на фоне царского туалета, Шлихт понял, что он плебей по рождению, и как бы он ни пыжился, останется им навсегда. У него оставалась только одна возможность — стать аристократом. Он должен стать аристократом духа. Показав фотографию отрядному, он грустно заметил:

— Да, был в свое время знаком с графиней. Вот замок, в котором мы провели свои лучшие дни.

Нет худа без добра

На зоне свирепствовала дизентерия, завезенная с пересылки очередным этапом. Медсанчасть была переполнена ослабевшими от поноса и истощения зеками. Лекарств не хватало. На дальняк, расположенный в конце локалки^2, выстраивалась очередь. На зоне был объявлен карантин. Это значит, что зеки лишились и без того редких свиданий, посылок и передач.

В БУРе все было спокойно. Здесь зеки не общались ни с кем, кроме «шныря», в обязанности которого входила раздача пищи и уборка помещения.

Шлихт сидел в камере с зеком по кличке Кагебист. У того было двенадцать пасок сроку, из которых он отсидел всего пять. Впереди были долгие семь лет, и он, не выдержав тоски по свободе, пустился «во все тяжкие».

Распустил по отрядам слух, что он не обычный осужденный, а майор госбезопасности, под видом простого зека внедренный в среду осужденных для сбора информации и надзора за действиями администрации колонии.

За пачку чая он на вечер снимал у «шныря» отряда помещение конторки и вел прием зеков, недовольных режимом содержания. Недостатка желающих попасть на прием не было. «Шнырь» следил за тем, чтобы соблюдалась очередь, но за десять сигарет или «заварку» мог пойти на служебное преступление, пропустив без очереди нетерпеливого жалобщика. К Кагебисту приходили кляузники со всех отрядов и писали жалобы на «хозяина» и «кумовьев», обвиняя их во взятках, поборах, жестокости и беспределе.

Удивительно, как он смог вести эту деятельность, сразу же не очутившись в оперчасти. Но ему повезло: он успел собрать толстую папку компромата на начальника колонии и его подчиненных.

В один из дней он записался на прием к «хозяину» и положил ему на стол злополучную папку.

— Это дубликаты,— сказал Кагебист,— оригиналы я отправил на свободу. Они в надежных руках. Если не хочешь сидеть вместе с нами, ты должен меня освободить. Скажешь, что во время ночного обхода на тебя напал неизвестный зек с ножом, а я с риском для жизни спас тебя. И ты ходатайствуешь о моем помиловании.

Начальник колонии, полковник внутренних войск, позеленел от такой наглости и, вызвав войсковой наряд, заорал:

— Сгною в БУРе !

По дороге Кагебиста били, как сидорового козла. В помещение БУРа его внесли на носилках.

И все же «хозяин» избавился от Кагебиста, отправив его в колонию-поселение, а взяточник «шнырь» отделался пятнадцатью сутками штрафного изолятора.

Последние два месяца Шлихт просидел один. От истощения и одиночества сознание становилось чистым и ясным, а тело невесомым. И тогда казалось, что его душа отделяется от тела и парит в облаках. В этот момент он часто вспоминал Гуру и сказанные им строки:

«Блеск рубинов и алмазов не манит меня».

«Куда милее сердцу белые облака, венчающие изумрудные вершины гор».

«Я сижу в одиночестве, не думая о времени, пока в обыденном мире внизу течет жизнь и сменяются события».

«Жиголо»

Каждый раз после освобождения приходилось начинать с нуля. С годами адаптация к жизни на свободе давалась Шлихту все труднее. Не было ни жилья, ни знакомых, которые хотели бы помочь бескорыстно. Но он не падал духом. С ним был опыт всей предыдущей жизни.

После покупки темно-коричневого в крупную полоску костюма, нескольких рубашек и пары приличных туфель денег оставалось совсем немного. Хорошо, что была весна, и без верхней одежды можно было обойтись. Единственным его документом была справка об освобождении. Нужно было срочно становиться на воинский учет, получать паспорт и прописываться.

Каждое утро, сделав зарядку, приняв душ и плотно перекусив, Шлихт выходил на поиски человека, который бы согласился прописать его на свою жилплощадь. Родственников в этом городе у него не было. Оставался только один вариант: вступить в фиктивный брак. Но сделать это нужно было так, чтобы только он знал, что этот брак фиктивный. Роль «жиголо» была Шлихту несимпатична, но выбирать было не из чего.

Диапазон предполагаемых кандидаток был почти не ограничен. Его будущая половина могла быть кем угодно по профессии и социальному положению. Главное, чтобы она была не замужем и обладала отдельной жилплощадью.

В поле его зрения попадали барменши, официантки, парикмахерши, билетерши кинотеатров и просто женщины, идущие по улице, не старше сорока лет. Общаясь с ними, он сразу же смотрел на правую руку. Отсутствие обручального кольца давало ему маленькую надежду.

После непродолжительных поисков он остановился на трех кандидатурах. Первой была пышногрудая черноволосая барменша неопределенного возраста. По его прикидкам ей было чуть больше сорока. Но за счет умело наложенной косметики и правильно подобранной одежды выглядела лет на тридцать пять. Она была обвешана золотом, как новогодняя елка, и чем-то напоминала мадам Грицацуеву.

Рассчитываясь за чай, он сказал ей несколько дежурных комплиментов. И по тому, как она отреагировала, понял, что зерна упали на плодородную почву.

Второй была парикмахерша, у которой Шлихт подстригался и делал укладку. Это была блондинка лет тридцати. Обручальное кольцо было у нее на левой руке. И это давало возможность предположить, что она разведена.

А третьей была дворничиха — худенькая симпатичная женщина лет тридцати пяти. Она жила на первом этаже в том же подъезде, где он снимал комнату.

Как всегда, помог случай. Парикмахерши на месте не оказалось. Сегодня была не ее смена. Собираясь уходить, Шлихт заглянул в маникюрный кабинет. Клиентов не было. В углу со скучающим видом сидела женщина в белом халате и читала журнал. У нее было приятное лицо с пухлыми губами и чуть раскосыми глазами, русые волосы гладко зачесаны на пробор и сзади скреплены тяжелой серебряной заколкой — гребнем. Это было ее единственное украшение. На лице полностью отсутствовала косметика. Внутреннее чутье подсказало Шлихту, что это то, что нужно.

— Тысяча извинений,— сказал он.— У вас можно сделать гигиенический маникюр.

Она оторвала взгляд от журнала и, с удивлением посмотрев на него, пригласила сесть в кресло напротив маленького столика, на котором были разложены щипчики, пилочки и ножнички разных размеров, а сама села на вращающийся кожаный стул по другую сторону стола.

— В наше время мужчины не следят за своими руками и редко делают маникюр,— пожаловалась она.— И это не правильно. От внешнего вида рук зависит многое.

Она мягко улыбнулась, и на щеках у нее появились ямочки.

После того, как руки Шлихта побывали в теплом мыльном растворе, она насухо протерла их полотенцем и начала удалять заусеницы, обрезать и подпиливать ногти.

— Лаком вскрывать? — спросила она.

— Бесцветным, если можно,— попросил он. Шлихт глянул на свои руки — на них было приятно смотреть.

— У меня к вам просьба,— сказал он.— Лак еще не высох. Боюсь, как бы не испортить маникюр. Откройте, пожалуйста, мою сумочку и достаньте деньги. Я хочу рассчитаться.

Его барсетка лежала на соседнем стуле. Она открыла ее и достала пачку долларовых купюр, перетянутую резинкой. Пачка была толстая и очень увесистая. Ее глаза округлились от удивления.

— Не удивляйтесь, я недавно прилетел с золотых приисков. Возьмите себе верхнюю купюру.

Она осмотрела пачку со всех сторон и вытащила из-под резинки пятидесятидолларовую купюру, а пачку аккуратно положила в сумку.

«Все,— подумал Шлихт,— рыбка на крючке». Она приняла его за жирного гуся, который сам лезет в кастрюлю. Ей остается только накрыть его крышкой. Она и не догадывалась, что вся пачка состоит из однодолларовых купюр, и только по бокам лежали два полтинника и сотка.

На прощанье он сказал ей:

— Вы такая женственная. Вас, наверное, муж на руках носит.

— Я не замужем,— ответила она просто.

Вечер они провели в маленьком, уютном китайском ресторанчике. Из ее рассказа он узнал, что она была замужем за преуспевающим бизнесменом. Но вот уже два года, как они разошлись. Бывший муж живет за границей, а она — в доме, оставшемся ей после раздела имущества.

Поздней ночью они подъехали к воротам двухэтажного особняка. Дом был из облицовочного кирпича, покрытый черепицей. Столярка — дубовая под лак. На крыше белела параболическая антенна. Участок с молодым садом был обнесен кирпичным забором. Ему везло. О большем он не мог и мечтать.

Проснувшись, он, как всегда, хотел сделать зарядку, но, вспомнив, что спортивный костюм остался в квартире, продолжал лежать на мягкой двуспальной кровати.

Лены, так звали его новую знакомую, рядом не было. Он начал анализировать свои действия за последние сутки. Вспомнив все до мелочей, успокоился. Не было сделано ни одной ошибки. Он был на высоте по всем параметрам. Оставалось закрепить успех.

Минут через десять пришла Лена и пригласила его в столовую.

— Сейчас иду, мое сокровище,— крикнул ей уже из ванной Шлихт.

Приняв душ и насухо растираясь полотенцем, он внимательно осмотрел все полочки в ванной. Зубная щетка была одна, а бритвенных принадлежностей не было. Это радовало. Одевшись, он вышел в столовую. Завтрак ждал на столе. Лена достала из холодильника бутылку шампанского и сказала:

— Давай выпьем за то, чтобы продолжение нашего знакомства было таким же, как и его начало.

Сделав глоток шампанского, она добавила:

— Я думаю, тебе надо переехать сюда. И не позднее сегодняшнего вечера.

Дважды предложение повторять не пришлось. Вечером он был у нее со всеми своими пожитками.

Три дня они сидели дома безвылазно. Лена позвонила на работу и взяла отгул. На четвертый Шлихт ненадолго отлучился. Вернувшись, он принес с собой сумку, в которой лежало десять пачек стодолларовых купюр и литровая банка золотых изделий. Показав ей все это богатство, он сказал:

— Лена, это все надо надежно спрятать.

Они спустились в гараж. На верстаке лежал обрезок толстой алюминиевой трубы. Шлихт молотком расклепал один конец трубы, сложил туда пачки долларов, добавив к ним доллары из барсетки и засыпав все золотыми изделиями, расклепал и второй конец.

— Лопата есть? — спросил он.

Лена ушла в сарай за лопатой, а он достал из-под верстака такой же отрезок трубы, внутри которого были старые газеты, засыпанные болтами и гайками. Второй отрезок трубы был также расклепан по концам, и его невозможно было отличить от первого.

«Сокровище» они вдвоем с Леной закопали в саду под деревом на глубину одного метра.

В ту ночь они сидели на кухне и пили чай. Лена не сводила с него влюбленных глаз.

— Леночка,— попросил Шлихт,— ни о чем не спрашивай. Через год мы все откопаем и будем сказочно богаты. Весь мир будет у твоих ног. Но не раньше. И прошу тебя — никому ни слова, иначе наша жизнь не будет стоить и ломаного гроша.

Она обняла его за шею и, глядя ему в глаза, нежно промурлыкала:

— Я на все согласна. С тобой хоть на край света.

— Леночка,— сказал Шлихт,— но ты понимаешь, что этот год нам придется попоститься.

— Ничего,— ответила она.— Как-нибудь продержимся.

На следующее утро Шлихт отнес доллары, необходимые для изготовления «кукол», и золотые изделия. Он их взял взаймы у человека, который ему полностью доверял. Так он получил год передышки.

Это не значило, что Шлихт собирался альфонсировать целый год. Просто у него появилась возможность не пороть горячку, осмотреться и сделать правильный выбор.

Разгон на вынос

Иосиф Маркович Бронштейн всю жизнь проработал на базе «Плодоовощторга». Начинал кладовщиком. К работе относился добросовестно и был замечен руководством, как человек смышленный, положительный и достойный доверия. Годам к пятидесяти был уже заместителем директора, а когда тот ушел на пенсию, занял его кресло. Он и сам подумывал о заслуженном отдыхе. Но дело было налажено, давало небольшую, но стабильную прибыль и бросать его не хотелось. Иосиф Маркович жил по принципу — от небольших доходов голова не болит. Иногда он задумывался о том, сколько ему нужно для полного счастья, и не находил ответа. Вроде, все было. И пятикомнатная квартира в престижном районе, обставленная антикварной мебелью, и иномарка в гараже. И кубышка на черный день. Но все же чего-то не хватало. И он каждый год откладывал свой уход на пенсию, хотя возраст уже был пенсионный.

Циля Моисеевна проснулась позже обычного и долго лежала в постели. Вставать не хотелось. Немного побаливала голова и давило под ложечкой.

«Это от переедания»,— подумала она.

Вчера они с Иосифом Марковичем были в гостях у Зигмундовичей, и она опять переела. Очень вкусная была фаршированная рыба с соусом из хрена, и она не смогла удержаться.

«Надо ограничить себя в еде»,— подумала Циля Моисеевна в очередной раз. Повернувшись на бок, она сладко задремала. Ее покой был нарушен настойчивой трелью звонка. Сердце сжалось в предчувствии чего-то недоброго. Скинув на пол мирно дремлющего у ее ног рыжего кота по кличке Царь Соломон, она накинула халат и подошла к окну.

Возле подъезда стоял синий фургончик-«пирожок», на каком частенько ездил Иосиф Маркович по служебным делам. Царь Соломон противно мяукнул, возмущенный беспричинной грубостью хозяйки, но, проявив свойственную ему мудрость, снисходительно глянул на Цилю Моисеевну и, потянувшись, важно удалился на кухню.

Звонок не умолкал, вселяя в сознание Цили Моисеевны самые недобрые предчувствия.

Подойдя к двери, она осторожно глянула в глазок. На лестничной площадке стояла полная женщина лет сорока пяти в белом переднике, одетом сверху старенького, видавшего виды кожушка. По виду это была торгашка-лоточница, каких на базе было больше десятка.

Отодвинув засов, Циля Моисеевна приоткрыла бронированную дверь на длину металлической цепочки и спросила:

— Вам кого?

— Я от Иосифа Марковича,— ответила торгашка.— У него большие неприятности. Он арестован. База опечатана и сейчас идет ревизия. Кажется, комиссия из Киева. Иосиф Маркович просил предать, чтобы вы срочно вынесли из квартиры все самое ценное. Он сказал, что вы знаете, что именно выносить. К вам с минуты на минуту должны приехать с обыском.

От такого известия голова у Цили Моисеевны пошла кругом. Легко сказать — вынеси все самое ценное. У них в квартире все ценное, начиная от старинной мебели, ковров, картин и заканчивая фарфоровой посудой и столовым серебром.

Собравшись с мыслями, она поняла, что спасти все невозможно. Нужно было выносить самое ценное. Открыв сейф, вмонтированный в стене, она сложила в кожаный саквояж полиэтиленовый кулек со стодолларовыми купюрами, несколько пачек отечественной валюты, замшевый мешочек с ювелирными изделиями и шкатулку со старинными золотыми монетами, к которым Иосиф Маркович питал большую слабость. Оставшееся в саквояже место она заполнила столовым серебром с эмалью и мелким антиквариатом. Накинув норковую шубу, она еще раз выглянула в окно. Во дворе не было ничего необычного. Тихо и пустынно было и на лестничной клетке.

Циля Моисеевна быстро засеменила вниз, боясь упустить время.

С теми, кого она сейчас меньше всего хотела видеть, она столкнулась при выходе из подъезда. Циля Моисеевна сразу же поняла, что они здесь по ее душу. Их было двое. Один из них, тот, что помоложе, был в милицейской форме с погонами лейтенанта, второй — в темном костюме и плаще. В руках у него была кожаная папка. Циле Моисеевне он чем-то напоминал майора Томина из сериала «Следствие ведут знатоки».

— Гражданка Бронштейн,— строго сказал «майор Томин»,— вы задержаны как соучастница вашего мужа Бронштейна Иосифа Марковича, обвиняемого в государственном хищении в особо крупных размерах. У

нас есть санкция прокурора на проведение обыска в вашей квартире.

Он открыл папку и показал какую-то бумагу с гербовой печатью.

— Возвращайтесь к себе и подумайте о том, что чистосердечное признание смягчает вину, а мы сходим за понятыми. Кстати, а что это за сумка у вас в руках? Наверняка, в ней то, что вы хотите утаить от следствия. Лейтенант, сделайте досмотр вещественных доказательств, находящихся в сумке, и отнесите ее в машину. Протокол и опись составим в отделении.

Ноги у Цили Моисеевны подкосились. Она безропотно отдала лейтенанту саквояж и пошла наверх.

Это были первые серьезные деньги, попавшие Шлихту в руки после освобождения. Пора было прекращать роль «кота», которая его не украшала.

Воры в законе

Звание вора дается нелегко, но еще труднее его удержать.

Вася Очко

С ворами в законе у Шлихта всегда складывались неплохие отношения. Жить в криминальном мире и не признавать воров в законе — нонсенс. Он не принимал полностью их идеологию, но во многом их взгляды совпадали. Шлихт не был идейным преступником, но ему постоянно нужны были деньги. Честность была для него непозволительной роскошью, и поэтому их дороги пересекались.

Воров в законе Шлихт уважал. Но только настоящих. А таких было немного. Законники — это элитная каста преступного мира, в которую могут войти только очень сильные, умные и целеустремленные люди. И считанные единицы могут достойно выдержать те испытания, которые приготовила им судьба. Для того чтобы быть вором в законе, надо им родиться. Законный вор имеет как на зоне, так и на свободе почти неограниченную власть. Многие стремятся к этой власти, но, не рассчитав свои силы, ломаются на полпути и гибнут. Звание вора дается нелегко, но еще труднее его удержать.

Сообщество воров в законе нельзя рассматривать как единое целое. Внутри его идет постоянная борьба за власть и влияние. В такой борьбе погиб Севин товарищ, вор в законе Вася Очко. Его застрелил в Ялте московский вор. Шла борьба за влияние на Крымском полуострове. С москвичом была сильная бандитская группировка, и превосходство оказалось на их стороне.

Хоронить Васю Очко собралось много народа. Кортеж машин длинной вереницей тянулся за гробом. Движение до самого кладбища было перекрыто. Не многих в нашем городе хоронили с таким почетом.

Псих, или «Ложный подрез»

Вор по кличке Псих и Шлихт были друзьями и партнерами. Когда Псих освободился, ему было под шестьдесят. Большую часть своей жизни он проскитался по тюрьмам и лагерям. Застал то время, когда шла война между ворами и «суками». Ссучившимися считались те, кто, не выдержав тяжести воровской жизни, пошел на контакт с лагерной администрацией. По своей сути, «суки», или, как их еще называли «бляди», были теми же ярко выраженными представителями преступного мира, но только с подмоченной репутацией. Помимо воров и «сук», в то время на зоне было много мастей. Основная масса — «мужики», но были еще и «ломом подпоясанные», «красные шапочки», «один на льдине». В этой круговерти Псих сумел выжить и не сломаться. Он дважды сидел в камере смертников по указу об ответственности за идейно-воровской террор. На суде пальцем вырвал себе глаз, и высшую меру заменили на «четвертак». А когда в 61-м году поменяли уголовный кодекс и максимальный срок стал пятнадцать лет, его

«четвертак» заменили на пятнадцать, из которых двенадцать он уже отсидел. Через три года он был на свободе. Однажды он сказал Шлихту:

— Я був там, де людина людину їсть.

Эту фразу можно было воспринимать как в прямом, так и в переносном смысле.

Не выдержав тягот лагерной жизни, самые решительные уходили в побег. Чаще всего бежали не из лагеря, где стояли часовые на вышках, и территория была ограждена забором из нескольких рядов колючей проволоки, а с лесной делянки. В тайге бригаду разбивали на звенья, и конвойным за всеми усмотреть было сложно. Большую часть времени конвоиры грелись у костра. Расчет был на то, что на тысячу километров вокруг простиралась тайга и бежать, не имея продуктов, было бессмысленно.

Чаще всего в побег уходили втроем. Двое матерых зеков брали с собой попутчика поупитаннее и потолще. Когда продукты кончались, его убивали, разделывали на куски и питались человечиной. Когда мясо кончалось, они уходили в разные стороны, чтобы не выменять у судьбы свою жизнь на жизнь напарника.

Псих несколько раз уходил в побег, но человечины не пробовал. Среди воров в законе это не допускалось.

Удачных побегов было немного. В погоню уходил войсковой наряд, и беглецов возвращали в лагерь. Чаще всего в «деревянных бушлатах» в назидание остальным. Мертвых зеков укладывали рядом с вахтой и проводили мимо них всю зону, возвращающуюся с работы. К поиску «побегушников» часто подключались местные охотники — якуты. За каждого пойманного или убитого беглеца они получали премию.

Одним из самых удачных в истории ГУЛАГа был побег Павлова, ставший легендой. После этого случая на каждой северной «командировке» в караульном помещении висел плакат «Помни поступок Павлова».

Капитан Павлов во время войны был командиром батальонной разведки. Имел ранения и правительственные награды. Участвовал в штурме Берлина. За антисоветские высказывания получил «четвертак» и отбывал срок в одном из дальних лагерей. Ему было за сорок, и он не надеялся освободиться.

Вдвоем с молодым пареньком они разоружили конвой и, завладев оружием, ушли в побег. В погоню был послан наряд, специализировавшийся на поиске беглецов. Через неделю наряд вернулся ни с чем. Его ряды поредели. При огневом контакте погибли четверо конвоиров. Напарник Павлова был тяжело ранен и умер у него на руках. Отстреливаясь, Павлов унес на себе его труп. Через двое суток его догнал конвой. Павлов ночью развел костер, усадил у него убитого напарника, а сам с двумя стволами сидел в засаде. Двоих конвойных, первых подошедших к костру, он уложил прицельным огнем и скрылся.

Больше о судьбе Павлова было ничего не известно. Ходили слухи, что он ушел через Берингов пролив на Аляску...

Во времена «развитого социализма» не было такого количества предпринимателей, как сейчас. Единственными представителями теневого бизнеса были цеховики. Они имели подпольные цеха по производству товаров народного потребления. Часто между ними возникали конфликты по поводу неплатежей, и они приглашали Психа как третейского судью. У них он пользовался неограниченным влиянием, и его слово было закон.

Цеховелы любили сладко пить, кушать и использовали для этого любой предлог. Они закрывали на ночь рестораны и в узком кругу предавались излишествам. Псих был у них почетным гостем.

На одно из таких торжеств он взял с собой Шлихта. Праздновали день рождения патриарха цехового бизнеса Аркаши Грека, толстого рыжего еврея с поросячьими глазками и большой лысой головой с венчиком жиденьких седых волос.

Когда Шлихт с Психом, одетые в вечерние костюмы, вошли в зал, кто-то невидимый подал знак руководителю оркестра, музыка прекратилась, оркестр заиграл тушь. Все встали. Псих поздравил юбиляра, вручил ему охапку роз и пожелал благополучия и процветания. Все дружно зааплодировали и выпили стоя.

Псих познакомил Шлихта с именинником, представив как своего близкого друга. Шлихт пожал вялую потную руку, покрытую рыжими волосами и унизанную перстнями.

Пили и ели по-русски много и бестолково. Часа через три не было ни одного осмысленного лица. Под конец пригласили девочек, долго плясали и били посуду. Около полуночи начали расходиться. Последними уходили Псих, Грек и Шлихт. В стеклянных дверях ресторана именинник столкнулся с коренастым кавказцем. Аркаша своей тушей заполнил весь проход, и разминуться с ним было абсолютно невозможно. Ни он, ни кавказец не хотели уступать дорогу. Выпитое спиртное придало Аркаше смелости, и он лихо боднул «зверя» животом. Тот не ожидал от Грека такой прыти и, несмотря на спортивную фигуру, оказался на улице. На мгновение он опешил, но потом, упомянув нецензурным словом Аркашину маму, сбил его с ног и начал пинать носками в живот и в пах. Аркаша завизжал, как резаный поросенок. Дождавшись, когда имениннику достанется сполна, Шлихт вмешался в ход событий. Поймав «зверя» левой рукой за плечо, он резко дернул его на себя так, что тот оказался к Шлихту в пол-оборота, и ударил его ножом в живот. Удар был отработанный и точный. «Зверь» захрипел, схватился руками за живот и начал оседать. На белой рубашке стало расплываться алое пятно. Падая на колени, он обвел всех мутным взглядом, как будто в свой предсмертный час хотел запомнить Аркашу и Шлихта и отомстить им с того света.

Тихо простонав: «Ты меня зарезывал»,— он бездыханно упал на асфальт.

— Кажется, влипли,— крикнул Псих.—Быстро в машину.

Шлихт вырвал у пьяного Аркаши ключи и вскочил в его черную «Волгу». Псих затащил Аркашу на заднее сидение, и через минуту они были уже далеко.

— Документы с тобой? — спросил у Шлихта Псих и, получив утвердительный ответ, приказал: — Давай на вокзал.— И уже обращаясь к Греку, выпалил: — Аркадий, мы тебя не знаем, ты нас не знаешь. За «мокруху» нам с нашим багажом дадут по пятнадцать, и я уже не освобожусь. Сгнию у «хозяина». Ты не судимый, деньги есть. Менты прихвачены. Отмажешься.

Не доезжая до вокзала, они вышли из машины и стали прощаться с бледным, протрезвевшим именинником. Пожимая на прощанье его пухлую руку, Шлихт ощутил в ней небольшой «пресс» сторублевок, перетянутый резинкой.

Аркаша, виновато посмотрев Шлихту в глаза, торопливо зашептал:

— Это вам на дорожные расходы.

Взяв билеты, Шлихт с Психом на неделю уехали в Дагомыс.

А через два дня возле Аркашиного особняка остановилась «Волга» с грузинскими номерами. Из нее вышли три мрачных небритых грузина и, позвонив, потребовали хозяина.

Посадив дрожащего, как осиновый лист, Грека в машину, они поехали в неизвестном направлении. По дороге ему никто не сказал ни слова. Аркаша сидел на заднем сиденье между двух абреков ни жив, ни мертв.

Заехав во двор областной больницы, «Волга» затормозила возле хирургического отделения. Сидевший за рулем угрюмый «зверь» медленно повернулся к Аркадию, молча долго на него смотрел и наконец-то промычал:

— Ти знаешь, что такое кровный месть? — И после долгой паузы добавил: — Ми за своего брата Заура всю тваю домавую книгу вирежем.

Затем обезумевшего от страха Аркадия выволокли из машины и повели в хирургическое отделение. Там в отдельной палате забинтованный, бледный, как мел, лежал осунувшийся, похудевший Заур. Когда вошли в палату, он открыл глаза. Увидев Аркашу, он хотел резко вскочить, но, скорчившись от боли, упал на подушки. Братья бросились его успокаивать.

— Нэ трогайте его,— попросил Заур тихим голосом.— Виздоровлю, сам буду его на куски резивать. Он наш род апазорил.

Аркаша лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации. «К ментам обращаться нельзя,— думал он.— Как бы Психа не засветить». Оставался один испытанный способ. Нужно откупиться. Продается все. А что не продается за деньги, продается за большие деньги.

В палату стремительно вошел доктор. Это был седовласый мужчина средних лет в безукоризненно белом халате и очках в золотой оправе.

— Кто вас пустил в реанимацию? Да еще без халатов,— строго спросил он.— Сейчас же выйдите в коридор. Больной в очень тяжелом состоянии.

— Ми его браття,— обьяснил старший «зверь».— Прошу вас, доктор, сдэлайте все возможное. Ми в долгу нэ останемся. Это вам на медикамэнты.

И он протянул доктору толстую пачку сторублевок. Доктор отстранил его руку и тихо произнес:

— Не сейчас. Позже. После полного выздоровления.

При окончательном согласовании суммы откупного присутствовал Псих. Благодаря его вмешательству, сумма была уменьшена вдвое. Вместо запрошенного миллиона рублей «звери» получили всего пятьсот тысяч. Грек, задыхаясь от счастья, долго с благодарностью тряс Психу руку...

Вечером Псих и Шлихт встретились с Зауром в ресторане на окружной. Заур был близким другом Психа. Они несколько лет провели в одной камере во Владимирской крытой. Несмотря набольшую потерю крови, виду него был цветущий. Дело в том, что Шлихт в тот вечер пробил не живот Заура, а грелку с томатной пастой, которая была у него за поясом под рубашкой, а ему оставалось только придавить ее руками.

Сто тысяч дали «братьям» Заура. Это были обыкновенные мандаринщики с базара. Десять — хирургу. Девяносто Псих взял в общак. А остальные триста раскинули на троих. По сто на брата.

«Ложный подрез» — было первое общее дело Психа и Шлихта. Сама идея «ложного подреза» принадлежит московскому жулику по кличке Япончик. Он первый применил ее по отношению к московским цеховикам.

Как-то поздней осенью Псих сказал Шлихту:

— Умер мой старый друг, Ираклий Тбилисский. На похороны я уже не успею. Поеду на девять дней.

Ираклий на то время был одним из самых авторитетных грузинских воров в законе. Хоронить его съехался весь цвет преступного мира Грузии и других республик. Как правило, похороны лидера воровского мира превращались в сходку, на которой решалось много текущих вопросов, делалась оценка сложившейся ситуации, а иногда, в узком кругу, давали звание вора в законе тому, кто этого был достоин, кто до этого был на «положении вора». Если сравнивать с коммунистической партийной системой, то это были кандидаты в члены партии. «По-ложенец» пользовался такими же правами, что и вор в законе, и если в течение определенного времени не нарушал воровских законов, то его возводили в ранг вора.

Через неделю к Шлихту приехала жена Психа с вестью об его исчезновении. Когда Псих вместе с женой приехал в Тбилиси, Ираклия уже похоронили. Большинство воров разъехались. На девятый день на поминках были в основном только тбилисские жулики, с которыми Псих конфликтовал еще по Северу. Поздно вечером его пригласили выйти из ресторана, где происходили поминки, и больше его никто не видел.

Шлихт с двумя старыми товарищами Психа вылетел в Тбилиси. Было предложение взять «стволы», но в самолет их пронести было невозможно, а ехать поездом и машиной — долго. Шлихт боялся упустить время.

Тбилисские жулики приняли их холодно, но помощь в поисках оказали. Им дали провожатого и шофера с машиной. Объездив все морги и больницы, они нашли Психа в загородной больнице для душевнобольных. Как он туда попал, никто сказать не мог. Сам Псих был в подавленном состоянии и разговаривать об этом не хотел. Шлихт посадил его в машину, и через час они были в аэропорту.

Больше Психа Шлихт не видел. Он умер, когда Шлихт был у «хозяина», но навсегда остался жить в его памяти.

«Станки»

Во времена развала Союза Шлихт руководил «станками». Это была афера, замаскированная под продажу лотерейных билетов. На привокзальной площади стояло несколько столиков, обклеенных рекламой «Спортлото». На каждом стояла коробка с пачкой лотерейных билетов. Горластые молодые люди продавали лотерейные билеты при помощи игры. Желающие принять участие в игре платили распространителю пять рублей. И когда набиралось несколько участников, тянули из пачки лотерейный билет и смотрели на последнюю цифру серии. У кого она оказывалась больше, тот и становился обладателем всей суммы. Посторонний выиграть не мог. Против него играли четверо подставных, которые знали, в какой последовательности лежат билеты в коробке.

Публика на «станках» работала самая разнообразная. В основном это были люди, жившие по принципу люблю блатную жизнь, но воровать боюсь.

Как и во всяком деле, здесь были свои виртуозы. «Станок» состоял из одного распространителя, который назывался «нижний», и четырех игроков, так называемых «верхних». От слаженности работы «низа» и «верха» зависела производительность «станка». «Верховые» в отсутствие лоха должны были создавать игровую ситуацию, привлекая прохожих. И делать это так естественно, чтобы никто не заподозрил, что это один дружный коллектив. В одном из «станков» работал дедушка лет восьмидесяти. Когда в банке собиралась крупная сумма, выигрыш доставался ему. Получая у «нижнего» выигранные деньги и проговаривая: «Это добавка к пенсии»,— он старческой дрожащей рукой рассовывал выигрыш по карманам.

И в тот момент, когда публика одобрительно приветствовала крупный выигрыш «пенсионера», дедушка ронял на асфальт пачку фотографий с голыми бабами. Кто-то из зевак бросался помогать дедушке их собирать. Фотки шли по рукам. Толпа хохотала, подшучивая над стариком. Дедушка добродушно, застенчиво улыбалсяи предлагал еще раз сыграть в лотерею. Желающие всегда находились. «Станок» дедушки был самым результативным.

Прибыль «станки» давали небольшую, но стабильную. Шлихт никому не платил. Ему не нужна была «крыша», и все, что зарабатывали «станки», доставалось Шлихту и его людям. Авторитетов для него не существовало.

Корж

Единственный, с кем Шлихт считался, был Корж. Это был вор в законе, прошедший весь ад Колымы. В свое время был соратником идеолога воровского движения Бриллианта. Он до конца своих дней строго придерживался воровских традиций. Сейчас таких воров называют нэпманскими. Нэпманские воры не стремятся к богатству и почестям. Живут скромно и тихо, помогают тем, кто обращается к ним за помощью.

Корж жил за городом в маленьком доме, на люди показывался редко, но к нему часто приезжали и просили помощи и совета. Он не отказывал никому.

Посвящал в воры Корж мало и неохотно. За все время он крестил только одного и двоих поставил на положение вора.

В его сферу влияния попадали не только блатные. На последнем дне рождения Коржа, который отмечали в загородном ресторане «Лесная сторожка», присутствовал крупный предприниматель, владелец частного авторынка. Это был толстый мужик лет под пятьдесят, явно не страдающий отсутствием аппетита. Рядом с ним сидела пышногрудая блондинка, одетая в дорогое вечернее платье. Когда он произносил тост, то часто запинался, переходил с русского на украинский, и его речь трудно было назвать литературной.

Позже, став за какие-то заслуги депутатом Верховной Рады, он поработал над своей лексикой. Его речь текла легко и свободно.

Последнее время Корж тяжело болел. Умер он в конце декабря, немного не дотянув до восьмидесяти. Воровское движение в городе сразу пошло на убыль. Перестали «греться» зоны. «Смотрящий» города под ментовским прессом сложил свои полномочия. В противовес воровскому, начало активизироваться бандитское движение, возглавляемое бывшими спортсменами и всякими сомнительными личностями. Владелец авторынка перестал давать деньги в общак, сдал ментам «смотрящего» авторынка по кличке Минвод с его людьми, который помогал ему в жесткой борьбе с конкурентами, и стал баллотироваться в Верховную Раду.

Шлихт вел финансовую сторону похорон. Одиночки давали по сто долларов, представители группировок — по несколько тысяч. За два дня у него собралась крупная сумма. По агентурным данным, за этими деньгами начали охотиться менты. В день похорон к нему подошел бандитский авторитет и, дав пятьсот долларов, сказал:

— Ты меня в список не пиши. Мне сон приснился, что на кладбище, возле могилы Коржа, вы все лежали на снегу, а вокруг менты с автоматами.

Дважды Шлихту повторять это было не надо. Он поставил свою машину на самое видное место, посадил в нее человека, похожего на себя, одетого в его дубленку, меховую шапку и спортивный костюм. А сам, переодевшись в его куртку и спортивную шапочку, на неприметной старенькой шестерке поехал в сторону, противоположную от кладбища.

При всем уважении к Коржу Шлихт не присутствовал на его похоронах. Главное было спасти общаковые деньги.

Приехав в ресторан Ф-1, где были накрыты столы для поминок, он закрыл деньги в сейфе в кабинете директора и стал ожидать братву. По его подсчетам, все должны были собраться часа в четыре. Но он ошибся. Первые машины подъехали около восьми. После похорон Коржа на выезде из кладбища всех задержали менты. Кладбище было оцеплено омоновцами. Задержанных доставили в городское отделение милиции. Формальным поводом была проверка документов. Особое внимание уделялось кавказцам и иногородним.

Руководил операцией начальник уголовного розыска города. Не прошло и года, и его, не смотря на звание и заслуги, уволили из органов. Ни от чего нельзя быть застрахованным. В жизни бывает много неожиданного.

Как-то в молодости один мент отправил Шлихта на больничную койку с травмой живота. Прошли годы, мент спился, и его выгнали из милиции. Когда он был ментом, не мог сложить себе цены, а теперь стал никем. Шлихт в это время руководил «станками» и был в полном порядке.

Шлихт увидел его около пивного бара и с трудом узнал в этом опухшем пьянице своего старого знакомого. Зла на него он уже не держал.

«Прости нам долги наши, яко же мы прощаем должникам нашим»,— вспомнил он слова молитвы.

Шлихт подозвал одного из своих бригадиров и сказал:

— Будешь каждый день из моей доли давать этому человеку деньги на стакан водки и закуску.

Общаясь с законными ворами Психом, Коржом, Николаем Круговым по кличке Круг, Шлихт интересовался историей воровского движения.

До революции воров в законе не было. Тогда были преступные авторитеты, вокруг которых группировались жулики помельче. Часто их звали «Иванами». Но идеи, объединяющей преступников в воровское братство, не существовало.

Родилась идея сразу же после революции в недрах ГУЛАГа в ответ на беспредел чекистов. В стране, охваченной красным террором, где не было ни конституции, ни закона, создалась благоприятная среда для возникновения идейного воровского движения в противовес государственному беззаконию, когда судьбы людей решал не суд, а «тройка» чекистов, и постепенно складывался закон воров. Вначале он в большинстве своем состоял из запрещающих положений. Ворам запрещалось идти на контакт с ментами и лагерной администрацией, запрещалось работать, иметь прописку, семью, вести оседлый образ жизни и служить в армии. Косо смотрели, если вор принимал наркотики. Звания вора за это не лишали, но авторитет вора-наркомана падал. Его слово на сходке не было решающим.

До войны, во времена стройки Беломорканала, воровское течение отличалось особым консерватизмом, и к ворам предъявлялись очень жесткие требования. Могли «дать по ушам», то есть лишить звания вора только за чтение книг и газет. Не разрешалось разговаривать литературным языком. Приветствовались «феня» и жаргонные обороты речи. Однажды на сходке в порту Ва-нино нашлась светлая голова. Один из авторитетных воров сказал, что настоящий законник должен быть лиде- л ром. Для этого нужны ум и эрудиция. Необходимо быть всесторонне развитым, разбираться во всем. И так как вор в любую минуту мог стать третейским судьей, нужно было уметь принимать правильные решения. Ну, а главное условие для вора в законе это то, что он должен был воровать.

В тридцатые и сороковые годы движение воров в законе было задушено и тлело только где-то в недрах колымских лагерей. Воров со всего Севера свозили в Крытые тюрьмы и под страхом смерти заставляли давать подписку, в которой они отказывались от воровского образа жизни. Неотказавшимся продлевали срок до бесконечности. Вследствие этого ряды воров сильно поредели.

В послевоенные годы лагерной администрацией была спровоцирована война между ворами и «суками», целью которой было уничтожение воров. Зоны делились на воровские и «сучьи». На «сучьих» зонах власть была у зеков, идущих на поводу у ментов. Бывало, что на «сучью» зону в три тысячи человек загоняли этап из ста воров. Шла резня. Перевес был у «сук». Воры гибли. Их оставалось все меньше и меньше.

Лилось много крови потому, что высшей меры, то есть расстрела, не было. За убийство в лагере давали «четвертак». После выхода указа «Кровь за кровь», предусматривающего смертную казнь за убийство, резня прекратилась. К этому времени воров осталось очень немного.

Вор в законе Николай Круг, карманник-профессионал, с которым Шлихт прошел немало дорог, был найден в подворотне с перерезанным горлом.

Пусть ему земля будет пухом.

Менты

Милиционеры романтики, жаждущие бороться

со злом во имя добра.

Менты — профессионалы-практики, смелые и

решительные люди.

Мусора карьеристы, ради звездочки готовы

предать и своих, и чужих.

Служителей закона Шлихт подразделял на три категории.

Первая — милиционеры. В основном это выпускники высших учебных заведений, только что получившие погоны лейтенанта, полные милицейской романтики и желания бороться со злом во имя добра. У них еще нет ни жены, ни детей, которых надо материально обеспечивать, и они хотят дослужиться до генерала. Как все молодые люди, они максималисты, не признают компромиссов и поэтому опасны.

Вторые — менты. Чаще всего звание у мента колеблется между старшим лейтенантом и майором. Мент — это практик. Он знает и умеет многое. В своем деле он профессионал. Он владеет информацией о предполагаемых преступниках и о своих сослуживцах, но старается ее не разглашать. Любимый способ мента добывать информацию — вербовка осведомителей. Своих осведомителей он держит в тайне, даже от начальства, считая их своей собственностью. Яркими представителями ментов являются работники уголовного розыска. В большинстве своем это смелые и решительные люди. Менты любят водку, баб, ездят на дорогих машинах и внешне часто напоминают бандитов.

Третья категория — мусора. Мусор может быть в любом звании, от лейтенанта и выше. Основная цель его — карьера. Ради звездочки он пойдет по головам, сдавая своих и чужих. Мусора часто оказываются наверху, потому что их основные качества — целеустремленность и беспринципность.

Наблюдая за всеми категориями, Шлихт задумывался, кто на кого больше влияет: менты на преступников или преступники на ментов. Очень часто служители закона перенимают у преступников их субкультуру. В их лексиконе, нередко слышатся жаргонные выражения. С годами общение с жуликами накладывает на них неизгладимый отпечаток.

Очень сильно это просматривается на зоне. Менты подсознательно придерживаются тех же правил поведения, что и зеки.

Однажды хмурым осенним утром Шлихт видел, как офицер — дежурный помощник начальника колонии (ДПНК) — насильно хотел поставить зека в одну колонну с опущенными. Была утренняя проверка. Вся зона по-отрядно выстроилась на плацу и молча наблюдала, как холеный, наглаженный офицер пытался затолкать худого, озлобленного зека в кучу к «петухам». Зек упорно не хотел на «петушатню». Для него это было равносильно моральной смерти. Став в один ряд с «петухами», он сразу же становился неприкасаемым. Никто не знал, чем он провинился, но это была «высшая мера», и ДПНК хотел привести ее в исполнение.

Мент орал на зека и приказывал встать в строй к отверженным, обвиняя его в чем-то. Шлихт не слышал, как оправдывался зек, но последняя фраза, долетевшая до него, была:

— Ты что гонишь, начальник.

— Лучше гнать, чем быть гонимым,— ответил офицер. И, подозвав пальцем войсковой наряд, приказал: — В ШИЗО. Пятнадцать суток.

Через три дня все узнали, что зек умер от потери крови, вскрыв себе вены. А через несколько лет ДПНК отрезало обе ноги. Он попал под поезд.

Задумываясь, кем лучше быть: угнетателем или угнетенным, как лучше поступить: отомстить самому или поручить отмщение Провидению, Шлихт вспомнил слова из Святого письма: «Мне отмщенье. Аз воздам».

Увертюра удачи

Как-то возле большого кувшина с уксусом,

который символизирует жизнь, встретились

три мудреца: Будда, Конфуций и Лао-Цзы.

Все трос опустили палец в кувшин и

попробовали уксус. Будда сказал: «Горький»,

Конфуций: «Кислый», а Лао-Дзы: «Сладкий».

Учись находить приятное во всем.

Деловое предложение

Прошли годы. С Севой Шлихт не виделся около двадцати лет. По. изредка доходившим до него слухам, дела у Севы шли нормально. Он жил в Москве, на Кутузовском проспекте у него была пятикомнатная квартира, ездил на джипе, поддерживал отношения с депутатами и ворами в законе.

Шлихту хвастаться было нечем. После очередной отсидки он осел в небольшом городке и вел полуспартанский образ жизни, уделяя почти все свое время йоге и спорту. Он был спортоман. Всех людей, занимающихся спортом, он делил натри категории. Первая — это люди, тренирующиеся для поддержания формы. Вторая — это те, кто выступает на соревнованиях. И третьи — это спортивные «наркоманы», которые получают удовольствие от нагрузок, как наркоман от наркотиков. Они могут тренироваться каждый день по несколько часов и не уставать, развивая при этом сверхсилу и поразительную выносливость. Спортоманы обладают железным здоровьем и не признают возраста.

Жил он небогато, но и не бедствовал. К трудностям нашего времени относился по-философски, считая, что как бы мало он не имел — это всегда больше, чем ему необходимо.

Однажды он увидел Севу, стоящего у его подъезда. Тот почти не изменился. Только немного потолстел и по- в лысел. А в остальном это был все тот же Сева, и все так же напоминал батьку Махно.

— Нашу встречу надо отметить,— предложил Сева после крепкого рукопожатия.

Вскоре они сидели в тихом полупустом баре.

— Что будешь пить? Как всегда, коньяк? — спросил Сева.

Шлихт отказался.

— А я выпью,— сказал Сева.— Выпью за успех нашего дела. Я к тебе с деловым предложением.

И стал рассказывать, что десять лет назад, за Полярным кругом, исчез вертолет, перевозивший партию алмазов. Его долго искали, но так и не нашли.

— Я знаю, где груз и у кого,— подытожил Сева,— тебе нужно забрать алмазы и доставить их на Большую землю.

Предложение было заманчивым, но Шлихт не спешил соглашаться.

Необходимо было взвесить все за и против. Последнее время он часто думал, что пора переменить образ жизни. Но для того, чтобы сделать это безболезненно, нужна была материальная база, которая давала бы уверенность в завтрашнем дне. С этой точки зрения предложение Севы было как нельзя кстати. Но, с другой стороны, Шлихт понимал, что это дело могло закончиться не так радужно, как хотелось бы. В общении с такими людьми, как Сева, Шлихт придерживался трех правил: «Не верь, не бойся, не проси».

Шлихт не верил Севе только потому, что не верил никому вообще. Севу он не боялся, но относился к нему с осторожностью, считая, что ничего не бояться только дураки. Ну, а просить Шлихт ничего не собирался. Ему была нужна его доля.

— Для того, чтобы дать тебе полную информацию, мне необходимо твое принципиальное согласие,— прервал ход его мыслей Сева.— Получив его, можно обсудить сумму гонорара.

Шлихт молчал...

— Молчание — не самая вежливая форма общения,— сказал Сева недовольно.

— Бывают ситуации,— ответил Шлихт,— когда лучше подольше помолчать и только показаться идиотом, чем сказать несколько слов и сразу же развеять все сомнения на этот счет.

И, помолчав, спросил:

— Какая моя доля?

— Ты не в доле,— строго ответил «батько Махно».— Ты будешь работать по контракту. И если все будет нормально, получишь двести тысяч «зелени». Даю на раздумье одни сутки. Завтра здесь, в это же время.

На следующий день Сева выдал Шлихту аванс и исчерпывающую информацию. И тогда Шлихт понял, почему Сева обратился именно к нему. Да, с точки зрения Севы, Шлихт подходил для этого дела по всем статьям.

Во-первых, Сева ему доверял. Во-вторых, он был хорошо подготовлен физически. В-третьих, у него был опыт жизни на Севере. Все это учитывалось, но не было решающим. Узнав, у кого находятся алмазы, Шлихт все понял. Он был знаком с этим человеком. И от того, как сложатся их отношения при встрече, воспримет ли он Шлихта как старого знакомого, зависит успех всего дела.

Исчезновение

Для начала Шлихт решил исчезнуть. Утром он отправился в морг, находящийся недалеко от железнодорожного вокзала.

Зайдя во двор этого печального заведения, Шлихт увидел маленького лысого мужичка в халате, который когда-то был белым. Он стоял у открытых дверей и что-то жевал.

— Здорово, земляк,— сказал Шлихт,— нужна твоя помощь. Такая беда случилась. Муж сестры запил и пропал из дома. Уже неделю как нету. Обзвонили все больницы, все без толку. Случайно к вам не попадал? — И назвал первую попавшуюся фамилию.

Мужичок перестал жевать, сплюнул и сказал:

— Такого нэ було. Но неизвестных трое имеются. Пошли покажу.

Они спустились в подвальное помещение. В нос ударил резкий запах формалина. Вдоль стены на полках лежало с десяток трупов с биркой на ноге. Шлихт подошел к ним и стал внимательно рассматривать.

— Это не ти,— сказал прозектор,— эти планови. Бесхозни на полу, пид рогожей.

Он подошел в угол и сдернул рогожу с трех мертвецов.

— Вот воны, голубчики. Вси як одын с вокзала. Бомжи. Мрут, як мухы.

И, тяжело вздохнув, добавил:

— Возни з нымы много. А ниякого прибутку.

Шлихт понимающе кивнул.

Из всех троих только один представлял для него интерес. Это был высокий, темноволосый мужчина лет сорока пяти. Он явно был у «хозяина» и в графе «особые приметы» у него значился крест, выколотый на груди. Это было все, что ему нужно.

— И сколько лежат бесхозные?—спросил он прозектора.

— По закону симь днив. Если нихто из ридни не забере, то хороным за счет казны. Опять же збытки.

Шлихт достал кошелек и, дав ему десятку, вышел на свежий воздух.

Через два дня дальняя родственница Шлихта, обзвонив все больницы, обратилась к участковому инспектору по поводу его исчезновения. Это не дало результатов. Тогда она объехала все морги. В одном из них, назвав особые приметы, опознала Шлихта. Взяв в морге справку о смерти, она отнесла его паспорт в городское отделение ЗАГСа и, получив разрешение на похороны, скромно похоронила покойника на местном кладбище.

Дорога

Шлихт достал из тайника коробку с набором запасных документов и внимательно их просмотрел. Здесь было все необходимое. Паспорт, военный билет, водительское удостоверение и загранпаспорт с консульской визой – все в идеальном порядке.

Наутро Шлихт был в областном центре на автомобильном базаре. Ему нужна была машина. Выбор был небольшой, и Шлихт, походив по рядам, остановился на девятке белого цвета.

Поторговавшись с хозяином, он купил машину по сходной цене с условием, что оформит ее через нотариуса по генеральной доверенности. Увидев в его руках пачку долларов, хозяин сразу согласился.

От нотариуса Шлихт сразу заехал на станцию техобслуживания и сделал полную диагностику ходовой части и двигателя. Убедившись, что все нормально, он попросил слесаря заменить масло, фильтры и тосол. Через час машина была готова. Заправив полный бак, Шлихт тронулся в путь. В сумке у него было несколько кассет с инструментальной музыкой и термос с чаем. Все было готово для дальней дороги.

Доехав на машине до Усть-Ильмана, Шлихт оставил ее на платной стоянке.

Дальше на север шла одноколейка. Это была тупиковая ветка, по которой раз в неделю ходил поезд. Он состоял из паровоза и трех вагонов, один из которых был почтовым, второй — пассажирским и третий — «столыпинским». «Столыпинский» вагон предназначался для перевозки зеков. Шлихту повезло — поезд в нужном направлении шел на следующий день.

На вещевом рынке он купил оленью парку, унты, меховые рукавицы, охотничьи лыжи, рюкзак и все необходимое для жизни в тайге. Переодевшись, Шлихт стал похож на местного жителя

Поезд тянулся медленно, останавливаясь на каждом полустанке. Через двое суток, сверившись по карте, он вышел на маленькой станции. Мороз был градусов до сорока, но ветра не было, и холод почти не ощущался.

В рубленой избе станционного здания горел свет. Шлихт взял лыжи и рюкзак и, толкнув тяжеленную дверь, зашел в темное помещение. В углу комнаты стояла русская печь. На полу аккуратной стопкой лежали дрова. В углу под стенкой на широкой лавке, укрывшись меховым одеялом, спал человек.

Возле печи сидел бородатый мужик богатырского сложения, одетый в длинный тулуп, унты и шапку-ушанку, и подбрасывал дрова в огонь. Шлихт поставил лыжи в угол, подошел к печке и поздоровался. Бородач, не ответив на приветствие, спросил:

— Ты кто, геолог?

— Геолог,— ответил Шлихт.

— Я начальник станции. Садись и грейся. Заодно и дрова в печку будешь подкладывать. А я полежу на печи, посплю.

— Скажи, земляк, до речки Оймикон далеко? — спросил Шлихт.

— Смотря какой дорогой и на чем добираться. Если на собаках или на оленях, то за сутки доедешь. А на лыжах суток за трое, не меньше. Ну, может она тебя довезет? — Он кивнул на спящего человека.— У нее в сарае собачья упряжка и нарты. Ей по пути.

Бородач снял тулуп и полез спать на лежанку русской печи, зашторенную ситцевой занавеской. Дрова в печке прогорели, и Шлихт подбросил несколько поленьев. Когда пламя осветило комнату, он внимательнее присмотрелся к спящему. Это была женщина, судя по скуластому лицу,— якутка. Возраст в полутьме определить было трудно. Но ей было не больше тридцати.

Часа два Шлихт дремал, время от времени подбрасывая дрова в огонь. Потом, подложив рюкзак под голову, забылся тревожным сном. Обрывки сновидений были короткие, тяжелые и несвязные. Как часто уже бывало, снилась тюрьма и зона, потом снился Сева в образе батьки Махно, потом Гуру Вара Вера в белых одеждах. Последним приснился бородатый начальник станции в образе Ибрагим-оглы из «Угрюм-реки». Он, без всякой причины, душил Шлихта за горло.

Шлихт проснулся. Было холодно и темно. Рядом стоял начальник станций и толкал его в плечо.

— Ну, что, проснулся? — ворчал он.— Я уже думал не добужусь. Вставай, уже утро. Я за тебя договорился. Она тебя подвезет до реки. На лыжах ты не дойдешь. Мороз градусов сорок, не меньше.

Шлихт выглянул в окно:

— Ты говоришь утро, а на дворе темно, как ночью.

— Так мы же за Полярным кругом. Сейчас полярная ночь. В полдень немного посветлеет, потом опять будет темно.

Для него это было непривычно. Тем более ему нужен был попутчик.

Оглядевшись, Шлихт не увидел в комнате никого, кроме Бороды.

— А где же моя попутчица? — спросил он.

— Собак кормит. В тайге собаки первое дело. Сначала о собаках позаботься, а потом о себе думай. Они тебя в трудную минуту выручат.

Шлихт разделся по пояс и вышел на улицу. Мороз был гораздо сильнее вчерашнего. Набрав в пригоршни снега, он растер лицо, потом тело и быстро вернулся в избу. Сон как рукой сняло. Едва он успел одеться, как вошла его попутчица. Она была среднего роста, молодая и очень привлекательная. Широкие скулы и раскосые глаза не портили, а наоборот, придавали ей какое-то своеобразие. Она улыбнулась белозубой улыбкой и, поздоровавшись, спросила:

— Ну как, собрались? Пора ехать.

Присмотревшись внимательнее, он определил, что ей не больше двадцати пяти. Ему было за сорок, по возрасту он годился ей в отцы. Но он был человек без возраста. Глядя на нее, Шлихт вспомнил теорию Фрейда, и полностью с ней согласился.

Его попутчицу звали Снеголь. Она работала почтальоном в оленеводческом хозяйстве и раз в неделю приезжала на станцию за почтой.

Шлихт уложил на нарты рюкзак и лыжи, помог Снеголь погрузить мешки с письмами, и они тронулись в путь.

Собак в упряжке было одиннадцать. Впереди бежал огромный пес, помесь водолаза и якутской лайки, по кличке Кучум. Нарты легко скользили по накатанному зимнику. Выкрикивая Кучуму какие-то команды, Снеголь ловко управляла упряжкой, изредка пользуясь поворотным шестом. Собаки хорошо знали дорогу и легко обходили препятствия. На ровной и укатанной дороге Шлихт и Снеголь сидели на нартах, а когда дорога шла под гору, шли рядом с упряжкой.

В полдень сквозь низкие густые облака мелькнул солнечный диск. Ночь уступила место предрассветным сумеркам. Пошел снег, и тогда Шлихт понял, что езда на севере — это тяжелый труд. Собаки вязли в снегу, скулили и двигались очень медленно.

Снеголь и он по очереди становились на лыжи и шли впереди упряжки, прокладывая дорогу. Шлихт делал это впервые и вскоре валился от усталости. Казалось, что он всю жизнь идет по этой белой пустыне, подгоняемый стаей злобных собак, и этому не будет конца. Снеголь устала не меньше него, но продолжала упрямо идти вперед.

— Давай сделаем привал и отдохнем,— предложил Шлихт.

— Через полчаса будет охотничье зимовье, там и отдохнем,— отвечала Снеголь.

Зимовье стояло на краю вырубки. Это была небольшая избушка, крытая тесом, с единственным окном, в котором вместо стекла была натянута тонко выделанная оленья шкура. К тыльной стороне избушки прислонилась поленница. Дрова — это было самое необходимое.

Шлихт взялся растапливать печку, сделанную из бочки из-под соляры, а Снеголь пошла кормить собак, которых привязала с подветренной стороны.

Вскоре печка загудела, раскалилась докрасна. Внутренняя часть двери, покрытая инеем, начала оттаивать.

Шлихт вышел к нартам за рюкзаком. Собаки перестали рычать друг на друга и, зарывшись в снег, сворачивались клубком.

Наскоро перекусив. Шлихт и Снеголь крепко уснули, укрывшись меховым одеялом.

От усталости Шлихт напрочь забыл Фрейда и его заумную теорию...

К вечеру следующего дня они были на берегу небольшой речки. Дальше их дороги расходились. На прощанье Снеголь сказала:

— Мне нравятся русские мужики. Русский х..., однако, мяса много-много...,— и уехала своей дорогой.

Он пошел вниз по течению.

Часа через два Шлихт был на пушной фактории, которая стояла на высоком берегу, издали напоминая староверческий скит. Три стоящие рядом избы были обнесены высоким частоколом, ворота — наглухо закрыты. Света в окнах не было, но из одной трубы шел дым.

«Значит, хозяин дома»,— подумал Шлихт и стал стучать в калитку.

Минут через пять скрипнул засов, калитка приоткрылась, и кто-то глухим голосом спросил:

— Кто и зачем пожаловал?

— Гость. К Гуру Вара Вере,— ответил Шлихт.— Желаю тебе спокойствия духа и кротости в сердце.

— Всякий гость от Бога. Проходи,— и калитка открылась во всю ширину.

Когда они вошли в дом, Шлихт сразу его узнал. Это был Геннадий Храпов, он же Гуру Вара Вера, пациент института Сербского и его первый наставник по йоге.

Он ничуть не изменился и, судя по крепкой фигуре, был еще полон сил.

«Даже время не отложило на нем отпечаток»,— подумал Шлихт.

— Время — категория относительная,— произнес Гуру.

«Не подумал ли я вслух?» — мелькнуло у Шлихта в голове.

— Проходи, располагайся как дома. Я тебя давно жду. Всегда знал, что еще раз свидимся. Это подсказал мне тайный ход планет. И зачем пришел, тоже знаю.

Шлихт поставил в угол рюкзак, снял парку и унты, прошелся по комнате. Обстановка была спартанская. Посредине комнаты стоял стол с двумя широкими лавка- в ми. В углу висела икона с изображением Божьей матери и горела лампадка. У стены стояла этажерка с книгами и несколько стульев. Вся мебель была кустарной работы, но выглядела прочной и удобной. На чисто вымытом некрашеном полу лежали медвежьи шкуры. Русская печь располагалась так, что своей тыльной стороной обогревала вторую комнату, служившую спальней.

В спальне мех был не только на полу. Стены и потолок были оббиты песцовыми шкурами. В углу стояла железная солдатская кровать, аккуратно застеленная шерстяным одеялом. На стене у изголовья висел охотничий карабин.

Пока Шлихт осматривался, Гуру накрыл на стол и пригласил его ужинать. Маринованные грибы, отварная оленина и домашний хлеб — все это было очень кстати.

Они сели за стол и, перекрестившись, начали есть.

— Как ты можешь жить в такой глуши? — спросил Шлихт Гуру.

Тот призадумался и ответил:

— Как-то возле большого кувшина с уксусом, который символизирует жизнь, встретились три мудреца: Будда, Конфуций и Лао-Цзы. Все трое опустили палец в кувшин и попробовали уксус. Будда сказал: «Горький», Конфуций: «Кислый», а Лао-Цзы: «Сладкий». Учись находить приятное во всем.

После ужина Геннадий рассказал Шлихту, как однажды на охоте набрел на лежащий на краю болота вертолет, медленно погружающийся в трясину. Из экипажа в живых никого не было. В кабине находился мешок с крупными алмазами.

— Камни эти предназначались на черные дела. Но Высший Разум рассудил иначе. Десять лет они лежали на моей душе. Теперь эта ноша твоя.

Гуру

— Тяжелый груз ложится на твои плечи и большая ответственность. И для того, чтобы ты мог вынести эту ношу, не сломался физически и духовно, ты должен многому у меня научиться. Поживешь у меня недели три,— предложил Гуру.

Вместо планируемых трех недель Шлихт пробыл у Гуру больше месяца. По десять часов в сутки они занимались упражнениями, делающими волю железной, а сознание — чистым и ясным. Вырабатывалось чувство абсолютной уверенности, что позволяло овладеть способностью мысленного навязывания образов. Эта специальная методика применялась жрецами и служителями различных культов еще с давних времен и до сих пор тщательно оберегается.

Какую бы силу воли от рождения не имел человек, он всегда рискует подчиниться влиянию другого человека, даже менее сильного духом, но основательно изучившего основы гипнотизирования.

Достигнуть способности гипнотизирования — значит, уметь навязывать окружающим свои мысли и желания. Способность гипнотизирования может быть врожденной или приобретенной в результате полученных знаний и упорных тренировок.

Гуру говорил, что гипнотизер должен быть абсолютно уверен в своих силах. Эта уверенность должна пронизывать его сознание и подсознание. Уверенность — сущность гипнотизера. Ни в коем случае нельзя браться за дело, которое заведомо не будет выполнено, или давать обещание, которое не будет сдержано. Нельзя говорить неправду. Неправда подтачивает ту уверенность, которая находится в подсознании. Сознание и подсознание Гуру сравнивал со старшим и младшим братьями. Сознание — это умный старший брат, а подсознание — младший, который верит всему, что ему говорят. Старший брат следит за тем, чтобы никто не обманул его доверчивого младшего брата потому, что как только тот войдет в контакт с кем-либо, больше не услышит предостережений умного брата и будет подчиняться другому.

Поэтому цель гипнотизера в том, чтобы отвлечь сознание человека и войти в контакт с его подсознанием.

На практике гипнотизирование состоит из трех частей. Для начала нужно вызвать доверие, затем снять фильтр сознания, после этого подкрепить информацию реальным действием. Необходимо следить за состоянием гипнотизируемого, его малейшими реакциями и выдавать их за результат своего воздействия.

Шлихт выполнял упражнения, позволяющие выработать устойчивое внимание, отрабатывал способность придавать конкретное содержание каким-либо абстрактным понятиям. Он научился зрительно представлять такие абстрактные категории, как «красота», «счастье», «свобода», «радость», «тепло».

Много внимания уделялось взгляду и голосу. Взгляд гипнотизера выражает непоколебимую силу. При помощи взгляда передается мысль и действует сила воли.

Голос также имеет огромное значение при внушении. Он должен быть хорошо смодулированным и мелодичным.

На последнем занятии Гуру сказал:

— Представь себе образ, который бы ассоциировался в твоем сознании с понятием «неуязвимость».

Шлихт мысленно повторил несколько раз это слово и представил себе ртутный шарик. Он был неуязвим, потому что постоянно уходил с линии атаки.

— Отлично, — сказал Гуру,— с этой минуты в любой затруднительной ситуации моделируй поведение ртутного шарика. Будь готов к поединку, но избегай его. Теперь твое имя «Избегающий опасности». Иди ложись. Завтра рано вставать. Утром есть не будем. Пойдем на лыжах до станции. По дороге жилья не будет, а в такой мороз по нужде ходить опасно. Охотники-промысловики, если придавит, валят в штаны. А по-другому нельзя. Сразу все отморозишь.

Утром, проснувшись, Шлихт увидел рядом со своим рюкзаком парусиновый мешок с гербом и банковским штампом.

— Теперь они твои, а ты их, — сказал Гуру.— Вы — единое целое. Помни, ты берешь их без стремления обладать ими. Но прежде, чем ты к ним прикоснешься, повтори слова, подсказанные мне Высшим Разумом, и дай слово, что будешь повторять их до конца дней своих.

Шлихт согласно кивнул. Гуру тихим голосом произнес:

— Я желаю всем добра. Я радуюсь за всех счастливых людей и сопереживаю несчастным и хочу им помочь. Я ненавижу зло и насилие. Я прощаю всех своих врагов и прошу у них прощения. Я спокоен и безмятежен. Я не боюсь смерти.

Он повторил за Гуру слово в слово. И, на удивление, запомнил все с первого раза.

Присев на дорогу, они стали на лыжи и двинулись в путь. Двое суток они шли по тайге. Гуру знал короткую дорогу, и вскоре Шлихт был на станции, а Гуру, перекрестив его, пошел назад.

«Школа провокатора»

Прежде чем позвонить Севе, Шлихт начал готовиться к встрече. После происшествия на дороге встречаться не хотелось. Было желание, прихватив камни, навсегда исчезнуть из этой круговерти, отсидеться где-нибудь, как карась в тине, и затем, через год—два, сделав пластическую операцию, появиться на белый свет в образе другого человека. Вариант был заманчивый, но не стопроцентный. Нужно было все обставить так, чтобы ни у кого не возникло желание его разыскивать.

Без импровизации тут не обойтись. В этой ситуации ему пригодились знания, полученные у Альберта...

С Альбертом Ивановичем Шлихт познакомился в одном из подпольных спортивных залов, где тот преподавал приемы рукопашного боя. Альберт Иванович был потомственным чекистом. Его отец, офицер НКВД, всю войну прослуживший в СМЕРШе, в 1946 году прибыл в Западную Украину для борьбы с остатками ОУН, ушедшими в глубокое подполье. В 1947-м руководил карательной операцией в небольшой деревушке, жители которой были заподозрены в связи с бандеровцами. Почти все мужское население было расстреляно, в том числе и его будущий тесть, а впоследствии дед Альберта. Офицеру НКВД приглянулась молодая жительница этой деревни и он взял ее в жены.

В 1953 году, после смерти Сталина, Лаврентия Берию объявили врагом народа и расстреляли, а ведомство, которым он руководил, подвергли тотальной реорганизации. Под чистку попал и отец Альберта: он был расстрелян в подвалах Лубянки, а мать как жена врага народа осуждена к пятнадцати годам и умерла на этапе.

В детдом, в котором Альберт провел свое детство, часто приезжали представители спецслужб. Полистав личные дела, они отбирали детей-сирот, наиболее подходящих для последующей работы в разведке.

В поле их внимания попал и Альберт. После суворовского училища он был направлен в разведшколу, готовящую разведчиков-диверсантов.

В школе Альберту больше всего нравились практические занятия, в которых условия реально приближались к боевым.

Выпускника школы ночью вывозили в город. Он выпивал сто граммов водки для запаха и, изображая пьяного, посещал злачные места. Рассчитываясь с официантами и буфетчицами, он намеренно «светил» толстый бумажник, провоцируя ограбление. Рано или поздно находились желающие завладеть бумажником. Чаще всего это происходило на темной и безлюдной улице. В этом случае разрешалось применять все навыки, полученные в разведшколе. Все приемы проводились на полную силу и ставили перед собой задачу поражения или уничтожения условного противника. Трупы, если таковые случались, убирались чистильщиками, которые контролировали ситуацию.

Став офицером ГРУ, Альберт в составе диверсионных групп забрасывался в страны, где готовилась смена режима, для похищения и уничтожения политических лидеров.

Он побывал в Ливии, Судане, Ираке и некоторых странах Латинской Америки. За какие-то грехи был объявлен «невыездным» и стал тренером «морских котиков» на базе ВМФ в Севастополе. После Приднестровья и Абхазии он оказался не у дел и стал зарабатывать тренерской работой.

Особое внимание Альберт Иванович уделял холодному оружию. Учитывая его бесшумность, он считал его одним из основных в арсенале диверсанта. В узком кругу он демонстрировал владение ножом. На расстоянии десяти метров он броском легко попадал в центр мишени. В особенности Шлихту запомнился прием, в котором Альберт Иванович стоял с поднятыми руками, в одной из них держа нож. По команде «Бросай оружие!» он отпускал нож и, когда тот, падая, почти касался земли, ударом ноги посылал его точно в цель. Из десяти попыток семь были удачными.

— Поражение противника,— говорил Альберт Иванович,— должно быть не только стопроцентным, но и бесшумным. Жертва должна умереть мгновенно и без звука. От этого зависит успех дальнейшей операции и жизнь ее участников.

Внешне Альберт мало чем напоминал диверсанта. Встретив на улице, его можно было принять за председателя колхоза или зоотехника. Одевался он просто и небрежно. Чаще всего его можно было видеть в костюме и в свитере. На тренировках не переодевался, объясняя это тем, что в экстремальной ситуации никто не даст возможность переодеться в спортивный костюм или кимоно. Во время занятий часто курил, был «навеселе» и все время улыбался. Приемы рукопашного боя, которым он учил, назывались «школой провокатора». Своим поведением нужно было усыпить бдительность противника, расслабить его, внушив уверенность в успехе, спровоцировать атаку и погасить ее, нейтрализовав противника.

Занятия Альберт вел небрежно и бессистемно, перескакивал с одного на другое. Информации было слишком много, и она не усваивалась. Неподготовленный человек вряд ли мог чему-то у него научиться.

В группе было ядро из трех человек. Они тренировались давно и были наиболее подготовленными.

Каждую неделю Альберт проводил показательный бой, в котором отражал атаки этой тройки. Они нападали на него одновременно с ножом, палкой и горлышком от бутылки, а он разоружал их и связывал отрезком парашютной стропы. Это было зрелищно и профессионально, но это была работа на публику и преследовала коммерческий интерес.

В разговоре со Шлихтом он как-то сказал:

— Самые вредные для государства люди — это писатели. Своей писаниной они вносят смуту и создают брожение умов в народе. А рядовой человек должен меньше думать и больше работать.

Себе и таким, как он, Альберт Иванович мыслительный процесс вменял в обязанность. При разработке объекта о нем собиралась исчерпывающая информация. Учитывалась даже такая деталь: был ли человек вскормлен молоком матери или в грудном возрасте его кормили искусственным питанием.

О советском разведчике В. Б. Резуне, который скрывался под псевдонимом Виктор Суворов, бежавшем в 1978 году в Великобританию и выпустившем ряд разоблачительных изданий, Альберт Иванович отзывался крайне негативно, называя его предателем, выскочкой и канцелярской крысой, которая почти не нюхала настоящей оперативной работы.

...Для начала Шлихт высыпал алмазы из мешка и на три четверти засыпал его углем. Оставшееся место заполнил отборными алмазами. Проехав по магазинам, он купил футбольный мяч, деревянный тремпель, катушку суровых ниток и несколько свечек разной длины.

На книжном базаре Шлихт приобрел учебник по анатомии человека и, сверяясь с рисунками, купил в магазине субпродуктов груду костей, внешне напоминающих фрагменты останков человека. Лучевые кости он подобрал по размеру своих рук и ног. Сложив это все в багажник, Шлихт позвонил Севе.

— Привет, дружище! — голос Севы был спокойный и доброжелательный.— Рад твоему возвращению! Слышал — в конце пути ты немного «подмочил» свою репутацию. Но это не в счет. Может, ты был и прав. Критерий истины — конечный результат. Давай встретимся и произведем полный расчет. Помнишь кафе, где мы встречались в прошлый раз. Ты не против?

— Против,— ответил Шлихт.— Встретимся сегодня в 22.00 на окружной возле поворота с указателем «Семеновка». Сделаем так: на первой машине приезжаешь ты один и забираешь камни. На второй через пятнадцать минут мне привозят деньги. Такая форма расчета — знак моего глубокого доверия тебе. В этой ситуации ты играешь без проигрыша. Только без фокусов. Все должно быть так, как я сказал.

— Я, как Герасим, на все согласен,— ответил Сева и положил трубку.

Без десяти десять Шлихт подъехал в условленное место. Шел мелкий холодный дождь. На трассе машин было мало. Они проносились мимо на большой скорости, освещая светом фар верхушки сосен.

Ровно в десять на джипе подъехал Сева. Кроме него, в машине никого не было. Шлихт взял мешок с алмазами и пошел к нему навстречу.

Не заглушив двигатель и не выключив фар, Сева выпрыгнул из кабины и, подняв воротник куртки, подошел к Шлихту.

— Ну, здорово, еще раз,— сказал Сева протягивая правую руку для рукопожатия, а левой перехватывая мешок с камнями.

Раскрыв мешок, Сева наугад достал один из алмазов, внимательно рассмотрел его при помощи лупы под светом фар и положил обратно. Так он осмотрел несколько камней.

Затем завязал мешок и взвесил его при помощи прибора, похожего на безмен.

— Все сходится,— сказал он довольно. — Ты честно заработал свой гонорар. Через пятнадцать минут на черном «Саабе» подъедут мои ассистенты и рассчитаются с тобой сполна. Ты получишь все, что заработал.

Сева сел в машину и, развернувшись на месте, поехал в сторону города.

В распоряжении Шлихта было минут десять. Он должен был успеть подготовиться к встрече с «ассистентами». Сев в машину, он ножом проделал два отверстия в обшивке потолка точно над серединой водительского сидения. Пропустив в них толстую нитку, к одному концу он привязал тремпель, примерно на уровне своих плеч. Сняв с себя куртку с капюшоном, одел ее на тремпель. Левый рукав привязал к рулю, а правый одел на рычаг переключения скоростей. Прорезав дырку в капюшоне, Шлихт продел в нее второй конец нитки и привязал к нему камеру футбольного мяча белого цвета, наполненную бензином. Шнурок на капюшоне туго затянул и завязал. В середину куртки сложил кости и две пластмассовые бутылки с бензином. На пол поставил три свечи, одев их на гвозди, прибитые изнутри в резиновом коврике. Свечи обложил ветошью и ватой на разном уровне. Все это заняло около восьми минут. Он глянул на трассу. Со стороны города приближались огни одинокого автомобиля.

Шлихт зажег все свечи и выскользнул на обочину. Дождь усилился. Через минуту на нем не было сухого места. Пробежав метров двести, он углубился в лес и выбрал удобную позицию для наблюдения.

Они опоздали на две минуты. Черный «Сааб» на одних подфарниках хищной акулой вынырнул из темноты. Из него, не торопясь, вышли два «ассистента» с автоматами Калашникова в руках и, целясь в водителя, выпустили по целому рожку. Раздался треск выбитых стекол, и машина вспыхнула, как спичечный коробок. Фигура водителя дернулась несколько раз и уткнулась деформированной головой в руль. Полюбовавшись делом своих рук, «ассистенты» исчезли в темноте, ставшей еще кромешней на фоне горящего автомобиля...

Сева погиб при неизвестных обстоятельствах. Теперь у Шлихта не было никаких ограничений. С этой страной его уже ничего не связывало. Из Киева он выехал в Будапешт. На границе таможенники досматривали поверхностно и выборочно. Шлихт был уверен, что все пройдет нормально. С ним был Высший Разум и он выполнял свое предназначение. В Будапештском Национальном банке Шлихт арендовал сейф и, оставив в нем алмазы, вылетел в Бельгию. Там он решил осесть навсегда.

Как поступить с алмазами, Шлихт ждал указаний Свыше.

Это ему должен будет подсказать Голос.

Пустота

(Вместо эпилога)

Когда-то, очень давно Шлихту нравилась весна. Сейчас, когда «шагреневая кожа» его жизни шла на убыль и иллюзии были утрачены, ему по душе стала осень. Осень соответствует периоду жизненной зрелости. Это то время, когда человек находится в полном расцвете своих сил. Именно в это время можно достичь очень многого. Почти полвека, использованные для создания фундамента внутри себя, дают возможность выстроить прочное здание, позволяющее не бояться приближающейся зимы.

Зима — это период ухода в себя и внутреннего самоанализа, время, когда человек оглядывается на прожитую жизнь и отказывается от намеченных ранее целей и принятых обязательств. Не потому, что они были неправильны, а из-за того, что все возможное уже выполнено. Как земля, застывшая под слоем снега, человек замирает, предаваясь внутреннему самосозерцанию. Он размышляет о том, как лучше распорядиться драгоценными крупицами оставшегося ему времени, и встретить конец своей жизни изящно, с достоинством и пониманием. И тогда смерть

из нежелательного гостя превращается в очевидность, воспринимаемую без всякого страха.

Каждому суждено умереть. Это одно из основных условий человеческой жизни. Никто из живущих не может сказать, когда придет смерть. Поэтому все начинания следует принимать из расчета «здесь и сейчас». Никто: ни мудрец, ни учитель — не сможет сказать, какое ваше предназначение в этой жизни. Не верьте никому. Повернитесь к жизни лицом, не бегите от нее. Не стоит укрываться за ширмой наркотиков или алкогольного опьянения. Просто встречайте жизнь лицом к лицу, несмотря ни на какие препятствия. Жизнь совершенно несправедлива, не ищите в ней честности. Чем скорее вы поймете это, тем лучше. Всю жизнь вас будут преследовать трудности будьте готовы к этому. Сконцентрируйтесь на своих целях и настойчиво идите к ним.

Важно понять, что с вашим исчезновением все превратится в пустоту. Истинное понимание сущности пустоты понять непросто. Пустота — это основа бытия. Как это ни парадоксально, но пустота динамична. Без нее не звучала бы свирель, не работали бы кузнечные мехи, не был бы полезен горшок. Познавший сущность пустоты не боится смерти, потому что смог преодолеть ощущение отделенности своего Я от Вселенной. Смерти нет, есть только слияние твоего Я с пустотой. Все пустота, а пустота — это все. Вот почему мудрец неуязвим.

Человек умирает, его физическое тело разлагается. Гармоничный духовный кристалл его души покидает бренную оболочку и начинает жить в качественно другом мире, в котором действуют иные закономерности и правила космической игры.

Человек в результате смерти превращается не в Ничто, а в Нечто. Абсолютного небытия нет. Есть относительное небытие, которое действительно только по отношению к предыдущей форме жизни. Этот переход из одного измерения в другое строится, главным образом, на таких понятиях, которые не имеют адекватного словесного объяснения и не представимы.

Смерть — это одно из тяжелейших человеческих испытаний, но если она своевременна, то не стоит воспринимать ее как трагический, деструктивный факт. Это всего лишь неизбежная метаморфоза. Возможно, был прав Гераклит, считая, что когда мы живы, наши души похоронены в нас, когда же мы умираем, души пробуждаются и живут.

Как красиво умирает

Яблонь цвет.

Оставляя на земле

Розоватый след.

Как красиво умирает

Солнечный закат.

Смерть прекрасна.

Если попадает жизни в такт.

Рикке

Content

Войнов Александр Иванович Бриллианты из подворотни