Ксения Беленкова

Вьюга юности

Посвящается любимой бабушке

Трегубенковой Тамаре Федоровне

«Я и правда живой, – думал Дуглас. – Прежде я этого не знал, а может, и знал, да не помню».

Рей Бредбери.

«Вино из одуванчиков

Глава первая

Тайна

В тот день валил снег. Он укрывал московские дворы, точно свежая простыня старый матрац. Зима робко пробралась в город еще в ноябре – инеем побелила травы, стянула лужи корочкой льда; а сейчас настало ее законное время. В декабре город не подчинялся ни мэру, ни президенту – им правила куда более властная и сильная хозяйка. Она регулировала дорожное движение, сковывала морозом трубы, она и только она решала – идти нынче ученикам в школы или поберечь свои носы дома. Ложась чистым листом снега на годовую грязь, зима готовила природу к году новому.

Пятнадцатилетняя Александра Шарабанова, а проще – Саша, скользила по скверу, и ее ноги жили своей собственной жизнью, отбивая чечетку на каждом шагу. Мысли Саши были настолько далеки от ног, что она совершенно не заметила того, как неожиданно научилась новому танцу. Снег сыпал новогодней мишурой, лип на ресницы, лез в рот. И Саша, как этот снег, с каждым шагом будто бы падала и падала вниз. В какой-то момент ей даже начало казаться, что она давно уже не здесь – под небом Москвы, а там – подо льдом дороги, где в отражении прятался замерзший город. Седая зима сковала не только землю, но прокралась и в душу, отчего Саша слышала, как ее сердце не стучит, а звенит внутри.

На первый взгляд, это была самая обычная девчонка, окутанная декабрьской пургой. Конечно, если предположить, что на свете существуют «обычные» девчонки. Возьми любую да приглядись к ней сквозь лупу, которая каждую пылинку превращает в загадочный кристалл. Так вот, направь воображаемую лупу на любую девчонку, и окажется, что в ней странностей больше, чем в пирамиде Хеопса. Обязательно подумаешь – откуда только такие берутся?

Выходит, Саша была совсем обычной необычной девчонкой. Она жила в обычной семье, в обычном городе, ходила в обычную школу и сегодня узнала одну обычную тайну. Правда, пока не поняла этого и чувствовала себя нагруженной непосильной ношей, с которой совершенно невозможно было справиться…

Еще утром Саша и подумать не могла о том, что сегодняшний день таит в себе загадки, способные перевернуть всю ее жизнь с ног на голову. Впереди забрезжили зимние каникулы, и в эту субботу их класс отпустили из школы на два урока раньше. Радостная Саша шла домой по просыпающемуся городу. А зима хватала ее за нос, ветром холодила щеки, застревала снежинками в ресницах. Оказавшись после уличного мороза в домашнем тепле, Саша собиралась тихонько раздеться, чтобы своим появлением не помешать еще спящим родителям. В выходные они имели привычку просыпаться чуть ли не к обеду. К тому времени Саша иногда успевала сделать столько, что в пору было самой ложиться пластом. Только сегодня все произошло иначе. Услышав голоса в спальне, Саша сначала подумала тихонько прошмыгнуть к себе в комнату, не обнаруживая своего присутствия. Но что-то остановило ее. Будто клещами потянуло за уши. Проходя мимо спальни, она отчетливо услышала беседу родителей. Мама говорила так громко, что даже не приходилось сильно напрягать слух. Папа, как всегда, был скуп на проявление эмоций, но речь его была вполне разборчива. Какое-то время Саша никак не могла взять в толк, о чем они спорят. А потом поняла…

И то, что она узнала, разломило ее мир надвое! Трещина оказалась такой широкой, что перемахнуть в прошлую жизнь уже никак не получалось. Там оставались лишь ложь и обман. А впереди – неизвестность. Саша стояла ошеломленная, оглушенная услышанным. Оказывается, родители всю жизнь хранили от нее секреты: врали и обманывали на каждом шагу, вовсе не собираясь менять подобный уклад. И это были те люди, которым она доверяла больше всего на свете! Еще не до конца понимая, что же произошло, но боясь оказаться замеченной, Саша схватила сумку и выскользнула из квартиры.

В полумраке лестничной клетки, откуда лестницы разбегались вверх и вниз, Саша прилипла спиной к двери, чувствуя себя чужой этому дому. И будто бы из квартиры шел запах лжи – он щекотал нос, отчего тот краснел и распухал. Тогда-то ноги и понесли ее прочь – ступенька за ступенькой, улица за улицей, и вот она уже в старом сквере. Скользит по обледенелой дороге, мечтая только об одном – чтобы все это оказалось лишь странным сном! Саша даже ущипнула себя за руку, в надежде, что сейчас же проснется и все будет как раньше. Рука заныла, предательски доказывая – все это происходит наяву…

Присев на лавку, ставшую от снега ватной, Саша смотрела в зиму и пыталась собраться с мыслями. Они кружили в голове, будто снежинки, никак не укладываясь в симметричный и ясный узор. Все слова, что нежданно обрушились на нее сегодня, звучали на каком-то чужом, непонятном языке. Саша пыталась сложить из них ту суть, которую смогла бы понять и принять. Но у нее совершенно ничего не получалось. Серьезные размышления всегда казались Саше похожими на рыбалку. Закидываешь удочку и сидишь перед гладью пруда: все ждешь и ждешь, что сейчас клюнет рыба. Знаешь: она затаилась и высматривает наживку, вот-вот мелькнет ее тень под водой, вот-вот дернется леска, и тогда не тяни – тяни! Аккуратно, чтобы не сорвалась. Если все сделать правильно, не спешить, уметь дождаться верного момента, рыба-мысль выскочит наружу, и сразу станет радостно от ощущения, что мир теперь на одну рыбу понятнее.

Только сейчас все шло иначе, Саша не могла сосредоточиться, она закидывала удочку и, не дожидаясь, когда рыба заглотнет наживку поглубже, выдергивала леску. Каждый раз с голым крючком. И в голове становилось пусто, и вымышленный пруд затихал, замирал, затягивался льдом. Понятно было лишь одно – всю жизнь ее обманывали, и собственная мать плела интриги, создавая вокруг себя иллюзорный мир. Мир, который стал для Саши родным, любимым, единственным. Теперь он был раздавлен, разрушен, как замок Снежной Королевы. И все то, что раньше казалось прекрасным, сейчас вонзалось осколками в сердце, замораживая его. От досады на глазах Саши выступили слезы, и снегопад потек. Снежинки проплывали одна за другой: крупные и крохотные, круглые – ощетинившиеся, как ежики, и мохнатые, как шмели, и все как одна – белые, белые, белые…

– Шарабанова, с тобой все в порядке? – одноклассница Людка Полетаева невесть откуда возникла возле заснеженной лавки и теперь стояла над Сашей, потирая красный от холода нос варежкой.

– Путем. – Саша стряхнула замерзающую слезу со щеки. – Ты откуда здесь?

Людка махнула рукой в глубь сквера, и Саша увидела Макса Лаврова, который пытался удержать в вертикальном положении разлапистую елку. Сейчас напоминание о празднике отозвалось новой болью, будто эта елка колола своими иголками, впивалась в кожу. Кто-то совсем рядом был счастлив, но у Саши не хватало сил порадоваться за друзей.

– Максим помогает мне елку с базара домой дотащить, – гордо сообщила Людка и тут же вскрикнула: – Ой-ой-ой! Они падают!

Макс начал перебирать ногами, словно девочка на шаре, раскинул в стороны руки, выронил елку, свалился и полетел по дороге к ногам своей возлюбленной. Елка неслась за ним, накалывая на иголки снег и превращаясь в гигантский моток сахарной ваты на палочке. Людка невольно рассмеялась. А вскоре и Саша уже не могла сдержать улыбку. Да и сам Максим грохотал хохотом так, что распугал украшавших березу толстых ворон. Они закаркали, захлопали крыльями, а потом растаяли в снежной белизне.

– Живой? – Люда наклонилась к Максу, помогая ему встать.

Вместо этого Максим увлек ее за собой, и они начали кататься по снегу, как ненормальные, хихикать и обниматься. И тут же Саше опять стало так грустно, что захотелось немедленно исчезнуть с этого места: оказаться как можно дальше от всех влюбленных парочек – за тысячи километров нехоженых дорог, нетронутых снегов и непаханых полей…

– Пойдем с нами елку наряжать, – предложила сердобольная Люда.

Она вылезла из сугроба и теперь подставила радостному Максу свою спину для очистки от снега.

– Нет, не могу, – соврала Саша, – у меня тут… это… встреча, жду, вот…

Ей хотелось как можно быстрее отвязаться от друзей. Поделись она сейчас своей тайной с Людкой, и вполне вероятно, что на следующий день ее позовет на беседу школьный психолог, а хуже того – горячие новости появятся в классной газете. И конечно, подруга будет всего лишь желать ей добра, от чистого сердца стараясь помочь.

– Ну да, ну да, – недоверчиво покачала головой Людка, всматриваясь в Сашино лицо, но поняв, что подруга непреклонна, согласилась. – Как знаешь…

Уцепившись в четыре руки за непослушную елку, веселая парочка заскользила по скверу, и уже через минуту они забыли про одинокую Шарабанову. У ребят была своя жизнь, которая явно доставляла им удовольствие. А метель увивалась за влюбленными хвостом, рассыпая снежный шлейф снежинок, смешинок. Или это была уже белая Сашина зависть?..

Почти все Сашины подруги давно встречались с парнями. Вот и Людка с сентября не расставалась с Максимом – точно волшебник со своей палочкой, вертела им, как захочет. А тот готов был ради своей девушки на любое чудо: контрольную по алгебре на «отлично» за двоих решить или урок сорвать, если Людка к нему подготовиться не успела. Лишь бы не меркли в ее глазах озорные искорки, лишь бы звенел смех, воспоминание о котором каждое утро выпихивало Макса из постели лучше любого будильника. Так их роман с ежедневным постоянством заводил часы беспечной, влюбленной в жизнь юности.

Саше всегда казалось, что у остальных все получается на удивление просто, будто само собой. Однажды посмотрят друг на друга, словно в первый раз, заулыбаются: она волосы начнет поправлять, он – почесывать верхнюю губу, будто проверяя себя на усатость. А через несколько месяцев глядишь – они уже елки наряжают, как супружеские пары. Недавно Саша узнала, что даже «круглая» отличница Полина, любимица учителей и поваров, нашла себе какого-то ботаника из одиннадцатого класса, который теперь важно носил ее школьную сумку и мешок с обувью сорокового размера. Да еще декламировал при этом Блока или Пастернака. В общем, блистал силой, эрудицией и хорошей памятью. А Полина плыла рядом с ним, расправив плечи и гордо вышагивая своими длинными ступнями. Она кидала на одноклассниц победоносные взоры, будто доказывая, что не хуже остальных.

Только у одной Саши ничего путного с личной жизнью никак не выходило. Рассудительная Людка обычно укоризненно замечала:

– Шарабанова, ты слишком гордая и несговорчивая! Ясное дело – парни тебя боятся.

– Глупости! – отмахивалась Саша.

А потом получала от подруги часовой урок обольщения мальчишек. Ей предлагалось стать более открытой, да что там – простой. К чему парням сложные девушки? И эти занятия были похлеще военной подготовки, одна стрельба глазами чего стоила! Нет, Саша была уверена – бойца любовного фронта из нее не выйдет…

– Мальчишки просто-напросто боятся умных и самоуверенных девчонок, – резюмировала Людка, закинув ногу на ногу и покачивая узкую лодочку на пальцах. – Так что тебе, Шарабанова, нужно чуть-чуть им помочь, расслабить, а уже потом – захватить…

По правде говоря, никто и не догадывался, что Саша сама – изрядная трусиха. Заметив робкое внимание к себе, она не умела ответить задорным взором, а лишь краснела, как свекла, и, стараясь скрыть этот позорный факт, смывалась куда подальше. А потом еще долгое время избегала объект собственного стыда, страха и тревог.

К пятнадцати годам она начала ощущать себя старой девой, стерегущей свое одиночество, как верный пес хозяйский дом. Сколько раз Саша пыталась прогнать этого пса, но в ответ он забивался в укромный уголок ее души и рычал оттуда, а того хуже – скулил, что было совершенно невыносимо. Иногда Саша думала, что у каждого человека есть такой зверь где-нибудь под кроватью души. Порой, придя к знакомым в гости, ей невольно хотелось заглянуть под их постели, чтобы встретить душевных зверей. Она представляла, что кто-то прячет там котенка, а кто-то – настоящего тигра. И по внешнему виду человека не сразу можно отгадать, что за зверь сидит под кроватью его души. Лишь иногда, теряя контроль над собой, забываясь – чему-то искренне радуясь или отчаянно злясь, люди выпускают этих зверей из убежищ. На минуту, на секунду – мелькнет влажный носик или длинный коготь, и все – как не бывало.

Саша была уверена, что под постелью Людки жила лиса. Иногда она показывала оттуда острую мордочку, но тут же заметала следы пушистым хвостом.

Сейчас, когда вокруг стелилась белая пустота и можно было выпустить своего зверя наружу, Сашин пес тихонечко выглянул и лизнул ее в нос. Отчего тот стал мокрым, покраснел, и Саша чихнула. Снежинки разлетелись от ее лица в разные стороны, а потом снова продолжили зимний танец. В этот день Саша была особенно зла на своего пса: жизнь ее разваливалась на части, рассыпалась паззлом, да так, что уже и не вспомнить былую картинку. В такие моменты хотелось иметь рядом какого-нибудь Макса или хотя бы зубрилу из одиннадцатого, любителя поэзии и крупных форм. Все равно кого, лишь бы не ощущать себя такой несчастной, одинокой и обманутой. Хотя, это была неправда – Саша знала – ей нужен только один человек. Тот, что в ароматный летний день прикоснулся губами к ее губам, оставив печать первого серьезного чувства. Воспоминания нахлынули неожиданно. Казалось, что они занесены зимними снегами, и чувства давно охладели. Но сейчас Саша видела все таким настоящим и живым, будто окунулась в прошлое…

Это случилось ушедшим летом, в самом его начале, когда сочные травы еще тянули к небу свои языки и жадно лакали его теплые дожди. Солнце растопило лед Сашиного сердца, сморило полуденным сном ее пушистого сторожа – пса. Лето огненным маревом катило по земле, гремело грозами и шумело дождями. Дышало после ливней свежестью, запахами трав и цветов, заставляло скидывать сандалии и нестись песчаным берегом речушки, впитывая голыми ступнями его неутомимое тепло.

– Сашка, слышишь стук? – Глаза Никиты закружили синеву неба и зелень листвы.

– Это дятел? – прислушалась она.

– Это мое сердце! – Он приложил Сашину руку к своей груди.

А потом они бежали, сплетя пальцы. И листья шептали им о юности, о радости, о любви…

Да где-то в вышине начал свой перестук красноголовый дятел, который услышал дробь пернатого друга и вовсе не догадывался о том, что это всего лишь стучит сердце одного влюбленного мальчишки. А после мир закружился, завертелся: небо встало с головы на ноги – они упали в траву, и все лето оказалось вдруг таким маленьким, что уместилось на Сашиных губах, обдавая их теплом. Этот миг, когда она нечаянно стала хозяйкой мира, и свой первый поцелуй Саша запомнит навсегда…

Потом было расставанье: разные школы, разные города, разные жизни. И Сашин страх – что будет, когда они встретятся вновь? А подумать-то, их разделяли какие-нибудь пара часов езды на машине. Но это расстояние будто бы развеяло их чувство по ветру. Поначалу ребят связывали звонки, потом сообщения, но тепло уходило из них с каждым месяцем осени. Теперь и оставалось у Саши с Никитой всего ничего – одно лето, умещающееся на губах.

Саша вспоминала лето, и глаза ее слепило от солнца. Она моргнула: в тот же миг яркий июньский день превратился в искрящийся свет снежного покрывала зимы. Сашу обдало холодом, а в висках вновь застучала украденная раньше времени тайна, от которой не спасала даже память о счастье. Все вокруг стало невыносимо белым. Саша закрыла глаза и будто исчезла с лица земли.

А на Москву падал, падал, падал снег…

Глава вторая

Зеркало тролля

Саша открыла глаза. Казалось, она просидела на скамейке, зажмурившись, всего-то несколько мгновений. Но тьма каким-то образом просочилась в этот ослепительно-зимний короткий день. Сквер посерел, казалось, что на снег легла пыль. И тут в конце аллеи Саша увидела того зубрилу-одиннадцатиклассника, что встречался с «круглой» Полиной. Вот уж точно – бойся своих желаний! Только что Саша ненароком захотела оказаться рядом с этим ботаником, и на тебе, пожалуйста. Зубрила понуро плелся по дороге, и, надо сказать, вид у него был далеко не радужный. Завидев примерзшую к лавке Сашу, ботаник явно чем-то озадачился. Остановился, начал перетаптываться на месте, а потом уверенно двинулся к ней.

– Ты же Шарабанова? Одноклассница Полины? – спросил он, выбрасывая слова, точно ядра из пушки.

Саша настороженно кивнула, не понимая, чего ему могло от нее понадобиться? Ботаник какое-то время молчал, переступая с ноги на ногу. Судя по молниям взглядов, он вынашивал какой-то план. А потом собрался с духом и выпалил:

– У меня к тебе дело. Ты должна сказать Полине, что видела меня сегодня в сквере с обалденной девчонкой. Ну очень нужно! Понимаешь?

Саша уставилась на Зубрилу, пытаясь взять в толк, что же здесь происходит. И тут ботаник заговорил снова, буквально захлебываясь словами:

– И еще скажи, что мы целовались. – Затем он еще раз взвесил все сказанное и уверенно повторил: – Обязательно добавь про поцелуи!

Саша в недоумении продолжала взирать на Зубрилу. Она-то думала, что у него одни блоки да пастернаки в голове. А оказывается, там было место для подобной чепухи. И с чего это он так завелся? Какие-то странные выдумки…

– Но зачем мне обманывать Полину? – пожала плечами Саша.

Ботаник сел было на лавку рядом с ней, но тут же снова вскочил и заходил туда-обратно, точно маятник: длинный, худой, головастый.

– Полина предательница! – Зубрила даже раскраснелся от гнева, ему явно надо было выговориться. – Я видел ее сегодня утром с одним напыщенным типом. Этот гад тащил Полинину сумку и что-то шептал на ухо. И, честное слово, он чуть не провалился в это ухо, прилип намертво. А Полина шла и смеялась как сумасшедшая, честное слово…

Ботаник перевел дух, скомкал снежок, затем откусил от него знатную часть и начал с хрустом пережевывать, остаток же безжалостно размазал о ствол дерева. Саша всерьез заинтересовалась этой историей любовного отмщения. Неужели вокруг действительно столько много лжи? И даже примерные отличники вовсю врут друг другу! Саша будто провалилась этим утром в другой мир. Или осколок зеркала злого тролля попал ей в глаз – отчего все вокруг разом переменилось. Из простого стало сложным. Из правдивого – обманным.

– А что за парень? Из нашей школы? – Саша никак не могла представить Полину в роли обольстительницы и кокетки.

– Угу, – прохрумкал Зубрила. – Причем младше Полины на год, да и ростом не вышел. Мелкий, да, видать, прыткий. Коренастый такой! Помню, он медаль взял на прошлых спортивных соревнованиях. Я-то думал, Полине умные нравятся, а оказывается, ей дутые мышцы подавай!..

Саша бросила взгляд на тощий торс ревнивца и тут же вспомнила того спортсмена.

– Слушай, так это же Полинин брат медаль брал! Ты разве не знал? – рассмеялась она.

Ботаник вылупил на Сашу свои умные бычьи глаза, в которых еще не угас ревностный блеск.

– Брат? – Никогда он не выглядел так глупо. – Да мы как-то о семье с ней и не разговаривали…

– Ну да, куда уж там, – вздохнула Саша, одновременно жалея Зубрилу и завидуя ему.

А ботаник уже стучал себя тощей ладонью по лбу и все долдонил: «Брат! Брат!..» А потом, забыв обо всем, пустился чуть ли не вприпрыжку по дороге. Но тут же вернулся, подскочил к Саше и шепнул:

– Ты только ничего не говори Полине, хорошо? Ну, про обалденную девчонку… и главное – про поцелуи. – Ботаник состроил кислую мину.

Саша закивала, а Зубрила уже несся вперед счастливый, как младенец…

Пляшущая фигурка удачливого ревнивца потерялась вдали среди стволов. Предательство и обман обошли его стороной. Только что коварная ложь занимала все мысли и чувства, но ей пришлось отступить. И Саша видела, насколько легче и радостнее стало на душе у Зубрилы, когда он услышал про брата Полины. Вот только ее собственная ноша теперь казалась еще тяжелее. Саша огляделась вокруг. Сквер заметно опустел. И лишь вороны снова заняли свои насиженные места. Мерзнуть здесь одной стало совсем неуютно: когда друзья и знакомые разбегаются от нее в разные стороны, унося свои истории подальше от этого мрачного места. Мигом вскочив с лавки, Саша застучала, затопала ногами, согревая их, избавляясь от ледяной хватки зимы. Школьная сумка выпрыгнула из замерзших рук и упала, рассыпав содержимое по снегу. Ручки, тетради, зеркальце, тушь, помада калейдоскопом разлеглись по свежему насту. Непослушными пальцами Саша собирала свои вещи, и они тоже казались ей предателями. Эти безделушки не отпускали из сквера, крали лишние минуты, удерживая здесь – в сетях ползущего между деревьев холода. В Сашиных руках захрустела бумага, и она достала из снега толстую тетрадь в кожаной обложке. Странички пестрели вклеенными вырезками из журналов, рисунками, фотографиями и неровными строчками: узкими, как ниточки, или широкими, точно узловатая вязка шарфа. Это был Сашин дневник – муравейник букв, мыслей, истин. Но вчерашняя правда обернулась сегодняшним обманом. Вот она с папой и мамой в Турции: все улыбаются, а на Сашиной голове десятки косичек. Будто и есть во всем мире лишь они трое и больше никого. А вот, в рамочке из сердец и кошачьих мордочек, тщательно выведенные ею слова, всего-то несколько строк. Саша аккуратно переписала их в свой дневник из телефона, хотя это сообщение от Никиты она давно помнила наизусть: «Сегодня возле школы я встретил уличного кота и почему-то подумал – этот бедняга никогда не видел Сашу! Пришлось подобрать его. Теперь мы вместе с нетерпением ждем встречи с тобой…»

Страницы продолжали мелькать: вот смеется Дэниел Редклифф, а вот – Роберт Паттинсон, но их улыбки поймала в паутину зима. Здесь все было ложью! И каждый белозубый оскал откусывал былое счастье, как кусок от праздничного пирога. Захлопнув тяжелую обложку, Саша со всего маху запустила дневник в сугроб. Тетрадь врезалась в снег углом и начала потихоньку проваливаться: сначала утонула наполовину, а потом над глыбой снега остался лишь маленький парус – треугольник обманутой радости. Затем и он полностью погрузился во мрак колючей белизны. Но вместо облегчения Саша почему-то ощутила, как из сквера ушло последнее тепло…

И тут в ее кармане запрыгал мобильный. Словно вырывая из мрачных мыслей, он напоминал о настоящем. Телефон вибрировал и напевал веселую песенку, Саша вынула его из кармана. С экрана ей улыбалась Людка Полетаева. «Только ее сейчас не хватало, – подумала Саша. – Опять начнет к себе зазывать, чтобы я любовалась, как они с Лавровым милуются – фи!» Телефон все пел, а Саша всерьез намеревалась сбросить вызов, но в последний момент со вздохом ответила:

– Да?

– Ша-ра, – голосила Людка, – ба-но-ваааа! Уууу…

Полетаева завывала, как сирена. Слов было почти не разобрать.

– Что там у тебя? – испугалась Саша.

– Приходи-и-и, – пищала Людка. – Расскажу-у-у…

– Сейчас буду.

Саша уже спешила к дому подруги. Людка всегда была сдержанной и спокойной, даже расчетливой. Казалось, будто она любую ситуацию видит насквозь, и многое может предугадать. Неужели Макс чем-то расстроил или обидел ее? Да еще так сильно, что Полетаева скатилась до настоящей истерики. Все, что еще недавно казалось Саше неизменным, вдруг искажалось. Занудный Зубрила оказался настоящим Отелло, а умеющая держать себя в руках Людка сейчас плакала дома, как ребенок. И теперь Саша начала думать, будто она заразилась дома какой-то невиданной болезнью, меняющей все вокруг. И теперь эпидемия неизбежна. Все, кто оказывается с ней рядом, молниеносно становятся другими, практически неузнаваемыми. Даже родной город теперь выглядел чужим. И Саша уже не была уверена, что в знакомом дворе найдет Людкин дом, а в нем – нужные этаж и квартиру. Но, к великому облегчению, все осталось на своих местах. Обитую рыжей кожей дверь Полетаевых Саша узнала сразу. И тут же, по звонку, на лестничную площадку высунулась Людкина мама.

– А, Саша, – устало кивнула она. – Заходи. Может, хоть ты втолкуешь Людке, что нужно доверять собственной матери…

Саша даже опешила. Меньше всего она сейчас ощущала в себе силу доказывать кому-то, что надо слушаться родителей. И уж тем более – маму. Уже в коридоре были слышны приглушенные стенания Полетаевой.

– Людка, выходи! – крикнула ее мать. – Саша пришла.

Из-за двери дальней комнаты послышалось неясное злобное бормотание. Никто не вышел встречать Сашу. Но замок щелкнул – Полетаева давала понять, что впустит подругу к себе.

– Заперлась! – отмахнулась мать. – То бежать за этим хулиганом Лавровым хотела. А как я не пустила, так заперлась, чертовка! Ну что ты с ней будешь делать?

– Может, поговорить? – Саша встала босыми ногами на плиточный пол.

– Поговори, поговори, – закивала Людкина мама, подсовывая Саше тапочки. – Ты девочка серьезная. На собраниях в школе о тебе всегда хорошо отзываются. Поговори…

Саша послушно проскочила в узкую щель, которую предоставила ей щедрая Людка. По полу в комнате валялись елочные игрушки, книги, журналы.

– Что здесь произошло? – удивленно оглядывалась Саша.

Она привыкла видеть вещи подруги в полном порядке. Людка была отчасти педанткой и вечно раскладывала все по местам. Сейчас же казалось, будто по комнате прошелся настоящий вихрь. Да и Полетаева не была похожа на себя. Лицо ее сморщилось, волосы растрепались. Из глаз текли слезы, и Людка нещадно размазывала по щекам свою дорогую водостойкую тушь.

– Ма-мааа! – взвыла Полетаева.

И тут же навалилась на дверь, в которую попыталась проникнуть на зов ее родительница. Людка снова щелкнула замком.

– Мама, – зашептала она. – Моего Макса выгнала! И запретила мне с ним встречаться! Представляешь?!

Людка начала пинать ногами разбросанные игрушки, а один елочный шар даже запустила под кровать. И Саша почему-то подумала, что тот угодил лисице прямо в пасть.

– Все из-за прошедшего родительского собрания! – продолжала шипеть Людка. – Оказывается, на нем Макса ругали. Типа, хулиганит, уроки срывает… А он же все это из-за меня! Ну, ты же знаешь…

– Так ты маме все и объясни! – вставила Саша.

Выходило, что поступок Макса, который казался ей почти рыцарским, можно было расценить совершенно по-другому.

– Поди ей объясни! – Людка кинула злобный взор на дверь. – Говорит, что он мне не пара. Слышать ничего не хочет.

– А что Макс? – спросила Саша.

Людка лишь махнула рукой и поднесла к носу салфетку.

– Обиделся! – хлюпала Полетаева. – Сначала думал как-то отшутиться. А мама еще больше разозлилась. Даже накричала на него. Тогда он взял и ушел. Представляешь, на меня и не глянул! Дверью хлопнул…

– Все наладится, не переживай, – успокаивала подругу Саша. – Макс отходчивый, а твоя мама просто обязана все понять!

– Наверное, она так и родилась взрослой теткой, – в газах Людки зажглась злость. – Не понимает меня совсем, будто никогда не была подростком. Ну невозможно думать только об уроках и домашних заданиях! И друзей выбирать себе по четвертным оценкам! Неужели она верит, что такое бывает?..

Саша пожала плечами. Что творится в головах у мам, ей сейчас было совершенно непонятно. И о том, какими они были в детстве, знало только их прошлое. И, надо сказать, хранило эту тайну очень ревностно.

– Макс больше не станет со мной встречаться! Я уверена! – рыдала Людка. – Кому понравится, чтобы его отчитывали чужие мамаши, как маленького и глупенького…

– Хочешь, я попробую поговорить с твоей мамой? – робко спросила Саша.

И сама испугалась этого предложения. Но Людка тут же перестала плакать. На миг Саше даже показалось, будто весь этот концерт был разыгран с одной целью – добиться помощи в убеждении мамы.

– Поговори, Шурочка, ну пожалуйста! – закивала Полетаева. – Тебя мама послушает. Ты всегда такая правильная, серьезная. Хорошему меня учишь: она сама так говорит…

Саше стало не по себе. Если Людка называла ее «Шурочкой», ясно было одно – от ее просьб теперь не отделаться.

– Сделаю, что смогу.

В коридоре пахло жареным. Саша осторожно прошла на кухню, где Людкина мама готовила ужин. Брызги летели от плиты во все стороны, на сковороде что-то шипело и корчилось.

– Ну как там? – Людкина мама с надеждой глянула на Сашу.

– Переживает…

– Конечно, переживает! Еще бы не переживать: связалась с каким-то нахалом. Он мне еще дверьми будет хлопать…

– На самом деле Макс неплохой парень, – робко вставила Саша. – Шахматами увлекается…

– Пусть чем угодно увлекается, только не моей дочерью. – Тут Людкина мать с подозрением посмотрела Саше в лицо. – Уж не защищать ли свою подружку ты сюда пришла?

Саша попятилась, а на нее уже сыпался шквал обвинений:

– Я-то думала, ты девочка неглупая! Но простых вещей, выходит, не понимаешь. Покажи вам только плохого мальчика – про все на свете забываете. Мать родная вам врагом становится…

– Не трогай Сашку! – выскочила в коридор Люда. – Меня довела, Макса довела, теперь за Шарабанову!..

В квартире на миг повисла тишина. Саша потихоньку отступала к входной двери. И вдруг лицо Людкиной мамы каким-то странным образом изменилось: казалось, она вот-вот чихнет. Но вместо этого ринулась по коридору, отпихивая в стороны дочь и Сашу, и закрылась в ванной комнате. Из-за двери раздался шум воды, а еще какие-то непонятные звуки. Людкина мама рыдала.

– Иди уже, – тихо сказала Полетаева.

И Саша, кое-как нацепив верхнюю одежду, выскочила из квартиры. Она осмотрелась по сторонам. Двери, двери, двери. И за каждой, наверное, живут непонимание, обиды и боль. Не дожидаясь лифта, прямо по лестнице, Саша ринулась вниз. Ей хотелось надышаться свежим воздухом: вдохнуть его как можно глубже, чтобы внутри места не осталось для комка жалости ко всем людям. Только что она лоб в лоб столкнулась с чужой мамой, которая не хотела слушать никого кроме себя. Возможно, ей в глаз тоже попал осколок зеркала злого тролля? И теперь все казалось не таким, как есть на самом деле: веселый и открытый Макс стал отъявленным хулиганом. Да и сама Саша превратилась из тихой и серьезной девочки в какую-то глупышку, думающую только о плохих мальчиках. Подъезд распахнул свою скрипучую дверь. На улице заметно похолодало, и Саша поспешно застегнулась, пока ветер не пробрал ее до костей. Людкин двор всегда казался неприветливым: ржавые качели, а чуть дальше – заброшенный пустырь, на котором до сих пор не удосужились построить нормальную детскую площадку. Сейчас здесь было особенно неуютно. Возле подъезда торчал слепой фонарь. И больше никого: как-то необыкновенно пусто для Москвы. Саша вжала голову в плечи, огляделась. Сумерки сгущались. Снег посерел, и небо накололо тучи на ветви голых деревьев, чьи изломанные силуэты, стражи зимы, сделали двор похожим на черные сети. А за шершавыми стволами будто бы шевелился живой страх…

С детства Саша боялась темноты. Оставшись на ночь в комнате одна, она будто бы слышала, как пылесос-мрак шипит, всасывая в свое бездонное пузо последние отблески уходящего вечера: огни фонарей, стучащие в окно, теплую золотистую полосу света под дверью. Он лентой утягивал ее в свой хобот, переваривал и рождал новые темные сущности. Тогда стул с одеждой превращался в незваного гостя, неестественно вывернувшего ноги и свесившего бессильные руки. А за зеркалом шкафа дышали в этот мир тени прошлого. Самое страшное было увидеть в нем свое отражение – белизна лица и впадины глаз казались убежищем демона. Собственное тело переставало быть родным и уютным, оно таило что-то неизведанное и пугающее. Когда же пылесос втягивал последние блики света, чернота овладевала миром: проглатывая сначала изломанного незнакомца на стуле, потом – зеркало, а затем – саму Сашу, которая больше не видела своих ног и рук. Даже сердце замирало, покорившись мраку. Мир исчезал, оборачиваясь пустотой. Смотреть в нее было ужасно. Не находящий опору взор переставал существовать. Это было похоже на… живую смерть. Тогда Саша зажмуривала глаза, чтобы оправдать их слепоту, и на ощупь искала выключатель. Загорался свет, Саша открывала глаза: сердце вновь стучало, на стуле буднично висела одежда, а зеркало отражало целый мир маленькой комнаты, укравшей у ночи одну лампу яркой, видимой жизни.

Теперь, посреди пустынного двора, Сашин страх мрака будто бы обрел сущность и преследовал ее повсюду: он таился за деревьями, шелестел между крыльями горластых ворон, тянул свои морозные щупальца к ее ногам. Вот-вот ухватит, скует, завладеет и уже больше никогда не отпустит. И тогда Саша вдруг побежала, а над ее головой загорались скупым светом отмороженные фонари, которых не боялись даже вороны. Саша летела, и дорога выскальзывала у нее из-под ног и неслась вперед. Туда, где таял день. И весь мир будто бы катил вперед, а Саша изо всех сил бежала назад, проваливаясь в пучину надвигающейся тьмы. От фонаря до фонаря, чтобы отдышаться и продолжить бег. Безлюдная дорога лишь изредка рождала прохожих, но и они выглядели, точно слуги мрака. Их лица сковал мороз, губы мертвой ниткой прилипли к зубам, глаза казались слепыми – они не замечали ничего вокруг. Горожане скользили мимо, все – в черных пальто, куртках, шубах, мыслях…

– Который час? – спросила одна маска лица, расстегивая молнию рта.

Саша, не останавливаясь, взглянула на часы – стрелки стояли.

В то время, как она бежала от темноты, а темнота гналась за нею – все вокруг неслось с кажущейся немыслимой скоростью. Часы замерли, превратив эту гонку в нескончаемый миг…

Глава третья

Домой!

Саша бежала и почему-то думала о простом карандаше. Иногда она зажимала его между пальцами, разглядывая высеченные буквы «тм», и начинала раскачивать: сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Длинные концы, как качели, мелькали: вверх-вниз. Дерево становилось точно пластилиновым, гибким, а потом и вовсе исчезало. Глаз уже не успевал ловить движения карандаша. Он был и одновременно – его не было.

– Саша, что ты делаешь? – удивлялся папа забавам дочери.

Тогда она останавливала карандаш между пальцами, и тот словно появлялся обратно из небытия – как живой.

– Создаю карандаш, – гордо отвечала она.

Часы стояли. А Саша все еще продолжала бег и чувствовала себя, точно невидимый карандаш, замерший в быстроте вращения. Она была, и в то же время – ее не было.

И вдруг кто-то за спиной ответил белой маске:

– Без четверти шесть.

И жизнь снова понеслась, завертелась: заскрипели невидимые шестеренки внутри часового механизма земли, и она закрутила над собой снежные вихри, а вечер покатился в пасть ночи. И снова от фонаря до фонаря Саша спешила к дому.

Еще днем, когда она бежала по улицам, ей казалось, что город утонул в стакане молока – все вокруг было белым и мокрым, и путь домой смыло снежным потоком. «Как можно возвращаться туда, где за скрипучими дверцами старых шкафов хранились вечно молодые тайны? – думала она. – Туда, где казавшиеся каменными ценности – честность, искренность, откровенность, вдруг рухнули, разлетелись прахом?» Но, как ни удивительно, сейчас, возле заброшенного пустыря, Сашу влекло лишь одно тепло – тепло ее дома. Другого у нее все равно не было. Лишь бы добежать туда, а уже потом, забравшись под тяжелое ватное одеяло, согрев комнату светом ночника, она еще раз все обдумает. И тогда, возможно, новое утро принесет новую правду. Правду завтрашнего дня.

Саша добежала до следующего фонаря: еще два и – конец страха и тьмы. Там, за двумя фонарями – яркий свет окон и рекламных вывесок. Там – смех и перебор гитары. Там – жизнь. Там – дом. И вдруг следующий фонарь замигал блеклым глазом и… потух. Промежуток тьмы до спасительного острова живого света стал в два раза длиннее – метров двадцать, не меньше. Казалось бы, что такого? Бегом это расстояние можно преодолеть за пару минут. Но Саше захотелось прилипнуть к фонарному столбу, рядом с которым она стояла, прорасти в лоскуте его вялого свечения и забыть про окружающую тьму. Она дрожала, как испуганный заяц: все это вдруг напомнило ей одну историю, что рассказывал когда-то дед. Лето вплеталось в этот мрачный зимний день уже не в первый раз. Сейчас Саша уж видела вокруг не отмороженный город, а дачу папиных родителей: как она сидит на веранде за широким дубовым столом. Ноги еще не достают до пола, и она болтает ими так, что шлепки слетают со ступней. А вокруг шелестят березы, стрекочут цикады да ветер лениво перебирает длинную челку…

– Помню, ехал я как-то вечером с рыбалки: тут-то со мной и приключись эта история…

Дед отхлебнул душистого мятного чая из толстостенной чашки. А бабушка лишь улыбнулась и положила внучке на блюдце крупный кусок домашнего яблочного пирога с корицей. Эту историю дед рассказывал частенько, но семилетняя Саша готова была заглатывать ее каждый раз, как и бабушкин вкуснейший пирог – благодарно и жадно.

– Дорога там шла узкая, в одну полосу, – продолжал дед. – Две машины с трудом разъезжались, щекоча друг друга боками. А по сторонам стояли деревья: густо, ствол к стволу. Так вот, был поздний августовский вечер. Луна, Млечный Путь да фары моей жестяной старушки освещали полотно. И вдруг, волк его раздери, под колеса мне выскакивает заяц! Уши и ноги длинные, а тельце маленькое, как у котенка. Мечется он в свете фар: я – влево, и заяц – влево. Я – вправо, заяц – туда же. Боится сероухий выпрыгнуть из луча света и скачет перед колесами, а в лес – ни ногой…

Дед замолчал, откусил яблочного пирога и начал медленно пережевывать кусок.

– И что же дальше, деда? – в который раз с неизбывным любопытством переспрашивала Саша.

– Пришлось спасать, – причмокивая, отвечал дед. – С зайцами одна беда – как попадут в луч света, так не могут в сторону ступить. Пришлось остановиться и выключить фары. Посидел минутку, подождал в полной темноте. Потом потихоньку завел мотор, включил фары, а сероухого уже и след простыл, только хвостик за деревом и мелькнул – ушел счастливец в ночь.

Саша запустила ложку в смородиновое варенье, облизнула ее и счастливо улыбнулась.

– К папе с мамой, наверное, побежал.

– Или к деду с бабкой, – прищурился дед.

– А у зайцев есть бабушки и дедушки?

– Конечно, у всех есть, кто о них помнит…

Саша вздрогнула, мигом возвращаясь из детства. Теперь она снова была взрослой, испуганной и замерзшей. Клубочек пара сорвался с губ и повис в морозном воздухе. Этот клубок показался Саше похожим на зайчонка из дедушкиного рассказа – маленький и вроде бы уши торчат. Решимость взяла верх над страхом: она не станет стоять под фонарем, как загнанный в луч от фар заяц! Будто спасенный дедом зверек научил ее одной важной истине – иногда стоит войти во тьму, чтобы добраться туда, где свет.

Тогда Саша до боли закусила губу и побежала.

Шаг. Другой. Темнота сгущалась. Потухший фонарь будто насмехался – давай, беги сюда, девочка. Казалось, за ним притаилась чья-то тень. Саша представляла, как черный незнакомец выскочит из-за фонарного столба и утащит ее во мрак. А всего лишь в десяти метрах – там, где свет и смех, перебор гитары проглотит ее крик.

«Что это было, братан?» – спросит гитарист, прервав песню на полуслове.

«Не парься, чувак, играй! – ответят веселые голоса. – Это кричала ворона. Пой, брателло!»

И снова польется музыка, и смех будет колыхать влажный декабрьский воздух. А она – Саша – пропадет в лапах черного человека.

Мрачный фонарный столб приближался. Еще несколько шагов, и она поравняется с ним.

Саша закрыла глаза и представила себя трусливым зайцем в тот момент, когда дед выключил фары – вокруг были темнота и свобода. А ноги тем временем продолжали жить своей жизнью, отбивая чечетку по льду дороги…

Вот и музыка поддержала зимний танец. Вот и смех подоспел. Саша открыла глаза. Пустырь остался за спиной, а перед ней, на освещенном светом фонарей и окон дворе, развлекалась группа веселых ребят. Одинокий столб замер позади, в лапах почерневшего пустыря. Незнакомца там не было. Никто не гнался за Сашей…

И вот уже мигает яркая вывеска магазина «Продукты». Вот искрится огнями наряженная елка. Вот – Сашин дом. Сашин подъезд. Сашина квартира…

– Где ты была? – взволнованный голос мамы.

– Гуляла.

И тепло. И запах курицы с рисом. И хруст папиной газеты. И его укоризненный взгляд.

– Гулена!

Дом был такой же, как прежде. Изменилась лишь Саша.

Теперь она знала тайну, которую эти стены хранили еще до ее рождения…

К великому удивлению, переживания и страхи никак не повлияли на Сашин аппетит. Сегодня она открыла еще одну важную истину – иногда организм бывает намного умнее, чем его хозяин. Казалось, о какой еде можно думать, когда вокруг творятся невиданные перемены? Но урчащий живот так и потянул Сашу на кухню. И тарелка молниеносно опустела. А по телу разлилось долгожданное тепло. На некоторое время Саше даже почудилось, будто ничего страшного не произошло: она сама надумала проблем, решить которые не так уж и сложно. Вот только что-то делать с набитым животом совсем не хотелось. Теперь Саша даже мечтала забыть обо всем и попробовать жить как раньше. Словно она ничего не знает, не видит, не слышит…

– Где ты витаешь? – спросил вдруг папа. – Александра, сегодня у тебя какой-то отсутствующий вид.

– Вид как вид, – пожала плечами Саша.

– Все в порядке? – Папа внимательно смотрел на нее.

– А у тебя? – Саша тоже пронзительно уставилась на отца. – Все в порядке?

Папа отложил газету, встал из-за стола и прошелся по кухне.

– Не в порядке, – сказал наконец он. – Дочь от меня что-то скрывает…

– А ты от дочери ничего не скрываешь? – наседала Саша.

Папа совсем растерялся.

– Что ты имеешь в виду? – Он будто нащупывал почву под ногами. – Скажи уже, что с тобой происходит?

– Что тут происходит? – В кухню ворвалась мама.

В руке у нее был зажат шипящий утюг, и пар от него шел во все стороны.

– Проходи, проходи, – посторонился папа. – Саша как раз ждет от нас каких-то горячих новостей. А сама отмалчивается, как партизанка.

Утюг опять выпустил пар, и мама на миг растаяла в нем. А когда появилась снова, лицо ее было сосредоточенным и немного растерянным.

– У тебя неприятности? – осторожно спросила она. – Что-то в школе?

– А если дома? – выпалила Саша.

Родители переглянулись. И вид у них был какой-то жалостливый и даже комичный. Будто они оба стоят на сцене перед полным залом и напрочь забыли слова своих ролей. И лишь утюг в маминой руке все пыхтел и пыхтел. Выносить это стало невозможно. И Саша вдруг выкрикнула:

– Дома у Людки! Ее мамаша Макса выгнала и запретила им встречаться. Да еще на меня собак спустила, когда я попыталась Лаврова защитить…

И сразу стало видно, как родители расслабились: слова ролей снова заиграли на губах.

– Максим вроде неплохой мальчик, – говорила мама. – Правда, урок недавно сорвал – на собрании жаловались…

– Парень и должен быть хулиганом! – вмешался папа. – Все эти маменькины сынки сплошные нюни…

– А вот Людкина мама этого не понимает, – сказала Саша. – Бывает же так, что родные мать и дочь не могут найти общий язык?

Теперь Саша смотрела прямиком на маму и продолжала:

– Вот я бы обязательно постаралась понять тебя…

Но мама уже бежала из кухни. Она услышала, что проблемы дочери связаны с любовной историей подруги, и на первый план снова вышли неглаженые рубашки и галстуки.

– Спасибо, доченька! – кричала она из коридора. – Я тоже постараюсь не выгонять из дома твоих Максимов…

– Да нет у меня никаких Максимов, – расстроенно прошептала под нос Саша. – Нужны они мне…

– А это ты зря, – иронизировал папа. – У девочки в твоем возрасте обязательно должны быть кавалеры. Ну если не получается найти стоящего хулигана, соглашайся хоть на отличника. Тут главное, чтобы для начала появился хоть один, а за ним и другие подтянутся. Учись, дочь, таков закон. Либо пусто, либо густо…

Саша в сердцах махнула на папу рукой: лезет вечно не в свое дело! Да еще с какими-то издевательскими советами. Пришлось немедленно сбегать с кухни, пока отец окончательно не разошелся.

– Да не обижайся ты! – смеялся папа. – Шучу я…

Но Саше сейчас было не до шуток. Она скрылась в своей комнате и захлопнула дверь. Будто в этих четырех стенах был зажат последний островок нетронутой чистоты и радости. И снова где-то внутри засосало – забудь обо всем! Родители не хотят открывать правду, так пусть она спит себе… хотя бы до весны… А уж там непременно станет легче! И тут она услышала, как родители в соседней комнате о чем-то перешептываются, точно две змеи. Нет! Прежней жизни уже не было. И пусть даже они говорили о чем-то невинном: быть может, обменивались нежными словами или тихонько перешучивались, но Саше везде мерещились все новые и новые тайны, которые хранят от нее, позволяя лишь тонким змеиным языкам правды просачиваться через дверные щели…

Аккуратная комната, похожая скорее на детскую, чем девичью, обступала Сашу со всех сторон. Обои с забавными зверушками, кружевные занавески. Напоминающий зеленый газон ворсистый ковер. На тумбочке под зеркалом не было лаков для ногтей, теней и помад. Здесь выстроились маленькие куколки и забавные глиняные фигурки. Свой нехитрый набор косметики Саша всегда носила с собой в школьной сумке, скорее для того, чтобы не отставать от подруг. И тушь, наверное, уже давно засохла в новом глянцевом флакончике. Конечно, в игрушки Саша уже не играла, и в комнате хотели сделать ремонт. Но все никак не доходили руки, а может, всем было немного грустно расставаться с теплыми и сочными цветами, которые буквально впитались в стены. Эта комната напоминала старенькое любимое платье, втиснуться в которое уже очень сложно, но так хочется!

И вдруг дверь задрожала: кто-то колотил по ней снаружи, а Саша снова витала где-то в детстве.

– Можно войти? – Не дожидаясь ответа, мама распахнула дверь.

Саше ничего не оставалось, как разрешить ворваться в свою комнату.

– Не обижайся на отца, – успокаивала мама. – Ты же его знаешь, еще тот шутник! Не нужны тебе сейчас мальчики – и не надо. Успеется! Куда торопиться…

– А ты когда начала встречаться с ребятами? – Саша решила воспользоваться моментом и выпытать у мамы хоть частицу тайны.

– И не помню уже, – мама задумалась, а потом рассмеялась. – Впервые влюбилась еще в детском саду. Мальчишка был задиристый и как-то в прах разметал мой песочный замок. С тех пор любовь к нему как рукой сняло…

– А если серьезно? – подбиралась к волнующему ее вопросу Саша. – Когда ты впервые по-настоящему влюбилась?

Между бровей залегла морщинка: мама изображала, будто что-то вспоминает. Но Саша понимала, она думает лишь об одном – почему дочь задает такие вопросы?

– Ну, была история в школьные годы, – уклончиво ответила она. – Хотя настоящая любовь пришла, когда я встретила твоего отца. Я так думаю…

Мама была сосредоточена и взвешивала каждое слово.

– Расскажи про свою любовь в школьные годы! – Саша даже схватила ее за руку.

– Обязательно расскажу, только не сейчас, – тихо, но твердо ответила мама и тут же перевела тему: – Тебе кто-то нравится в школе? Ты ведь придумала, что тебя тревожат Люда с Максимом! А на самом деле в кого-то влюбилась? Да?

– Ни в кого в школе я не влюбилась! – отстранилась Саша.

– Ну поговори со мной, – просила мама. – Может, что-нибудь посоветую…

Саша даже взбесилась, не понимая, почему она должна обо всем докладывать маме, когда в ответ не получает и капли откровенности?

– Только после тебя, – сухо ответила она, бросив колючий взгляд, и по-детски обиженно добавила: – Я первая спросила!

Мама вздохнула.

– С тобой сегодня невозможно разговаривать! Кусаешься. Мы вернемся к этому разговору, когда ты станешь вести себя спокойнее…

Пройдя по комнате, мама по привычке поправила какие-то вещи, проверила, закрыта ли форточка, задвинула крепче шторы. Она попыталась приобнять дочь, чтобы как-то снять напряжение, но Саша резко вырвалась. Сейчас ей не хотелось телячьих нежностей. Маме нужно было лишь сказать правду, пусть и жесткую, прямую, без зализывания углов и шероховатостей. Но куда проще спрятать беспорядок за дверцами шкафов, чтобы никто не увидел вещи скомканными и грязными, чем раскладывать их по полочкам долго и терпеливо.

– Ну ладно, отдыхай, приходи в себя! – Мама чмокнула Сашу в челку.

И вышла за дверь. Саша опять осталась одна. Она одновременно сердилась на себя и на маму. Стоящего разговора не вышло, а так хотелось какой-то ясности. Очевидно, в семейные секреты ее никто посвящать не собирался. Мама закрывалась, как ракушка, стоило Саше лишь чуть-чуть коснуться темы ее юности. А выложить начистоту, что утром она подслушала родительский разговор, у Саши просто не хватило духу. Все это время где-то в глубине души она продолжала надеяться, что все наладится как-нибудь само собой. Жизнь же требовала самостоятельных действий, к чему Саша по натуре была не склонна. И очень сложно давалась ей сейчас эта внутренняя борьба, когда нужно было выбирать: жить дальше, закрыв глаза, или целенаправленно двигаться вперед. Искать ответы, а еще точнее – учиться задавать вопросы.

Глава четвертая

Неожиданное решение

Ленивый рассвет почесывал стекла московских окон. Всем известно: декабрь самый темный месяц в году. Дни стали так коротки, что утро наступало к обеду, а вечер начинался сразу после полдника. Всего несколько часов в сутки можно было радоваться солнцу, да и оно чаще дремало за облаками и лишь изредка прохаживалось сонными лучами по городу. Нехотя просыпаясь, расправляя небо над Москвой, наступала новая жизнь нового дня.

Саша ворочалась в постели, а та поскрипывала всеми своими досточками, будто разминая ножки и распрямляя спинку.

– К инвентаризации организма приступить! – шепнула сама себе Саша.

Она пошевелила по очереди пальцами ног, потом согнула колени, снова распрямила. Глубоко вдохнула, выдохнула. Ноги, живот, спина – все на месте. Теперь пальцы рук: мизинец, средний, безымянный, указательный, большой. Есть контакт, хоть фиги складывай! Саша поморгала глазами, нахмурила брови, сморщила нос…

Вот, лежишь ты в кровати, отделяя сон от яви, как белок от желтка, и каждая часть тела двигается, живет. Только уши, как ни стараешься, сидят смирно, не шелохнутся. Есть они или нет их вовсе, так запросто и не понять. Можно лежать и представлять, что просыпаешься совсем без ушей. Это было забавно и немного странно.

– Поднимайся, соня! – В комнату заглянул папа.

– Зачем же так кричать? – Саша зажала уши руками – вот они – на месте!

Инвентаризация закончена.

Пора вставать.

Когда ждешь больших неприятностей, обычно все обходится, но сегодня явно был не тот случай…

За завтраком мама взглянула на календарь, улыбнулась и сказала:

– Последние дни зимы – и все! Для нас Новый год наступит летом. Пора паковать чемоданы!

Саша уронила бутерброд, он упал маслом кверху. И в тот же миг все почему-то встало на свои места.

– Я никуда не полечу, – отрезала она.

Папа чихнул.

– Как это понимать? – Мама не знала, смеяться ей или сердиться.

Около недели назад на семейном совете было единогласно решено, что в новогодние каникулы они вместе с Криштафовичами летят на Гоа. У Криштафовичей есть дочь – Сашина погодка, и они часто отдыхают вместе. Всегда дружно и весело.

– Александра, в чем дело? – миролюбиво переспросил папа, нехотя отрываясь от выпуска новостей.

Сейчас Саша понимала лишь одно – рядом с родителями ее будет по-прежнему окружать ложь. И поездка превратится в сплошное мучение. Признаваться же в подслушивании Саше пока совсем не хотелось, а еще страшнее было услышать новые отговорки. Судя по вчерашнему разговору с мамой, посвящать ее в семейные тайны никто не собирался. Очевидно, что ей придется во всем разобраться самой.

– Мне нужно остаться, – Саша уперла твердый взгляд в папину переносицу, так как в глаза посмотреть боялась. – Это очень важно!

Повисла недолгая пауза, за время которой папа преспокойно отхлебнул кофе и позволил напитку опуститься до желудка.

– Ладно, оставайся, мы бабулю Криштафович вместо тебя возьмем, – неожиданно легко согласился он. – Старушка, насколько я знаю, давно мечтала побывать в Индии, еще в хипповых шестидесятых, но «железный занавес» тогда был крепок, а потом у нее пошли Криштафовичи – мал мала меньше…

В то время как папа иронизировал, мамины глаза расширились, чуть ли не в два яйца, потом сузились в прорези для пуговиц, а затем она уже смогла говорить:

– Шарабанов! Ты в своем уме? – Она одновременно всплеснула руками и чаем. – Как «оставайся»? Где «оставайся»? С кем «оставайся»?

– Так у нас тоже родители есть, – лениво пожал плечами папа. – Если ребенок не хочет лететь, то почему я должен выкладывать за это нежелание кругленькую сумму? Отдадим Сашкин билет Криштафовичам, пусть их бодрая старушка погреет свои косточки на закате зрелости. На нее как раз горячей путевки не хватило.

Папа вынес вердикт и снова уставился в телевизор, где в новостях городские власти удивлялись, что зимой случаются снежные заносы.

– Да! Я хочу к бабушке в Истру! – не давая маме опомниться, воскликнула Саша.

– Это какой-то дурдом! – мама приложила ладонь ко лбу. – Саша, а как же мы?

– А мы в пролете, – папа отхлебнул еще кофе, опустил чашку на стол и, раскинув руки, изобразил самолет.

Воспользовавшись моментом, пока мама ставила папу «на крыло», а проще – повисла у него на руке в бессильной ярости, Саша смылась в свою комнату. В такие минуты она думала, что в отдельно взятых московских квартирах и зимой бывают грозы. Мама что-то кричала про избалованность, дурь, шлею и хвост. Папу слышно не было. Потом не стало слышно и маму. Из кухни доносились странные звуки: как будто одновременно гудели трубы, скрипели двери и текла вода из крана. На самом деле это плакала мама. Затем послышался папин голос. Глухо, как из другого мира, донеслось: «взрослая девочка», «свобода» и «выпор». Хотя, наверное, это был «выбор».

Саша засунула в уши плеер, и отголоски скандала потонули в «Норвежском лесу» Битлз. Пришедшее будто само собой решение поехать на каникулы в Истру теперь казалось единственным спасением. Саша чувствовала всем своим существом: от кончиков пальцев ног, до мочек найденных по утру ушей: «Будь там!»

Этой зимой ей предстоит открыть для себя не жаркую землю Индии и Аравийское море, а знакомый с детства город знакомых с детства людей…

До самого вечера Саша почти не выходила из своей комнаты, изображая, будто занята уроками. Мама с папой не тревожили ее, скорее всего надеясь, что дочь образумится, придет в себя и передумает. Несколько раз Саша слышала, как мама застывала возле двери, не решаясь зайти. А потом они с папой уходили в свою комнату и опять о чем-то шептались, шептались, шептались…

В понедельник Саша впервые после выходного увидела Людку – непривычно бледную и молчаливую. И все же пришлось еще больше расстроить подругу, сказав, чтобы та не ждала сувениров из Индии.

– Ты двинулась, Шарабанова? – Людка была ошеломлена решением подруги. – Променять Гоа на какую-то глушь!

– Вопрос не обсуждается, – отрезала Саша.

В такие моменты Людка понимала, что спорить с подругой или что-то выпытывать не имеет смысла. Обычно мягкая и податливая, Саша порой делала каменное лицо, упиралась как баран, и тогда хоть потоп – не произнесет и звука.

– Любовь-морковь, – протянула фальцетом Людка, изобразив понимание вопроса.

Саша промолчала. Макс Лавров сегодня не пришел в школу, и затрагивать с Людкой тему любви было очень опасно. Глаза ее еще были красные, но внутри, очевидно, зрело что-то серьезное. Вид у Людки был решительный. Но куда-то исчезли доверчивая общительность и многословие. Полетаева переваривала внутри что-то важное и делиться этим пока не хотела. Наверное, теперь она впервые по-настоящему понимала Сашу, которая никогда не любила пустые разговоры о мальчишках, предпочитая все дорогое хранить поглубже: чтобы никто не задел, не ранил…

На последнем в этой четверти уроке литературы их классу предстояла встреча с интересной личностью. Учительница по русскому и литературе Анжелика Ивановна старалась творчески подходить к своим предметам и часто приглашала на уроки примечательных, на ее взгляд, людей. Обычно ими становились близкие или дальние родственники самих учащихся. А как-то раз Анжелика Ивановна даже позвала своего дядю – профессора, который битый час рассказывал о том, как важно нынче получать хорошее образование. В другой раз был зван отец двоечника Потапова – участковый. Он вещал о том, как необходимо прилежание. Саша совершенно забыла, кого же Анжелика Ивановна сочла достойным наставлять юное поколение в этот раз? И очень удивилась, когда увидела «круглую» Полину, которая ввезла в класс сушеного старичка на каталке. Старичку стукнуло, наверное, лет сто, и похож он был на вяленую плотву, только глаза такие живые, как будто вовсе не от этого обездвиженного тела. Рядом с Полиной стоял тощий ботаник, он услужливо помогал перемещать коляску – открывал двери, расчищал дорогу для проезда. Вслед за ними в класс вошел и коренастый спортсмен – брат Полины, он пожал ботанику руку, как старый знакомый, только что не расцеловал. Видимо, у Полины и Зубрилы все же нашлось время поговорить о семье. Наконец в класс зашла Анжелика Ивановна. Пошептавшись с Полиной, она кивнула старичку и, разрешив остаться Зубриле и Спортсмену, начала урок. На доске появились старые снимки, где молодой бравый боец стоял на своих ногах и улыбался всему классу. По живым черным глазам Саша узнала в солдате сушеного старичка.

– Так о чем рассказывать? – неуверенно спросил он.

– Ну как же, о войне, о ваших подвигах! – раздухарилась Анжелика Ивановна. – О ваших орденах и наградах. Молодое поколение должно знать своих героев!

Старичок будто бы засмущался, начал жевать губы, и все в испуге затихли, боясь, что он не выдавит и слова, а рассыплется прямо на их глазах.

– На фронт я попал совсем еще мальчишкой, – начал было старичок.

И тут же почему-то стал рассказывать о том, где жил в довоенное время, на что надеялся, не ведая о наступлении войны. Голос его все крепчал, вслед за глазами ожили и руки. Он начал активно жестикулировать, рисуя в воздухе свою деревенскую хату, сад, проселочные дороги и холмы. Только Анжелика Ивановна будто бы торопила его взором: мол, скорее уже о подвигах, мирная жизнь – она всем и так понятна. Но старичок вдруг вспомнил о своем старшем брате. И начал рассказывать о том, какой тот был добрый, честный и веселый. Как не раз выручал его в трудные моменты. Сколько затей придумывал, что за игры у них были. И Саша заслушалась, будто бы переносясь в то время: она узнала про лапту, городки и другие развлечения довоенных ребят. Когда старик объяснял правила лапты, мальчишки начали кричать, что это настоящий бейсбол. И рассказали старичку про правила современной игры – он тоже заинтересовался.

– И что стало с вашим замечательным братом? – не выдержав такого длинного лирического отступления, спросила Анжелика Ивановна.

– Он погиб, – осекся на полуслове дед.

– На войне? В бою? – Глаза учительницы снова зажглись.

Но оказалось, что мальчишка, который здорово играл в лапту и был самым добрым, смелым, честным и веселым из тех, кого старичок встречал за всю свою жизнь, просто-напросто разбился, неудачно упав с велосипеда в глубокий овраг.

– На второй день после пропажи его нашли в овраге, он как будто тихо спал в траве среди камней. – Старичок сморкнулся в полосатый тряпочный платок, который достал из кармана. – Мужики несли его через наш двор, и мой старший брат выглядел всего лишь смешной тряпичной куклой, свесившей руки. На нем была цветастая рубаха, которую я часто брал у него поносить. Рубаха вся изодралась, но я бежал за мужиками и почему-то не переставая просил отдать ее мне. Мужики отмахивались, а потом решили, что иначе от меня не отделаются, и швырнули эту рубаху, как нищему. Я прижал ее к себе изо всех сил и еще долго потом не хотел выпускать из рук. С тех пор я храню ее, и это все, что осталось у меня от старшего брата…

– Но как же война? – Анжелика Ивановна была очень расстроена, что не вышло рассказа о геройском подвиге.

– А назавтра началась война, – сказал дед и снова замер, опустив руки на поручни коляски, и будто бы задремал.

До конца урока Полина зачитывала реферат о своем прадеде, и Анжелика Ивановна слушала ее с горящими глазами, демонстрируя в каждом нужном месте дедовские медали и ордена. Но Сашу не интересовал реферат. Перед ее глазами все еще стоял мальчишка с живыми карими глазами, который прижимал к груди старую изодранную рубаху…

Когда урок закончился и Полина повезла спящего прадеда из класса, Саша подошла к старичку, зачем-то потрогала его сухую руку и сказала:

– Спасибо большое! Мне очень понравился ваш рассказ!

Старичок вдруг встрепенулся, открыл глаза и закивал.

– Думаю, вам очень повезло иметь такого брата! – добавила Саша.

Старичок снова начал жевать губы, а потом широко улыбнулся. Он будто бы хотел что-то ответить, но Полина развернула коляску и повезла его домой. А Саша уже твердо знала, что утром приняла верное решение. И каждое новое событие будто подталкивало ее вперед – к разгадке семейной тайны…

Вечером в Сашину комнату заглянула мама. Она устало присела на угол кровати и долго молчала. Саша отложила книгу, вынула плеер из ушей.

– Ты уверена, что все еще хочешь в Истру? – тихо спросила мама. – Не передумала?

– Уверена.

У Саши возникло очень странное ощущение – с одной стороны, мама сидела рядом, и все было как обычно, даже захотелось обнять ее, до того грустные были мамины глаза. Но в то же время за родной оболочкой скрывался незнакомый человек. И о той женщине, что пряталась в глубине этих грустных глаз, Саша ровным счетом ничего не знала. Это было такое ощущение, будто заглядываешь в зеркало и видишь там незнакомое лицо. И Саше опять стало очень одиноко…

– Это из-за того мальчика, с которым ты встречалась прошлым летом? – спросила мама, попытавшись погладить отмахивающуюся Сашу по голове.

– Возможно, – ответила Саша и, почувствовав резь в горле, сделала вид, что зевает.

Мама не знала подробностей ее летних переживаний: Саша была скрытной даже с родителями, особенно, когда дело касалось чувств. И сейчас лишний раз доказывала это.

– Ладно. Я позвоню бабушке и Катюше, чтоб следили за тобой в четыре глаза. – Мама все же погладила Сашу по волосам и с тревогой добавила: – а может, нам тоже лучше остаться?

– Нет! – Саша чуть не подпрыгнула на кровати. – Летите, голуби, летите!

Единственным ее желанием было оказаться подальше от родителей. Саша знала, что именно Истра хранит разгадку семейной тайны. Название городка, где родилась мама, не раз звучало в разговоре за дверью родительской спальни. Пусть мама и папа летят в Индию, так они точно не смогут помешать ей докопаться до правды. Саша снова раскрыла книгу, всем своим видом показывая – разговор закончен.

Мама покачала головой, вздохнула и недовольно пробурчала:

– Эх, моя бы воля – приковала бы тебя к себе наручниками. – Она потерла запястья, а потом вдруг развела руки в приветственном жесте. – Переходный возраст – здравствуй!

– Теща на проводе! – крикнул из кухни папа.

Мама вышла из комнаты, и Саша услышала ее телефонный разговор с бабушкой, а потом с тетей Катей.

Все решено – она едет на зимние каникулы в Истру и вывернет этот город наизнанку, но узнает то, что так долго скрывали от нее родители…

Глава пятая

Истра

Дорога от Москвы до Истры – километров пятьдесят, не больше. Рядом несутся машины, а чуть дальше ползет лес. И мутное солнце перекатывается по нему, волоча на себе небо. Саша хорошо помнила эту дорогу ранним летом, когда склоны походили на клоунский наряд – зеленый в желтый горох одуванчиков. Деревья смыкали кроны, а небо было таким глубоким, что в нем запросто тонули все проблемы и заботы…

Саша смотрела в окно, и ей казалось, что здесь, на полпути от одного города к другому, время сжалось, и лето слилось с зимой. Вроде только недавно Истра была так далека, что проведенный там июнь казался потерянным в прошлой жизни. Случается, пихнешь денежку в карман и напрочь забываешь о ней. А она лежит без надобности неделю, месяц, год. И вот однажды засовываешь туда руку и нащупываешь монетку – надо же, оказывается, она всегда была рядом. Сейчас, под монотонное урчание мотора, Саша будто бы залезла в карман и обнаружила там завалившееся в дальний уголок лето. Полгода она носила его с собой, совершенно забыв о том, что оно так близко. И пусть поля вокруг занесены снегом, пусть тощие ветви деревьев укрыты инеем: лето спит здесь, дыша воспоминаниями и надеждами.

– Не передумала? – Папа расценил Сашино молчание, как сомнение.

– Нет! – Уверенность покалывала внутренности, точно утренний морозец схватывал щеки и нос.

Вдали мелькнули золотые купола Воскресенского собора. Не все знают, что в Подмосковье есть свой Иерусалим. С детства Саша бывала на территории монастыря так часто, что он казался ей неотделимым от русского пейзажа. И она очень удивилась, узнав, что монастырь построен по подобию «Святой земли» Израиля. Был здесь и березовый Гефсиманский сад. И даже – Силоамская купель. Святой источник выглядел как водопроводная труба, торчащая над грязной лужицей. Но к этому непривлекательному месту всегда стекалось множество людей с бутылочками или баллонами – каждый хотел унести с собой хоть каплю святой водицы. Бабушка рассказывала, что даже речушку Истру когда-то переименовывали в Иордан. Трудно было представить их небольшую реку с тихим течением, носящей такое величественное название. И как же Саша смеялась, когда два года назад они с Криштафовичами побывали в Израиле. Легендарный Иордан оказался робким желтоводным ручьем, бегущим по дну неприметного оврага. Если бы не гид, никто не обратил бы на него должного внимания…

Теперь же река Истра – подмосковный Иордан, лежала подо льдом, а названный ее именем город Истра показывал первые крыши своих домов. Здесь родилась Сашина бабушка, а за ней мама и дядя Миша. Хотя бабушка родилась еще в Воскресенске – все вокруг меняло названия, но суть оставалась прежней. Город жил своей жизнью: наряду с новыми кирпичными и блочными постройками здесь липли друг к другу боками старенькие срубы.

Бабушка не хотела оставлять Истру, и ее можно было понять – родовое гнездо, старинные друзья, работа в местной библиотеке…

– Лучшее – враг хорошего, – обычно замечала она, всей душой вдыхая воздух своего детства.

Куда больше удивляло поведение Сашиного дяди Миши, который также вовсе не стремился в близкую и манящую столицу. Ритм мегаполиса казался ему слишком быстрым.

– Миш, почему бы тебе не устроиться в Москве? – спрашивала Сашина мама своего непутевого младшего брата. – Мы всегда поможем, если что – живи у нас сколько захочешь!

Тогда он рассеянно улыбался, пожимал плечами и смущенно отвечал:

– Когда в стиральную машинку забрасывают грязную одежду, и она полощется там, расставаясь с нажитым, мне это понятно. Но когда люди сами прыгают в этот крутящийся водоворот и вертятся, пока им не станет все по барабану, – такого я никак не возьму в толк.

Так они и жили в старом, отстоявшем войну доме на окраине Истры, рядом с городским парком, под светом куполов Воскресенского собора Нового Иерусалима.

Саша часто приезжала сюда. Летом на целый месяц, а то и на два – в то время, когда не гостила у папиных родителей. Нередко вся семья собиралась в Истре и на Новый год. Тогда созывали родственников, друзей, соседей – здесь всегда было тепло, душевно и весело.

Но Саша знала – этот Новый год будет не таким, как прежде. Каждый ребенок в какой-то момент вырастает из детских книжек. Теперь чудесный праздник открывался для нее не как старая сказка, а скорее как шаг во что-то новое – неизведанное. И Саше казалось, что она занесла ногу над пустотой, не зная, стоит ли над пропастью или впереди лишь маленький овраг. А ступить вперед боялась…

Тем временем за стеклом суетился небольшой городок: улицы виляли между домами, щербатые заборы сменяли кирпичную кладку, пока машина не затормозила, въезжая в знакомый двор. Дверь отворилась, и Саша наконец ступила ногой на заснеженную землю. Вот здесь ей и придется узнать, так ли велика пропасть-ложь, что рассекла ее жизнь на две части: ту, что она знала, и ту, которую от нее скрывали.

Метель, разгулявшаяся накануне, надела на крыши деревенских домов снежные шапки, отчего срубы стали походить на пломбир в стаканчиках. Вокруг попугаями расселись яркие кирпичные многоэтажки. Воздух был прозрачен и колок. Лысый лес, обступивший городок, подрагивал и словно плыл над оврагом. Папа достал из багажника Сашину сумку и пошел в дом. Дверь со скрипом отворилась, и в зиму проникли запахи домашних блинов и меда. Затем послышался родной голос. Саша поежилась, обняла руками плечи и побежала к дому. А в спину ей продолжали светить купола Воскресенского собора, между которыми завис блин солнца.

Бабушка суетилась вокруг гостей радостная и счастливая. Она старалась предугадать каждое их желание: подставляя меховые тапки, протягивая чистые хрустящие полотенца, пахнущие одновременно деревом и мылом.

– Смойте с себя городскую пыль! – приговаривала она. – Уж у нас сейчас надышитесь. Я тут по телевизору видела, что удумали: люди воздух из дальних стран в баночках привозят. Так от нас в столицу его нужно канистрами вывозить…

– Мать, за пятьдесят километров от Москвы разница в воздухе не так велика, – пожимал плечами папа.

– Да что ты говоришь! – возмущалась бабушка. – А ну выходи! А ну вдыхай!

И бабушка, забыв обо всем, выпихнула папу прямо во двор. Он стоял на крыльце в меховых тапках, а морозный ветер лез ему за ворот рубахи, проскакивал в закатанные по локоть и немного подмоченные водой рукава.

– Холодно! – смеялся он.

– Дыши! – настаивала бабушка.

Саша уже умылась и теперь тоже выглядывала на крыльцо, разгибая твердое, залежавшееся в шкафу полотенце. Воздух вокруг дома стоял невидимый. И будто бы неощутимый. В Москве, стоило выйти из дома, как сразу начинало чем-то пахнуть: тут сосед заводит машину, там что-то чинят, здесь что-то красят… Запахи рассказывали о жизни мегаполиса. Здесь же воздух хранил загадку.

– Чем пахнет? – спрашивала бабушка.

– Ничем, – удивлялся папа.

– Вот! – обрадовалась бабушка. – А это сейчас дорогого стоит…

Папа засмеялся и обнял бабушку. Они возвращались в дом, а Саша все дышала и дышала, высунув нос на крыльцо. И вдруг двор перед ее глазами поплыл, а папа с бабушкой затанцевали, закачались.

– Ой, голова кружится! – прошептала Саша.

– Это тебе кислород голову кружит. – Бабушка втолкнула ее в дом и закрыла дверь. – Вот поживешь здесь, подышишь нормальным воздухом, на человека станешь похожа. А то под глазами синячищи, щеки серые…

– А на Гоа могла бы шоколадкой стать, – подначивал папа.

– Нет в этом ничего полезного! – спорила бабушка. – Молодец, Саша, что отказалась лететь. А то придумали, менять зиму на лето посреди года. Не полезно это!..

Бабушка была сторонницей здорового образа жизни. Она не доверяла новым веяниям, а подчас и докторам. И вечно у нее в запасе были какие-то травы и самодельные мази. В семье к этому относились с иронией, но в споры старались не вступать. Отстаивая свою позицию, бабушка молодела на глазах и готова была убеждать собеседника бесконечно и самозабвенно. Вот и сейчас папа начал потихоньку передвигаться к столу, одновременно размышляя, как бы незаметно изменить тему.

– А где же Миша? – пришла ему на выручку Саша.

– А-а-а, – махнула рукой бабушка. – Задумал что-то: целыми днями его не видать…

Только сейчас Саша поняла, как сильно соскучилась по дяде. Несмотря на разницу в возрасте, порой им удавалось поговорить по душам. Быть может, и сейчас он придет на выручку? Поможет распутать этот клубок секретов и тайн, в который родители загнали ее, как гусеницу в куколку.

– Он знает, что ты приедешь. – Бабушка уже расставляла тарелки. – Так что скоро вернется. Да и не ел ничего с самого утра.

Бабушкины блины с медом, сгущенным молоком или сметаной Саша могла уплетать целыми днями: на завтрак, обед и ужин. И пусть тесто ложится лишними сантиметрами на бока – не важно. Да и кто заметит эти сантиметры? Тем более на Сашиных боках, которые никогда не были настолько идеальными, чтобы кто-то углядел там свежий грамм. Это Людка каждую неделю начинала с того, что измеряла все свои размеры сантиметром и бежала перед завтраком к весам. Таким, как Полетаева, было дело до этих пресловутых граммов, и каждый лишний сантиметр мог нарушить совершенство. А к чему самоистязания, если никакие диеты не сделают из обыкновенной девчонки рекламную красотку. В мире, где даже полненькая Полина нашла своего Зубрилу, бежать от лишнего веса Саше казалось ненужной тратой сил.

На некоторое время за столом повисло молчание. Папа тоже уплетал тещины блины за обе щеки.

– А что же вы маму с собой не взяли? – осторожно поинтересовалась бабушка. – Я думала, она с вами приедет. Хоть глазком на нас посмотреть…

– Вещи в Индию собирает, – скороговоркой ответил папа. – Некогда ей.

Но Саше показалось, что бабушка с папой как-то слишком долго смотрели друг на друга. Будто между этими простыми словами застряло что-то сложное, невысказанное, но повисшее в воздухе и смирившее аппетит. Папа первым отвел взгляд, а бабушка лишь вздохнула.

– Жаль, жаль, – только и сказала она. – Ну ладно, что же делать, подождем…

Саше снова стало неуютно среди близких людей. И даже мед начал горчить от обиды: вокруг творилась параллельная жизнь, билет в которую ей почему-то не давали. Саша сидела за столом в родном доме и чувствовала себя чужаком, украдкой заглядывающим в незнакомые окна, чтобы прикоснуться к чьей-то скрытой за занавесками жизни. Отодвинув тарелку, Саша вышла на террасу и накинула бабушкину шубу.

– Ты куда? – одновременно глянули на нее папа и бабушка.

– Щасвернус, – отшутилась Саша, хотя ей было совсем не весело.

Ветер принес запах бензина: наверное, из Москвы. И Саша подумала о Людке, достала сотовый и выхватила ее номер из памяти. Некоторое время шли длинные гудки, но потом Полетаева отозвалась, неожиданно тихим и глуховатым голосом.

– Здорово, Шарабанова, – шуршал телефон.

– Я уже в Истре, – отчиталась Саша. – А ты там как? Помирились с Максимом?..

– Нет, – вздохнула Людка. – Он сегодня утром улетел в Доминикану.

– И что, даже не позвонил перед отлетом?

– Не позвонил.

– А ты ему?

И тут Саша впервые услышала, как Людка в Москве будто просыпается, а все внутри у нее бурлит, рождая обычный громкий голос и уверенные нотки.

– Еще чего! – выкрикнула она. – Почему это я должна звонить? Хватит того, что заходила к нему после школы, куда он не изволил явиться. Так папаша его сказал, чтобы я больше не показывалась, раз это моей маме не нравится. Наглый такой! Еще прибавил что-то типа: нечего валить с больной головы на здоровую…

– Ничего себе! – выдохнула Саша. – А что Макс?

– Не знаю, – Людка была рассержена. – Я его не видела. Нажаловался, наверное, папочке…

– И что ты теперь будешь делать?

Москва не отвечала.

– Людк? – позвала Саша.

– Не знаю, – опять тихо отозвалась Полетаева. – Теперь он только в конце каникул вернется. И ты туда же…

И тут произошло самое страшное – Людка начала всхлипывать. А Саша стояла посреди истринской чистейшей зимы и совершенно не знала, что делать. Подруга сама всегда учила ее, как обращаться с парнями. Теперь же Людка, кажется, впервые за время их дружбы, не знала, как поступить. И оттого стала Саше еще ближе и роднее. Вот только помочь ей ничем было нельзя.

– Ты это… того… не реви… слышишь? – просила Саша.

А Людка уже завывала.

– Отдыхай, Шарабанова! Не парься…

Саша старалась подобрать нужные слова, чтобы успокоить подругу, но они не понадобились. Телефон разразился короткими гудками – Людка бросила трубку. Саша в недоумении некоторое время смотрела на сотовый, но перезвонить так и не решилась. Понадеялась, что через день-другой Людка немного отойдет, а может, Макс все же позвонит или пошлет ей сообщение из жаркой Доминиканы. Вот тогда Людка снова станет прежней. И разговаривать с ней будет просто. Вот только Саша подумала: а лучше ли это – когда просто?..

Она засунула руки в карманы бабушкиной шубы и нащупала в одном из них большущую дырку. Ладонь проскочила в нее рыбкой и поплыла по подкладке. И вдруг калитка заскрипела: во двор ворвался Миша. Он подскочил к растерявшейся племяннице и, подхватив ее на руки, закружил над крыльцом.

– Привет, Кнопка!

Саша обняла Мишу за шею и на миг почувствовала себя счастливой и защищенной.

– Слушай, мне столько всего надо тебе рассказать! – шептала она.

– Расскажешь, обязательно! – смеялся Миша. – Только дай человеку поесть. Ух, как от тебя медом пахнет!..

И Миша поставил Сашу на ноги, а сам уже прошлепал в дом. Оттуда послышались приветственные возгласы, повеяло теплом. Казалось, все как прежде, вот только Саше до сих пор никак не удавалось вытащить ладонь, провалившуюся в дырку в кармане бабушкиной шубы…

Глава шестая

Время вспять

Саша бродила за спинами сидящих вокруг стола людей, будто примеряясь к ним, рассчитывая – подходит ли для свободного места? После возвращения Миши разговор потек шумный, мужской. Так что бабушка лишь украдкой поглядывала на сына и зятя, только и успевая подкладывать им в тарелки еще теплые блины.

– Михаил, ну сколько можно здесь штаны просиживать! – заладил как всегда папа. – Загранпаспорт так и не оформил?

– А зачем он мне? – шамкал Миша с набитым ртом. – Меня и тут неплохо кормят.

– Эх ты! – махнул рукой папа. – Я в твоем возрасте все свободное время по миру катался. На автобусе с экскурсиями чуть ли не всю Европу проехал. А у тебя представления о жизни лишь из пыльных книг, да разве так можно в современном-то мире?

– Выходит, можно, – не обижался Миша. – Хотя, наверное, я какой-то устаревший экспонат.

– Вот был бы у тебя паспорт, мог бы сейчас вместо Сашки с нами на Гоа махнуть, – продолжал сокрушаться папа. – А то человек моря в жизни не видел. Ну куда это годится? В наш-то век!

– Не надо ему в Индию, – вставила бабушка. – А вот летом в Сочи, на Черное море, можно было бы… И правда, Миш, все сидишь здесь и сидишь…

Миша загадочно улыбнулся.

– Погодите еще, – сказал он. – Надо сначала все здешние ресурсы использовать.

Папа многозначительно присвистнул и махнул на Мишу рукой, показывая, что дальше переубеждать его не станет. Бабушка тоже покачала головой: сомнительные «ресурсы» ее явно не убедили. Но в чем бабушка была похожа с сыном, так это в том, что переубедить их обоих казалось совершенно невозможным. Как втемяшится что-то в голову, так будут стоять на своем до последнего. Все знали: пока Миша сам не надумает сдвинуться с места, никакими доводами его не выманишь из старой доброй Истры.

– Сашка, ну что, выгуляешь отца перед отъездом? – Папа вылез из-за стола. – Надо хоть расхваленным чистым воздухом подышать. И ноги размять.

– Идите, идите. – Бабушка стала собирать тарелки. – Хоть поговорите нормально перед разлукой. А то знаю я вас, москвичей, гоняетесь невесть за чем целыми днями: все дела-дела, а на разговоры по душам времени и не хватает…

И Саша подумала, насколько же бабушка права. Вроде родители все время рядом. Но папы по утрам и вечерам не видно из-за газеты, лишь макушка торчит. А диалоги он ведет в основном с телевизором. Спорит с ним, возмущается, будто за экраном до него есть дело. А на родную дочь может и вовсе не кинуть взгляд. Иногда Саша даже думала, что запросто сумеет поменяться местами с Полетаевой. И вот Людка преспокойно заявится к ним, как к себе домой: сможет поужинать, лечь спать, позавтракать и утопать в школу – а подмену так и не обнаружат!

Теперь у Саши появилась возможность побыть с папой наедине и, вероятно, потихоньку вытянуть из него какие-то подробности о мамином темном прошлом. Кто знает, может, откормленный и надышавшийся свежим воздухом папа потеряет бдительность и выпустит наружу хоть хвостик длинной тайны. Саша вышла со двора, как взрослая подхватила папу под руку, и они захрустели снегом, потопали вперед, чтобы подмять под себя Истру. Саша тихонько косилась на отца, но видела лишь поднятый воротник дубленки и испещренный короткими толстыми волосками подбородок: по случаю выходного дня папа не брился.

– Па-а-п, – протянула она. – Расскажи, а какой ты был в Мишином возрасте?

Папин подбородок опустился, над ним вырос нос, а потом и глаза с интересом уставились на дочь.

– Почему это ты вдруг интересуешься?

Саша затаилась, не стала отвечать и уже видела, как папин рот размяк, потек в полуулыбке. Он что-то вспоминал, становясь вновь юным и полным радужных надежд.

– Я не сидел, как Мишка, возле маминой юбки! – говорил он. – Меня все время тянуло узнавать новое, мчаться вперед без остановки. Я то время вспоминаю как постоянный бег. Будто несся навстречу жизни, без тормозов, не зная правил – такой счастливый дурак!

Саша робко хихикнула.

– Такой ты был, когда встретил маму? – спросила она. – И чем она тебе понравилась?

Папа снова задумался, будто вычищая из памяти прожитые вместе с мамой годы. Чтобы вновь увидеть ее такой, какой она была много лет назад.

– Она была загадочной, – сказал наконец он. – Наверно, за этой тайной я и погнался тогда, с жаждой понять что-то новое…

Тут Саше стало совсем интересно.

– А в чем была ее загадка? – выпалила она.

Папа открыл было рот, а потом, словно возвращаясь из далеких воспоминаний, серьезно взглянул на дочь.

– А я до сих пор ее не разгадал! – И тут он вдруг задорно подмигнул.

И Саша не могла понять: то ли папа шутит всерьез, то ли просто-напросто ловко увильнул от ответа и сам обрадовался, что вовремя смог прикусить себе язык.

– И ты сразу в нее влюбился? – ходила вокруг да около Саша.

– Без памяти! – кивнул папа.

– А она в тебя?

– Пришлось постараться, – ответил папа. – Но чем больше в женщину вложено сил и терпения, тем качественнее и долгосрочнее результат. Так ведь? Юная дама?

Саша даже замешкалась: во-первых, от неожиданного обращения «юная дама», а во-вторых, от того, как быстро папа снова сменил тон. Теперь шутливость и прагматизм повелевали той трогательной искренностью, которую дочь шевельнула в отце.

– Откуда я знаю, – фыркнула Саша. – Нет у меня долгосрочных результатов.

– И это правильно! – спохватился отец. – Не надо нам пока никаких результатов!

Папа выхватил свою руку и обнял Сашу за плечи, прижал к себе и уткнулся колючим подбородком прямо в макушку. Так что упругие волоски щекотали даже через вязаную шапку.

– Смотри, скоро меня перерастешь, – шутил он.

– Не-е, – все еще дулась Саша.

Но когда отец стоял вот так рядом и обнимал ее, вонзая свою щетину в ее макушку, Саша не могла на него сердиться. Ей было очень тепло и радостно где-то внутри, вот только почему-то немного хотелось плакать. Как в детстве, когда папа брал ее на руки, если Саша сильно ушибалась, обдирала локти или коленки. И те слезы казались сейчас сладкими, а не солеными. Вдруг отец отстранился. Начал озираться по сторонам, пытаясь понять, куда же они забрели. Улочки разбегались в разные стороны: узкие, щербатые, снежные.

– Сашка, сколько времени? – Папа всерьез заволновался.

А над Истрой уже стелились сумерки; окутывая купола монастыря, они ложились на колючий лес, стекали в овраг и потихоньку крались между городскими домами. Саша по привычке задрала рукав над левой кистью. Запястье было свободно.

– Ах, да! У меня же часы сломались! – воскликнула Саша. – Не знаю, сколько натикало.

– Когда сломались? – нахмурился папа. – Уронила или стукнула?

– Недавно. Сами по себе сломались, – оправдывалась Саша. – Остановились и все тут.

Папа недоверчиво покачал головой.

– Ладно, купим тебе новые. – Он усмехнулся. – А пока будь счастливой!

– Что? – удивилась Саша.

– Счастливые часов не наблюдают, – пояснил папа. – А вот мне уже пора: мама в Москве заждалась. Поворачиваем к дому.

И они свернули с пути. Обратная дорога показалась Саше совсем короткой: хоть бы чуть-чуть ее растянуть. Чтобы успеть сказать что-то важное. Но что именно, Саша точно не знала. Слова вертелись на языке, но будто примерзли к нему: никак не хотели соскакивать. Да и папа больше ни о чем не спрашивал, ничего не рассказывал. И взгляд его будто был устремлен куда-то внутрь. Папа строил какие-то планы, быть может – решал, по какой дороге ехать в Москву – по Волоколамке или по Риге. Или же вспоминал список продуктов, которые мама заказала ему купить. Вот только Саши в этих мыслях уже не было. Не было там и пылкой юности, загадочности, шутливого задора. И Саше снова стало очень-очень грустно…

Сразу после прогулки папа уехал в Москву. Поскреб на прощанье Сашу колючками по щеке, приобнял и, кажется, даже хотел что-то сказать или спросить. Застыл перед дочерью, вглядываясь в лицо, а потом махнул рукой и запрыгнул в машину. Ему никогда не давались разговоры по душам. Иногда казалось, что вся жизнь для него – лишь чья-то длинная шутка. Саша смотрела вслед отъезжающему автомобилю и ничуточки не жалела, что отправила родителей в Индию одних.

– Счастливого пути, – шепнула она, отвернулась и вбежала на крыльцо.

Бабушка прилегла на часок отдохнуть, а дядя Миша успел снова улететь куда-то по своим делам. Дом будто бы замер, сонно переваривая минуты. Саша была предоставлена самой себе и даже радовалась тому, что у нее появилось время еще раз все хорошенько обдумать. Она тихонько бродила по комнатам, пропитываясь их запахами. Поскрипывали половицы под ее ногами, щелкал маятник настенных часов, трещали дрова в печи. Здесь все осталось как в детстве, только словно уменьшилось со временем. Чтобы достать конфеты с верхней полки серванта, уже не надо было подставлять табурет. Саша развернула «Батончик» – любимую конфету бабушки, и засунула за щеку. Этот мир был таким привычным и дорогим, что разрушить его вопросами о семейных тайнах оказалось не так уж и просто. Саша старалась подобрать нужные слова, много раз прокручивая в голове разговор с бабушкой или Мишей. Но вопросы напрыгивали один на другой, а междометия сыпались настоящим снегопадом. Обуздать свои эмоции и подобрать нужный тон никак не получалось. А еще страшнее было представить, что она раскроет все свои карты, вывернет душу, а в ответ услышит тишину. Вдруг бабушка не захочет говорить на эту тему? Что, если они с мамой заодно? Тогда вместо ответов Саша получит лишь новую обиду и боль. А Миша, как назло, стал теперь совсем неуловимым, его занимали какие-то свои взрослые дела, и не было времени на докучливую племянницу. Нет, видимо, для начала ей придется разбираться во всем в одиночку. И самой попытаться нащупать истину. Саша развернула второй «Батончик», чтобы как-то подсластить себе жизнь. Перед Новым годом так хотелось отпустить все заботы и проблемы, забыть обиды и хоть немного порадоваться елочным игрушкам, подаркам, салютам и фейерверкам…

Саша выглянула в окно – в дальнем углу участка росла елочка, точнее это была уже довольно высокая ель, на полметра раскинувшая свои присыпанные снегом пушистые ветви. Когда-то ее, совсем еще маленькой, Миша выкопал в лесу, а затем посадил около дома, чтобы украшать на каждый Новый год. Саша прекрасно помнила тот день, когда они всей семьей пересаживали деревце – оно казалось беззащитным и хрупким, несмотря на все свои иголки. Для елки выкопали глубокую яму и заполнили ее водой и мягкой землей.

– Зачем такой маленькой елке столько места вокруг? – суетилась тогда Саша. – Сажайте ближе к забору!

– Сашка, ты ничего не понимаешь! – пыхтел Миша. – Елка же вырастет о-го-го какая! Нам в школе на уроке природоведения рассказывали, как пересаживать деревья. Так что не учи ученого!

И Саша доверилась старшим. Возле свежепосаженной елки воткнули толстую палку и повязали на нее яркую тряпицу.

– Это чтобы нам не потерять место, куда мы посадили елочку, – объясняла мама удивленной Саше. – Трава вокруг высокая вымахает, можем не заметить деревце и ненароком скосить…

Елочка и правда была ниже высокой травы – по пояс пятилетней Саше. Всю весну, лето и осень они охраняли деревце, наблюдая за его ростом. И в первый же Новый год водрузили на эту малышку звезду. Саша до сих пор помнила эту хрупкую елочку, гнущуюся под тяжестью большой красной звезды.

Сейчас ель вымахала уже довольно высокая, разлапистая. Только смотрелась как-то одиноко и грустно без ярких игрушек. Не раздумывая, Саша ринулась к комоду и достала из глубины старую картонную коробку – дно ее устилала вата, сверху лежал серебристый «дождь», под ним же прятались стеклянные шары и куколки на прищепках. Игрушки, знакомые с детства: некоторые из них были сделаны руками бабушки, мамы или самой Саши. Эту коробку сокровищ всегда доставали перед самым Новым годом, и каждый хотел повесить как можно больше украшений. Сейчас, когда Миша и Саша выросли, эти игрушки так и остались лежать в дальнем ящике, хотя праздник был уже на носу. Наспех одевшись, Саша вытащила коробку во двор, подошла к елке, которая была теперь с нее ростом, и стала доставать игрушку за игрушкой. Шары сверкали в вечернем свете фонарей, зайцы с барабанами и шуты в колпаках рассаживались по веткам, как зрители в зале, вдыхая зиму в стеклянные души. И Саше казалось, что детство трепещет под ее пальцами, колет сочными иглами.

– Елку наряжаешь? Умница! – Накинув свою старенькую шубу, из дома вышла сонно потирающая глаза бабушка. – А я просыпаюсь, кричу – никто не откликается. Оказывается, вот ты где. Давай помогу!

И бабушка тоже стала нанизывать игрушки на пушистые ветки.

– Зеленый шар мой! – крича, влетел в калитку Миша. – Зеленый шар не трогать!

И снова, как в детстве, они с Сашей начали спорить, кому какую игрушку вешать.

– Дурачье вы мое! – смеялась бабушка, обнимая их.

Самой последней на елку водрузили ту самую красную звезду. Теперь она горела над их головами – высоко, величаво. И Саша вновь почувствовала себя совсем еще маленькой…

Глава седьмая

Когда старое становится Новым

– Саша!

Тишина.

– Саша!

Тишина.

Бабушка заглянула комнату – никого. За окном, схваченным морозным узором, мелькнула тень, а потом к стеклу прижалась ладонь в шерстяной варежке. Дом только просыпался, но Саша, накинув старую шубу, разгуливала по двору.

– И что ей не спится? – ворчала бабушка, выходя на улицу. – Сашка, дуй домой, промерзнешь!

– Бабуль, ты только глянь – какое утро!

Снег искрился, блестел – двор был похож на огромную ванну с пеной, когда в электрическом свете пузырьки переливаются всеми цветами радуги. Мыльная пена снега укрывала спящий огород, поблескивала на заборе, обернула стволы и ветви деревьев. Стоял ясный солнечный день – последний день уходящего года.

– Да, здесь всегда необыкновенная красота. – Бабушка не уставала удивляться природе. – Это у вас, москвичей, небо нарублено домами, а в воздухе больше выхлопных газов, чем кислорода. К тому же вы привыкли солить снег, а мы – сало.

Саша засмеялась. В чем-то бабушка была права, но и Москва, бесспорно, имела свое очарование: сети старых улочек центра, длинные скверы и мощеные бульвары, караваны машин на широких улицах. И окна, много окон, вглядываясь в которые, можно представлять сотни, тысячи, миллионы жизней одного города…

– А вы еще не нашли Затерянный колодец? – Уязвленная Саша ввернула каверзный вопрос.

– Какой еще колодец? – Бабушка вспыхнула. – Глупости все это, детские выдумки!

– А почему же ты так разнервничалась? – хитро переспросила Саша.

Легенда о Затерянном колодце была старинным преданием окраин Истры. Будто бы притаился где-то среди старых улочек черный зев, готовый проглотить незадачливого путника в любую минуту. Прохаживаясь истринскими дворами, никогда точно не знаешь: а вдруг твоя нога уже занесена над голодной пастью? Припорошенный снегами или затянутый травами, этот колодец днем и ночью поджидает пищу для своей бездонной утробы. Бывало, пропадет в окрестностях человек или животное – сразу вспоминали Затерянный колодец…

– Не дури, в такой-то день, – отмахнулась бабушка.

Саша потерлась носом о ее раскрасневшуюся от мороза щеку.

– Молчу, молчу, – шепнула она.

А говорить сейчас, и правда, совсем не хотелось. Лишь гляди во все глаза да вдыхай поглубже последний день этого года. Саша еще немного постояла посреди морозного утра, а потом схватила бабушку за руку и поспешила в дом, где хозяек ожидали долгие приготовления к празднику. Но главное, Саша знала: сегодня к ним должен прийти Никита! И мысли о нем с самого утра отодвинули все тайны и загадки куда-то глубоко, далеко…

За несколько часов до Нового года стол был готов встречать гостей: утопающие в майонезе салаты, домашний холодец и, конечно, – бабушкины пирожки с мясом или капустой. А еще Сашины любимые – с клюквой и курагой. Дом пропитался запахом мандаринов и свежей хвои, а глаза просили еды куда больше желудка. Дверь распахнулась, впуская в помещение вихрь снежинок и первых гостей. Хотя здесь трудно было назвать кого-то гостем – наступал семейный праздник, и каждый считал этот дом своим.

– Дорогу утке с яблоками! – раздался громкий, чуть басистый голос тети Кати.

Она пронеслась через комнату к столу так стремительно, точно шар для боулинга, и, разметав кегли салатников, водрузила в центр коронное блюдо этой ночи. Поднос с уткой был обернут фольгой, но пряный аромат мяса, карри и яблок поднимался от него, переплетаясь с другими запахами Нового года. За тетей Катей приплясывающей походкой спешил ее муж. Дядя Коля был ниже жены на полголовы, коренастый и всегда очень веселый. Он разложил на столе несколько упаковок свежих колбасных нарезок из своего магазина.

– А вот и наша красавица, давно тебя не было видно! – Тетя Катя сжала Сашу в объятьях.

Саша очень любила мамину подругу, но на расстоянии любить ее было куда проще, чем находясь во власти крепких рук.

– Ну-ка, дайте-ка мне на нее посмотреть! – Дядя Коля вслед за женой расцеловал Сашу, и ее привычно обдало ароматом колбасного ряда.

– А я для вас подарки привезла, – отдышавшись, выпалила Саша.

– Да ты сама – подарок! – Тетя Катя загремела грудным смехом. – Правда, Дим?

Только тут Саша заметила Димку. Он стоял в дверях и сконфуженно улыбался. Никиты видно не было.

– А Никита где? – не успев совладать с собой, спросила Саша.

Тетя Катя будто бы засмущалась и начала стряхивать со скатерти отсутствующие крошки.

– Никита придет позже. – Она быстро сменила тему. – Димон, что стоишь? Заноси наши подарки!

И тут в комнату вошла бабушка. Она уже переоделась к празднику: сделала высокую прическу и стала походить скорее на театральную актрису со старой открытки, чем на провинциальную даму преклонных лет. На ней было длинное платье с высоким воротником стойкой, горох бус рассыпался по груди, остроносые лодочки обхватили ступни.

– Здравствуйте, родные! – Она расцеловала тетю Катю, дядю Колю и Диму так тепло, будто не встречалась с ними целую эпоху.

На самом деле все они жили бок о бок и общались почти каждый день. Тетя Катя выросла на бабушкиных глазах – они с мамой все детство и юность были неразлейвода, да и сейчас оставались лучшими подругами. Работая в театре при Доме культуры, тетя Катя казалась воплощенной душой Истры – яркой, самобытной, веселой. Думая о тете Кате, Саша сразу дорисовывала рядом образ ее добродушного мужа. Эта пара была такой органичной и счастливой, что никто давно не обращал внимания на разницу в росте и совершенно разный круг интересов супругов. Дядя Коля держал небольшой магазинчик мясных продуктов под названием «Три поросенка». И всего себя посвящал вырезкам, отбивным, колбасам и сарделькам. Тетя Катя же в шутку называла своих мужчин – три поросенка. Так в одной семье соединялись культура духа и культура тела. Их сыновья-погодки Никита и Димон еще учились в школе. Димка – в десятом, а Никита – уже в одиннадцатом классе. Бабушка считала их почти что своими внуками и воспитывала наравне с Сашей.

В больших городах люди порой не знают даже имен своих соседей: их разделяет тонкая стена, дрожащая при каждом семейном скандале, но по обе стороны этой стены живут чужие люди. Здесь же все было иначе. Соседи смотрели друг на друга, как в зеркало: узнавая каждую черточку, подмечая мельчайшие перемены.

Каждый раз, когда Саша приезжала к бабушке, они с Никитой и Димкой лихой троицей носились по дворам, полностью отдаваясь детским забавам и шалостям…

Так было, пока они не выросли. Точнее, казалось, что выросли лишь Саша с Никитой. А Димка будто бы остался ребенком, который до сих пор в каждой шляпе искал кролика. В то время как Никита мужским взором скользил по Сашиным округляющимся формам, Димка продолжал осыпать подругу пухом одуванчиков и веселился, наблюдая, как ветреные парашютисты застревают в ее волосах. Все прошлое лето Саша с Никитой, не сговариваясь, старались избегать Димку, как того ребенка, что вечно крутится под ногами и мешает взрослым заниматься важными делами.

Сейчас Саша смотрела на Димона, а тот улыбался ей: как всегда открыто, наивно и искренне. С той лишь разницей, что любое «как всегда» она теперь воспринимала иначе, ища в лице друга новые черты.

Дверь снова распахнулась, и Саша в который раз поняла, как боится встретиться с Никитой и как ждет этого момента. Но это был не он.

– Павлуша! Заходи, миленький. – Бабушка и тетя Катя закружили вокруг нового гостя хоровод радостных приветствий.

Сосед прошел в дом, потрепал Сашу по голове, поцеловал сухими холодными губами в макушку, а потом пристально всмотрелся в ее лицо.

– Выросла совсем. – От уголков глаз Павла Львовича разлетелись крылья морщинок. – Можно я тебя нарисую?

– Прямо сейчас? – удивилась Саша.

Только теперь она заметила, как сосед похудел и осунулся. Жесткий пергамент кожи казался иссушенным, хотя, вероятно, это постарался мороз.

– Нет, что ты! Позже, – Павел Львович подмигнул домашним. – А сейчас сюрприз!

И он втащил в комнату большой, завернутый в толстый слой газет прямоугольник. Без сомненья, это была картина.

Павел Львович слыл натурой творческой. Бабушка называла его «вольный художник». На Сашиной памяти он нигде не работал, и весь его доход сводился к продаже картин на местном рынке. Хотя, по словам самого художника, достойно оценить глубину его таланта там было некому. Но менять образ жизни ради признания и славы Павел Львович не хотел. Из личного имущества в его собственности находился лишь старый родительский дом, прилегший бочком на соседский забор, да дребезжащий железом красный «Запорожец». Погрузив в него мольберт и краски, «вольный художник» выезжал за город, где и писал свои пейзажи. Детвора очень любила этот красный автомобиль и его хозяина. Павел Львович никогда не отказывал малышне и мог долго катать их по улицам, рассказывая забавные истории. Стоило «Запорожцу» показаться на дороге, как ребятня облепляла его, отчего машина начинала походить на божью коровку. У Павла Львовича не было своей семьи, и он с радостью уделял время малышне истринских окраин…

Газетная бумага захрустела под сухими пальцами художника, и вот на свет показался уголок новой картины. А потом все увидели старенький домик: блики солнца упали на окна, под крышей примостилось гнездо ласточек – это был их собственный дом, тот, в сердце которого, как раз рядом с горячей печью, они все сейчас находились. Картина казалась живой: вот-вот покажется в окне лицо бабушки, вот-вот заскрипит и распахнется дверь. Все замерли вокруг холста и почему-то улыбались. А Павел Львович вглядывался в эти улыбки, и на глазах его задрожали слезы, но никто не успел их заметить. Художник кашлянул, огляделся и спросил:

– А где же Мишка?

– Скоро будет. – Бабушка бережно водрузила картину на невысокий комод. – Он нам тоже какой-то сюрприз готовит.

– Ну что, садимся? – Тетя Катя хлопнула в ладоши и втянула носом аромат со стола. – Больше никого не ждем, а сюрпризы хорошо идут на сытый желудок!

Лишь только они сели за стол и Саша попыталась решить, с чего начать пиршество, как зазвонил телефон. Она взяла трубку и среди шума разобрала мамин голос.

– С Новым годом! – радостно кричала мама. – У нас он уже наступил! А как вы?

Саша прислушалась к шуму по ту сторону трубки, и ей показалось, что Индия просачивается в морозное Подмосковье. По дому разносились странные звуки музыки, незнакомый говор, смех и будто бы запах моря. И теплый ветер…

– У нас все хорошо, сели за стол, – ответила Саша далекой-близкой Индии. – Как вы?

Мама тараторила и тараторила. Саша пыталась разобрать невнятные слова, а все домашние так и прилипли глазами к ее губам.

– Мы в Анджуне, – кричала мама.

– Где?

– На пляже! Тут начинается транс-пати!..

– Что начинается?

– Танцы! Танцы! Бабуля Криштафович вошла в транс и выкидывает коленца, хотя весь день носилась по флимаркету!..

– Флимаркету?

– Да, это блошиный рынок! Мы купили тебе сумку, часы, сари и бигуди!..

– Зачем бигуди?

– Не знаю, они смешные! – Мама и правда смеялась. – С Новым годом, дочь! Всех целуй…

Тут связь оборвалась, а комната, казалось, еще тонула в звуках музыки, смехе и ярких рыночных безделушках, да морской ветер чуть-чуть колыхал оконную занавеску…

– Что они сказали? – спросила бабушка.

– У них Новый год наступил, – посмотрел на часы Павел Львович. – Все верно, у нас с Гоа разница в два с половиной часа!

Димка потянул носом воздух.

– Морем пахнет, – сказал он и пожал плечами.

До Нового года оставалось чуть больше часа, а Сашин желудок уже не готов был вмещать новую пищу. Никита до сих пор так и не появился, а заговаривать о нем снова Саша не решалась.

– Я поброжу немного по двору? – спросила она, вылезая из-за стола. – Подышу свежим воздухом и аппетит нагуляю. А то так много всего еще хочется попробовать…

– Я с тобой! – Димка с готовностью отложил очередной лакомый кусок и рванул к двери.

На улице было тихо: видимо, все еще сидели по домам перед поющими телевизорами. Гуляние здесь начиналось после двенадцати, когда горожане высыпали во дворы и принимались взрывать петарды, запускать салюты и фейерверки. Саша с Димкой дружно, как в детстве, стали катать шары для снежной бабы: за этим делом да на морозце аппетит просыпался с новой силой.

– Кати-кати, не ленись! – кричала Саша.

И тогда Димка запустил ей в спину рыхлый снежок. Пошла веселая перестрелка. Но вдруг, в самый разгар боя, Саша увидела подозрительного мужчину: он припарковал свою машину возле забора, вылез и стал изучать каждую старенькую штакетину чуть ли не под лупой. Саша кивнула Димке – мол, что за дела?

– Гражданин, что-то ищете? – Димка навис над забором со стороны участка и грозно взирал на незнакомца.

– Дружище, помоги, а! Тут такое дело… – Мужчина посмотрел на Димку как на спасителя. – Надо найти одну надпись…

Когда Саша узнала причину подзаборного скитания незнакомца, то чуть не прыснула от смеха. Оказывается, он жил по соседству и все свое детство провел в Истре. А на этом заборе когда-то процарапал надпись, посвященную девчонке, в которую был влюблен. Дом в Истре он давно продал, и теперь на том месте красовалась кирпичная многоэтажка. Сам же переехал в Москву и, судя по рассказу, был довольно известным адвокатом. Но вот потянуло его в праздник детства на малую родину, захотелось вспомнить молодые годы…

Саша и Димка, оставив снежный бой, ринулись помогать адвокату. Они осматривали каждую штакетину, но все найденные царапины тот категорически отвергал. И когда ребята уже отчаялись найти заветные слова, мужчина вдруг взревел из сугроба:

– Нашел! Нашел!

Разметав снег и освободив заветную штакетину, адвокат явил миру те самые слова: «Катька дура!» гласила надпись. Саша и Димка смотрели на врезавшуюся в забор строку и не знали, что сказать. Адвокат же вытирал слезы с глаз, радуясь, как ребенок.

– Как здорово, что вы не снесли этот забор! – сморкался он.

А потом ребятам пришлось выслушать его обстоятельную речь о том, как им надо жить дальше, чтобы достичь успеха. При этом адвокат натягивал на ухоженные руки дорогие перчатки и отряхивал снег с модных узконосых ботинок.

– Это нынче молодежи ничего не нужно! – раздухарился он. – А я был жадный до всего, учился, как зверь! И вот, поглядите, достиг всего, о чем только мечтал!

Саша и Димка переглянулись и, не сговариваясь, посмотрели на забор, и почему-то все пышные фразы известного адвоката сразу как-то сжались до двух слов «Катька дура!».

Когда ребята прощались с адвокатом, тот, наверное, решил, что после его наставлений жизнь у них сложится достойно, и удовлетворенно хлопнул дверцей своего «Мерседеса», возвращаясь из хулиганского детства в свою успешную, размеренную колею. А они думали только об одном – осталась ли еще на столе утка с яблоками?.. Саша все смотрела в беззаботное лицо друга, и улыбка непроизвольно касалась ее губ. Воздушная, живая, озорная. Она вспомнила, что истринские заборы также хранят их шаловливую детскую переписку. Только почему-то в этот момент ей очень не хотелось, чтобы Димка вырос таким же самоуверенным и напыщенным, как сегодняшний адвокат. Пусть уж остается таким же простым, понятным, легким…

Перед самым Новым годом, когда президент уже начал свою речь, в дом ворвался Миша. Румяный и веселый, как Дед Мороз, он топал ногами в валенках, стряхивая снег.

– Привет честной компании! – Миша выхватил из рук дяди Коли бутылку шампанского и, уперев пробку в полотенце, откупорил напиток. – Подставляйте бокалы!

Шампанское шипящей змеей наполнило фужеры еще до того, как куранты начали отбивать по желанию в секунду.

Саша каждый раз копила мечты к этому часу, но в нужный момент забывала обо всем и только слушала магическое: «бом-бом-бом». Вот и сейчас мысли плясали в голове странные танцы под звуки транс-пати.

Никита так и не пришел. Бом! У Димки над верхней губой появился пушок – странно как-то. Бом! А дядя Коля, даже подняв бокал шампанского, в другой руке держит вилку с колбасой. Бом! У тети Кати в голове калькулятор желаний, уж она точно загадает за всех. Бом! Павел Львович все-таки очень бледный и грустный, хоть и улыбается. Бом! А бабушка не стареет – красавица. Бом! Интересно, что за сюрприз приготовил дядя Миша? Вон какой радостный – глаза горят. Бом! Почему же Никита не пришел? Бом! Надо срочно вспомнить свои желания… Бом-Бом-Бом…

А затем звон бокалов. И поздравления. И смех.

Тут Саша вспомнила свое желание – ей просто необходимо разгадать одну давнюю тайну!

И желание это стало первым в наступившем году…

Глава восьмая

Миша

Куранты пробили двенадцать раз. За окном первый снег этого года кружил зиму.

И Миша вглядывался в ночь, пытаясь ухватить взором первую снежинку, что ляжет на подоконник: вот она, а за ней сразу – вторая, третья-четвертая. И секунды понеслись, потянули за собой вагоны минут, составы часов, эшелоны дней. Если только подумать, сколько всего можно сделать в этом году впервые – голова кругом! Это был тот самый замечательный миг, когда все старое словно сбрасывало очерствевшую шкуру, обнажая нежную кожу младенца…

Миша знал, что все держат его за мечтателя и романтика, каких в наше время можно отыскать лишь на страницах старых книг. Даже пах он одновременно нежностью и стариной – как аромат цветка, заложенного между глав толстого романа. Дух свежести уже потерялся и стал походить на пряную приправу: чуть сладковатую с еле уловимой горчинкой. Вероятно, книжный запах прилип к Мише в библиотеке, где он часто помогал матери. Еще в школе он прибегал к ней после уроков, чтобы выполнить домашнее задание под взором сотен разноцветных корешков толстых и тонких книг. Сейчас школа осталась позади, а профессию и путь в жизни он так и не нащупал. Поздний ребенок – избалованный и залюбленный – таким он и оставался, хотя Мише уже перевалило за двадцать. Поступать в институт после школы он не стал, даже армия не могла прибрать его к кирзовым сапогам – с детства за Мишей тянулся диагноз «астма». Хотя болезнь давно не проявляла себя.

Теперь Миша частенько и подолгу пропадал в мастерской соседа – Павла Львовича, или же выезжал на его «Божьей коровке» за город, где часами напролет малевал посредственные пейзажи. И чувствовал себя при этом, как летчик, боящийся высоты, или не умеющий плавать моряк. Рисование никак не давалось ему, но неизменно манило, точно звуки музыки, заставляющие танцора пускаться в пляс. Несмотря на приятную внешность и открытый характер, у Миши до сих пор не было постоянной подруги: лишь маленькая вырезка из журнала со смеющимся лицом светской красотки говорила о том, что девушки хоть немного занимают его голову и сердце. Миша постоянно таскал эту фотографию в кошельке, отчего лицо красотки потрескалось и постарело раньше времени.

В хорошую погоду Миша мог часами без толку шататься с Димкой по извилистым улицам Истры. Летом – весело гонять мяч, зимой – стучать клюшкой по шайбе. В пасмурные или морозные дни Миша забивался в дальний угол библиотеки и проглатывал книгу за книгой. Его не интересовали новенькие томики, блестящие яркими глянцевыми обложками, лишь тихий хруст желтоватых страниц да беготня выцветших букв перед глазами казались ему достойными называться литературой. И он глотал роман за романом – Свифт и Дефо, Сервантес и Лондон; а за ними – Гессе и Кортасар, Булгаков и Набоков… Казалось, Миша вбирал в себя библиотеку, как дерево пьет корнями воду, чтобы нарастить крону.

Сестра не раз предлагала ему переехать в Москву: но во что превратится засушенный среди страниц цветок, останься он без хранящей его книги – рассыплется в прах. Миша знал это и никуда не хотел уезжать из Истры. Мало кто понимал такое упорное нежелание оставить место рождения, когда у Миши были неплохие перспективы в столице. И все его размышления на эту тему считали красивыми словами, которыми он оправдывал свою лень и боязнь серьезно взглянуть на жизнь. Все наперебой говорили, что в Москве ему понравится, стоит лишь приехать и заняться делом. Но Мише страшно было даже представить такое развитие событий. А что, если и правда, Москва затянет его? С помощью родственников он найдет хорошую работу, будет каждый день вставать по будильнику, затягивать на шее модный галстук и в зеркале видеть лощеную мордаху успешного человека. И вот наступит тот день, когда он начнет получать удовольствие от такой жизни – и это будет жуткая скукота! Даже подумать страшно… Когда-то он вычитал занятный логический анекдот физика Ландау: «Как хорошо, что я не люблю творог. Если бы я его любил, я бы его ел, а он такой невкусный!» Вот и Миша чувствовал что-то подобное: Москва была для него, что творог для Ландау.

Как-то раз Миша попытался рассказать об этих мыслях Саше – остальные все равно сочли бы такие размышления очередной глупостью и отговорками. Саша же серьезно выслушала его. Мише было даже забавно наблюдать за тем, как племянница старается сосредоточиться, чтобы усечь его мысль. А потом вдруг сказала такое, отчего у Миши брови выползли на лоб. Нет, определенно, он ничего не понимал в этих девчонках! То они ногти часами красят, а потом ходят, растопырив пятерни, и дуют на них – вот забавное зрелище! А то вдруг такие вещи выдают с профессорским видом.

– Думаю, ты не должен делать того, что тебе скучно и неинтересно, – Саша будто бы задумалась о чем-то своем. – За это потом бывает очень стыдно…

И как этой малышке удалось ухватить то, до чего не могли додуматься его учителя и старшие знакомые? Просто Ленин в юбке!

– Откуда знаешь? – с интересом переспросил Миша.

Тогда Саша почесала нос, будто размышляя, посвящать ли дядю в свои переживания, и решив, что он достоин откровенности за откровенность, начала сбивчивый рассказ:

– Вот послушай. У меня есть училка по литературе Анжелика Ивановна – ну жуткая зануда! Когда она что-то рассказывает, можно уснуть со скуки, я обычно в это время тихо рисую в тетрадке. Но когда дело доходит до устных ответов или сочинений – это просто ужас! Ей нужно, чтобы мы отвечали четко, по делу. А у меня так никогда не получается. Но самое сложное – это, конечно, сочинения. Анжелике Ивановне непременно надо, чтобы мы выдерживали структуру, раскрывали тему, умели выделить главное. И вот это самое «главное» она видит совсем не там, где я. Ей подавай размышления о великом, а мне всегда интересно за мелочами наблюдать. Вот и получаю трояки за свои труды. Вроде как не о том пишу, хоть и складно излагаю, – Саша на миг замолкла. Она явно подошла к самому главному и вперилась взглядом Мише в самые зрачки. – Как-то раз я со зла написала сочинение по ее унылому плану. Пункт за пунктом: все как на доске значилось. И выводы сделала, и мораль прилепила. Ну и поганое вышло сочинение, уж поверь! Я только попыталась его перечитать, чтобы проверить ошибки – сразу замутило, честное слово! И так уныло стало, хоть плачь. Думала сразу листок порвать, но учительница хвать его у меня из рук и забрала – был уже конец урока. А я никогда толком проверить работу не успевала. Но самое паршивое то, что это сочинение все потом очень хвалили. Учительница просто сияла, зачитывала его перед целым классом, как образцово-показательное. А я чуть со стыда не умерла, такое это было дурацкое сочинение! Выбежала из класса и даже думала больше никогда не ходить на литературу. В общем, с тех пор решила писать только те сочинения, которые нравятся мне – иначе позор!..

– И что у тебя по литературе в этой четверти? – Миша не мог наглядеться на племянницу, такая она сейчас была занятная и загадочная: кажется, в нее можно было всматриваться дольше, чем в Джоконду Да Винчи – вот какое у нее было лицо в этот момент.

– Четверка с натяжкой, – улыбнулась Саша.

Миша все смотрел на Сашину улыбку и почему-то был ужасно рад тому, что она вовсе не отличница по литературе в школе…

После того разговора Миша еще больше уверился в правильности своего отношения к жизни. Он с усердием помогал маме в архиве библиотеки, зарабатывая при этом копейки. В остальное же время следил за домом и, по мнению многих, маялся дурью. Надо сказать, это было его основным и самым любимым занятием – Миша маялся самозабвенно, с душой.

– Айда на улицу, смотреть на первый снег! – махом проглотив полтарелки салата, выпалил он.

– Какой еще первый снег? – удивился Димка и воздвиг из бровей домик. – Уже неделю как заметает.

– То в старом году заметало, а то – в новом! – Миша взъерошил Димону волосы. – Да пойдемте же, я вам свой сюрприз покажу!

Его энергии и напору трудно было противостоять, и вся компания высыпала на улицу. Только раз в году случаются такие яркие ночи! Звезды салютов россыпью взлетали в небо из разных уголков города. Небо стало похоже на разноцветный персидский ковер, расшитый узорами фейерверков. Как вереница демонстрантов, веселая команда двигалась по Первомайской улице, пока все не вышли к парку. Метель улеглась. В дыры рваных облаков заглядывали звезды. А где-то за ними плотной синевой лежала высь.

Миша шел впереди, прокладывая на снегу тропу к своей сокровищнице. И сердце его замирало на каждом шагу, дыхание перехватывало и становилось трудно дышать. Но вовсе не от быстрого хода, просто Мише было очень страшно представить на суд близких плод трудов последнего месяца. Он не знал, как они отреагируют. Что скажут? И главное – какие лица будут у них в тот момент, когда он предъявит свою работу? Какое-то время дорога вела вверх, подъем был пологий, не затрудняющий движения. Казалось, что деревья водят хоровод вокруг путников. Но вдруг из-за очередной разлапистой ели вынырнула ледяная фигура человека, а за ней – другая и следующая. Невысокие скульптуры будто бы проглотили звезды с неба, которые теперь светили внутри их круглых животов. Как жемчужины, они переливались белым перламутром.

И тут путники замерли, разглядывая прозрачных человечков. Только Миша не смотрел на загадочные фигуры: сейчас он пытался уловить движения души в каждом из близких людей. Первым нашелся Димка:

– Круто! – сказал он и присвистнул.

– Какие замечательные толстячки! – Саша осторожно погладила покатые бока первой скульптуры и заглянула в лучистое лицо. – А почему они голые?

Все скульптуры и в самом деле были обнажены, но не отличались излишним натурализмом: их формы выглядели мягкими – они не демонстрировали, а лишь намекали.

– Твои люди чем-то похожи на работы Ботеро, – Павел Львович изучал вторую скульптуру. – Такие же, но другие.

– Какой еще Ботеро? – Николай с любопытством дотронулся до следующего ледяного изваяния.

– Это латиноамериканский художник, – очнулась от восторженного оцепенения мать. – У меня в библиотеке есть его альбом, Паша недавно презентовал. Только у Ботеро все такие мясные и румяные. А эти прозрачные и воздушные.

– Вот тот на одного моего постоянного покупателя похож, – Николай указывал пальцем на самого пышного толстяка. – Ну точно он! Я ему всегда свежую вырезку откладываю!

Все засмеялись. И Миша тоже заулыбался, выдохнул, понимая, что ему удалось по-настоящему удивить и порадовать близких. А они уже разошлись по парку: и каждый хотел заглянуть в лицо всем скульптурам, вглядеться в их внутреннее свечение, ища там что-то свое…

– Миш, а как ты научился такое вытворять? – Димка подбежал к другу и смотрел на него с нескрываемым восторгом и уважением.

Миша задумался…

Он уже и не помнил, как и когда ему в голову пришла идея сделать ледяные скульптуры. Возможно, увидел их в выпуске новостей или прочитал какую-то заметку в газете. Так выходило, что все необходимое было у него под рукой: лед – в реке, да инструменты – в сарае. Однажды утром, пока мать еще спала, Миша достал пилу, стамески и резцы, закинул все это в походный рюкзак и отправился к Истре. От дома там пути было всего ничего – минут пятнадцать-двадцать. Как раз возле парка река делала петлю, течение там оказалось не сильное, и к концу декабря слой льда стал достаточно толстым и крепким. Самым сложным было аккуратно выпиливать мерзлые куски. Миша старался вырезать не слишком большие части, чтобы лед под ним не раскололся. К тому же небольшие глыбы проще было перетаскивать в парк. В хорошую погоду за день Мише удавалось сделать одну небольшую скульптуру. Время до обеда уходило на добычу льда, а потом, подкрепившись, он несколько часов работал стамеской и резцом, выпиливая части тела. Затем склеивал их, поливая места стыка водой, которая быстро смерзалась на холоде. Так получались его человечки. Над лицами Миша трудился особенно долго и все не мог разобрать – это он ведет за собой ледяную стихию, или сам лед подчиняет себе художника? Позабыв все уроки Павла Львовича, слушая лишь шепот ветра и потрескивание льда, Миша давал свободу рукам…

Сколько ни пытался он научиться ремеслу художника, стараясь поймать верную линию, уловить настроение и передать его бумаге – с рисованием ничего путного не выходило. Холст казался плоским и бездушным. И только этой зимой Миша понял, чего хотят его руки – они ждали объема и физического труда. Отсекая лишнее, Миша будто бы доставал изо льда нутро и являл его во всей обнаженной чистоте.

Лишь на одну скульптуру у него ушел не один, а целых три дня. Именно эту работу он доделал всего за несколько минут до Нового года. И она еще ждала путников впереди.

Толстячки, точно свита, постепенно подвели компанию к самой главной скульптуре. Деревья расступились, открывая вид на небольшую поляну, что лежала на парковой возвышенности. Тут Миша отступил в сторону, давая возможность близким выйти вперед и увидеть дело его рук целиком. Теперь он замер, и лишь глаза пытались уловить настроение собравшихся, запомнить выражения их лиц. Все тоже будто бы онемели, из открытых ртов выходил лишь пар.

С невысокого пригорка в небо взлетала ледяная пара: обнявшись, две мерцающие фигуры словно парили над заснеженным парком, над неспящим городом. Они будто бы стремились к золоту куполов Воскресенского собора, и в холоде их свечения пряталось тепло, а лица были так спокойны, что, находясь рядом, казалось – ты становишься увереннее и чуть-чуть добрее.

– Это Шагал, – тихо сказал Павел Львович. – Хотя, нет. Не-е-т… Это ты – Мишка!

Миша взглянул на учителя и в который раз удивился его обострившейся худобе – будто бы тот в одночасье поменял фас на второй профиль.

– Думаете, у меня получилось? – с надеждой спросил он.

– Думаю, в моих уроках ты больше не нуждаешься, – Павел Львович тепло хлопал Мишу по плечу. – Ты нашел себя, мой мальчик.

– А кто такой Шагал? – покраснев от стыда или мороза, переспросил Димка.

– Художник, – Катерина дала сыну шуточную затрещину. – Неуч!

Все Мишины близкие – мать, племянница, учитель, друг – были рядом, и в ночном зимнем парке стало тепло от ощущения себя в центре чего-то близкого и родного, в центре большой семьи маленького города.

А рядом с ними, будто бы случайно зацепившись подолом за землю, летела к звездам пара светящихся ледяных душ – низко над Истрой…

– И все-таки, почему твои толстячки голые? – Саша обняла одну из смешных фигурок и лукаво сощурила глаза.

Миша долго думал, как объяснить племяннице то, что и сам толком не мог понять. Он долго и сосредоточенно тер свой подбородок – этот вопрос требовал как следует разобраться в себе.

– Не знаю, Кнопка, одежда показалась мне лишней, – Миша сдвинул шапку на затылок и теперь уже почесывал лоб. – Вроде, хотел показать человека, как он есть – без прикрас.

– Такой ты видишь нашу суть?

Племянница иногда умела поставить его в тупик своими вопросами или выводами, за что он любил ее еще сильнее.

– Наверное, – Миша пожал плечами. – Посмотри, этот – скромняга мечтатель, а вон тот – хитрец и весельчак.

– А мне нравится другой, – Саша подошла к той скульптуре, что Миша сделал первой. – Он как будто немножко грустит от того, что не такой ровный и круглый, как остальные. И скорее похож на мокрую обезьяну, чем на человека.

– Это первенец, – улыбнулся Миша. – Возможно, все мы внутри – мокрые обезьяны.

Саша почему-то задумалась, и Миша уже испугался, что ненароком обидел ее, назвав мокрой обезьяной, но тут племянница словно вернулась откуда-то издалека. Она внимательно посмотрела ему в глаза, точно проваливаясь внутрь, а потом серьезно сказала:

– Ты не обезьяна, ты бобер.

– Кто? – прыснул Миша. – Бобер? Почему?

– Не знаю, я так вижу, – Саша виновато взглянула на него. – Каждому человеку я придумываю животное, которое отражает его суть. Вот ты живешь в небольшой хатке возле тихой реки, прямо как бобер.

Миша засмеялся – бобром его еще никто не называл. Это было очень забавно и в то же время до глубины честно. Увидев, что он не сердится, Саша тоже заулыбалась.

– Чего вы смеетесь? – подошел к ним Димка.

– Да так, – Саша явно не хотела больше откровенничать. – Ничего.

И она побежала к другой скульптуре. А Миша заметил, как долго смотрел ей вслед Димка, покусывая губу.

И тут все услышали громкий возглас Павла Львовича. Он ступил с поляны в сторону и будто бы проваливался куда-то вниз. Миша видел все, как в замедленной съемке, а сам будто окоченел, не в силах пошевелиться. Первым к художнику подоспела Катерина и, схватившись за руку, начала тянуть вверх. Вскоре за Катерину уцепился Николай, за ними – Сашка. Втроем они выхватили тонкое тело Павла Львовича из сугроба.

– Что случилось? – подбежала к ним встревоженная мать.

– Я думала, Павел Львович провалился в Затерянный колодец! – кричала Саша.

– И мне так показалось, – вторил испуганный Димка, который тут же возник рядом с Сашей.

– Да оставьте вы, наконец, свои глупости! – рассердилась мать. – Это просто снег завалил ухаб.

Только почему-то и мать, и Катерина стояли бледные, как срезы редьки. Между тем Павел Львович поднялся, отряхнулся и отошел в сторону.

– Ребята правы, я одной ногой в Затерянном колодце, – шепнул он, подходя к Мише, и грустно подмигнул. – Чую, эта пасть рыщет за мной по пятам.

– Что? – Миша не мог взять в толк, о чем говорит учитель.

В последнее время художник полюбил загадки и никогда не отвечал на прямые вопросы.

– Пустяки, дело житейское, – Павел Львович поправил Мишину шапку и быстро сменил тему. – Народ, пойдемте домой – греться!

И Миша только сейчас впервые после падения учителя смог пошевелиться, мысленно он ругал себя за испуг. В трудный момент, когда нужно было без промедления ринуться на помощь, рядом с Павлом Львовичем оказались все – только не он. Впервые в Мише шевельнулось ощущение, что бездействие бывает очень коварным. А все уже направились к дому, опасливо озираясь по сторонам, будто бы боясь угодить во чрево старого колодца. Ледовые скульптуры провожали их морозными взглядами, и лишь взмывающая над парком пара влюбленных была по-прежнему высока и спокойна, как замерший миг счастья и уверенности – все так, как должно быть, и не иначе…

Глава девятая

Димка

Парк отступал, и вместе с ним утихал страх. Теперь Димка уже не вглядывался в обманчивую тропу, уже не искал глазами Затерянный колодец, а шагал быстро, весело. Затихшие было голоса снова вернулись на городские улицы, вокруг вновь блистали салюты. Испуг уходил. Сейчас Димка мог с улыбкой вспоминать, как тощая фигура Павла Львовича вдруг начала проваливаться в сугроб, точно жетон в щель игрового автомата – казалось, канет без следа. Хотя сказки о Затерянном колодце должны были остаться далеко в детстве. И с чего это они все так перепугались?

Димка радостно вдыхал густой воздух ночи и размышлял о том, какой же все-таки молодец его друг Миша! Вот так взять ледышку и выковырять из нее штуку, радующую не только глаз, но и что-то еще – там, в глубине, где-то между кадыком и желудком.

Димке всегда казалось странным, почему такой взрослый, умный и начитанный человек, как Миша, выбрал себе в друзья столь неприметного юнца, как он, а вовсе не Никиту, который, несомненно, был фигурой куда более занимательной. Поначалу Димка думал, что его записали в товарищи из жалости, по доброте души. Да и разница в возрасте – четыре года – немалый срок. Но потом Димка понял, а скорее почувствовал, что друг искренне рад его обществу.

Они могли часами молча гулять по городу, сбивая сосульки с крыш, и лишь изредка перекидываться бессмысленными фразами:

– А что сейчас в кинотеатре крутят?

– Да муть какую-то…

– Ты смотрел?

– Нет.

– Тогда и я не стану.

Но если в том, что касалось кино, договориться им было просто, то с книжками все выходило иначе. Димка в ужасе наблюдал за тем, как друг, точно удав, заглатывает толстенные романы, пыль от которых могла свести в могилу любого астматика.

– Может, разомнем ноги? – спрашивал тогда Дима.

– Сейчас, только главу дочитаю, – отмахивался Миша.

А за этой главой шла другая и третья. Димка не мог взять в толк, как эти желтые страницы становятся для кого-то интереснее самой жизни: ощущения, что ты передвигаешь ногами землю, будто раскручивая ее, а ветер при этом бросает в лицо обжигающий снег, и дышится так глубоко, что кажется, весь мир втискивается в твои легкие.

Сам Димка читал мало, да что говорить – практически совсем не читал. Книги из школьной программы чтением назвать было сложно – так, проглядеть наискосок хрестоматию и отложить. Плохо идет приобщение к классике по принуждению, под зорким оком учителей и Белинского.

Романы, которыми увлекался его брат Никита – с буквами, похожими на жирных мух, и мраморными страницами – Миша ругал. Мол, это не литература, а макулатура. Димка же, доверяя его вкусу, думал, что лучше вовсе ничего не читать, чем увлекаться макулатурой.

И лишь однажды случилась странная штука.

В тот день Миша укатил с Павлом Львовичем на «Божьей коровке», и Димке пришлось после школы шататься по дому без дела. На обеденном столе мама забыла небольшую книгу в мягкой цветной обложке. Ее желтые страницы и маленькие тусклые буквы напоминали излюбленные Мишей старые тома, но обложка была глянцевая, и год выпуска свежий. Димка открыл книгу и начал проглядывать страницу за страницей, а потом сам удивился, как незаметно полетели минуты и часы над его склоненной головой. Вернулась из магазина мама, а Димка все читал и читал историю простого японского паренька со странным именем Ватанабэ…

– Читаешь? – удивилась мама. – Что за книга?

Димка впервые взглянул на название.

– «Норвежский лес».

– И тебе нравится? – Мама удивилась еще сильнее.

– Этот Ватанабэ занятный парень, – пожал плечами Димка. – Я возьму почитать?

– Забирай. На редкость нудный роман, я первую главу и ту с трудом осилила, – сконфузилась мама. – Не самая лучшая книга Мураками.

– А мне нравится…

Так Димка прочитал свой первый роман и сам удивился – как это легко и приятно у него вышло. А когда принес зачитанный томик Мише, тот лишь придирчиво взглянул на него и спросил:

– Мураками? – а затем, растягивая слова, как резину, высказался: – Нет, не стану читать. Не люблю новомодных авторов. Их раскручивают, как волчки, но как только перестают запускать механизм – они сразу валятся вниз.

Димка очень расстроился и подумал уже обидеться на друга.

– Как знаешь, говорю лишь, что мне книга понравилась.

Миша еще раз внимательно взглянул на маленький томик, потом еще более внимательно на друга и спросил:

– А о чем там?

– Ну, не знаю, – задумался Димка. – Там один парень рассказывает о том, как это сложно – просто жить. Скажешь – ничего особенного? А я оторваться не мог…

Тогда Миша задумался, а потом подошел к книжным полкам. Он долго перебирал корешки, затем выхватил один из них.

– Держи! Не пожалеешь!

Димка взял книгу. Она была не такая толстая, как те романы, что баррикадами воздвигал вокруг себя Миша. Легонькая, тонкая. Он прочитал название: «Над пропастью во ржи».

– Это ужасы?

– Читай, узнаешь, – засмеялся Миша. – Должно понравиться.

Так Дима прочитал свой второй роман. И не пожалел.

Попытка же подсунуть книгу брату потерпела поражение.

– Про что там? – уныло спросил Никита.

– Ну, там один мальчишка – Холден Колфилд… – будто оправдываясь, начал рассказывать Димка.

Почему-то он всегда чувствовал себя немного неловко рядом с Никитой. И если бы не рекомендация Миши, никогда бы не посмел что-то предлагать брату.

– И что с этим парнем такого? – Никита, как карты, перекидывал страницы книги. – Он маг, вампир или «иной»?

– Да нет, обычный. – Димка даже покраснел.

Тогда Никита отмахнулся и пошел заниматься каким-то важным делом. Надо сказать, Димке всегда казалось: чем бы ни занимался брат – все у него выходило очень важно, значительно. Как будто, даже ковыряясь в зубах, Никита решал мировые проблемы.

– Димон, как думаешь, надо пионерскую организацию восстановить? – спросил он как-то, аккуратно подстригая ногти.

– Не знаю, не думал об этом, – честно признался Димка. – Нужно, наверное. А может, ну ее?

Никита тщательно достриг ноготь на мизинце и с укоризной посмотрел на брата.

– А о чем ты вообще думаешь?..

Вопрос поставил Димку в тупик. И правда – он не мог припомнить ничего существенного из своих размышлений. Иногда Димка всерьез раздумывал, как отличить правый носок от левого. Или сколько листьев падает в день с осеннего клена. А однажды на полном серьезе спросил Никиту:

– Слушай, а ты ночью переворачиваешь подушку?

– Зачем? – Никита нахмурил лоб.

– Ну, от щеки подушка становится теплой, тогда я переворачиваю ее другой стороной и снова ложусь – так прохладно и приятно сразу.

Никита посмотрел на брата, как на ребенка, сосущего палец ноги – с нескрываемым удивлением – и как это у него выходит, быть таким непосредственным? Но ничего не ответил.

Вот такие простецкие вещи интересовали порой Димку.

Сейчас, догоняя идущую впереди Сашу, он сбивчиво размышлял – о чем же с ней можно поговорить? Чем заинтересовать? Никита тут нашелся бы сразу. Да ему и говорить ничего не надо – девчонки сами смотрели ему в рот. Кажется, если Никита просто встанет и откроет рот, то тут же соберется с десяток девчонок, чтобы туда заглянуть. Как-то все у него здорово получалось: и на гитаре запросто играл. «Уматурман», «Сплин», «Високосный год» или «Трофима»? Пожалуйста! Не то что девчонки, даже их мамы заслушивались. Да и в спортзале Никита с легкостью тягал гири, как будто это были елочные шары. Даже учеба давалась ему легко. Димка же не увлекался ни музыкой, ни спортом, учился слабо, а самым несносным вопросом считал дежурную фразу: «Какое у тебя хобби?»

Никакого хоть мало-мальски пристойного хобби у него не было. Миша как-то пытался приобщить друга к рисованию и даже брал в поездки с Павлом Львовичем на «Божьей коровке», но художество казалось Димке чем-то вроде списывания у природы. Подглядел и перерисовал. Только зачем? Когда натуру все равно не переплюнешь. Таким образом, ценителем искусства он тоже не стал. Любое собирательство – от бабочек до баночек, казалось ему захламлением дома бесполезными вещами. От компьютерных игр кололо глаза и развивалась зевота. Пожалуй, единственное, что ему действительно нравилось, – это просто жить. И тут на редкость сложно было найти компанию по интересам. Обычную повседневную рутину принято ругать. Так что и поговорить-то Димке о жизни, по сути, было не с кем. Даже с Мишей они все больше молчали.

Отсутствие хобби и стоящих интересов сильно осложняло Димке общение с девушками – возможность произвести на них впечатление казалась минимальной. К тому же робость не позволяла болтать о каких-нибудь ничтожных глупостях:

«Тебе идет новая прическа».

«Спасибо!»

«Погуляем?»

«Возможно…»

Завести такой разговор мог кто угодно – даже самый последний идиот без хобби – только не Димка.

Как-то раз, вдохновленный двумя прочитанными книгами, он решил было вступить в интеллектуальную беседу с хорошенькой одноклассницей и ляпнул что-то про Сэлинджера.

– Селин жирный? – негодующе воззрилась на него одноклассница.

И Димке пришлось долго объяснять, что он никоим образом не хотел обидеть великого актера, прославляющего нелегкий труд отечественных милиционеров. Пока шла эта глубокомысленная беседа, Димка вовсе перехотел сближаться с этой девчонкой.

Так он и дожил до шестнадцати лет, не встречаясь ни с одной девушкой. Однажды Никита решил было поспособствовать этому процессу и привел брата в компанию, где девчонки роились, как осы в улье. Так и впивались взглядами в парней. В обществе брата Димка словно попадал в ореол его обаяния: как земля, залитая солнечным светом, рядом с Никитой он будто бы смотрелся ярче и краше.

– Ты брат Никиты? – спросила какая-то девчонка, игриво сдувая лакированную челку со лба.

– Да.

– А ты милый…

Эта девчонка была очень модной и, наверное, считала себя немыслимо красивой. Но Димка ровным счетом ничего не понимал в этой моде. От яркой бижутерии у него рябило в глазах, а кукольная стильная прическа вызывала ощущение, будто ты находишься в магазине игрушек. Боевая раскраска глаз делала модницу похожей на рыбу – Димка видел когда-то целые косяки таких рыбешек в программе «Живой мир». Надо сказать, на дне океана, среди кораллов, они смотрелись очень забавно. Но увидеть такую лупоглазую селедку, да еще с лакированным начесом, в компании друзей, ему уже не было так весело. К несчастью, вместо хвоста у этой русалки были ноги – тонкие, как две пипетки. Но, несмотря на это, Селедка все время рвалась танцевать. Пипетки ног завершались громоздкими туфлями с каблуками такой величины, что модница передвигалась, словно на ходулях. При этом ее колени странным образом выгибались назад. Димка как раз размышлял над тем, как выглядит гибрид селедки и кузнечика, когда Модница пригласила его танцевать. В танце она извивалась всем телом, размахивала руками и строила глазки. Димка же все время вынужден был находиться в боеготовности, ожидая, что вот-вот его поцарапают локтями или ресницами. Но самое страшное ждало его впереди – на медленном танце. Тогда Селедка повисла на нем, как на вешалке, и начала тяжело дышать в ухо. От чего Димке казалось, что он сам – выкинутая на берег рыба, которая слышит недосягаемый шум прибоя. Ему одновременно стало душно, и мороз пошел по коже. А Селедка между тем подняла голову и выпучила глаза так, что казалось, они вот-вот выпадут из глазниц вовсе. У Димки возникло ощущение, что правым глазом Селедка смотрит на его правое ухо, а левым – на левое. Выпятив густо накрашенные губы, она потянула их вперед, как бывалая соблазнительница. Димка понял – она целит ему в рот. Залакированная челка модной красотки наждаком прошлась по Димкиным глазам, а затем врезалась в нос. Резкий запах лака защекотал ноздри. Димка не выдержал и чихнул так сильно, что у Селедки с одного глаза слетели накладные ресницы. Вместо поцелуя он получил увесистую пощечину, чем остался крайне доволен. Зато Селедка носилась по дому и вопила так, что, будь этот дом океаном, в нем непременно бы случилась буря. Модница обзывала Димку неблагодарным хамом, больным идиотом и вообще сумела вспомнить столько эпитетов, что впервые заслужила его уважение. Димка и подумать не мог, что Селедка умеет связать больше пары слов. Как всегда, улаживать ситуацию пришлось Никите. И на подобные вечеринки после того случая он брата уже не брал, да Димка и не обижался – каждому свое. Никите – толпы поклонниц, что готовы ловить каждый его чих, а Димке хватит и одной заветной мечты. И на нее он чихать вовсе не собирался!..

Сейчас Димка крался за Сашей, как ловец бабочек за ценным экспонатом, боясь спугнуть удачу, и почему-то вспоминал далекое детство, когда все было просто и бабочки сами садились на носы. Однажды летом Сашка заболела ветрянкой. Они были тогда совсем еще малявками. Видимо, Саша привезла инфекцию из московского детского сада. Тогда мама запретила Димке и Никите играть с ней. И Саша сидела дома одна, день за днем вовсе не показываясь на улицу. Димке же очень быстро наскучили все машинки и пистолеты. На речке не с кем было искать головастиков, а песочные замки казались пустыми и унылыми. Часами Димка ошивался рядом с Сашиным домом, надеясь хоть глазком взглянуть на нее. А она все не появлялась. Тогда он принимался размышлять об этой страшной заразе – «ветрянке». Он представлял, что Сашу, наверное, привязали к кровати, чтобы она не улетела вслед за ветром в дальние страны. А каждый заразившийся от нее ребенок сразу взмывает в небо и летит по своим делам или просто неизвестно куда…

И вот однажды, когда фантазия Димки уже поселила всех заразившихся детей в птичьи гнезда, он вдруг увидел Сашу. Ее мордашка прилипла к стеклу, она во все глаза смотрела на Димку, видимо, также умирая со скуки. Как только она поняла, что ее заметили, сразу в страхе отпрыгнула от окна. Но Димка успел увидеть, что все ее личико было в зеленых пятнах – неужели Саша превращается в лягушку? Испуганный Димка убежал к реке и долго сидел на берегу, размышляя о том, как, наверное, Саше страшно бороться с этим недугом одной и знать, что все друзья отвернулись от нее. И ему стало очень стыдно за себя. Тогда он смело вернулся обратно, пронырнул к Саше на участок, встал под окном ее комнаты и начал тихонько кидать в него маленькие камушки. Через пару минут окно приоткрылось, но сама Саша пряталась за занавеской.

– Уходи, я заразная! – прошипела она.

– Ну и что!

– И очень страшная, – заныла Саша. – Сама себя боюсь, даже в зеркало не смотрю.

– А я не боюсь. – Димка был непреклонен. – Уверен, ты будешь самая красивая лягушка в мире!

Тогда Саша не выдержала и засмеялась, а вслед за ней покатился и сам Димка. Потом Саша потихоньку вылезла из-за занавески, и они долго болтали о речных камнях, куриных богах и песочных замках. А Димка увидел, что Саша вовсе не лягушка, и все ее пятна показались ему даже симпатичными – как веснушки, только зеленые…

Через неделю, когда Саша поправилась, пятнами покрылся сам Димка – тогда, в наказание за непослушание, он всю болезнь жил у подруги, чтобы не заразить Никиту. И это наказание до сих пор было самым лучшим в его жизни!..

Как только Димка пришел сегодня к Саше домой, сразу заметил, что этой зимой подруга выглядит немного иначе: не так, как раньше. Во взгляде появилось что-то новое – отрешенное или таинственное, трудно разобрать. Иногда это было почти незаметно, и она снова превращалась в веселую девчонку, которую он всегда знал. Но уже через минуту выражение глаз стремительно менялось, и наружу выскакивала темная глубина. И что-то крутилось там – на дне, непонятное, даже пугающее. Только Димка с детства не боялся ничего, если дело касалось Саши, и готов был нырнуть на любую глубину, чтобы вытащить ее из пучины…

Он все смотрел Саше вслед, боясь приблизиться, и каждый жест подруги казался ему неземным – будто она плыла над землей, вовсе не касаясь ногами этой заснеженной дороги. Но тут же увидел отпечаток подошвы – один, другой, третий. Такие небольшие аккуратные следы – совсем обыкновенные. И Димка почему-то был несказанно рад им: Саша снова здесь, снова рядом, снова они идут по одной дороге. И пусть ее мысли далеко. Димка просто пойдет тихо ей вслед и ни о чем не станет спрашивать. Ни про фильмы, ни про музыку, ни про книги… даже про прическу промолчит. Пока есть между людьми недосказанность – их тянет друг к другу. Во всяком случае, ему хотелось в это верить…

И тут навстречу возвращающейся домой компании вышла пара. Парень и девушка брели, обнявшись, и громко смеялись.

– С Новым годом! – закричал мальчишка и замахал рукой.

– Никита, – шепнула Саша.

Глава десятая

Никита

Никита покрепче прижал к себе Светку, та вновь захихикала. Все было хорошо в этой девчонке – только смех какой-то механический. Даже робот Вертер хохотал натуральнее.

Никита часто наблюдал за тем, как люди смеются – это было очень занятно. Кто-то много и часто выдыхал через нос, при этом губы оставались плотно сомкнутыми, и лишь плечи быстро вздрагивали. Обычно эти люди оказывались скрытными, ироничными – от таких никогда не знаешь, чего ожидать. Распахнутые, точно окна в летний зной, весельчаки смеялись с рычанием и грохотом и так широко разевали рты, что можно было пересчитать их зубы. Смех этот всегда был искренний и чаще – пустой, как дырявое ведро. Форму держит – сути нет. Был еще гортанный тихий смех. Мужчины пользовались им с закрытым ртом, женщины чуть размыкали губы. Смех этот казался немного загадочным и хранил грусть. Вроде как что-то внутри не позволяло этим людям веселиться. Хотя частенько этой неразгаданной тайной могли стать банальное несварение или тесная обувь – тут не угадаешь. Больше всего Никите нравился смех тихий и мягкий, как шелест листьев. Он обычно жил не во рту, а в глазах собеседника.

И только сейчас, когда скрежет Светкиного хихиканья резал ему слух, Никита вспомнил летний смех Саши. Еще пару дней назад лето было очень далеко: где-то в спящих воспоминаниях, и вот сейчас оно смотрело на него через зиму, как невеста на жениха – сквозь белую фату. Никите впервые стало неловко за хихикающую Светку…

А прошлое лето уже смывало зиму, заставляя Никиту буквально сгорать от жара воспоминаний. Он знал Сашу практически с пеленок, но среди знойного марева вдруг разглядел в ней что-то новое, неизведанное. С детства почти все летние месяцы они проводили в одной компании, облазив все окрестные канавы и деревья. Сколько луж они измерили, сколько дорожной пыли размазали по щекам! И никогда Никита не мог и подумать, что эта смешная девчонка превратится в симпатичную девушку, которая сможет заставить его сердце биться сильнее. Но где-то среди солнечных лучей, шелеста зелени и аромата трав он наконец заметил, что его подруга выросла и стала вызывать не только товарищеские чувства. А еще и нежность, трепет, смятение…

Никита всегда легко сходился с девушками: они будто бы только и ждали хоть малейшего проявления его внимания. Вот и с подругой детства все пошло так же, если не проще. Несколько многозначительных взоров, пара букетов полевых цветов, и вот уже Сашина ладошка была зажата в его руке. Никита смотрел в ее глаза и видел там свое отражение – он знал, что уже поселился в ее душе, тронул сердце. И это были одни из самых необыкновенных недель в его жизни. Лето, каникулы и встречи с Сашей – такие трогательные и нежные!

Но коварное солнце позолотило листья, и осень уже дышала ночным холодом. Саша давно уехала в Москву. Никита честно обещал звонить, писать сообщения, даже как-нибудь приехать в гости. И несомненно в тот момент был уверен, что выполнит все свои обещания. Но школьные будни заняли голову новыми заботами, да и претенденток на юное сердце становилось все больше и больше. Звонить Саше удавалось редко, а о приезде нечего было и думать. Какое-то время он еще отправлял ей сообщения, но вскоре кутерьма нового учебного года поглотила его окончательно. К тому же с каждым днем все новые и новые девушки бросали на него пылкие взоры – кто же тут устоит? Никита не устоял. Саша заблудилась в ушедшем лете, листья которого опали, цветы увяли и травы покрылись инеем. Осень будто бы сожгла чувства Никиты, как сгорали красным заревом листья кленов и дубов. И вот уже их кроны шуршат под ногами Никитиных ботинок, преют на земле. А рядом с ним, рука об руку, шагают, сменяя друг друга, Оля, Катя, Света…

Никита замедлил шаг, сердце почему-то стучало в виски, а язык стал ватным.

– Никитос, здорово! С прошлого года не встречались! – пошутил Миша, первым подходя к парочке влюбленных.

– Зря не встретил Новый год с нами – Мишка тут такой сюрприз приготовил! – восторженно затараторила мама, а потом скупо добавила: – Здравствуй, Света.

Никита подошел к Саше.

– Привет, – сказал он почему-то тише, чем собирался.

– Это и есть твоя подруга детства? – встряла Светка, с чувством превосходства оглядывая Сашу.

Да, что тут говорить: Саша была вовсе не такой шикарной красоткой, как уверенная в себе до кончиков накладных ногтей Светка. Их вообще трудно было сравнивать. Но когда девчонки стояли вот так – рядом, Никита почему-то подумал, что Светкина красота выглядит какой-то вычурной и неуместной.

Однажды он ходил в музей, где за ограждениями стояла старинная мебель – резные деревянные стулья, столы, комоды. А рядом, у стены, примостился яркий, блестящий никелем, «икеевский» стул со спящей на нем смотрительницей. И этот новомодный, точно из каталога, стул выглядел там каким-то неуместным и корявым. Так и Света могла бы украсить обложку любого журнала, но картинную галерею – вряд ли…

– Почему только Никитина подруга? – пришел на помощь Димка. – Сашка и моя тоже, правда?

– Правда.

Саша взяла Димку под руку, изучающим взглядом окинула Светку, отчего ее красота еще больше скукожилась, и, не посмотрев больше на Никиту, ушла вперед.

Было очевидно, что она задета, обижена. Но Никита узнал о приезде Саши накануне праздника, когда уже пообещал Светке отмечать Новый год вместе. Ситуация вышла неприятная, он чувствовал, как родственники ополчились на него, защищая Сашу. Но что ему было делать? Никита смотрел на удаляющуюся фигуру подруги и чувствовал, что с каждым ее шагом становится все противнее сам себе.

– Все домой! – суетилась мама. – Греться и доедать угощения!

И они пошли греться, а скорее – отогревать свои сердца, которые, кажется, тоже сковал мороз.

Дома Никите вручили гитару – ему следовало загладить вину – как-никак впервые пропустил встречу Нового года в кругу семьи.

Все удобно расселись по местам: кто в кресле, кто на диване, кто вокруг стола. Павел Львович перекатывал между ладонями полупустой бокал. В этот момент художник напомнил Никите камбалу – такой худой, что, казалось, оба глаза смотрят с одного профиля. Миша с Димоном подъедали салаты. Папа старался подсунуть каждому блюдо с колбасами и ветчинами из своего магазина, а мама пододвигала утку. Саша забралась с ногами в самое дальнее кресло и смотрела в окно. Зато Светка взглядом облизывала Никиту, точно подтаивающее мороженое – боясь упустить хоть каплю.

– Что спеть-то? – Никита вопросительно взглянул на затихшую, жующую аудиторию.

– Что-нибудь зимнее и веселое! – Светка хихикнула.

И пальцы Никиты побежали по струнам, а по дому полилась нехитрая мелодия задорной песенки «Трофима», что заставляла улыбаться самых хмурых слушателей: «Зима на пороге – пропали дороги…»

Только Саша продолжала смотреть в окно, где на холодном стекле поселилось отражение ее грустного лица. Допев последний куплет, Никита остановил ладонью струны, посидел минуту в тишине, и, когда все уже готовы были очнуться, чтобы попросить сыграть что-нибудь еще или просто поболтать о пустяках, гитара снова ожила, а Никита вторил ей: «Так вот теперь сиди и слушай – он не желал ей зла. Он не хотел запасть ей в душу и тем лишить ее сна…»

Он все смотрел и смотрел на Сашино отражение, прилипшее к оконному стеклу. А когда затих последний аккорд песни «Високосного года», оказалось, что все задумались о чем-то своем, глубинном. Лица собравшихся были трогательны и печальны, даже Светка перестала хихикать…

И тогда Никита вспомнил о подарке, который приготовил для брата.

– Димон, слушай, что я для тебя подобрал! – Он начал неуверенно перебирать струны.

Мелодия робко вступала, будто спотыкаясь, но потом полилась смелее, стремительнее.

– Что это? – удивился Димка.

– Это же «Норвежский лес» Битлз! – воскликнула Саша.

И Никита впервые с прошлого лета увидел ее улыбку. И не в первый раз пожалел о решении встречать этот Новый год со Светкой…

Книгу Мураками «Норвежский лес» Никита, как и мама, осилить не смог. Также нетронутым остался и Сэлинджер. «Что привлекательного может быть в историях о простых людях? – размышлял Никита. – Никаких погонь, никаких сражений, никаких чудовищных тайн и перевоплощений – скукота! То ли дело открыть томик Толкиена, а за ним другой и третий – целый неведомый мир разворачивается перед тобой, позволяя гулять по его дорогам, дышать его воздухом… Или взять, например, Лукьяненко – мир-то у него вроде и наш, зато сколько всего небывалого там происходит: борьба добра и зла прямо на глазах у ничего не ведающих обывателей!»

Толкиеном, Лукьяненко, Олди и Семеновой Никита зачитывался до рези в глазах. И очень удивился, когда узнал, что Димка всерьез увлекся этим занудным «Норвежским лесом». Тогда как, даже смотря «Властелина колец», братишка не мог дождаться исхода последней битвы и засыпал мертвецким сном. Никита же раз за разом, словно впервые, переживал за исход сражения, а Димка в это время поддерживал лязг мечей мирным сопением.

Но, что странно: с восторгом путешествующий по иным мирам Никита в мире настоящем стоял на ногах твердо – рациональности ему было не занимать. А Димка, полюбивший вдруг юношеские бытописания, в повседневной жизни казался неловким – будто эта самая жизнь была ему не по размеру. Увлечений – нет, осознанных взглядов – тоже. Даже учеба шла с треском.

Как-то раз у братьев даже возник по этому поводу спор.

– Не понимаю, зачем нужны все эти знания? – отбрасывая учебник по алгебре, вспылил Димка. – Двучлены, трехчлены! Мне и одного в штанах хватает…

Никита сначала заржал, как конь, но потом решил, что брату необходима помощь и наставление в нелегком труде освоения знаний.

– Школа, брат, это не просто впихивание в твою голову различных знаний, – Никита взял гитару и начал перебирать аккорды. – Тут все куда сложнее. Она, понимаешь ли, учит в первую очередь тому, что не все в этой жизни дается легко и просто. И если не понять этого в школьные годы, когда легче смиряться с любой данностью, то потом – рано или поздно – все равно шарахнет по башке. Взрослый в такой ситуации может и не оклематься. В школе ты можешь выбирать: играть по правилам – зубрить и корпеть над книгами или же – хитрить и списывать. Одно из этих умений, как ни крути, понадобится во взрослой жизни. Не имея ни того ни другого – пропадешь! Понял?

Димка скривил физиономию, точно катал во рту комок манной каши.

– Понял. Жизнь – игра. А играть надо по правилам. Хотя, по мне – это какая-то банальщина. Я вот не люблю игры, а жить мне, в общем-то, нравится. Хотя бы потому, что в жизни всегда можно отойти в сторону и посмотреть, как играют другие. Вот это бывает действительно интересно, – Димка почесал нос, и лицо его просветлело, будто он наконец проглотил тот комок каши. – Я спишу у тебя прошлогоднюю домашку по алгебре, лады?

И тут Макаренко внутри Никиты уступил место просто брату.

– Лады, – засмеялся он.

Никите всегда трудно было определить, кто из братьев нуждается в другом сильнее. Конечно, по жизни выходило, что он намного больше помогал Димке: и в уроках, и просто в школе – никто не смел трогать Никитиного брата, знали – получат до звезд из глаз. Однажды Никита даже попытался устроить Димке личную жизнь. Но в тот раз братишка умудрился переплюнуть самого себя, подкинув немало проблем…

И при всем этом иногда Никита всерьез задумывался – а кем бы он стал, не будь рядом Димки? По правде говоря, именно благодаря брату он всегда старался быть на высоте, подавать пример, выглядеть безупречным. Каждый раз, читая в глазах Димки братский восторг, он с прежним азартом готов был идти вперед, даже если накануне казалось, что последние силы иссякли. Разве можно обмануть Димкины ожидания и проявить слабость? В глубине души Никита считал, что во всех его успехах большая заслуга брата, который всегда верил в него, всегда восхищался им…

И вот сейчас, когда «Норвежский лес» неожиданно объединил Димку с Сашей, когда они переглянулись, словно сообщники, Никита впервые почувствовал, что Димка обскакал его. Непонятно, немыслимо! Это напоминало бег по кругу, когда опаздывающий спортсмен вдруг будто бы оказывался впереди всех. И никто уже не помнил, что он отстает на круг. Или это сам Никита опоздал на круг, когда променял чувство к Саше на череду смазливых подружек?..

– Ники, ты такая лапочка! – Светка смотрела на него, как кошка на селедку, и даже выгнула спину. – У меня от твоей игры на гитаре даже мурашки по телу.

Никита выплыл из воспоминаний, как лодка пристает к берегу, и «Норвежский лес» затих под его пальцами.

– Иди поешь, лапочка, – усмехнулась мать. – Поди, тебя и не накормили толком?

Тогда Светка надула пухлые губы, а Никита, уже не опасаясь ее обидеть, накинулся на мамину утку, папины нарезки и вкуснейшие пироги Сашиной бабушки. Съеденные у Светки канапе на острых зубочистках с отвратными мидиями и авокадо надолго укротили его желание отмечать Новый год где-то вне дома.

– Вкусно? – спрашивала мама.

– Бери еще пирожок, – подставляла блюдо Сашина бабушка.

– Угу-угу, – отвечал Никита, щеки которого уже были похожи на яблоки.

Все смеялись, и только Светка бросала на Никиту колючие, как зубочистки из ее канапе, взоры.

– Свет, ты тоже не стесняйся! – Мама пододвинула ей стул.

– Нет, спасибо, я с первого числа на диете, – отказалась та. – Надо следить за фигурой.

– А я, пожалуй, поем еще, – Саша села за стол рядом с Никитой. – Теть Кать, ваша утка – объеденье!

– Светка все время жалуется, что поправилась! – уплетая утку, прочавкал Никита. – И вот странная штука. Когда худышка говорит, что потолстела – все ей, типа, верят и сочувствуют. Но если такое скажет толстуха – обсмеют – это вроде как дурак, говорящий, что глупо сегодня выглядит. Вот и выходит, что худому легко полнеть, умному – признаваться в глупости, богатому – жаловаться на бедность. И что остается толстякам, дуракам да беднякам?..

– Может, я просто не хочу, чтобы моими поступками управлял желудок, – пожала острыми плечами Светка, игнорируя замысловатую тираду Никиты.

– А я не хочу, чтобы моим желудком управляла мода на худышек, – Саша ловко управлялась с пирожком.

Тут бабушка засобиралась спать. Остальные еще немного посидели, а потом тоже засобирались по домам. Никите же еще предстояло проводить Светку.

Ночная мгла потихоньку рассеивалась, в воздухе вновь закружили снежинки. Светка прижималась к руке Никиты, но его мысли были далеко – они неслись песчаным берегом речушки, впитывая неутомимое тепло прошлого лета…

– Где ты витаешь? – одернула его Светка. – Гляди под ноги, а то как провалишься в Затерянный колодец!

Она захихикала. А Никита поежился и с неожиданной злостью подумал – да провались ты сама…

Глава одиннадцатая

Что скрывает художник?

Стоял высокий ясный день. По небу плыли тонкие мраморные облака, похожие на скелеты доисторических животных. Снег хрустел под ногами, точно недозрелое яблоко. И Саша вдыхала слипающимся от мороза носом колючий январский воздух.

Сегодня она обещала позировать Павлу Львовичу для его новой картины. Прошло уже несколько дней после ее приезда в Истру, а семейная тайна все еще оставалась нетронутой, неразгаданной. Саше казалось, будто она держит в руках ролик скотча и вертит его, пытаясь нащупать место, за которое можно ухватить и потянуть ленту. А скотч все крутится, скользит между пальцами, словно у него нет ни начала, ни конца. Саше совсем не удавалось сосредоточиться. Сколько ни пыталась она выйти на «мысленную рыбалку», перед глазами возникала лишь глянцевая Светка, что вилась вокруг Никиты, как плющ. Ревность так неуместно прокралась в голову, где и так все было битком забито мыслями о семейной тайне – смешала все карты, выкидывая постоянно пиковую даму. Но у Саши сейчас было дело куда важнее, чем борьба с новоявленной соперницей. Ей не терпелось разгадать старинную семейную загадку. Но казалось, поделись она тайной с близкими: спроси у бабушки о причинах маминой лжи или вызови Мишу на серьезный разговор, и все лишь закрутится снова – наворачивая вранье на вранье, как липнут снежинки на снежный ком. А этого она не вынесет. Сейчас ей так хотелось верить в островки правды, до которой ей приходится плыть одной, не чувствуя почвы под ногами. Но заплыв все больше утомлял, забирая последние силы.

Саша никогда толком не умела плавать и в основном рассекала по-собачьи возле берега. Стоило ей отдалиться от суши, как ноги сами собой пытались найти дно. Не ощущая опоры, Саша начинала паниковать. Дыхание сбивалось, руки и ноги переставали слушаться. Наверное, в воде она становилась похожей на насекомое, которое перевернули на спину, и оно никак не может обрести потерянное равновесие: бьется, трепещет, извивается. Саше казалось, что вот-вот она пойдет ко дну. Вода лезла в рот, нос, уши. Еле-еле она догребала до места, где можно было почувствовать ступнями дно, и после уже не отплывала от берега.

Вот и сейчас Саша чувствовала, что больше не может самостоятельно держаться на воде. Но как плыть к берегу, где ее ждут ложь и обман? Ей был необходим спасательный круг, но кто же кинет его человеку, который всем своим видом показывает – я отличный пловец, мне не нужна ничья помощь!..

Саша все давила ногами снежные яблоки, и ей казалось, что она топчется на месте, но вот уже показался старенький забор, окружающий огород Павла Львовича. Засыпанная снегом «Божья коровка» прислонилась к нему ржавеющим боком – видно, давно хозяин не объезжал ее. Саша в последний раз заглотнула ртом холодный воздух и постучала в дверь.

Дома у Павла Львовича был настоящий музей хлама. Копившиеся десятилетиями, если не столетиями, вещицы лежали на полках, тумбах, столах, креслах, стульях и даже по углам – просто на полу. Хотя каждая из них наверняка смогла бы занять достойное место в коллекции какого-нибудь антиквара. Стены были увешаны картинами: все больше – репродукциями. Работы же самого Павла Львовича громоздились в несколько рядов, прилегая к шкафу и серванту. Посреди комнаты, служившей хозяину не только гостиной, но, судя по незаправленной постели, еще и спальней, стоял мольберт. Рядом на табуретах лежали кисти и краски. Пыль мукой висела в воздухе – здесь хотелось чихать. И, несмотря на весь этот беспорядок, дом Павла Львовича казался теплым, уютным и манящим – как манит старинными безделушками заброшенный чердак. Саша села на стул, перебросив через спинку лежавшие на нем свитер и рубашку. Дымка света, ползущая от окна, опустилась ей на плечи.

– Что мне надо делать?

– Просто расслабься. – Павел Львович перекинул ее волосы на одну сторону. – Как же ты стала похожа на мать! Кажется, совсем недавно я рисовал ее – такую же юную. А подумать-то: прошло уже больше двадцати лет…

Затем художник подошел к мольберту и принялся за дело. А Саша тихонько сидела и следила за умелыми и уверенными движениями его руки. И все думала, почему некоторые люди вот так спокойно прячут свой талант в пыльных комнатах, когда он мог бы радовать многих.

– А говорить мне можно? – спросила она, почти не раскрывая рта.

– Конечно! – засмеялся Павел Львович. – Хоть пой.

– Я спросить хочу. – Саша выдохнула и расслабилась. – Почему вы так запросто хороните свой талант? Вашим картинам место в музеях, а не на истринском рынке.

– Ох, не льсти, хитрюга! – прищурился Павел Львович, а потом немного поразмыслил и спросил: – Знаешь, что я думаю по этому поводу?

– Что? – Саша без разрешения подобрала под себя ногу.

– Иногда я думаю о людях. И некоторые из них видятся мне печками, а другие – дровами. – Он не отрывал руки от холста. – Сечешь?

– Не-а!..

Павел Львович улыбнулся и покивал головой. Он оторвал кисть от холста и задумался, подбирая нужные слова, а потом неуверенно попытался объяснить:

– Люди-печки отдают свое тепло направо и налево. Твоими словами – приносят радость. А люди-дрова, так они нужны для того, чтобы эти печки растапливать. И никуда им друг без друга, – он развел руки в стороны, чуть не опрокинув мольберт. – Так вот я, по сути, и есть то самое полено.

– Буратино? – Саша захихикала.

– Да нет – Папа Карло, – подмигнул Павел Львович. – По моему раскладу выходит, что он как раз – полено, а деревянный человечек, созданный им, – печь. Буратино приносит радость, но без рук Папы Карло его и не было бы вовсе.

– А Миша кто? – спросила Саша. – Тогда выходит – он и есть ваш Буратино?

– Хотелось бы мне так думать. Конечно, я не создавал его, но старался направлять, раскрывать его способности. Теперь, как мне кажется, Миша нашел себя – он стал греть. Мои дровишки начинают топиться…

Тогда Саша тоже задумалась. А кто же такая она – Александра Шарабанова – печь или полено? И каким же образом ей стоит приносить пользу, но на ум ничего дельного не приходило. Тотчас в ее размышления прокралась Светка-доска. Хотя, пожалуй, Светка была человеком-кочергой – вечно лезет в печь и чешет дрова своим железным носом. А потом Светку вытеснило воспоминание о тайне, к разгадке которой Саша так и не приблизилась. Павел Львович сказал, что она похожа на мать – неужели это так? Может, нос, рот, глаза у нее и правда были мамины. Но, как оказалось, внутри мама вовсе не тот человек, которого Саша знала с рождения. И опять перед взором завертелся скотч без начала и конца. А потом на миг почудилось, что она захлебывается, и суша плывет где-то далеко над водой – недосягаемая, непонятная…

– Хочешь, я расскажу тебе про девушку, которую рисую? – спросил вдруг Павел Львович, будто читая ее мысли. – Эта девушка повзрослела снаружи быстрее, чем внутри. Я вижу взрослое лицо, но в глазах живет детство. А еще эту девушку что-то тревожит. И я все думаю, а вдруг ей нужна поддержка или совет?..

И тут внутри у Саши будто бы что-то треснуло. Как почка надрывается по весне, выпуская листок, так и Сашина тайна стремилась вырваться наружу. В носу закололо, горло перехватило. Она всеми силами вцепилась в брошенный ей спасательный круг и шепнула:

– Я не знаю, что делать. – Скрывать правду больше не было сил. – Где-то здесь, в Истре, живет мой старший брат! А я понятия не имею, кто он!

Павел Львович застыл у мольберта. В доме стало так тихо, что от этой тишины закладывало уши. И будто бы где-то у окна проснулась и зажужжала муха.

– С чего ты взяла?

И тут слова полились из Саши бурным потоком, как волна, что спешила умыть берег, каким бы каменистым он ни оказался.

– Я случайно услышала разговор мамы и папы. Они-то думали, что я еще в школе, и откровенно беседовали, вовсе не заботясь сбавить тон. Мама говорила что-то про своего сына и про то, что только ей решать, когда рассказать ему правду. А папа отвечал, что на ее месте подумал бы сейчас об отце паренька. Тогда я поняла, что у мамы есть сын! Но мой папа явно не его отец, – Саша перевела дух, объяснить все толком никак не выходило. – А потом родители заговорили про Истру, и я узнала, что мой брат живет именно здесь! Мама явно хотела отложить решение проблемы и уладить все после поездки в Индию. Папа сказал, что мой брат уже взрослый и понимающий человек, и тянуть дольше незачем. Видимо, папа знал о мамином сыне всегда и спокойно говорил об этом. А потом он спросил, когда она собирается рассказать обо всем мне. Тогда мама ответила, что об этом ей и подумать страшно. Потом она начала плакать, и я под шумок сбежала из дома. С тех пор я ни с кем не говорила об этом – вы первый, кому все рассказала…

– Значит, у твоей мамы есть сын, и ты ищешь его?

Павел Львович, казалось, нервничает не меньше Саши. Пальцы его даже побелели от напряжения, сжимая кисть.

– Я приехала, чтобы найти его! – вспыхнула Саша. – Но пока совершенно не представляю, с чего начать?

– А может, стоило сразу поговорить с мамой напрямую? – Павел Львович придвинул табурет и сел рядом с Сашей.

– Она не скажет правду! Разве не понятно? Я попыталась, но ничего не вышло! Мама закрыла свою тайну на замок и спрятала от меня ключ. – Саша уткнулась носом в плечо художника. – С тех пор мне так тяжело, что, кажется, проще умереть, чем жить дальше с этой загадкой, ища в каждом истринском парне своего брата, и знать, что мама всю жизнь обманывала меня…

Сейчас, когда тайна выпрыгнула наружу, Саша вдруг почувствовала себя воздушным шаром – легким и пустым, – внутри лишь воздух. Будто бы этот секрет стал единственным, что удерживало ее в последние дни на земле, а сейчас, точно Мери Поппинс, она была готова лететь вслед за ветром. Только совсем не знала – куда этот ветер дует. Павел Львович словно почувствовал Сашину воздушность и обнял ее, удерживая возле себя. И снова, как в первый день их встречи, поцеловал сухими губами в макушку.

– Не торопи смерть, Кнопка, – иногда он называл ее тем же прозвищем, что и Миша. – Смерть, она как дождь. Подчиняется лишь законам природы и приходит только в свое время. Вот я уже слышу шум своего дождя…

Саше вдруг стало холодно в объятьях Павла Львовича, и почему-то она вспомнила про Затерянный колодец – будто заглянула ему в пасть. С чего это художник прицепился к ее словам о смерти – она же выкрикнула их не думая, сгоряча. Да и дождь зачем-то приплел. Мысли Павла Львовича будто витали где-то высоко, намного выше полета Сашиной фантазии.

– О чем вы? Дождя еще долго ждать, на улице январь.

Тогда Павел Львович засмеялся. Смех этот был сухой, как его губы, и гулкий, будто он выскакивал не из человека, а несся по длинному узкому каменному коридору.

– Знаешь, – отсмеявшись, сказал художник, – раньше мне казалось, что смерть начинается там, где кончается жизнь. Жить с таким ощущением легко и просто: пока есть я, нет смерти. Когда приходит смерть – нет меня. Но недавно я узнал, что смерть поселилась внутри и жует меня потихоньку. Смерть стала частью моей жизни, вывернув ее наизнанку. Ты помнишь легенду о Затерянном колодце?

Саша закивала головой – как не помнить. Но все еще боялась поверить в то, о чем так образно и непонятно пытался сказать художник.

– Так вот я чувствую, будто сижу на его дне и смотрю в дырку неба, что висит где-то высоко, недостижимо высоко, – Павел Львович вздохнул, поднялся на ноги слишком тяжело для своего иссушенного тела, потом подошел к мольберту, взял кисть и продолжил говорить. Тихо, еле слышно. – Я умираю, Кнопка. И на дне этого колодца мне все время кажется, будто я не успел сделать что-то важное в этой жизни, а что – не могу толком понять. Я жил, как хотел, и почти ни о чем не жалею. Мне дорога каждая совершенная ошибка. Я написал много картин. Я узнал много людей. Но сейчас, живя со смертью за пазухой, мне впервые стало страшно. Не думал, что окажусь так слаб. Ты открыла мне свою тайну, и я в ответ делюсь своей. Я не прошу сравнивать их, не хочу выглядеть стариком, читающим предсмертную мораль. Прошу лишь выслушать меня. Кто знает, может, это один из тех разговоров, что еще держит меня здесь…

Саша сидела, и в ее ушах колыхалось Аравийское море да шумели торговки индийского блошиного рынка, над которым жужжала сонная муха – откуда все это ворвалось сейчас в ее голову? Почему слова Павла Львовича вынуждены были нестись над прибоем и тонуть в звуках рыночной суеты? Этого Саша понять не могла, она просто сидела и пыталась расслышать его тихую речь. Павел Львович некоторое время передохнул, будто разговор сильно его вымотал, но потом продолжил:

– Не держи обиду на мать: надо думать, у нее были причины вести себя так и не иначе. Ты говоришь, у нее есть сын, которого она давно скрывает ото всех? Это многое объясняет…

– Что объясняет? – Саша так и подскочила над стулом, над морем, над голосами и шумом далекой Индии. – Вы что-то об этом знаете?

Павел Львович опять замолчал. Казалось, этот разговор вытянул из него последние жизненные силы.

– Мне надо отдохнуть и хорошенько подумать. – Он махнул рукой в сторону двери. – Иди пока домой. Портрет я сам допишу…

Саша попыталась было еще о чем-то спросить, а потом, не дождавшись ответов, предложить художнику свою помощь – теперь ей были понятны причины его утомленного, измученного вида. Но Павел Львович лишь отрицательно качал головой и указывал на дверь…

Саша вышла на улицу – словно в иной мир: такой знакомый и такой далекий, похожий на черно-белую фотографию, где даже сегодняшний день выглядит на сто лет старше. Дом Павла Львовича, как всегда, заваливался на забор. Окоченевшие яблони обступили двор. Старенький «Запорожец» одиноко стоял у сугроба, как брошенный пес. А по дороге носились дети, они играли в снежки, смеялись и не знали, что совсем рядом, в довоенном срубе, поселилась смерть. Они пробегали мимо нее, не боясь потревожить. Они лишь смеялись над ней:

– Э-ге-ге, уноси ноги от Затерянного колодца! – кричал румяный мальчуган в съехавшей набекрень шапке.

– Не догонишь! Не догонишь! – отвечала ему со звонким смехом девчушка, и красный шарф летел за ней через снег хвостом пылающей кометы.

Жизнь наступала на пятки смерти, жизнь перешагивала через нее, жизнь спешила никогда не кончаться…

Глава двенадцатая

Бабушкины сказки

Тучи сползлись на небе так быстро, словно кто-то застегнул «молнию» пуховика, пряча голубую водолазку. В воздухе закружились хлопья снега – начиналась настоящая пурга. Саша подставила лицо мокрому ветру, а тот облизывал ее щеки, колол глаза и заставлял чувствовать – ты живешь! Она ощущала это кожей, но внутри по-прежнему была пустота. Будто все сказанные Павлом Львовичем слова летали вокруг вместе со снегом, а размышления о брате остались где-то далеко, за метелью. Саша поняла – еще несколько минут, и она превратится в натуральную снежную бабу – пора было идти домой.

Бабушка сидела на диване возле печки. Расшитые крестиком подушки подпирали ее тело с боков. Она читала, а может, просто-напросто прикорнула над книгой: морщинки на лице разгладились, и, если бы не седина в волосах, ее можно было бы принять за довольно молодую женщину. Да и подумать, бабушке еще не исполнилось семидесяти. Саша смотрела на нее и словно оттаивала – даже под ногами образовалась лужица мокрого снега. Миша скорее всего ваял в парке свои скульптуры или же шатался с Димкой по городу. Дома было так тихо, что редкое потрескивание дров в печи заставляло вздрагивать…

Бабушка встрепенулась, взглянула на Сашу и заулыбалась – морщинки на ее лице ожили, затанцевали вокруг глаз, губ, на лбу. И в комнате стало чуть-чуть светлее и теплее.

– По пирожку с чаем? – Бабушка потянулась – видимо, она все же задремала над книгой.

Саша разделась, подошла к ней, села рядом на теплый от печи пол и положила голову бабушке на колени. От ее юбки пахло тестом и мятой – такой знакомый и родной запах.

– Павел Львович умирает, – сказала Саша и сама удивилась: так спокойно звучал голос.

– Знаю. – Бабушка погладила ее по голове.

Саше очень хотелось заплакать, но внутри стало так пусто, что даже слезам неоткуда было появиться. Она все сидела, ощущая бабушкину ласку. Волосы рассыпались под ее мягкими пальцами, отчего по телу шли мурашки. А совсем рядом в печи жил своей привычной горячей жизнью огонь, и он вовсе не знал о том, что творится вокруг.

– И давно ты знаешь об этом? – спросила Саша.

– Еще перед Новым годом Паша рассказал мне, Кате и Коле о своей болезни. – Бабушка вздохнула, но ее пальцы продолжали перебирать Сашины волосы. – В тот же день я позвонила твоей маме в Москву. Никите с Димкой мы пока ничего не говорили…

– А Мише? – затаила дыхание Саша.

– Мише сказать надо, но у нас не хватает духа. – Бабушкина рука на миг замерла в Сашиных волосах. – Павлуша для него так много значит…

Сейчас Саше казалось, что из нее разом вытряхнули все внутренности, а потом как угодно покидали обратно. Отчего сердце провалилось куда-то вниз и не подавало признаков жизни, зато желудок застрял в груди. Ее даже начало подташнивать и чуть-чуть закружилась голова. И если бы она не сидела на месте, то точно бы упала с ног.

– Но это так несправедливо, ба! Он же еще совсем не старый. – Саша сильнее прижалась к бабушке, чтобы пропитаться ее спокойствием и мудростью.

– Иногда люди уходят от нас слишком рано, – вроде бы согласилась бабушка, – но всегда вовремя. Я в это верю.

Саша пыталась как-то переварить услышанное, но ничего толком не понимала. Какое-то время они молчали, и лишь дрова продолжали трескотню в печи да вьюга посвистывала за окнами. А потом Саша тихо спросила о том, что сейчас тревожило ее больше всего на свете:

– Бабуль, а тебе страшно думать о смерти?

– Страшновато, но скорее любопытно.

Саша удивленно подняла голову с бабушкиных колен.

– Шутишь?

Но бабушка не шутила, лицо ее было спокойно и задумчиво. Она отложила книгу и приготовилась к длинному разговору. Саша села рядом с ней на диван, подоткнула под спину одну из подушек и совсем забыла и про свое сердце, и про свой желудок…

– Помню, когда я была еще совсем маленькой, – издалека начала бабушка, – то очень боялась слова «цирк». Это слово казалось мне похожим на «крик», а еще очень напоминало неприятный звук, который может издавать скольжение железа по стеклу. И вот как-то раз к нам в Истру приехал цирк «Шапито». Родители решили сделать мне подарок и повели на представление. Ты не представляешь, как же я упиралась! Чуть ли не насилу подтащили меня к арене. И что ты думаешь? – Бабушка не спрашивала, а скорее утверждала. – С тех пор я обожаю цирк! Меня сразу и окончательно заворожили канатоходцы и воздушные гимнасты, поразили шпагоглотатели и развеселили забавные клоуны. Но прошло много лет, прежде чем я поняла: незачем бояться неизведанного, тогда как всегда приятнее ждать от жизни новых интересных открытий. Вот и пугающий цирк оказался всего-навсего чудесным праздником детства…

Саша не могла поверить своим ушам. Бабушка смешала совсем разные вещи в одно. Как если бы варенье было сварено из малины и говяжьей вырезки.

– Ты сравниваешь смерть с цирком? – Саша разглядывала бабушку, как музейную диковину – редкостный экспонат. – Ты смеешься над ней и вовсе не боишься?

Бабушка разгладила складки на юбке с таким видом, будто это было важнейшим делом ее жизни, а затем продолжила – тихо, но твердо:

– Я прожила на этом свете немало, по дороге теряя многое – кучу нужных вещей, временных увлечений, долгих и коротких лет, молодых и старых друзей. А недавно потеряла страх смерти. – Бабушка пожала плечами и улыбнулась. – Он пропал где-то между забытыми очками и выпитым кофе. Сейчас я понимаю, что искать его бесполезно и бессмысленно…

Саша даже поежилась, как будто могла ненароком вляпаться в этот потерянный бабушкой страх. Что для бабушки было шуткой, Саше вовсе не казалось таким уж веселым. И ей даже почудилось, что страх может вот-вот вынырнуть из-за диванной подушки или настигнуть ее за обеденным столом: притаившись где-нибудь между солонкой и перечницей.

– А я никак этот чертов страх потерять не могу! – Саша лишь позавидовала бабушке: как у нее все легко получалось. – И выбросила бы, да не выходит.

Бабушка даже не рассердилась на Сашины чертыхания, лишь улыбнулась и покачала головой.

– Тебе рановато еще терять столь важные вещи, – спокойно сказала она. – Всему свое время. Куда такой хорошенькой девочке без страха? Поразмысли, именно он и охраняет тебя от необдуманных поступков. Это мне – старой, терять кроме страха смерти было уже нечего…

Бабушка откинула Сашины волосы назад, она любила, когда лицо оставалось открыто, и явно хотела сейчас рассказать о чем-то сокровенном. Заглянула внучке в глаза и еще тише продолжила:

– Иногда мне кажется, что старость похожа на высокую стену, которую с каждым годом все выше и выше воздвигает вокруг меня жизнь. И вот когда-нибудь я окажусь окончательно заточенной в крепость. Это станет походить на мои детские мечты – я росла на сказках Андерсена и братьев Гримм. Там обязательно говорилось о спрятанной в замке принцессе, что годами ждет освобождения. Теперь я тоже порой думаю об этом освобождении: когда прихватывает ревматизм, одолевает одышка или подводят глаза. И если страх подкрадывается ко мне, представляю: быть может, именно смерть станет когда-нибудь моим принцем-спасителем…

Саша смотрела на бабушку и не могла понять, верит ли та сама в свою сказку о принце-смерти? Похоже, и правда верила. Наверное, иначе и стареть нельзя, без веры в такие истории. Да и кто знает, что ждет нас после жизни? Раньше бабушка всегда оказывалась права. И если говорила: «Не бойся, все получится!», у Саши обязательно все получалось. Может, и это была не детская сказка, а мудрость преклонных лет?..

Тут Саша представила Павла Львовича в средневековом замке, а вовсе не на дне Затерянного колодца. Художник по-прежнему был худ и бледен, он вдохновенно писал картину, иногда шурша тихим смехом. Этот смех ударялся о камни стен и эхом разлетался по узким коридорам замка. Порой Павел Львович поглядывал в сводчатое окно под потолком высокой комнаты. Но в глазах его был уже не страх, а ожидание чего-то нового, неизведанного…

– Бабуль, так ты и правда ничуточки не боишься? – переспросила Саша, когда образ художника растаял в ее воображении.

– Чуточку, конечно, боюсь. Тайное всегда волнует. – Бабушка улыбнулась. – Но не больше. А тебе, Сашка, смерти бояться еще очень и очень рано – вся жизнь впереди!

О смерти Саша по-хорошему задумалась сегодня впервые. Поэтому и страх еще не успел укорениться, забуреть. Но у нее были свои друзья-ужасы, изводящие, как комары в летний зной. И раз уж сегодня выдался такой странный день откровений, стоило распахнуть эту шкатулку внутренних страхов настежь.

– Я темноты боюсь, – шепнула тогда Саша. – Смерть – она вроде как далеко, а темнота все время рядом. И мне становится страшно, когда оказываюсь среди нее.

Бабушка внимательно посмотрела на внучку, а потом взяла отложенную перед разговором книгу и начала перебирать страницы.

– Знаешь эту книгу?

Саша прочитала название: «Невыносимая легкость бытия».

– Нет. Хотя название знакомое. – Она попыталась вспомнить, где его слышала. – Кажется, такой фильм когда-то смотрела мама.

– Точно, есть и фильм по этой книге, – подтвердила бабушка. – Правда, я его еще не видела. А вот книга мне очень понравилась. Ее автор – чешский писатель Милан Кундера – очень интересный человек. Когда он писал этот роман, то был почти того же возраста, что и я сейчас – чуть моложе. Знаешь, я читаю эту книгу и все время думаю, что с удовольствием подружилась бы с Миланом Кундерой. Пожалуй, нам было бы о чем поговорить за чашкой чая, да и пироги бы ему мои точно понравились. А? Как думаешь?

– Без вариантов! – Саша была удивлена поворотом беседы и не понимала, куда клонит бабушка. Но не согласиться с ней не могла – пироги ее были отменными.

– Вот и я того же мнения. – Бабушка засмеялась и, раскрыв книгу на нужной странице, близоруко начала вглядываться в текст. – Как я уже сказала, этот Кундера очень занятный тип. Послушай, что он пишет о темноте, мне очень понравилось: «Хочешь увидеть бесконечность – закрой глаза…»

Бабушка замолчала, подмигнула Саше и закрыла глаза. Саша долго смотрела на нее, пока бабушка не похлопала внучку по коленке – мол, закрывай тоже.

И Саша закрыла глаза. Ее обступила темнота. И почему-то вспомнился тот день, когда она бежала домой из погружающегося в сумерки Людкиного двора. Тогда ей тоже пришлось закрыть глаза, чтобы не бояться темноты. Только сейчас снаружи ее окутывало тепло, знакомые запахи да слегка потрескивала дровами печь. Страшно не было: хотелось долго и спокойно всматриваться в этот мрак. И вот темень стала расширяться, углубляться, обретать плотность. За закрытыми глазами был огромный простор – собственная вселенная. Собственная бесконечность! Ее можно было заполнять чем угодно и сколько угодно. Здесь под силу выстроить сказочные замки, взрастить густые леса, раскинуть реки и подвесить купол неба. Можно было одиноко гулять по своей бесконечности: плыть в океане, среди косяков рыб, или лететь через космическое пространство, разбрасывая звезды. Но при желании это пространство легко наполнить животными, людьми, сказочными существами. Саша вглядывалась в свою бесконечность и удивлялась, и как все это умещается в ее голове…

– Видишь? – спросила бабушка.

– Ага! – Саша гуляла по своей бесконечности и вовсе не боялась ее.

Кажется, она больше не боялась темноты.

– Мне думается, это одно из тех чудес, которые мы все время носим в себе и вовсе не замечаем. – Теперь бабушка открыла глаза и смотрела на Сашу. – А другое чудо – это ты.

Она щелкнула внучку по носу – совсем не больно. Раньше Саша обижалась на эти щелчки, а сейчас ей стало смешно. И ее темнота, ее бесконечность, раскрылась и впустила в себя нагретую печью комнату, где совсем рядом смеялась бабушка. А возле окна стоял круглый дубовый стол, на котором в большом блюде под салфеткой их давно ждали пышные пироги с разными, но неизменно вкусными начинками.

– Не бойся темноты. Она не может причинить зла. Зло можем причинить лишь мы – люди, и даже при свете дня. – Бабушка поднялась с дивана и начала доставать из серванта фаянсовые чашки и блюдца. – Все, хватит о страхах – время пить чай.

И тут только Саша поняла, как сильно проголодалась. Да и спрашивать теперь о брате у нее уже не было никаких сил. Вся эта история казалась сейчас какой-то ненастоящей. Точно детская книжка с выпуклыми картинками: разложишь страницу, и герои встают над ней – объемные, будто живые. Но стоит перевернуть лист, как прежняя иллюстрация сжимается, складывается и становится совсем плоской. А следующий лист выпучивает новые картины и лица. Сейчас Саша видела перед собой лишь Павла Львовича в старом замке, в окно которого сияла бесконечность…

Весь этот день показался Саше очень длинным, словно его растянули, как гармонь. Бывают такие дни, которые растягиваются на год. Бывают такие года, которые пролетают, как день. Например, весь восьмой класс казался сейчас Саше таким маленьким, что его запросто можно было уместить в спичечном коробке. Дни этого года сгорели как спички, не оставляя следа. Сегодняшний же день запомнится ей надолго, Саша знала это. Она помогла бабушке накрыть на стол, а вскоре они уже хлебали обжигающий терпкий чай. Над чашками поднимался пар – густой и ароматный. В детстве Саша не любила горячий чай, и бабушка наливала его в блюдечко. Там он быстрее остужался, а потом блюдце приходилось приподнимать одной стороной над столом, наклонять к себе и, хлюпая, тянуть жидкость в рот. Сейчас Саше почему-то очень захотелось почувствовать себя маленькой. На столе лежали ее любимые пироги с клюквой и курагой, да и чашки были те же – детские: красные в белый горох. Саша налила чай в блюдце и, как маленькая, начала отхлебывать его: громко, смачно. И на миг ей показалось, что время остановилось, что нет ни смерти, ни зла, ни лжи, ни измен. Есть только эти пироги да чай в блюдце. Только ноги почему-то достают до пола…

– Кстати, пока ты была у Павла Львовича, заходил Никита, – невзначай бросила бабушка.

Саша подавилась пирожком и чуть не выронила блюдце.

– Чего он хотел?

– Полагаю, тебя повидать. – Бабушка похлопала Сашу по спине. – Навести его, как будет время, он просил.

Видимо, этот день-гармонь еще не доиграл свою песню. Хотя на сегодня впечатлений Саше хватило с головой. За окном мела метель, идти никуда не хотелось, тело словно обмякло после долгой беседы и травяного чая. Она решила, что зайдет к Никите как-нибудь потом, а может, и вовсе не станет выполнять его просьбу. Сейчас же Саша поняла, что впервые торопит приход ночи. Ей хотелось упасть на твердую перьевую подушку и в полусне еще раз прокрутить все сегодняшние события, разговоры. Как фильм – поставить на нужном моменте «стоп-кадр», а где-то, наоборот, перемотать. Она еще толком не понимала, что происходит вокруг и как к этому относиться. Наверняка она знала лишь одно – все меняется, и никто не в силах остановить это…

И уже в полудреме слова все гонялись, наскакивая друг на друга: они складывались в странные строки, чтобы потом снова рассыпаться.

В старом замке вечной сказки

Без начала и конца

Кто ждет принца без опаски,

Кто-то, может быть, Отца…

Вверх направленное око

Ловит вольных птиц полет.

И послушно терпит срока

Миг, где время не живет…

Глава тринадцатая

Фото на память

Назавтра Саша встала другой. Будто всю ночь витала в иных мирах, и теперь этот опыт изменил ее. Заставил заново взглянуть на себя в зеркало – узнавая в отражении девушку, не боящуюся темноты и пытающуюся смириться с такими сторонами жизни, о которых раньше и не задумывалась всерьез. Саша смотрела в окно и размышляла о том, как переменчив этот мир, сколько секретов он хранит. Как раскрывается перед любопытством и как прячется от недоверия. На стекло налипла снежинка – одна из неисчислимого количества сестер, и одновременно – единственная, неповторимая. Все вокруг казалось Саше необыкновенным. И когда вместо Никиты к ним зашел Димка, она не удивилась. Случись, что сейчас по Истре пройдут медведи в валенках, Саша бы приняла это как должное. Чего только не случается в мире, где за закрытыми глазами прячется бесконечность, где простой речной лед обретает душу, а бабушки порой становятся принцессами…

– Смотрите, что мне старики на Новый год подарили! – хвастался Димка.

Он аккуратно расстегнул чехол и вытащил на всеобщее обозрение крупный фотоаппарат.

– Зеркалка! – выдохнул он, отмахивая вспышку. – А теперь семейный «чиииз»!

Саша, бабушка и Миша разом показали Димке зубы. А он пыхнул им в лица ярким светом, чтобы уже через секунду извлечь результат из памяти фотоаппарата.

– Глядите!

Он развернул экран, и Саша стала всматриваться в снимок. Маленький и яркий, как картинка в калейдоскопе.

– Не то! – сказал вдруг Димка.

– Почему? – удивился Миша. – Отличная цветопередача!

– Верно, очень красиво! – Бабушка нацепила очки.

Саша тоже не понимала, что Димке не нравится.

– С цветом все в порядке – техника! – кивнул Димка. – А снимок все равно дрянь!

Бабушка поморщилась, и Димка виновато глянул на нее:

– Ну, в смысле, неудачный, – быстро поправился. – Вы здесь все какие-то неживые. Я сам виноват, что предупредил. Надо было потихоньку щелкнуть. Тогда вышло бы лучше…

– Да ты что! – отмахнулась бабушка. – Меня нельзя исподтишка щелкать – Баба-Яга выйдет!

Конечно, бабушка кокетничала, она всегда была очень элегантна. Но правда в том, что очень не любила, когда ее щелкали без предупреждения. Каждый свой снимок она вымеряла, к своему возрасту отлично понимая, какой наклон и поворот головы требуется для наилучшего ракурса. И всегда выходила настоящей королевой! Правда, почти все снимки были похожи один на другой, как две капли воды.

– Меня тоже не надо без предупреждения! – поддержала бабушку Саша. – Я тогда уродкой выхожу.

Она только недавно, после долгих тренировок перед зеркалом, насобачилась улыбаться не слишком широко, но и не кривенько – будто встретила нелюбимого соседа. В конце четверти в школу приходил фотограф, и, кажется, впервые Саша была почти что довольна результатом. Вспоминая бабушку в момент щелчка камеры, она изобразила сотню раз отрепетированное выражение лица. И фото вышло вполне приличным: без выпученных глаз и ниточки сжатых от испуга губ. Даже Людка похвалила этот снимок, сказав: «Рульненько!» Вот только папа почему-то вздохнул и резюмировал: «Это не моя дочь, а какая-то пустышка-модель». Но Саша тогда лишь посмеялась: вот еще выдумал – модель. С таким-то носом и бровями!

– Ты не можешь быть уродкой, – лишь промямлил Димка.

Но его уже никто не слушал. Миша с интересом разглядывал фотоаппарат, изучал функции, прищуривался у видоискателя.

– Хорош! – резюмировал он. – А с чего такой подарок?

Димка пожал плечами.

– Да я как-то сказанул, что неплохо бы фотик заиметь, они и подсуетились! А Никитосу – новенький ноут подогнали. Там видеокарта хорошая, будет теперь играть, не вылезая. А мне и старый комп сойдет. Меня вся эта интерактивная беготня как-то не греет.

– Вот и правильно! – кивала бабушка. – На улице надо бегать, а не по экрану компьютера.

– Да я, вообще-то, хотел Сашу позвать на прогулку, – Димка почему-то смотрел куда-то в пол. – Думал наш монастырь пощелкать. Сегодня такой день хороший по освещению. И снегу вчера как раз намело, деревья очень красивые.

Тогда Саша подумала – это, в самом деле, то, что надо. Просто побродить по зимнему Новому Иерусалиму со старым другом. Поплотнее закрепить в себе все, что нащупала этим утром. Ей просто необходима была передышка.

– Пойдешь с нами? – Димка глянул на Мишу.

Но тот почему-то покачал головой, сказав, что как раз сейчас очень занят. Саша не слишком в это поверила, заподозрив у дяди какой-то хитрый умысел, но разбираться в этом сейчас не было желания. Просто хотелось выйти на улицу. И потом еще долго шагать через зиму. Туда, где спит белоснежный монастырь с солнечными куполами, со всех сторон обвитый крепостной стеной. И Димка, кажется, не слишком расстроился, что его друг остался дома. А наоборот, как-то разрумянился, но до сих пор так и не посмотрел на Сашу.

– Вот это правильно! – улыбалась бабушка. – А я вам с собой пирожков заверну.

Ребята выскочили из дома, пересекли пару улиц, а потом погнались за автобусом, будто тот был последним из уходящих к монастырю. Саше почему-то казалось, что она непременно должна успеть заскочить на ступеньку, пока дверь еще не закрылась и пока квадратный хвост не вильнул, выпуская пары. И автобус подождал, впустил запыхавшуюся пару в свое разогретое нутро. Вот уже за окнами поплыли дома, увозя пассажиров из центра городка. Схватившись за поручень, Димка чуть покачивался, а Саша вцепилась ему в локоть, так что со стороны могло показаться, будто они какая-нибудь влюбленная парочка. Сидевший как раз под ними пенсионер поглядывал вверх, довольно кряхтел и прятал в усах улыбку, явно вспоминая молодость. А Саше стало как-то неловко, словно она обманывала этого добродушного старичка. И тут же отпустив Димкин локоть, она отстранилась от друга и уставилась вперед, выжидая, когда из-за поворота вынырнет крепостная стена Новоиерусалимского монастыря.

День стоял необыкновенный. Одновременно облачный и солнечный. Серые тучи расходились, открывая глубокое небо и зарево лучей, а потом снова сходились, отбрасывая тени на заснеженную землю. Белые поля, белые деревья, белые стены монастыря. Они то золотели, то серели – переливаясь, точно бархатные. Саша смотрела кругом и чувствовала себя попавшей в безвременье. Какой нынче год? Какой век? Когда вокруг лишь древние стены да вечное небо – пойди разберись… И снова ей вспоминался Павел Львович. И бабушкина мудрость. И собственные сны, которые, казалось, гуляют сегодня наяву, ничуть не опасаясь быть разгаданными. А Димка ловил их в объектив фотоаппарата – щелк, щелк, щелк…

Ребята обогнули монастырь и вышли к расстилающемуся внизу саду – несколько километров живой природы.

– Давай до мельницы? – спросил Димка, когда они спустились по крутой лестнице.

И Саша кивнула. Деревянную мельницу она любила с детства. В ней можно было прикоснуться к древнему механизму, попытаться понять его устройство, ощутив себя настоящим мукомолом. Здесь, в маленьком музее прошлого, посетителям предлагали нарядиться в крестьянские костюмы. И у Саши дома хранилась старенькая фотография. На ней они вместе с Димкой стояли в чреве деревянной мельницы, обряженные в сарафан и расшитую рубаху. Но особенно смешными были их лица – все в зеленых пятнышках. В тот год они оба переболели ветрянкой и боевой раскрас еще не отмылся. Саша вспоминала, как тетя Катя ругалась тогда на Димку, который тайком прибегал под окна к заразной подруге. И вскоре сам подцепил ветрянку. Хотя, кажется, не слишком-то и расстроился. Целый месяц того лета он жил вместе с Сашей, чтобы не заразить Никиту, который должен был оставаться здоровым из-за участия в какой-то летней олимпиаде. И сколько же шалостей и веселых затей выдумывали они с Димкой тогда. Как весело им было вдвоем. Сейчас, когда неизменная мельница вновь впустила подросших ребят в свои двери, Саша поглядывала на Димку, пытаясь разглядеть в нем того покрытого зеленкой мальчишку. И это выходило очень легко. Димка до сих пор оставался для Саши тем же ребенком – близким, почти родным.

Они вышли из мельницы и задрали головы вверх, где подпирали облака огромные лопасти. Все вокруг казалось огромным, как в детстве. Саша и забыла, какие длинные эти крылья, какое широкое небо над головой. И снежные дали, вырываясь из-под ног, неслись куда-то к горизонту, где у края неба лежал лес. Двое маленьких людей жались друг к другу посреди этого простора, где хотелось чувствовать себя кому-то нужным, чтобы не пропасть совсем…

– Димк, а ты хотел бы стать моим братом? – выпалила вдруг Саша.

И сама удивилась – откуда выскочили эти слова.

– Нет! – резко ответил Димка и глянул как-то обиженно.

Саша проглотила язык, который тут же стал каким-то горько-кислым. А на душе было пусто. Она не понимала, из-за чего Димка вдруг так ощетинился? Почему не хотел взять ее в сестры? Неужто так плоха?

– Ну и дурак! – огрызнулась она.

А Димка ничего не ответил, отвернулся и нацелил объектив куда-то вдаль: подальше от Саши.

– Домой пора, м-мерзну, – промычал он через пару минут.

Обратную дорогу они молчали. И лишь в автобусе, усевшись на свободные места, заговорили вновь. Как ни в чем не бывало. Саша попросила полистать снимки. И ребята склонили головы над маленьким окошком фотоаппарата, чтобы вернуться на несколько часов назад. Их лбы почти что соприкасались, и Саша чувствовала щекой Димкино горячее дыхание. И внутри снова становилось тепло. Обижаться на Димку было совершенно невозможно: видимо, ляпнул тогда, не подумав, и сам тут же забыл. А снимки у него вышли хорошие. Но какие-то необычные, Саша не могла понять, чем именно. Они были совсем не похожи на те, что украшали рекламные проспекты. Глядя на эти кадры, не возникало ощущения, будто ты замер, любуясь видом; казалось, что ты просто проходишь мимо, успев лишь оглянуться, чтобы поймать миг красоты. И вдруг на одном из снимков Саша увидела себя. Без вымеренной улыбки и отрепетированного поворота лица. Она даже не смотрела в объектив, наверное, вовсе не заметив, что ее снимают.

– Красивая! – шепнул Димка.

– Дурак, – тявкнула опять Саша.

Но сама заулыбалась. Вроде бы фото вышло сносное. До красавицы, конечно, далеко, но выглядела она как-то непринужденно и раскованно. И выходило, что это идет ей даже больше натянутой улыбочки.

Домой Саша вернулась уже под вечер – румяная и голодная. Бабушкины пирожки пришлись им на два укуса. А сколько километров они накрутили? Ноги даже поднывали от непривычной нагрузки. В Москве Саша никогда столько не гуляла.

– У тебя тут телефон обзвонился! – сказала бабушка.

И Саша вспомнила, что забыла мобильник дома. В Москве такого с ней тоже не случалось. Она пролистала пропущенные звонки – все от Людки. И как можно было забыть о подруге? Саша тотчас перезвонила и начала считать гудки – раз, два…

– Шарабанова! – уже кричала из Москвы Людка. – Где ты пропадаешь?

– Гуляла, – растерялась Саша.

– Эх ты, – заныла Людка. – А еще подруга называется…

– Прости, я тут… немного… того, – пыталась оправдываться Саша. – Что у тебя нового?

– Понимаешь, что случилось, – залепетала Людка. – Я тоже звонок какой-то пропустила на сотовом. Номер неизвестный. Ты не звонила?

– Нет.

– Я так и думала. Всех уже обзвонила. – Людка помолчала. – Шарабанова, как считаешь, может, это был Макс?

– А почему номер незнакомый?

– Ну, он же в роуминге, – рассуждала Полетаева. – Может, телефон родичей…

– Ну, может, – неуверенно потянула Саша.

– Ты права! – подхватила Людка. – Ну конечно, это был он! Кто же еще? Я должна перезвонить ему, как думаешь?

– На-вер-но, – Саша даже растерялась от Людкиного напора.

– Верно! Верно! Ты, Шарабанова, натура серьезная, вдумчивая. Ты плохого не посоветуешь.

– Так твоя мама думала, – поправила Саша. – Кстати, как у вас с ней?

– Не разговариваем, – отрезала Людка, раздосадованная, что ее сбили с романтичной темы.

– Что, совсем? – удивилась Саша. – А как же Новый год?

– Ну, почти, – процедила Людка и тут же заныла: – Сашка, когда ты уже вернешься? Тут поговорить совершенно не с кем! Приезжай скорее!

И Саша будто только сейчас поняла, что каникулы идут себе, бегут-несутся, а она тем временем не сдвинулась с места. Окунувшись в жизнь Истры и ее обитателей, Саша так до сих пор не разгадала тайну, что сопровождала ее собственную жизнь. И вот Москва уже манит, ждет ее обратно. И болтливая Людка устала молчать, скрывая свои переживания, – как ни крути, это было не в ее натуре. Подруге нужна поддержка и внимание, но возвращаться пока было никак нельзя.

– Я только в конце каникул приеду, – сказала Саша. – Раньше никак не получится. Дело у меня тут, понимаешь?

– Ну конечно, – укоряла Полетаева. – Тебе сейчас не до меня. Куда уж. Я сразу поняла, из-за чего ты в Истру намылилась. Роман у тебя там!

– Ничего подобного! – вспылила Саша. – Не выдумывай!

И ничуть не соврала. Какие уж тут романы? В памяти вновь замаячила Светка, и Саша даже поморщилась.

– Знаю я тебя, тихушница, – вздохнула Полетаева. – Ну молчи, молчи. Только приезжай поскорее! Слышишь?

– Угу, – только и смогла ответить Саша.

Ей стало очень стыдно перед подругой, да и перед собой тоже. Когда надо было действовать, она только и делала, что размышляла, боясь взглянуть правде в глаза. В кутерьме событий последних дней она так и не решилась на разговор с бабушкой или Мишей. И вечно ее тянуло из дома, чтобы оставить все заботы за дверью, вместе с беспорядком и незастеленной кроватью. Повернула замок – и вокруг чистота, белизна и не тронутая запахами свежесть. А где-то в пыльной Москве страдала Людка, в жаркой Индии отдыхали родители. И лишь здесь, в Истре, совсем рядом с братом, у Саши никак не хватало духа дотянуться до него. А на улице снова мела метель, поднимая вчерашние сугробы все выше и выше…

– Ужин стынет! – крикнула бабушка.

И Саша понеслась к столу – да пропади все пропадом, а есть-то хочется!..

Глава четырнадцатая

Синица в небе или самолет в руках

На следующее утро снова пришел Никита. Саша еще завтракала, а он с виноватой физиономией уже болтался у двери. И снова все мысли разлетелись неизвестно куда, лишь сердце стучало и стучало вдвое быстрее обычного.

– Прогуляемся? – просто спросил Никита.

– Можно, – просто ответила Саша.

И они вышли на улицу. Вчерашняя пурга намела сугробов – давно таких никто не видел! Воздух стал теплым, влажным и мягким. Ветра совсем не было. Ноги у Саши еще помнили недавний поход, но уже несли ее вперед, снова легкие и неутомимые. Кажется, рядом с Никитой она могла шагать и шагать до потери сознания. Молча ребята прошли мимо сверкающего колоннами Дома культуры, мимо памятника Чехову со снежной шапкой поверх гордо поднятой головы. Так же молча вышли на окраину города.

– К самолету?

– К самолету, – кивнула Саша.

И они двинулись к парку, где, врезаясь крыльями в ветви деревьев, носом вверх, висел натуральный самолет – памятник сражениям Второй мировой. Около этого памятника-самолета они с детства устраивали игры в разведчиков, позже – пробовали курить, а прошлым летом – даже целовались.

Солнце шпарило как оголтелое и, отражаясь от снега, слепило глаза. Сугробы светились, точно медные горы. А ребята шли бок о бок и щурились от света, отчего казалось, будто они вовсю улыбаются. Никита заговорил первым.

– У тебя, Сашка, есть удивительный дар, – ненароком ляпнул он, – рядом с тобой я все время чувствую себя виноватым.

Саша не нашлась, что ответить, и Никита продолжил, смотря под ноги и пряча глаза от солнца:

– Нет, ну серьезно. Стыжусь всего подряд, даже размера своей ноги.

– Я не знаю размера твоей ноги, – удивилась Саша.

– Вот! Даже в этом я чувствую себя виноватым! – отшутился Никита.

Тут Саша не выдержала и рассмеялась:

– Не ври, в тебе стыдливости не больше, чем в подоконнике!

Тогда Никита рассмеялся вслед за ней. И зима в их сердцах будто бы немного растаяла. Глупо сердиться друг на друга, когда не виделись полгода. И в самом деле, Саша не считала Никиту своей собственностью, чтобы обижаться за неверность. По сути, их дружба так внезапно переросла в нечто большее, что они толком и решить не успели, кем стали друг для друга. Не объяснились до того, как Саша уехала в Москву, не сделали этого и после. Что же теперь сокрушаться? Казалось, Никита уверен в себе больше, чем спортсмен, держащий в руках золотую медаль. Сейчас он выгуляет подругу, потом парочка пылких взглядов – и Саша снова в его объятьях. Только вот хотела ли она теперь оказаться в них так же, как еще несколько дней назад? Сколько Светок прошло через Никитины руки, пока Саша в Москве ждала хоть нескольких строк и вспыхивала каждый раз, когда слышала сигнал мобильного телефона. Глупо обижаться на прошлое, но Саша сейчас чувствовала себя совершенной дурочкой и ничего не могла с этим поделать. Они шли через парк, словно проплывая по кефирным рекам, а вокруг стояли белые, точно засахаренные, деревья. Вот и самолет показался: застрявший среди веток и не способный взмыть ввысь.

– Помнишь, ты хотел стать летчиком? – Несмотря ни на что, Саша рада была снова находиться здесь.

– Это в пять-то лет? – усмехнулся Никита.

– Точно. В шесть ты уже хотел быть врачом, а в восемь – футболистом.

– Это все в прошлом, – Никита погладил ладонью основу памятника, похожую на заснеженную горку, бегущую вверх. – Сейчас я хочу стать программистом. А ты кем?

Саша задумалась. Такие вопросы вечно ставили ее в тупик. Отвечать банальности, просто для того, чтобы от нее отстали, не хотелось. А придумать что-нибудь путное она не могла. Ей нравилось рисовать, но стать художником она не мечтала, когда рядом есть Павел Львович, и вот – Миша. Куда еще и ей лезть в искусство? Иногда она пыталась рифмовать, но тут же выбрасывала листки со стихами, они казались ей какими-то глупыми и неудачными. От размышлений о профессии у Саши начинала болеть голова. Благо, в отличие от Никиты, на эти размышления у нее оставалось больше двух лет.

– Не знаю, – просто ответила она. – Это ты с пяти лет каждый год меняешь мечты о профессиях. Поделился бы, что ли? У меня за всю жизнь – ни одной стоящей мечты о профессии нет…

Никита хохотнул:

– Тут вы с Димоном нашли бы общий язык. Одинаково мыслите.

И Саша вдруг подумала: «А и правда, что бы по этому поводу сказал Димка?» Кажется, впервые, находясь с Никитой вдвоем, они вспомнили про него. И почему-то оба почувствовали себя неловко, будто бы сами того не желая стали предателями. Саша сначала подивилась таким мыслям, а потом отмахнулась от них и тихонько прошла под пузом самолета. Сегодня сильно потеплело, и с крыльев свесились свечи сосулек.

– Как думаешь, на что похожа эта сосулька? – Саша указала на самую длинную и толстую свечу.

– Не знаю, на другие сосульки.

– А другие сосульки на что похожи? – не унималась Саша, пытаясь достать этого неуязвимого типа.

– На другие сосульки, – пожал плечами Никита.

И опять Саша подумала: «А что бы сейчас сказал Димка?»

– Знаешь, есть философская теория аналогий, – начал было Никита. – О том, что все в мире повторяет само себя…

– Не знаю, – отмахнулась Саша и зачерпнула ладонью увесистый ком снега. – Получай снежок!

– Аналогично! – Никита запустил в Сашу мягкий комок.

– Может, ты уже философом хочешь быть? – очередной снежок достиг цели.

– Я хотел бы ветром быть и над землей лететь к солнцу в снега… – запел Никита, подражая манере Сюткина.

А потом снял шапку и стряхнул с нее снег: волосы разлетелись по лбу, отчего вид у Никиты стал жутко озорной. Пел он хорошо, ничего не скажешь. И сам был хорош – Саша невольно залюбовалась. Все у Никиты выходило к месту и так здорово, что хоть плачь от зависти. Он опять был рядом – прямой ясный взор, улыбка, румяные щеки, придающие взрослому лицу ту детскость, которая так ему шла. Сейчас Саше казалось, что захоти Никита и правда стать ветром – у него бы это с легкостью вышло…

Зато таким, как она, приходилось корпеть над каждым новым достижением до потери сил. На физкультуре Саша, как ни старалась, не могла ни разу подтянуться на руках, и канат также оставался неприступным. Формулы, теоремы, химические реакции – просто мозговой штурм! Да и за сочинения ее все чаще ругали: мол, не видит сути, слишком много внимания уделяет мелочам. Мама обычно лишь вздыхала, видя мучающуюся над уроками дочь. А папа подбадривал: «Трудись, Сашка! Именно труд сделал из обезьяны человека!» Тогда Саша думала: «Почему же труд сделал человека из обезьяны, а не из муравья – эти братцы трудятся с утра до ночи не покладая лап. И что?»

– О чем размышляешь? – Никита отряхивал задумавшуюся Сашу от снежков.

– О муравьях.

– Чего? – выпучился он.

– Думаю, почему по дарвиновской теории мы произошли от обезьян, а не от муравьев?

– Ну даешь, – засмеялся Никита. – Нет, вы с Димкой точно родственные души! Думал, только его такие штуки могут интересовать. Хотя про эволюцию могу рассказать вот что…

– Не надо, – Саша прикрыла ему ладонью рот. – Давай, кто быстрее до того дерева?

И они побежали. Саша впереди, а Никита за ней, специально, чуть отставая, чтобы продлить удовольствие. И уже перед загаданным деревом он сгреб Сашу в охапку и повалил на снег. Они упали в сугроб и смеялись так громко, что с рябины разлетелась стайка синиц. Птицы рассыпались желтыми теннисными шариками по голубому небу, а грозди рябины покачивались над снегом, и зима вдруг стала яркой, красочной.

Саша лежала на снегу, раскинув руки, смотрела на синиц и вдруг подумала, что очень давно вот так не разглядывала птиц. Когда она была маленькой, то могла подолгу наблюдать за тем, как они гребут крыльями по небу. Бабушка с дедом часто водили ее на набережную, где они часами топали вдоль берега Москва-реки. Саше становилось скучно идти между колен у взрослых и шпынять ногами камушки, тогда она начинала разглядывать птиц, что носились над водой. Птицы все летали и летали над рекой, но делать все равно было нечего, и Саша следила за ними, маясь от скуки. И вот сейчас впервые она вспоминала о том времени с грустью – хорошо тогда было, спокойно. Она лежала на снегу, смотрела на синиц, и за какую-то минуту перед ее глазами пронеслись все эти нескончаемо длинные детские прогулки…

– Опять задумалась?

Саша не ответила. Возможно, Димке она и рассказала бы про детство и птиц, гребущих крыльями по небу. И про то, как порой в одну минуту укладываются долгие часы. Никита все равно не поймет этого или же начнет сыпать какими-нибудь сложными формулами. Чему там равняется время в физике? Да какая разница… Разве объяснишь Никите, что иногда пять синиц могут равняться десяткам или даже сотням чернокрылых птиц?

– Птички полетели, – шепнула Саша, указывая в небо.

Но там уже не было синиц, лишь гроздья рябины застыли в безветрии.

– Ты вчера с Димкой гуляла? – спросил вдруг Никита, будто читая Сашины мысли.

– Гуляла! – Она упрямо посмотрела на Никиту. – А что?

И тут случилось то, чего Саша и ждала, и одновременно боялась – Никита быстро приблизил лицо и прикоснулся холодными губами к Сашиным губам, обдавая их жаром своего дыхания. Тогда пропали все птицы, закружилась рябина, и вся зима канула в Сашину бесконечность – за закрытые глаза. Но теперь что-то было не так, как раньше. Саша чувствовала себя не на своем месте, будто пыталась протащить в эту зиму прошлое лето. Но оно вовсе не хотело возвращаться. Вместо мягких трав их окружал колючий снег. Саше стало зябко. И тут же ледяной волной внутри прокатила тайна, и возник страшный вопрос: вдруг именно Никита и есть ее брат? Что, если так? И сторож-пес сразу же ощетинился, зарычал. Саша со всей силы оттолкнула Никиту от себя, вырвалась из сугроба и бросилась прочь. Ноги плохо слушались, но она бежала все дальше и дальше. Ошеломленный Никита что-то кричал ей вслед, но Саша не слышала ничего кроме биения своего сердца. Как бой новогодних курантов, оно стучало «бом-бом-бом»…

Дома Саша сразу закрылась в своей комнате, не вышла к обеду и все сидела перед окном. Она час за часом смотрела на птиц, которые несли на крыльях облака, и к вечеру все небо укрыла тонкая перина.

– Саша, у тебя все в порядке? – стучалась к ней бабушка.

– Угу, бабуль, просто не выспалась…

– Кнопка, ты жива? – спрашивал дядя Миша.

– Ага, читаю…

Только вечером Саша потихоньку выскользнула из комнаты. Она осторожно пробралась к буфету и завернула в салфетку парочку бабушкиных ватрушек с творогом. Потом достала из холодильника кефир и налила в чашку. Так и оставшись незамеченной, Саша притащила все это на подносе к себе. В доме было непривычно тихо, лишь легкий скрип половых досок проводил ее до ее комнаты. Разговаривать с близкими Саше пока совсем не хотелось.

Столько всего сразу свалилось на нее в эти каникулы. А прогулка с Никитой принесла лишь новые переживания. И зачем он притащил на Новый год эту крашеную красотку? Почему же день за днем ей приходится так страдать? Подлая ревность обгрызала ее чувства, как огонь съедает фитиль свечи, оплавляя воск. Казалось, скоро от любви и не останется ничего. Но Саше страшно было отпускать ее, чтобы не остаться с пустым сердцем. Это одиночество казалось ей еще хуже, чем прежнее. Тогда она была одна только снаружи, теперь же сиротела и внутри. Еще не оправившись после разговора с Павлом Львовичем, Саша терпела новую потерю. И трудно было сказать, что ощущалось острее.

Воспоминания о художнике сразу навели на мысли о маме. Ее обман до сих пор никак не укладывался в голове, и Саша специально отгоняла от себя подобные размышления. Уж лучше она сосредоточится на том, как раскрыть эту тайну, чем будет копаться в ее причинах. Павел Львович ушел от ответов, но Саша пообещала себе вернуться и задать свои вопросы вновь. Лишь только немного разберется в себе: надо было все как следует обдумать и решить, что же делать дальше?..

За окном повисла темнота, и Саша смотрела в нее, ища ответ. Ей казалось, что эта ночь никогда не закончится. И всегда внутри будут жить этот страх и боль…

Саша взяла простой карандаш и написала на салфетке несколько строк.

Крадется снег по улицам

В кромешной тишине,

И эта ночь забудется,

Заблудится во мне…

А потом, не перечитывая, смяла салфетку и засунула в пустую чашку из-под кефира. После чего залезла в кровать, нырнула под одеяло и крепко заснула…

Никогда Саша так и не узнала, что же снилось ей той ночью.

Глава пятнадцатая

За двумя братьями

В половине десятого утра по дому разнесся телефонный звон. Трескотня и монотонное жужжание старенького аппарата просочились в каждый уголок дома. Трубку взяла бабушка. Саша лежала, смотрела в потолок и вслушивалась в ее разговор с тетей Катей.

– Ну какие ботинки в такую рань, Кать? – спрашивала бабушка. – Твой Димка жениться, что ли, собрался?

Саша навострила уши, но бабушка лишь смеялась и повторяла: «Ага-ага, все с вами ясно!» Потом послышался щелчок трубки, и бабушка отправилась будить Мишу.

– Просыпайся, друг, – стучала она в дверь. – Надо в Дом культуры штиблеты отнести.

Но из комнаты доносилось лишь мычание и чавканье – точно молодой бык дорвался до свежей травы. Отчаявшись дождаться вразумительной реакции, бабушка переключилась на Сашу. И зависла возле ее комнаты.

– Сашуль, спишь? – задала она самый странный на свете вопрос.

– Угу.

– Сгоняй в Дом культуры, а? – Бабушка игнорировала Сашин ответ. – Кате для спектакля ботинки нужны. У меня спину прихватило, а Мишку никак добудиться не могу.

Пришлось Саше вылезать из теплого логова и выполнять поручение – нельзя же было отказать бабушке. А по дому уже разносились ароматные запахи горячих тостов и цукатов, которые бабушка делала из апельсиновых и мандариновых корок, что в новогодние праздники накапливались дома в избытке. Лакомство у нее получалось – пальчики оближешь! Надо сказать, забавная вещь – эти цукаты. Сладость и горечь перемешиваются, создавая этот необычный, неповторимый вкус, который Саша так сильно любила. Жуется цукат долго, но его сладость не приторная, а лишь достаточная для того, чтобы превратить горчинку в достоинство.

А ситуация с ботинками оказалась довольно забавной. Бабушка впихивала сонной внучке завтрак на скорую руку и, посмеиваясь, рассказывала:

– В нашем театре при Доме культуры все каникулы идет постановка «Кот в сапогах». Билеты давно распроданы, а одно из действующих лиц – паж – не явился сегодня на спектакль. Представляешь, даже не отвечает на звонки: видимо, праздники взяли верх над артистом. Вот наша Катя и придумала заменить пажа на единственного безотказного человека – своего Димку. Слов у пажа почти нет, да и спектакль Димка видел много раз. – Бабушка не могла сдержать смех. – И вот обрядили его в костюм пажа, да только ботинки артиста не подходят – малы оказались. Стали искать, и вышло, что обуви сорок пятого размера и подходящего вида нигде не найти. Тут-то шустрая Катя и вспомнила про нашего Мишу – нога-то у него здоровая, да и ботинки с выпускного остались. В самый раз для пажа.

Саша представила Димку в костюме пажа и рассмеялась вслед за бабушкой, от сонливости не осталось и следа.

– А когда начало спектакля? – спросила она, отхлебывая кофе.

– Через час. Так что ты не томи, – бабушка достала из шкафа огромную коробку обуви. – Заодно нашего «Кота в сапогах» глянешь – симпатичная постановка.

После завтрака бабушка выдала Саше обувную коробку и поспешно выставила внучку за дверь. Сама же засобиралась к соседке за лекарством от ревматизма, что подруга варила из трав по собственному рецепту. В поликлинику бабушку все равно было не загнать.

Саша отправилась в Дом культуры. Она несла через Истру тяжелые ботинки сорок пятого размера и почему-то размышляла о том, какой же все-таки размер ноги у Никиты? Выходит, теперь она знает о Димке больше, чем о его брате. И тут воображаемый скотч под Сашиными пальцами вдруг остановился – вот оно, место, где можно отслоить ленту. Порыв ветра понес снег снизу вверх: зачерпнул горсть с сугроба и бросил в небо. Ошеломленная догадкой Саша смотрела сквозь снег на зимний город и спрашивала себя – кому же еще воспитывать ее брата, как не тете Кате? Во всей Истре не сыскать другого человека, которому мама смогла бы доверить своего ребенка! Двое мальчишек, что с детства были рядом, можно сказать – они все воспитывались в одной семье, как родные. Никита и Димка – такие близкие и знакомые, такие далекие и таинственные. Теперь Саша точно знала – разгадка обязательно должна быть спрятана в одном из этих парней! Только вот – кто же из них ее брат? Совершенно очевидно, что он должен быть старше ее – ведь родители вели разговор о взрослом человеке. Скорее всего, отца своего сына мама встретила еще до папы. Никита был старше Саши на два года, Димка – на год. Все сходилось! Но кто же? Кто?..

Невозможно представить, что могло заставить маму расстаться с собственным сыном и отдать его на воспитание лучшей подруге? Вероятно, из-за того, что тетя Катя была старше мамы на целых четыре года и лучше воспитала бы раннего ребенка? Маму же, в отличие от Миши, всегда манила столица – а покрутись в ней с ребенком на руках, попробуй!.. Но сейчас Саше совсем не хотелось размышлять о маме – ее мысли без остатка заняли эти ребята. Всю дорогу она играла в воображаемую считалочку: «Вышел месяц из тумана, вынул брата из кармана»… И каждый раз из тумана выскакивал то Никита, то Димка. Пришло время узнать правду…

С этими мыслями полная решимости Саша подошла к Дому культуры. В помещении театра была такая суета, что на миг ей пришлось забыть обо всем. Шумная компания резвых детей чуть не сшибла Сашу с ног, но тетя Катя ловко выхватила ее еще у входа и повела за сцену. Там давно томился в ожидании Димка. При параде, одетый в костюм пажа, но с босыми ногами, он выглядел ужасно комично. Саша не выдержала и прыснула от смеха. Димка залился краской и, сопя, начал втискивать крупные ноги в Мишины ботинки.

– Ты подумай, – хлопотала вокруг сына тетя Катя. – У этого охламона ни одних пристойных ботинок нет – отказывается носить, и все тут! Но не могу же я выпустить на сцену пажа в кроссовках или мартинсах. И в кого же у Димки такая нога вымахала, не пойму…

– Теть Кать, мне надо с вами поговорить, – шепнула ей Саша.

– Сейчас, сейчас, – отмахнулась было тетя Катя. – У тебя что-то серьезное?

– Очень серьезное! – настаивала Саша.

– Подожди чуток…

Тетя Катя вертелась от одной декорации к другой, как Сашин карандаш между пальцами – казалось, вот-вот растворится в воздухе.

Спектакль начался. Зрители затихли на местах, свет упал на сцену. Тетя Катя пристроила Сашу на первый ряд, сама же пошла по залу, проверить обстановку. На соседнем месте оказался довольно суетливый паренек. Он все время ерзал и визгливо спрашивал маму:

– Ну скоро уже начнется? Ну скоро?

Мама скорее всего давно устала отвечать на его вопросы и лишь кивала головой. Когда на сцене появились актеры, мальчишка не смог сдержать ликования. Он захихикал, начал подпрыгивать над креслом, даже пару раз захлопал в ладоши. Зрители вокруг зашипели на него, призывая успокоиться. И Саша почувствовала себя в долине змей, даже поежилась, будто кто-то с заднего ряда мог ненароком ужалить ее. Мама паренька засмущалась и попыталась утихомирить резвого сына: тот на время успокаивался, но потом снова стал выскакивать вверх, как непослушная батарейка, что не хочет занимать положенное место возле пружины…

Придя в кино или театр, Саша часто наблюдала не за представлением, а за зрителями. Порой это было куда интереснее и занимательнее. И всегда она думала: когда же люди настоящие – в обычной жизни или перед театральной сценой, экраном кинотеатра?

Однажды на фильме «Похороните меня за плинтусом» Саша сидела рядом с супружеской парой. Женщина не отнимала платка от глаз – так сопереживала героям. Казалось, эта дама такая нежная и чуткая натура, что Саше даже стало неловко рядом с ней, но заплакать никак не получалось. Муж этой сердобольной женщины, наоборот, казался субъектом на редкость черствым. Он ни разу не прослезился: даже когда мальчишка в фильме воссоединился с матерью – этому мужчине определенно было все равно. Зато его жена разразилась бурными рыданиями. Но только погас экран и зажегся свет, как эта пара открылась совсем с другой стороны. Все еще всхлипывая, расчувствовавшаяся дамочка отдавила ноги всем, кто оказался рядом, и вовсе не побеспокоилась извиниться – куда такой возвышенной натуре до чьих-то потоптанных ступней. Зато ее муж тихо шел следом, нес ее одежду и все время извинялся, если задевал кого-то. Потом он пропустил вперед одну рыдающую старушку, а его жена уже вопила из прохода:

– Где же ты застрял, черт тебя дери!

Кажется, при этом дамочка порвала рукав куртки стоящего рядом мужчины. Завязалась нешуточная перепалка. И Саше впервые за киносеанс действительно захотелось плакать.

Вот и сейчас, когда Димка гордо краснел со сцены, Сашу больше всего почему-то интересовал непоседливый мальчишка-сосед. Хотя пора уже было заняться более важным делом. Спектакль, сцена за сценой, перелистывал старую сказку, но для Саши сейчас важнее всего было прервать другое представление: то, что разыгрывалось всю ее жизнь. Ждать больше нечего – настала пора сбросить маски. Она тихонько вышла из зала, увлекая за собой недовольную тетю Катю. Мальчишка сосед в очередной раз взорвался неожиданным смехом и овациями – наверное, его мама должна была уже накачать мышцы правой руки, раз за разом усаживая сына на место…

– Что за серьезный разговор? – Тетя Катя тревожно нахмурилась.

Они сидели в тесной гримерной комнате. Их окружали костюмы, зеркала и тумбы с разбросанными по поверхности пудреницами, кисточками, помадами и париками. Но Саше некогда было осматриваться, она решила не юлить и сразу перейти к делу – слишком уж долго шла к этому разговору. Собравшись с духом, Саша выпалила:

– Тетя Катя, я знаю, что один из ваших сыновей – мой брат. То есть хочу сказать, что один из ваших сыновей вовсе не ваш сын, а мамин…

Теперь брови тети Кати взлетели вверх, она даже хохотнула:

– Кто чей сын? Что за индийский сериал?

Тогда Саше пришлось призвать на помощь все свое красноречие, но все равно потребовалось не меньше пятнадцати минут для того, чтобы тете Кате стала ясна суть всей этой запутанной истории. Саша размахивала руками, вскакивала со стула, потом снова садилась, то замолкала, то частила словами. В конце концов, поняв, что к чему, тетя Катя пресекла эту бурную тираду:

– Уверяю тебя, и Никита, и Димка только мои сыновья и ничьи больше! – Она даже раскраснелась от обиды. – Я носила их под сердцем по девять месяцев каждого! А ты говоришь – усыновила…

Саша вмиг замолчала и тоже покраснела, только уже от стыда – неужели она ошиблась? Вот так глупо, повинуясь внезапному порыву, вывалила на близкого человека свои подозрения. Точно утренняя метель пробралась в голову, смешав и запорошив все мысли. Тетя Катя была искренне удивлена и обижена таким заявлением. Теперь она хмуро уставилась в окно и о чем-то размышляла. Прошло несколько очень тихих минут, прежде чем Саша решилась извиниться.

– Простите. – Она попыталась заглянуть тете Кате в глаза. – Я просто не могу предположить, кто еще может быть моим братом?..

Тетя Катя рассеянно закивала.

– Ничего, ничего, – скороговоркой произнесла она. – А ты точно не придумала эту историю про старшего брата?

Саша сжала губы и отрицательно замотала головой – мол, никакой ошибки тут нет.

– Но как же так! – сокрушалась тетя Катя. – Я знаю твою маму практически с рождения. Мне казалось, мы обо всем рассказывали друг другу, делились самым сокровенным. Вся ее жизнь проходила на моих глазах…

– Вся-вся-вся? – Саша надеялась обнаружить хоть маленькую зацепку.

– Конечно! Хотя… – Тетя Катя потирала пальцами виски. – Хотя было около полугода, когда мы расставались…

Саша замерла. По выражению лица тети Кати было понятно – она сопоставляет какие-то факты – глаза бегали, будто ища опоры.

– Расскажите мне про эти полгода! Прошу, расскажите! – отчаянно взывала Саша. – Мне это очень-очень важно! Я не уйду отсюда, пока не расскажете!

Тетя Катя встала со стула и начала мерить широкими шагами узкую комнатушку, а потом, будто приняв важное решение, сказала:

– Я могу рассказать только то, что знаю, не больше. И то лишь потому, что боюсь отпускать тебя с такой суматохой на душе. Жаль, твоей мамы сейчас нет рядом, – тетя Катя глубоко вздохнула и погрузилась в воспоминания. – Это было в тот год, когда не стало твоего деда. Вашей семье пришлось тогда очень нелегко. И бабушка, и мама места себе не находили. Но жизнь продолжалась – чтобы как-то развеяться, они уехали на все лето отдыхать в Крым. Мы с твоей мамой регулярно переписывались, она рассказывала про жаркие дни и теплые южные ночи, про то, как семья потихоньку привыкает к новой жизни. И про то, что ее мама, оказывается, была в положении. Отец ушел, оставив им взамен другого человека – своего сына. В Истру они вернулись лишь в конце октября. Вместе с новорожденным Мишей…

– И сколько же тогда было маме? – Саша пыталась вспомнить год смерти деда и разницу в возрасте мамы и Миши.

– Всего лишь пятнадцать, – пожала плечами тетя Катя и почему-то всхлипнула. – Она тогда усердно наверстывала первую четверть восьмого класса. А я помогала, как могла. Вместе мы радостно нянчили Мишу. Ее брата…

Саше показалось, что вся эта маленькая гримерная, весь этот разговор – лишь странный сон. Факты сталкивались и разлетались в разные стороны, точно бильярдные шары. Только вокруг были не сон и не игра – это жизнь сводила счеты со своими жильцами. И выходило так, что ее братом скорее всего был тот, на кого она и подумать не могла…

– Выходит, Миша не дядя мне, а брат?

– Ой, не знаю, девочка моя. Не знаю. – Тетя Катя была в смятении. – Тебе надо об этом с мамой поговорить, а не со мной.

– С мамой я не могу! – выкрикнула Саша. – Она не хочет со мной разговаривать!

Тогда тетя Катя обняла ее мягко и ласково, и Саша почувствовала себя завернутой в теплые перины. Они сидели минуту за минутой, и каждая думала о своем. Тетя Катя о том, как она любит своих сыновей. А Саша о том, что бы она сделала, появись у нее сейчас, в пятнадцать, ребенок…

– Только не делай поспешных выводов, – шепнула тетя Катя, когда Саша немного успокоилась. – Все как-нибудь разрешится. Поговори пока с бабушкой, что ли. Но не думай, что я выпущу тебя отсюда до конца спектакля. Посиди тихонько, остынь. А потом Димка проводит тебя домой.

Но как можно было остыть, если все нутро жгло от этих загадок? Будто бы огненный шар катался от желудка к горлу, от чего хотелось кашлять и пить. Влив в себя несколько стаканов воды, Саша стала переваривать свой огненный шар – внутри все бурлило и кипело. А в висках прыгали слова: «Никита не мой брат! Никита не мой брат!» Но и это не приносило радости. Обманутая любовь не откликалась, молчала. Неужели от нее уже ничего не осталось?..

Когда за стеной утих шум аплодисментов, в гримерку вихрем влетел Димка. Еще бледный от страха, но уже радостный от того, что спектакль успешно завершился, он козлом скакал по комнате, пытаясь в междометиях выразить впечатления от спектакля и своей первой роли:

– Вот так история! Черт возьми! Я – шасть, а он – мяу-мяу! Ну и ну! Забабахали таки! Эх! – Потом проскакал еще раз от окна до двери и прикончил тираду ликующим. – Ха!

Саша смотрела на него и почему-то думала: «А все-таки жаль, что Димка не мой брат».

– Переодевайся и проводи Сашу домой. – Тетя Катя гордо потрепала сына по голове. – Поможешь донести обратно те лыжи, что у тебя на ногах.

Только тут Димка заметил примостившуюся в уголке Сашу. Застыв, он молча закивал головой – междометия закончились.

Как только Саша и Димка вышли из Дома культуры, к ним подскочил тот самый суетливый мальчишка, что весь спектакль прыгал с кресла.

– Паж! Паж! – продолжал подскоки вокруг новоявленного артиста паренек. – Дяденька паж, дайте автограф!

Саша не смогла сдержать улыбку – обращение «дяденька» никак не вязалось с образом Димки. Хотя, наверное, мальчишке лет семи он и вправду казался совсем взрослым. Пока Димка нехотя, со стеснением, выполнял просьбу парнишки и расписывался на его программке, Саша все думала – а зачем нужны все эти автографы? Она никогда не понимала: кому это надо охотиться за чьим-то росчерком? Известным людям и шагу не ступить из-за этой привычки любителей автографов обзаводиться чужими письменами. Или это такая форма взаимной зависимости, когда одни непременно хотят унести чью-то подпись, а другим – кровь из носа, как надо черкануть пару строк на долгую память. Вот так встретятся два чужих человека, чтобы разойтись через миг, и лишь молниеносный росчерк протянет ниточку между их судьбами. Бездушный немой росчерк. Только вот Димка, очевидно, еще не испытывал жажды оставлять следы в чьей-то жизни – очень ему было неловко. Зато парнишка возрадовался, будто эта роспись сулила ему несметные богатства. Ликуя, он понесся к матери:

– Мне дяденька паж подписку дал! – размахивал он программкой. – Бабушка мне за нее чипсов купит: она такие собирает!

Мама недовольно взяла его за руку и поволокла за собой. Мальчишка размахивал программкой, как флагом, и, кажется, уже начал изображать коронованного Маркиза Карабаса. А Димка стоял раскрасневшийся и смущенный, неловко поглядывая на подругу. «Ему бы радоваться и задирать нос, – думала Саша, – а он стесняется. Нет, ну почему же он не мой брат?» Таким родным и близким был он сейчас…

Всю дорогу до дома Саша и Димка молчали. А город обступал их старенькими домами, провожал ухабистыми дорогами и посыпал редкой крошкой снега. Саша все больше смотрела под ноги, поэтому не видела, как Димка несколько раз, словно рыба, открывал и закрывал рот, но так и не произнес ни слова. Вид у него при этом был сразу и смешной, и грустный. Саша же шла рядом, молчала и думала о том, что иногда можно толком не смотреть на человека и не слушать его, но при этом ощущать – рядом друг. С Димкой было очень спокойно и не страшно поскользнуться на ледяной дороге – все равно подхватит. Все-таки он был мировой парень и, наверное, никогда не стал бы встречаться с какой-нибудь напыщенной девчонкой типа Никитиной Светки. Вот так, без слов, в мыслях друг о друге ребята подошли к дому.

– Я зайду? – робко спросил Димка.

– В другой раз, ладно? – Сейчас у Саши были совсем другие планы.

– Понял. Надоел уже, да? С Никитой гулять, наверное, веселее…

Димка вручил Саше коробку, развернулся и, не дожидаясь оправданий, двинулся прочь. Саша смотрела ему вслед, а долговязая фигура Димки с каждым шагом становилась все меньше и меньше, будто врастая в землю. И снова Саше вспомнились и Затерянный колодец, и Павел Львович, а потом все события последних дней закружились перед глазами – тогда она зажмурилась и провалилась в свою бесконечность…

Глава шестнадцатая

Отец и сын

Когда Саша открыла глаза и взглянула на свой дом, он показался ей копией картины Павла Львовича, а вовсе не наоборот. Укрывающий крышу и крыльцо влажный снег выглядел маслянистым, да и слоеное небо будто бы только что выплыло из-под кисти художника. Саша глубоко вдохнула акварель воздуха и шагнула в знакомый пейзаж.

Бабушки дома не оказалось. Сразу после Сашиного ухода она отправилась к соседке за средством от ревматизма. И, как это часто бывает, лучшим лечением оказалась беседа с подругой. Зато выспавшийся Миша выкрикнул из своей комнаты:

– Ну как тебе наш «Кот в сапогах»?

– Это был не «Кот в сапогах», а «Кот в мешке», – крикнула в ответ Саша.

– В смысле? – Миша с интересом вышел навстречу.

– Нам надо поговорить. – Саша прилипла спиной к двери и во все глаза разглядывала Мишу. – Теперь уже не отвертишься!

Она не хотела стать кладбищем домашних секретов и, как мама, полжизни провести во лжи. Каждый имеет право на свои ошибки, и Саша твердо решила, что держать Мишу в неведении не станет. Может быть, вдвоем они скорее разберутся в этой запутанной истории – без помощи завравшихся родственников…

– Миш, ты взрослый и понимающий человек, – Саша, сама того не замечая, повторила папины слова. – Думаю, тянуть дольше незачем. Ты должен знать правду.

– Кнопка, ты так серьезна, – рассмеялся Миша. – Сгоняю за табуретом, на нем ты будешь смотреться эффектнее.

Саша не обратила внимания на шутку, почему-то сжала кулаки и выпалила:

– Павел Львович умирает, а ты скорее всего мой брат.

Улыбка сползла с Мишиного лица.

– Я так и думал, – выдохнул он. – Кто тебе сказал?

– Ты так и думал? – Саша не могла понять, что происходит вокруг, и ошарашенно уставилась на Мишу.

Он подошел ближе и хотел уже обнять Сашу, но в последний момент побоялся, словно она была такой хрупкой, что рассыпалась бы под его пальцами. Миша держал руки возле нее, точно сохраняя пламя свечи и боясь резким движением потушить огонь. Он не выглядел удивленным или растерянным, скорее грустным и задумчивым. Известия о художнике и главное – о том, что он – брат, вовсе не повергли его в шок.

– Я давно догадывался об этом, Кнопка. Люди, как ни стараются, всегда внимательнее к себе, чем к окружающим. Конечно, я не мог не заметить болезни Павла Львовича и того, как старательно он обходил в общении со мной эту тему: думал, наверное, что я дитя слепое, несмышленое, – Миша кашлянул, скрывая срывающийся голос. – Не знаю, как долго ему осталось. Полагаю, не так уж много. И все последнее время я старался, как мог, порадовать его – показать: уроки не прошли даром. Да и все эти скульптуры я делал во многом для него…

Тогда Саша сама не выдержала и изо всех сил обняла Мишу, прижалась щекой к его груди и куда-то в карман спросила:

– А про то, что ты мой брат, тоже догадывался? Неужели это правда?

Миша коснулся губами ее макушки, как делал это Павел Львович. Только губы Миши были совсем не сухими. Собираясь с мыслями, он подул Саше в волосы, отчего ей стало щекотно: и на макушке, и почему-то – в носу. Выдохнув, Миша тихо заговорил:

– Мама много раз рассказывала о том, как я появился на свет: в начале осени, в жарком Крыму. Рассказывала про отца, который не дожил до моего рождения нескольких месяцев. Но когда я стал старше, то невольно прикинул: что-то тут не сходилось. Мама как-то проговорилась, что последний год жизни отец очень плохо себя чувствовал, под конец даже не вставал с кровати. Лишь для окружающих до последнего крепился и не показывал слабины, что забирало его последние силы. Но не до продолжения рода ему тогда было! – Миша отошел от сестры и начал нервно прохаживаться по комнате. – Я начал серьезно сомневаться: сын ли я своих родителей? Решил даже – а вдруг меня взяли из детдома, чтобы залатать бреши в обездоленной семье? Но сама погляди, мы с твоей мамой очень похожи. Не мог я быть ей чужим! Вот тогда-то и заподозрил, а вдруг я ее ранний сын? Но спросить боялся. И боюсь до сих пор. Что, если ошибаюсь, только обижу всех…

Миша стоял такой растерянный, что Саше показалось, будто она старше его лет на двести. Собирая в уме паззл из полученных фактов, Саша подумала, что не хватает всего лишь последнего кусочка – тогда вся картинка сложится. Миша – ее брат, в этом она больше не сомневалась. Тайный разговор родителей, слова тети Кати и подозрения самого Миши: все сходилось. Но если вопрос с мамой был решенный, то по поводу отца у Саши появились некоторые мысли. Павлу Львовичу что-то было известно, это точно. То, как он выглядел и как вел себя, узнав о том, что у Саши есть брат, говорило об одном – он замешан в этой истории. И возможно, самым прямым образом.

– Мне кажется, я знаю человека, который сможет нам помочь. Одевайся! – уверенно скомандовала она, чувствуя, как пойманная рыба-мысль трепещет на крючке.

Ребята шли к покосившейся избушке Павла Львовича и не могли наговориться. Саша рассказывала обо всем, что произошло с ней за последние дни: про подслушанный разговор родителей, про беседу с художником, про историю тети Кати. А зимний ветер разносил их беседу по Истре, теряя отголоски слов на верхушках сугробов и среди тощих ветвей обступающего овраг леса…

– Почему же ты сразу не спросила обо всем у бабушки? – спрашивал Миша.

И Саша пыталась в который раз ответить себе на этот вопрос. Как она могла приехать на праздник и вместо подарка вывалить на бабушку всю эту историю – призвать к ответу и омрачить торжество? Неужели Саше просто не хотелось испортить близким Новый год, или же она до последнего сама отчаянно боялась узнать правду? Саша подумала, что на пути к цели труднее всего бывает сделать первый и последний шаг…

– Не знаю, – честно ответила она.

Наверное, ей нужно было дать чувствам и мыслям покипеть, чтобы не выплескивать наружу пену. Теперь, когда она так долго носилась с чужой тайной, у Саши не осталось сил на крики, злость и ругань. Внутри все переварилось, и сухим остатком лежали факты, которые можно было использовать с толком.

Павел Львович открыл дверь не сразу. Вид у него был еще более истощенный, хотя глаза горели сильнее, чем когда-либо. Художник не удивился гостям, он озабоченно прошел в дом, жестом приглашая их за собой.

Посреди комнаты стоял старенький мольберт, а на нем возвышалась законченная картина – юная девушка с тревожными глазами теребила угол накинутого на плечи пухового платка.

– Это я? – Саша не могла оторвать глаз от холста.

– Вот так Сашка! – Миша склонился над картиной, потом чуть отступил и посмотрел на нее с нового ракурса. – И она, и не она…

– А это вовсе не Саша, – улыбнулся Павел Львович. – Это ее мама в пятнадцать лет.

И все замерли возле картины, всматриваясь в тревожные глаза девушки, где каждый искал ответ на один и тот же вопрос. Будто бы она сама явилась из прошлого, чтобы раскрыть свои секреты. И вот сейчас, оказавшись перед близкими людьми, так трогательно и беззащитно взирала с полотна: то ли прося за что-то прощение, то ли ища поддержки…

Миша пристальнее остальных всматривался в родное лицо.

– Думаю, это моя мать, – выпалил он, оторвал взгляд от картины и испытующе уставился на Павла Львовича.

Тот рассеянно закивал, переступая с ноги на ногу и не находя нужных слов.

– Да, да да, – бурчал он себе под нос, на удивление, вовсе не переча. – Я тоже так думаю…

Павел Львович сначала протянул руку, попытавшись дотронуться до Миши, но на полпути остановился. А рука так и зависла нерешительно в воздухе. И теперь Павел Львович, казалось, весь погрузился в воспоминания. Он уже не видел и не слышал ничего вокруг. Губы его сначала неслышно двигались, будто жуя сами себя, а потом он заговорил:

– Больше двадцати лет назад я рисовал ее портрет в этой же комнате. – Его слова доносились словно из того времени, так тихо и далеко звучал голос. – Это был трудный год, уходил ее отец. Ей было всего пятнадцать, а мне чуть больше двадцати шести. Но мы любили друг друга. Хотя я люблю ее до сих пор…

Художник побледнел сильнее обычного, но на щеках проступил нервный румянец, от чего он странным образом стал напоминать матрешку.

– Расскажите нам все, что тогда произошло, – осторожно, боясь спугнуть рождающуюся правду, попросила Саша. – Это очень-очень важно!

– А я очень хочу знать имя своего настоящего отца! – Миша сделал шаг к Павлу Львовичу, но, не выдержав его затравленного взгляда, опустил глаза.

Художник закивал, нервно прошелся по комнате, а потом начал свой сбивчивый, но откровенный рассказ. Слушая его историю, Саша и Миша будто бы перенеслись на двадцать лет назад. Комната совсем не изменилась: время висит над такими местами и почти не касается их, легко ложась слоями пыли на прошлое. Картинки былого вспыхивали перед глазами: вот девушка с Сашиным лицом оплакивает на плече молодого художника болезнь своего отца. Вот они робко обнимаются и забывают обо всем: крадут у жизни лучшее, оставляя беды где-то там – за любовью…

– Мне казалось, что ее любовь оборвал уход отца, – Павел Львович стоял сейчас в двух мирах одной комнаты. – Все сразу переменилось, будто смерть жила рядом с нашей любовью, постоянно подпитывая ее. Забрав же свое и отступив, она унесла с собой и наше чувство. Мы перестали встречаться. Я все время твердил, что готов ждать и хочу жениться, но меня отталкивали, не слушали. А потом она уехала в Крым и, вернувшись через полгода, сказала: «Между нами ничего не может быть…»

Павел Львович будто бы снова переживал все эти события, и его лицо невероятным образом молодело, когда он говорил о прошлом. Художник подошел к Мише. И тут Саша впервые увидела – как же они похожи: даже не чертами лица, а его выражением, мимикой. Они смотрели друг на друга – растерянные, ищущие и ждущие тепла друг от друга.

– А теперь я думаю, что причиной нашей разлуки явился ты, – Павел Львович сам испугался своих слов и тут же продолжил: – Но одновременно ты объединил два сердца в одном. Ты стал воплощением нашей любви!.. Думаю, сразу после смерти отца твоя мать узнала, что ждет ребенка. Скорее всего, она отчаянно боялась, что меня осудят, если эта история всплывет наружу…

Павел Львович вздохнул и на несколько секунд закрыл глаза. Было видно, как трудно ему дается разговор. В этот момент Саша задумалась, сколько же времени художник готовил эту речь, проводя часы, а может, и дни возле холста, над портретом ее матери? Быть может, сразу после их последнего разговора Павел Петрович уже решил во всем признаться сыну. И лишь выжидал момент…

Передохнув, художник продолжил:

– Меня не приговорил тогда закон, но жизнь знает своих преступников лучше любого суда. Теперь я ухожу так же, как когда-то уходил ее отец – ваш с Сашей дед, – Павел Львович грустно улыбнулся. – Но, поймите, я ничуть не жалею, что любил и был любимым. И главное – у меня есть сын!

На этих словах плечи у Миши вздрогнули. Саша видела, скольких сил ему стоит сдерживать себя. А Павел Львович будто бы хотел отпустить свое прошлое до конца и все говорил-говорил:

– Я всегда подозревал, что ты мой сын, но мне твердили твердое: «Нет!» Твоя мама, точно орлица, охраняла свой тихий мир, боясь потревожить прошлое. С каждым годом она взрослела. И я видел, как ошиваются возле вашего дома ее ухажеры, но никого не пускали дальше порога. А потом она поступила в Московский университет, и тогда появился Сашин папа. Уверенный, обеспеченный и, что меня больше всего раздражало, – действительно симпатичный и веселый парень. Мне же досталась лишь скромная роль друга семьи. На большее я и не смел надеяться. – Павел Львович расставался с прошлым, словно сбрасывая тяжелый рюкзак, и с каждым словом все шире расправлял грудь. – Думаю, своими страданиями я отдал жизни все долги. Остался последний – мы все должны были узнать правду. И Саша привезла ее нам, как новогодний подарок, что залежался под елкой больше двадцати лет. Сынок, ты вправе сердиться и осуждать мои поступки, но знай – в жизни у меня не было людей дороже тебя и твоей мамы, и я все время старался доказывать это…

В комнате повисло молчание, оно будто бы связало вместе прошлое и настоящее, немыми нитками сшило то, что казалось разорванным навек.

Впервые в жизни Саша видела плачущих мужчин, но никогда они не выглядели так мужественно, позволяя себе слабость. Прошло время обид и непонимания, сейчас никому не хотелось упрекать друг друга, все старались ценить последние минуты, подаренные им жизнью для любви. И сейчас, в большой запыленной комнате маленького провинциального городка, двое близких людей размазывали по щекам слезы, с которыми уходило прошлое, с которыми старые тайны таяли, как льды по весне, открывая рекам возможность нести свое течение вперед. Всем хотелось верить в лучшее, верить в чудо…

– Павел Львович, вот увидите, вы поправитесь, – Саша первая обрела дар речи. – А летом мы рванем куда-нибудь на «Божьей коровке», ладно?

– А и правда! – попытался улыбнуться Миша. – Что нам до болезней, победим и полетим на нашей красной старушке через луга и нарисуем лето нового года…

Павел Львович глухо засмеялся, а Саша вспомнила бабушкину сказку о замке.

– Нарисуйте меня будущим летом – только так я смогу увидеть его! Нарисуйте меня у реки или в поле. А лучше – в новых местах, где мы еще не бывали. Меня же ждут совсем другие картины. – Художник задумчиво взглянул в окно, где на стекле зима рисовала сказки, и уверенно продолжил: – Полгода назад один профессор сказал, что жить мне осталось от силы пару месяцев. И вот прошло два месяца. Я побрился, надел лучший костюм и стал ждать. Но, как видите, мог бы уже отрастить бороду, не хуже, чем у Толстого, а все еще жив. Другой врач пророчил мне месяца три-четыре. И если верить его вердикту – я тоже давно мертвец. Самым умным оказался простой участковый: осмотрев меня впервые, он сказал, чтобы я спокойно закончил все дела и полгодика порадовался жизни, не растрачивая время на высоколобых врачей…

Сонная муха вылетела из дальнего угла комнаты и уселась на руку художника. Он повернул кисть – насекомое стало по-хозяйски прохаживаться по его ладони. Саша и Миша завороженно следили за этой мухой, будто ее жизнь была сейчас важнее жизни самого Павла Львовича.

– Признаюсь, что еще совсем недавно я боялся смерти. Точнее, боялся не успеть чего-то в этой жизни. А наша жизнь, ребята, – это время, когда мы в силах менять мир. То драгоценное время, когда все в наших руках, – Павел Львович накрыл муху, что все еще ползала по его ладони, другой рукой, а потом разомкнул кисти. Насекомое поднялось в воздух, и живое жужжание разнеслось по комнате. – А теперь я спокоен. И всерьез думаю, что моей душе настала пора переодеться…

– Переодеться?

– Душе?

В один голос переспросили Миша и Саша, все еще провожая взглядом счастливую муху.

– А вы посмотрите на меня – на кого я стал похож? Все тело ссохлось – этот костюм давно стал мне мал, – Павел Львович еще умудрялся шутить. – Жмет нещадно, скрипит, вот-вот пойдет по швам.

– Никогда не думал, что ты религиозен, – Миша с удивлением смотрел на смеющегося отца.

Тогда художник, будто что-то вспомнив, поднял вверх указательный палец. А потом с неожиданной легкостью подбежал к холсту, что стоял на табурете в дальнем углу комнаты и был бережно укрыт газетным листом.

– А вот и мой подарок нашей Саше! – сказал он, срывая бумагу и переставляя холст на видное место возле портрета ее матери.

Это был портрет самой Саши – два холста теперь стояли рядом, и казалось, что две девушки смотрятся в свои отражения, но не узнают в них себя – оттого и тревога в глазах.

– Знаешь, что говорил Эйнштейн о религиозности? – Павел Львович подошел к Мише, который замер, разглядывая две необыкновенно похожие картины. – Он называл самым глубоким переживанием – ощущение таинственности. И я бьюсь об заклад, что почувствовал это, когда смотрел на твои ледяные скульптуры. Каким-то образом ты пролез мне в душу и сделал ее чуть лучше… сынок.

– Я помню, тогда ты сказал, что наконец увидел мою руку, – Миша замешкался, а потом произнес тихо, еле размыкая губы, будто спрашивая, – отец?..

Павел Львович неуклюже похлопал его по плечу. Они некоторое время так и стояли друг напротив друга, боясь спугнуть этот миг, а потом крепко обнялись. И Миша шепнул сестре:

– Мы немного прогуляемся, ладно?

Отец и сын вышли на улицу. Им нужно было о многом поговорить, и одной комнаты для этого было мало. А Саша осталась стоять среди портретов. Она еще долго вглядывалась в лица двух девушек, подмечая их сходство и различия. Пытаясь найти где-то между легкими штрихами и густыми мазками правду взрослой дочери и юной матери. А рядом по пыльному подоконнику, любуясь диковинным зимним днем, ползала живучая муха…

Глава семнадцатая

О чем молчит дорога

Миша шел рядом с отцом, пытаясь хоть как-то осознать случившееся. Пусть он давно уже догадывался, что в семье ему многое недоговаривали. И поверить в то, что папа был немощным больным, ушедшим задолго до рождения сына, никак не получалось. Но всерьез задуматься о том, кто же его настоящий отец, тем самым окончательно признав ложь родных, у Миши никогда не хватало духа. Он и так неплохо жил, окруженный любовью и заботой. А поиски требовали усилий, какого-то целенаправленного движения, к чему Миша был абсолютно не склонен. И сейчас впервые начинал понимать – вероятно, бездействие могло бы сыграть с ним злую шутку. Если бы не обстоятельства, не Сашина юношеская пылкость, Павел Львович ушел бы раньше, чем Миша посмотрел на него как на отца, и вряд ли когда-нибудь смог бы себе это простить. С рождения учитель постоянно был рядом – любящий, терпеливый, мягкий. Готовый выслушать, прийти на помощь, отдать всего себя. По сути, он всегда заменял Мише папу. Вот только заменять отца и быть им, как оказалось, вещи совершенно разные. Но только сейчас это становилось очевидным. Будто кровное родство пело в жилах, прибавляя сил и желаний. Мише очень хотелось говорить, но как-то по-новому, чтобы стать еще ближе. Правда, как это сделать, он толком не знал. Какие слова подобрать? Как объясниться в любви человеку, которого знаешь всю жизнь? Оказывается, это очень непривычно. Неловко. И Миша краснел, косился на отца, пытаясь сохранить в себе этот день, спрятать от прошлого и будущего. Сколько раз они вот так ходили вместе, выбирая места для установки мольберта, либо просто отправлялись на рыбалку. И почему-то с Павлом Львовичем – другом семьи, учителем ему было куда проще, чем теперь – с отцом. Что-то должно было измениться, но Миша не знал, что именно. Ни дорога, ни знакомые дворы не хотели подсказывать ему ответ. Да и сам отец пока не решался начать разговор. Кто знает, что творилось у него внутри. Быть может, он боялся Мишиного гнева или осуждения. Быть может – простого непонимания. Наверное, если бы он узнал, что душа сына полна лишь любовью и сочувствием, разговор сложился бы быстрее. Ни тени обиды не было в Мишиных мыслях. Лишь радость – теперь он знал свои корни, сомнения и тревоги ушли. Наступило время ясности. Теперь Мише была понятна его близость с учителем, тяга как можно больше времени находиться рядом. Их схожесть и принятие друг друга. Да и какое право Миша имел осуждать отца за любовь, которой сам еще не познал. Он мог лишь быть благодарен за верность и мужское плечо, которое всегда оказывалось рядом, стоило лишь захотеть. Сколько раз Павел Львович утешал и наставлял его после мальчишеских ссор или драк. Сколько раз смягчал семейные конфликты, становясь на Мишину сторону. А уж как обучал вождению, разрешая садиться за руль «Божьей коровки» с первых классов школы. Сначала не выгоняя машину со двора. А потом, потихоньку, усаживая Мишу к себе на колени, он колесил с ним по узеньким улочкам между бревенчатых домов истринских окраин. Тарахтел мотор, и машина тряслась, а порой визжала тормозами, так что пыль и щебень отлетали от колес. А Миша был счастлив и чувствовал себя настоящим водителем – смелым и отважным. Тогда, в детстве, он мечтал о дальних странах, великих свершениях, быть может, подвигах! И куда же подевались эти мечты? Видимо, с возрастом у них появляется вес, а порой – даже цена. И уж точно – для их осуществления нужно великое непоколебимое и деятельное стремление. Тогда мечты пугаются, пропадают. Вдруг оказывается, что каждая возможность хранит в себе обязанность, как шкатулка с секретом. Только лишь в детстве продукты растут в холодильнике, одежда – в шкафу, а деньги – в карманах. И когда вдруг оказывается, что для того, чтобы стать путешественником, мореплавателем, археологом или охотником на крокодилов недостаточно просто лечь в кровать и закрыть глаза, мечта начинает бледнеть. А потом совсем пропадает: узнав о конкурсе в исторический вуз, морской болезни или малярии…

И вот сейчас впервые за долгие годы Миша заскучал по той наивной мечтательности, которая рождалась за рулем тарахтящей «Божьей коровки» на коленях у Павла Львовича. Учитель же до конца жизни так и остался тем непуганым мечтателем, что оказывался в бескрайнем море или посреди жаркой пустыни не выходя из своего шаткого домишки. Взрослый ребенок, со своей мудростью, сохранивший наивность и пыл. Он всегда старался бережно хранить все, что попадало ему в руки, вот только нового ничего не приобрел. А теперь сын оказался тем долгожданным шагом вперед, устремлением в будущее, придающим смысл всему, что было ценно и дорого для Павла Львовича. И сейчас, как никогда, Миша осознавал свой долг перед человеком, который берег и охранял его всю жизнь. Пришло время реализовывать то, что учитель так долго и кропотливо вкладывал в своего ученика. В своего сына…

– Ты как? – Отец первым решился нарушить молчание. – Все в порядке?

Он с опаской поглядывал на Мишу, не зная, что можно от него ожидать.

– Кажется, неплохо. Будто так было всегда. Это правильно?

– Правильно, правильно! – Отец радостно закивал. – Главное не потерять то, что есть между нами. Ведь так?

– А я не против и что-то новое попробовать, – Миша глянул на отца. – Ты как… пап.

И вроде бы губы его лишь разомкнулись, чтобы через секунду снова сомкнуться. Один миг – а внутри все перевернулось. Новое слово. Неожиданное, желанное, казалось – навсегда потерянное. Такое короткое, что ветер унес его быстрее, чем оно могло долететь до слуха собеседника.

– Повтори…

Тогда Миша вдруг прижал к себе этого бледного, худого и самого родного человека на свете. Сгорбился, склонил голову ему на плечо и еще долго хрипел куда-то в потрескавшуюся кожу дубленки, все повторяя и повторяя это короткое и очень нужное им обоим слово. А художник гладил сына по голове, не решаясь успокаивать, и просто старался ощутить это счастье каждой клеточкой своего существа. Город снежно склонился над ними, кружа белой крошкой, заметая дорожки. Здесь не было прошлого и будущего. Здесь было только сейчас – сочное, глубокое – то, что остается навсегда…

– Что-то я совсем как маленький, – засмущался Миша, вытирая ладонью глаза.

– Это можно. Это так и нужно…

– Пойдем, я что тебе покажу! – Миша будто только сейчас вспомнил что-то важное. – Чуть не забыл, куда тебя вел…

И они начали спускаться к обледенелой реке. Слезы высыхали. Весь длинный разговор, которого немного побаивались и Миша и Павел Львович, свелся всего-то к одному слову. И оно решило все. Просто подведя черту всем тем чувствам, которые эти двое мужчин всегда питали друг к другу. Другого ничего и не надо было.

Река в этот день стояла перьевая: она казалась мягкой и пушистой. Запорошенная снегом, скрывающим укрепившийся за последние дни лед.

– Далеко ведешь, Сусанин? – шутил отец.

Но Миша понимал, что прогулка начинает понемногу утомлять его.

– Скоро! Почти пришли!

Они свернули с дороги и спустились по пологой узкой тропинке, которую протоптал сам Миша, почти что к самому берегу.

– Вот, гляди. Узнаешь?

У самой береговой кромки, на небольшом взгорье стояла ледяная машина. Дверей в ней не было вовсе, отчего забраться внутрь не представляло труда. Форма и размер не оставляли сомнений – это была сияющая «Божья коровка».

– Прокатимся? – Миша подмигнул отцу.

И хлопнулся на ледяное сиденье. Он положил руки на руль, подождал, пока папа усядется рядом, и только тогда завел мотор. Затарахтел, запыхтел, изображая его работу. А в лобовом стекле уже плясали далекие снежные равнины и взгорья. Они плыли по льду, немного искаженные, будто сказочные. И Мише, и Павлу Львовичу сейчас действительно казалось, будто они несутся по-над Истрой туда, где живут мечты. Прозрачные бока ледяной «Божьей коровки» украсил морозный узор, отчего машина теперь казалась расписной, почти гжелевской. У Миши в этот раз оказался великий и могучий помощник – сама природа.

– Стойте! Куда вы? Я с вами!

По тропинке вниз буквально летел Димка. Он размахивал руками, отчего напоминал огромную стрекозу. И вот уже он плюхнулся на заднее сиденье, возликовав на полном серьезе:

– Успел!

И «Божья коровка» буквально задрожала, зазвенела – это бился в ее ледяном теле смех: живой, радостный, беззаботный. Димка поначалу непонимающе оглядывался, а потом тоже расхохотался.

– Смейтесь, смейтесь, путешественники, – сказал он. – А я вас щелкнуть успел, с горочки.

– Как это щелкнуть? – Павел Львович вытирал слезы от смеха. – Мы что – орехи?

– Да на свой новый фотик! – Димка выставил вперед висевшую на шее камеру.

– У нас же теперь есть местный фотокорреспондент! – подхватил Миша. – Из-подо льда достанет!

– Вылезаем, пока не примерзли! – скомандовал художник.

И все выскочили из стеклянного панциря, продолжая смеяться и подначивать друг друга. Пора было возвращаться в город. И Миша был даже рад появлению друга, который, сам того не зная, снял напряжение последних часов. В компании Димки уже не надо было вспоминать недавний тяжелый разговор и молчаливый путь раздумий, пока они с отцом не вышли к реке. И Миша продолжал улыбаться, до поры до времени скрывая от Димки свалившуюся нежданно новость. Пусть сначала прорастет внутри, закрепится как следует. А то откроешь рот – и вылетит безвозвратно. У них с Димкой впереди еще много времени для того, чтобы успеть поделиться сокровенным. А пока пусть просто топает рядом, задает свои странные вопросы и щелкает новенькой камерой. С ним всегда легче, проще и как-то веселей. И уже возле старенькой хаты художника Миша вспомнил о расставании.

– Помочь чем нужно? – спросил он отца.

– Отдохну, а вы гуляйте! Небо вон проясняется…

Пока Димка зазевался, разглядывая в камеру каких-то голубей, Миша подскочил к отцу и шепнул:

– Я зайду завтра, пап?

– Заходи, непременно заходи…

Калитка скрипнула, и Миша до самой двери дома проводил взглядом худую спину отца. А оторвавшийся от голубей Димка уже подпрыгивал, вытянув вверх руку.

– До свидания! Еще увидимся! – выкрикивал он.

Но художник почему-то не повернулся. А Димка подскочил к Мише и затараторил:

– Я чего тебя искал-то – дело есть!

Миша откинул всякие неприятные раздумья, в такой день не хотелось вспоминать о плохом, и жадно уставился на Димку.

– Какое дело?

– Ну, разговор, – Димка понизил голос.

– Пошли к нам? – Миша развернулся к дому.

Но друг почему-то прирос к земле, не делая и шага вперед. Он отрицательно мотал головой.

– Нет-нет-нет! Только не к вам. Там же она!

– Кто? – не понял Миша.

И Димка почему-то шепнул:

– Саша.

И тут только Миша все понял. Не один раз за эти новогодние праздники он замечал мечтательный взор друга, провожающий Кнопку. И, конечно, уже догадывался, что Саша сильно нравится Димке. Только вот не ожидал, что он решится говорить об этом. Как-то про любовь друзья никогда не откровенничали. Обходили эту скользкую тему: никто из них не мог похвастаться удачами или завоеваниями. Вот и не приходилось еще толком поделиться опытом. Сам Миша никогда не решился бы заговорить о своих романтических мечтах, боясь, что даже Димка не сможет понять его. А мечта эта была – зыбкая, недосягаемая и манящая. Хотя теперь Миша начал сомневаться: а вдруг за этой мечтой он просто-напросто прячется от реальности. Опять-таки – чтобы ничего не делать, а просто ждать. Но теперь это не казалось ему верным решением. Все вокруг подталкивало к движению, и он буквально кожей чувствовал попутный ветер – наставало время для принятия решений. И сейчас он не станет советовать Димке тихо ждать своего часа.

– Пройдемся или посидим?

– Пошли, а! – попросил Димка.

Он заметно нервничал: усадить его сейчас в каком-нибудь кафе было совершенно невозможной задачей. И Миша смирился, хотя успел немного подмерзнуть за время прогулки с отцом. Но что не сделаешь ради друга! Тем более, его пыла и жара, кажется, должно было хватить на двоих.

– Выкладывай! – уверенно заявил Миша.

И Димка закряхтел, точно кипящий чайник, надулся, покраснел.

– Как думаешь, есть у меня с Сашкой шанс? – выдавил наконец он.

– Шанс всегда есть, – Миша положил руку другу на плечо.

Вроде непринужденно, но заодно и погреться.

– Я же не дурак, вижу, как ей Никита нравится, – вздохнул Димка. – Но у него же Светка или как там ее…

– Ты-то не дурак, а вот Никита… – нахмурился Миша. – Променять мою Кнопку на какое-то шило.

– И что мне делать? – Димка искал поддержки. – Она на меня и не смотрит. Вот, недавно предложила стать ее братом. Как тебе?

Миша на миг замер, но не выдал другу своей тайны. Просто еще раз подумал, как же Сашка мучилась, пока нащупала верный ответ.

– Не бери в голову, – успокоил он Димку. – Я тебе потом расскажу одну вещь. Ты все поймешь. Но пока важно другое.

– Что? – насторожился Димка.

– А ты мне Кнопку не обидишь?

Кажется, Димка даже решил надуться. Плечи его так и заходили ходуном под Мишиной рукой.

– Да я!.. За нее!..

– Понял, понял, – закивал Миша. – Дело серьезное.

И Димка тоже кивнул, всем своим видом подтверждая серьезность намерений. Некоторое время они шли молча.

– Всегда можешь на меня рассчитывать, – сказал наконец Миша. – Хочешь, чтобы я с ней поговорил?

– Нет! Что ты! – испугался Димка. – Хотя да… Мама тут в Доме культуры хочет сделать выставку моих снимков. Представляешь? У нас вчера в гостях был какой-то бородач, а я как раз несколько кадров отпечатал. Так они ему понравились, прикинь!

– Здорово! – обрадовался Миша.

– Мне самому неловко Сашку звать. Решит еще – задаюсь. Может, ты ей скажешь?

– Да ладно, сам позови! – удивился Миша.

– Нет! Я не могу. У меня с ней никогда ничего не получается. Она не пойдет, если я позову. И уж лучше ты, чем Никита подсуетится…

– Хорошо, – согласился Миша. – Я ее приведу, обещаю.

– Мне бы только, чтобы она хоть чуть-чуть меня уважать стала, – мечтательно протянул Димка. – А то я не знаю, что ли, она меня за ребенка держит…

– Будет уважать! И гордиться будет! – убеждал Миша. – Выставка, это же здорово! Поздравляю!

– Да я что, – смущался Димка. – Это все бородач. И то, наверное, чтобы маму порадовать. Она у него в Доме культуры правая рука…

Димка еще долго запинался, рассказывая о выставке, будто пытался оправдать свой неожиданный успех. А Миша уже думал о себе. Еще одно событие вдохновляло его на новые свершения. Главное делать то, что приносит радость, – оказывается, судьба любит тех, кто трудится от души…

Дома, наглотавшись горячего чаю, Миша постучался в Сашину комнату.

– Кнопка, ты здесь?

И Саша радостно отозвалась. Миша приоткрыл дверь и увидел, как сестра что-то пишет маленьким карандашиком на бумажной салфетке. Но завидев его, она тут же смяла бумагу и швырнула в ведро.

– Можно? – на всякий случай уточнил Миша.

– Заходи, братишка, – махнула ему рукой Саша.

Тогда Миша заскочил в комнату, сгреб Кнопку в охапку, повалил на диван и начал щекотать, как в детстве.

– Ну держись, сестричка! – смеялся он.

И тогда Саша тоже рассмеялась. А Миша уже решал, как лучше рассказать ей про выставку, чтобы преподнести Димкину новость в самом наилучшем свете…

Глава восемнадцатая

Картинки с выставки

В ночь перед выставкой Димка порядочно нервничал. Шутка ли – показать свои работы всему городу. Конечно, он втайне надеялся, что посетителей почти не будет. Ну кто станет тратить праздничные дни на поход в Дом культуры, чтобы посмотреть на фотографии какого-то неизвестного мальчишки? И Димка мечтал, чтобы на выставку пришли лишь самые близкие люди. Уж они, если и будут ругаться, то хоть с любовью. Что совсем не страшно. А вот когда ругают без любви – это очень неприятно и даже обидно. Лишь один гость был Димке сейчас по-настоящему важен. А точнее – гостья. И он замирал, утыкаясь то лбом, то затылком в подушку, представляя Сашу на своей выставке. Как она идет по коридору Дома культуры. Как смотрит на стены, где болтаются зимние фотографии. Что она будет думать? Понравится ли ей?..

Фотографии для выставки накануне отобрал мамин бородач. Он долго изучал их, перекладывал. Иногда – довольно кряхтел, иногда – хмурил брови. А потом раскладывал снимки по кучкам. Димка в процесс не ввязывался. Куда уж ему? По правде говоря, он считал, что ничего не понимает в искусстве фотографии. Да и вообще, в искусстве. Это слово казалось ему каким-то напыщенным, ненастоящим. А своими снимками Димка лишь хотел поймать и сохранить кусочки жизни. Реальной, не сделанной и специально вымеренной.

– Никак, братишка, у тебя хобби появилось? – удивлялся Никита.

– Да нет, – отвечал Димка. – Просто я так живу.

Ему теперь и правда казалось, будто камера стала его третьим глазом. И тут уж деваться некуда. Либо его нет, а раз уж открылся – пользуйся. С хобби все было бы иначе. Вот сейчас человек занят учебой, а потом он просто отдыхает, и затем – время на хобби. Димкин же «третий глаз» был с ним всегда. И дома, и на улице. Ему нельзя было, как хобби, выделить определенное время. Теперь Димка начинал понимать, что, наверное, этот «третий глаз» прятался в нем давным-давно. Ведь даже память у него была фотографической.

И вот когда эксперт-бородач нависал над матовыми кусочками Димкиной жизни, пытаясь загнать ее в рамки искусства, это было даже страшновато.

– Работы отличает индивидуальность, динамичность и любовь к окружающему миру, – сообщал бородач восторженной маме.

– А что, действительно неплохи? – выхватывала она отобранный снимок.

И удивленно разглядывала его, будто невиданный музейный экспонат. А на фотографии было-то всего лишь окно соседнего дома, где поверх цветущей герани мороз вышил узор на стекле. Стекло мутное, с трещиной, каких в старых домах Истры множество. На трещины клеят толстый коричневый пластырь, а то и вовсе окно продувает всю зиму напролет.

– Очень самобытно, – сыпал непонятными словами бородач.

И мама не спорила. Выставка сына, да к тому же младшего, ей скорее всего никогда и не снилась.

– Повесим по всему коридору! – сообщил эксперт. – Все равно осенние лиственные композиции пятиклассников из второй школы давно пора снимать.

Бородач ушел, а мама осталась дома совершенно счастливая. И Димка был рад уже этому. Он посмотрел на фотографии, которые отобрал бородач, и решил, что они не самые худшие. Пусть повисят в коридоре Дома культуры. Главное – там будет теперь и Саша. Хотя самый любимый ее снимок Димка потихоньку спрятал от бородача. Этой фотографией он ни с кем не хотел делиться. И сейчас, в ночь перед выставкой, Димка мучился, не в силах заснуть. «Вдруг у Миши не получится уговорить Сашу на поход в Дом культуры? – переживал он. – Разве заинтересуют такую девчонку неловкие снимки друга, которого она никогда не воспринимала всерьез?» Да и что такое – несколько фотографий, которые повесят вместо собранных по осени пятиклассниками и давно ссохшихся листьев. Теперь Димка уже думал: пусть выставки не было бы вовсе – стыд один! Он даже вылез из кровати, пробрался в гостиную и вынул из широкого конверта отпечатанные крупным форматом фотографии. Переулки родного города, лица друзей, лопасти старой мельницы… Зимние снимки дарили тепло и покой. Димка аккуратно засунул их обратно в конверт, вернулся в свою комнату, залез в кровать и тут же крепко уснул.

С самого утра весь дом стоял буквально на ушах. Мама носилась из комнаты в комнату, все время перекладывала папку с фотографиями и тут же забывала, где ее оставила в последний раз. Она начинала паниковать, кричать, хлопать дверьми и обвинять всех подвернувшихся под горячую руку в том, что они специально утащили снимки у нее из-под носа. Потом папка чудесным образом находилась, чтобы через минуту снова пропасть.

– Мальчики, заприте кота в своей комнате! – просила мама. – Он мне всюду под ноги лезет!

И Димка побыстрее уволок котенка, пока тот не натворил бед. Отец взял на себя функции кулинара, и пока мама шныряла по всей квартире, тихонько готовил на кухне яичницу с беконом из своего магазина.

– Рамки! Где рамки? – кричала мама.

– Они же лежат в Доме культуры, – удивлялся Димка. – Мы на месте фотографии туда засунем.

– Ах, ну да, – нервно соглашалась мама. – Так надо поторопиться! Чего мы ждем?

– Завтрака! – сообщал Никита.

– Где? Когда успели? За что? – снова голосила мама. – Кто опять стащил папку, я ее только что сюда клала…

Тогда папа, на минуту оставив шипящую сковороду, изъял у мамы папку и убрал в свой портфель.

– Все! – сказал он. – Завтракать!

И семья на пятнадцать минут замолкла. Говорить, когда уплетаешь папину яичницу, не хотел никто.

После завтрака, пока Димка затягивал на своей шее неуместный галстук и переругивался с мамой, Никита вдруг прикрыл дверь в их комнату.

– Слушай, не знаешь, кто Сашу на твою выставку ангажировал? – тихо спросил он.

– А что? – насторожился Димка, уверенно изображая дурака.

– Да я тут решил ей позвонить, – начал Никита. – На твою выставку пригласить…

– А как же Светка? – наивно вставил Димка.

– Не хочу ее звать. Считаю, Светка чужда искусству фотографии, – отмахнулся Никита. – У тебя же не глянец. Заскучает только, будет меня донимать, – тут он с подозрением глянул на брата. – А это случаем не ты Сашку на выставку позвал?

– Не-а, а чо? – продолжал исступленно мучить галстук Димка.

Никита какое-то время еще всматривался в невинную Димкину физиономию, а потом махнул рукой.

– Представляешь, я ее пригласил, а она говорит – что уже про все знает. Идет на выставку, только не со мной.

Димка удовлетворенно кивнул.

– Ты знаешь, с кем она идет? – вдруг буквально напрыгнул на него Никита.

Димка даже пошатнулся и чуть не удавился чертовым галстуком.

– Да что я? Сам бы спросил, раз тебе надо, – вырвался Димка. – И вообще, выходить пора. Не понимаю, что ты так завелся…

И тут его спасла мама, прокатив по коридору громогласным:

– Я ухожу! А вы как хотите!

Димка проскользнул по стеночке мимо брата, выдавать ему свою глупую ревность и разговор с Мишей совсем не хотелось.

– Иду! – побежал он за мамой.

А Никита плелся сзади и ворчал себе под нос:

– Кто же ее пригласил? Как это я профукал?..

По городу семейство двигалось длинной вереницей. Впереди скакала мама, оставляя за собой глубокие дыры от крупных каблуков на свежем снегу. За ней еле поспевал отец. Мама периодически оглядывалась, пытаясь отобрать у него портфель, но отец держал оборону. За ним шел Никита, подняв воротник и засунув руки в карманы. Он выглядел каким-то нахохлившимся, кажется, даже сбитым с толку. И оглядывался по сторонам, будто каждый миг ожидая увидеть выплывающую из какого-нибудь окрестного дворика Сашу в компании сомнительного незнакомца. Димка топал последним, распахнув куртку и подставляя горячий лоб под влажные снежинки. Сейчас он даже улыбался, забыв о предстоящей выставке. Просто радуясь, что вовремя успел подсуетиться. И Никита шлепает себе впереди озадаченный и одинокий. Без Сашки. Сейчас ему даже не было стыдно перед братом, для которого Саша стала лишь очередной блажью. Он всерьез решил, что больше не позволит Никите играть чувствами подруги! Димка готов был встать на ее защиту, даже если придется пойти поперек братских чувств.

И вот вся процессия вышла к Дому культуры, на пороге которого курил бородач. Он приветственно махнул рукой и чуть ли не подпрыгнул над верхней ступенью. Наверное, до последнего опасался, что сомневающийся в себе Димка откажется выставлять напоказ свои работы.

Стены коридора Дома культуры уже были пусты – они ждали новую экспозицию. И мама тотчас начала обрамлять Димкины фотографии. А потом аккуратно развешивать их. И вот когда все работы заняли свои места, мама еще долго перемещала их, руководствуясь рекомендациями бородача:

– Эту надо в начало! – командовал он. – А эту – к окну, там лучше освещение.

– Время! Время! – торопила мама.

Тут в коридоре раздались чужие голоса – прибыли первые посетители. Кажется, соседи бородача. Потихоньку Дом культуры заполнялся людьми. Кто-то пришел сюда по своим делам, вовсе не зная про выставку: они с интересом проходили по коридору и тут же пропадали в каких-то дальних комнатах.

– Волнуешься? – Отец похлопал Димку по спине.

Димка кивнул и снова взглянул на дверь – почему Саши еще нет?

– Мне вот этот снимок очень нравится, – разоткровенничался папа, который до того помалкивал о своих впечатлениях.

Он подвел Димку к одной фотографии. На ней дворовый пес семенил от магазина «Три поросенка». В зубах его была зажата сосиска. Димка давно заметил эту дворнягу, которую регулярно снабжали мясом папины сердобольные продавщицы. Он даже решил, что между отцом и этим псом есть сходство. Они оба каждый день ходили в «Три поросенка», как на работу. А все для того, чтобы прокормить свою семью.

– Фотограф должен все подмечать! – удовлетворенно сообщал отец. – Я всегда подозревал, что продавщицы этого шелудивого пса подкармливают. Теперь уж разберусь с ними.

– Не надо разбираться, – попросил Димка.

– Почему? – удивился папа.

– Ну, – Димка запнулся, а потом радостно изрек: – Ради искусства!

Отец задумался. Он глядел на сына, потом на бодрого пса, отхватившего хозяйскую сосиску. И снова – на сына.

– Ладно, – наконец махнул он рукой. – Ради искусства мне сосисок не жалко!

И Димка удовлетворенно кивнул – впервые за свою жизнь ощущая реальную пользу от этого неведомого слова «искусство».

Мама тихо спорила с бородачом по поводу какой-то фотографии.

– Кажется, я не отбирал этот снимок, – удивлялся бородач.

– Его выбрала я, – парировала мама. – Имею право? И так все мои любимые фотографии остались дома. Пусть хоть эта здесь повисит, глаз порадует.

– Но это же какой-то лубок, – возмущался бородач.

– И что плохого? – наступала мама. – Сочно, празднично!

Димка подошел к спорщикам и взглянул на снимок. Яркий, веселый, заводной. Он сфотографировал тогда праздничное уличное представление для детей на площади перед кинотеатром. Ряженые Дед Мороз и Снегурочка лихо отплясывали возле светящейся елки.

– Да ничего плохого, – сдался бородач и глянул на Димку. – Просто как-то просто…

Димка ничего не понял, а мама почему-то продолжала бунтовать.

– Между прочим, все гениальное – просто…

И тут бородач окончательно признал поражение. Он обнял маму за плечи и даже ткнулся своей бородой ей в щеку.

– Ух, сдаюсь-сдаюсь! – смеялся он, а потом снова повернулся к Димке: – Береги мать, гений! – шутливо сказал бородач.

Тут входная дверь снова хлопнула, и Димка чуть ли не рванул к ней, ожидая прихода Саши. Но это вошла всего лишь ее бабушка.

– А где же ребята? – спросил он, кажется, даже забыв поздороваться.

– За Павлом Львовичем решили зайти.

– Но они придут? – забеспокоился Димка.

– Конечно, не волнуйся, – Сашина бабушка понимающе улыбнулась. – Так я пройду?

Димке стало неловко.

– Ну конечно, – он даже покраснел. – Давайте я вам все покажу.

И он повел статную пожилую даму по коридору, мимо своих снимков, что-то рассказывая о них, хотя думал сейчас совсем о другом. Сашина бабушка выглядела сегодня наряднее, чем на празднике. С прической, на каблуках, даже ногти на руках накрашены. Это Димка заметил, когда она метнула кисть в сторону одной фотографии.

– Ой, это же я? – спросила она.

Хотя сомневаться не приходилось. Этот кадр Димка очень любил: украв его потихоньку, он был очень доволен результатом.

– Ну ты и шутник! – разглядывала себя Сашина бабушка, покачивая головой. – Подкараулил в самый неудобный момент.

– По-моему, вышло здорово! – сказал Димка. – Вы здесь на Сашу похожи…

– Это она на меня похожа, глупый! – усмехнулась бабушка.

И Димка снова покраснел. А Сашина бабушка поглядывала на него с фотографии: хитро, даже как-то по-детски. И хоть в руках у нее торчала метла, на Бабу-Ягу она была похожа меньше всего. Скорее, на выметающую сор из дома девушку. Она распахнула дверь в зиму и потихоньку подталкивает мусор к порогу, поленившись взять совок.

– Ладно, прощаю тебя! – сказала наконец Сашина бабушка. – Только после выставки пообещай отдать фотографию мне… О, а вот и ребята!

Она повернулась. Димка вслед за ней. И тут же увидел Мишу с Сашей.

– А где же Павел Львович? – Димка подошел к друзьям.

– Не очень хорошо себя чувствует, – вздохнула Саша.

– Но передавал тебе свои поздравления! – сказал Миша.

– Да ладно, – запинался Димка. – Да чо уж там…

– Нет, ты правда молодец! – Саша схватила его под руку. – Показывай скорее, что тут у тебя! Просто не терпится! А я здесь тоже висю? То есть вишу?

Димка молча кивнул: он теперь будто язык проглотил, а рука, за которую держалась Саша, превратилась в какую-то плеть: даже в локте не гнулась.

– Ой, а где я? Где? – Саша явно не замечала его замешательства. – Не очень страшная?

Димка отрицательно замотал головой.

– Страшная, страшная, я знаю, – настаивала Саша.

Но вдруг замерла на месте.

– Ух ты! – выдохнула она. – А я и не видела эту штуку!

Они стояли перед снимком, который Димка сделал накануне возле реки. Миша на ходу врезался в остановившуюся Сашу и теперь тоже разглядывал фотографию.

– Здорово вышло, – тихо сказал он.

И Димке показалось, будто друг о чем-то грустит. Он взглянул на снимок, где с берега Истры взлетала в небо прозрачная «Божья коровка», которая проглотила двух маленьких человечков. Ледяные бока сияли, отчего машина казалась светлячком – горящим ярче зимнего солнца.

– Мишка, это ты сделал? – спросила Саша.

– Ага, – Миша все еще завороженно разглядывал снимок.

– Покатаешь меня?

И тут Миша легонько толкнул Димку в бок.

– У меня времени мало, но Димон, думаю, не откажется. Верно?

До сих пор не обретший дар речи Димка послушно закивал. И тут же почувствовал, как с другой стороны его подпирает Никита.

– Всем привет! – непринужденно поздоровался он, явно довольный тем, что Саша пришла на выставку не с каким-то пронырливым незнакомцем, а всего лишь с Мишей. – Куда собираетесь? – Никита уже обогнул компанию и пристроился рядом с Сашей. – Меня возьмете?

У Димки во рту стало как-то кисло и захотелось провалиться на месте. К чему выставки, и вообще – все это, когда героем все равно окажется Никита. Пора было бы уже смириться. Но тут случилось то, чего никто и ожидать не мог. Сначала это был просто звук – цок, цок, цок – по плиточному полу коридора. А потом трескучий голосок.

– Ники, лапочка! – и затем смачный чмок. – А что это ты меня на выставку брата не позвал? Фи…

Светка вплелась в Никиту, как лента в косу. Обхватила со всех сторон, кажется, не давая дышать. Отчего глаза у братца выпучились, а вид стал очень жалостливым. Только в первый миг Димке совсем не было его жаль – пусть сам разбирается.

– Разве ты увлекаешься фотографией? – кряхтел Никита.

– Я увлекаюсь тобой, – шепнула ему Светка.

А потом почему-то кинула странный взор на Сашу и, состроив участливую мину, сказала:

– Ой, видела сейчас на той стеночке твой снимок. Дим, ну зачем ты ее так?

– Что? Как? – Димка выплюнул первые слова.

– Саша там жутко стремная, – прошелестела Света, указывая на какую-то фотографию.

И Димка уже готов был вцепиться в горло этой противной девчонке. Но Никита оказался быстрее.

– Замолчи! – Он как следует тряханул Светку, отчего ее лакированная челка взлетела козырьком вверх.

– Я не хотела никого обидеть, – спохватилась Светка. – Фотка неудачная, и все…

– Сама ты неудачная! – прошипел Миша.

– Цокай отсюда, а? – вырос над ней Димка.

Но Никита уже и сам выволакивал подругу на улицу. Тогда Димка обнял растерявшуюся Сашу и сказал:

– Не слушай ее, дура она. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Саша. – И снимки у тебя хорошие. Правда.

Она улыбнулась, и Димка почувствовал себя самым счастливым на свете.

Глава девятнадцатая

Где твоя Герда, Кай?

Никита выскочил на улицу, волоча за собой Светку, как пустой мешок на тонких ножках. К тому же упирающихся.

– Да что случилось, Ники? – негодовала она. – Все из-за этой замухрышки?

– Заткнись уже, не поняла, что ли? – Никита терял остатки самоконтроля.

– А я давно заметила, что ты изменился! – Светка впилась в него своими длинными ногтями. – Как эта «подружка детства» приехала, ты меня избегать стал. А теперь еще и грубишь! Смотри у меня…

– Чего я там не видел, – Никита нахально сплюнул в снег.

Светка опешила.

– Не нарывайся, Ники, – процедила она. – Я тебя совсем не понимаю. Тебе что, серьезно интересна эта чувырла?

Никита прямо затрясся.

– А не пошла бы ты! – зашипел он.

А затем развернулся к Светке спиной и рванул обратно в Дом культуры. Дверь громко хлопнула, оставляя холод за порогом, но мороз пошел у Никиты по коже. Он увидел, как непринужденно Димка обнимает Сашу. И они улыбаются друг другу, будто всю жизнь только и мечтали оказаться рядом. Никите стало совсем не по себе, но все же он подошел к веселой компании. Димка уставился на брата, как бык на красную тряпку, а Саша и вовсе отвернулась. Миша сказал:

– Смотри, не подпускай больше свой манекен к Сашке! – и на полном серьезе показал Никите кулак.

– Ребят, простите, что так вышло, – Никите было одновременно стыдно, больно и обидно. – Саш, извини…

– Да ладно! – вдруг весело ответила Саша и глянула на него вскользь. – Не бери в голову. Я же не обязана всем твоим девушкам нравиться.

И прозвучало это лишь с грустной насмешкой, без едкости и злобы. Похоже, Саше действительно было все равно.

– Не обижаешься? Правда? – переспросил Никита, пытаясь заглянуть Саше в лицо.

– Ну конечно! – убеждала она. – Возвращайся к ней и будь спокоен.

– А может, я того, – Никита запнулся, – с вами останусь?

Димка, Миша и Саша переглянулись. И было что-то общее в их взглядах, к чему не нужно было добавлять слов. Никита почувствовал себя лишним, чужим. А еще – свою полную ответственность за это.

– Понял, – кивнул он. – Ладно, пойду…

И никто не остановил его, пока он шел по гулкому коридору. И снова зима и холод, а внутри уже жар, так что искры из глаз. Или это хотят прорезаться слезы, просто забыли, как это делается?

– Ники, – тихонько из-за угла.

– Ты все еще здесь?

Век бы Никита не видел Светку.

– Ты погорячился, я все понимаю. – Она снова была нежной и ласковой: никакого намека на злость. – Прости меня, перегнула палку. Саша очень милая девушка, думаю, мне стоит с ней подружиться… Ты этого хочешь?

Никита уставился на Светку, будто видел впервые.

– Думаешь, она захочет с тобой дружить? – усмехнулся он.

Света очень удивилась.

– А как же! Я могу научить ее модно одеваться. Еще расскажу про тенденции современного макияжа. Как раз недавно статью в «Космо» прочла…

Никита уже смеялся в голос.

– Что смешного? – не понимала Светка. – Я могу научить ее челку укладывать! А то болтается…

– Что ты несешь? – Никита уже вытирал слезы, которые вытряхнул из него смех.

– Ладно, ладно, только успокойся, – взяла его за руку Светка. – Я тебя прощаю за грубость и все такое. Пошли, а?

– Нет. – Никита разом перестал смеяться. – Никуда мы с тобой больше не пойдем.

– Как это? – Света надула губы.

– А вот так. Не по дороге нам, понимаешь?

– Мы же в соседних подъездах живем, – всхлипнула Светка. – Что значит: не по дороге?

– Я вот, кажется, сам только что понял, что это значит. – Никита уже не сердился на подругу. – Только, боюсь, объяснить тебе не смогу.

– Погоди, ты это что же? – Светка совсем растерялась. – Бросаешь меня, что ли?

– Ну, давай ты меня брось.

– А если я не хочу, – ныла Светка.

Никита разглядывал ее подведенные по последней моде глаза, блестящие губы, тяжелые серьги, оттягивающие мочки ушей к плечам, и ему впервые стало жалко Светку. Но почему-то он сказал:

– А челку ты по-дурацки укладываешь! Лучше уж, когда просто «болтается».

– Ах ты гад! – завизжала Светка. – Я ее по видеоуроку укладываю! Ничего ты не рубишь! Иди отсюда, понял! Видеть тебя больше не хочу!

– Понял! Понял! – обрадовался Никита.

И скорее поскакал куда подальше. Даже не оглядываясь. Он не видел, как Светка растерянно смотрит ему вслед. И теребит свою челку козырьком.

Никита все шел и шел, не соображая, куда его несут ноги. Будто хотел убежать от самого себя. Что-то новое, непонятное вертелось внутри. И во рту горечь – вкус поражения? Вовсе не из-за Светки: даже забавно было ощущать себя брошенным. Кажется, впервые он позволил девушке сказать эти слова первой. До этого считал, будто это унизит его. И всегда уходил раньше. Но теперь вместо унижения он чувствовал, будто освободился от чего-то вязкого, тянущего вниз. Но почему же тогда внутри было так противно? Он сделал это слишком поздно, позволив Светке разрушить что-то важное, настоящее и очень хрупкое – Сашино чувство. Никита переоценил его крепость, переоценил себя самого. И сейчас впервые ощущал боль от потери. Он уходил от Светки, а на самом деле чувствовал, как Саша все отдаляется и отдаляется от него. И, возможно, они уже не смогут быть вместе. Впервые уверенность отступала, оставляя место для чего-то неизведанного, пугающего – для слабости. До этого момента Никита всегда получал то, что хотел. И выходило это так легко, что почти перестало приносить удовольствие. Сейчас ему становилось понятно: то, что достается без труда – почти никогда не ценится. Что он сделал, чтобы завоевать Сашу? Да ничего. Просто захотел. И подруга тут же оказалась рядом. А потом, когда стоило приложить усилия для сохранения отношений, Никита поленился. Вокруг было столько легких вариантов, зачем же тратить лишние силы? Никита был уверен: решит он вновь поменять Светку на Сашу – трудностей опять не возникнет. Его всегда прощали, ему все прощали. Так как жил он без злого умысла – легко и свободно. Такие люди обычно притягивают к себе: каждому хочется прикоснуться к такой удачливости. И этот Новый год установил свои законы – с самого начала все шло не так. Но казалось, еще не поздно исправить ситуацию. Никите ничего не стоило расстаться со Светкой. Он думал, с Сашей тоже не будет проблем. Она не могла забыть прошлое лето. Стоит лишь чуть-чуть подогреть отношения, и они снова вспыхнут, сильнее прежнего…

И вот тут что-то сломалось. Не хотело работать. Вроде Никита делал все так же, как и раньше, но механизм отношений скрипел и не желал заводиться. Мир вокруг поменялся, а он – Никита, не успел этого заметить. И бежал легко, словно под горку, но впереди вырос крутой подъем. На нем приходилось выкладываться полностью. А иначе – катишься вниз. И те, кто привык идти трудно, остались наверху: вон они топают себе, не сильно потея. Такая нагрузка им по плечу. Никита же, хоть и поднимал гири, как пушинки, никогда не задумывался, что саму пушинку удержать будет намного сложнее. Там не нужна хватка, и напор – лишний. Умей лишь раскрыть ладонь и почти не дышать: чтобы эта крошка не слетела от дуновения ветерка. А сожмешь кулак – пушинка тут же скукожится. Вот и Саша, как та пушинка, улетела куда-то, не поймаешь. А Никита только сейчас окончательно понял, что потерял. Он снова и снова вспоминал прошлое лето. А потом Сашин побег от него после зимнего поцелуя. И впервые в жизни не знал, что делать, как поступать. Попросить, что ли, совета у Димки?..

Никита остановился, огляделся, пытаясь понять, куда его занесло. Окраина города. Вниз несутся заснеженные холмы – далеко, чтобы встретиться с небом. А дома застыли по другую сторону, словно боясь скатиться вниз. И дворы скользили от подъездов, их не удерживали тротуары. Будто Истра тоже накренилась, покачнулась, как и весь Никитин мир – она уходила из-под ног. Теперь вокруг вместо ответов были вопросы: они сыпали снегом прямо с неба. Почему ему перестала улыбаться удача? И что сейчас говорит внутри – досада от того, что не вышло с налета добиться своего? Или робкое понимание – ему никогда не вернуть Сашу. Никита налег спиной на кирпичную стену дома, чтобы прилипнуть к ней: не упасть, не сорваться с этого холма. Еще недавно ему казалось, что он знает об этой жизни все, а теперь она будто насмехалась над его наивной заносчивостью. И неуверенный в себе Димка, оказывается, был намного мудрее старшего брата.

И вдруг, будто ответом на мысли Никиты, внизу мелькнула пара. Она выпорхнула из-за деревьев и теперь весело карабкалась по склону, поднимаясь в город. Сомнений не возникало – это были Димка и… Саша! Легкий смех долетал до слуха Никиты, и вот уже стало можно разглядеть улыбки. Димка подавал Саше руку в местах, где подъем был особенно крут. А она хваталась: благодарно, крепко. И вот уже раздались голоса. Никита скорее забежал за угол. Ему очень не хотелось оказаться замеченным. Что бы он сказал им сейчас? А вдруг ребята решат, что он просто-напросто следит за ними. Никита и правда потихоньку выглядывал из своего укрытия. И не мог не заметить, как просто Димке и Саше друг с другом. Они не обнимались и, конечно же, не целовались. Но была между ними какая-то связь, возможно, еще более крепкая. Связь веселых взглядов и громких разговоров. Никите всегда сложно было найти с Сашей общий язык, поэтому он выбирал поцелуи и объятья: это же куда приятнее! И слов не надо. А сейчас выходило, что слова нужны – они сближали Сашу с Димкой, делали их отношения понятными и, скорее всего – крепкими. Вон как держатся за руки, не расцепишь! Никита даже ударил кулаком о кирпичную стену, но ей все равно не было больно. Да и у него самого заболел почему-то вовсе не кулак. Впервые Никита от кого-то прятался, боялся встречи. И, на удивление, это оказались самые близкие люди. Только перед ними бывает по-настоящему стыдно. Наверное, он уже слился с красным кирпичом – так горели щеки. От унижения, что не хватает духа выйти навстречу этой веселой паре. От понимания – он им сейчас совсем не нужен, только помешает легкому разговору и оборвет беззаботный смех. И вот Саша с Димкой прошли мимо. Не заметив застывшего в укрытии Никиту. Кажется, сейчас они не видели ничего вокруг. И спины их скрылись за дальним поворотом. А Никита все стоял и стоял, примерзший к стене дома. Он ждал, когда в морозном воздухе растают последние отголоски Сашиного смеха. А быть может, когда ветер заметет следы, что отпечатались на дороге так близко друг к другу, будто это прошли не два человека, а какое-то неведомое четвероногое животное. С каждым днем Саша становилась все дальше и дальше от него, и винить тут было некого. Он сам во всем виноват. Но как же быть дальше? Что нужно делать? Ответов по-прежнему не было. Зима молчала, позволяя Никите получше прислушаться к себе самому…

Глава двадцатая

Низкое небо

В день, когда не стало Павла Львовича, шел мокрый снег. Казалось, что он тает, не достигая земли. Низкое небо легло на высокие сугробы, но, несмотря на окружающую белизну, Истру окутал полумрак. Словно насытившийся Затерянный колодец благодушно выдохнул на свет частицу глубинной темноты, и теперь она висела прозрачной дымкой над мокрым городом.

Миша физически ощущал, как лишается важной части себя. Он будто бы летел снегом, бесследно растворяясь в долгом и легком падении. Что же осталось теперь от него? Когда его отец, учитель и просто друг унес с собой Мишу – сына, Мишу – неплохого резчика, Мишу – посредственного рисовальщика. Он унес с собой того паренька, что часами маялся над непослушным холстом. Унес хитреца и растяпу, который приклеивал жвачки под сиденье «Божьей коровки». Таким Мишу больше не знает никто. Такого Миши теперь и нет вовсе. И сейчас, под холодным снегом, ему стало обжигающе страшно – что же будет, если вдруг он останется один? Тогда он мигом превратится в ничто? Миша чувствовал, что живет в глазах и сердцах близких людей – оттуда и черпал знания о себе. Потеряв же одно из отражений, он видел в зеркале дырявого человека, понимая, что никто и никогда не сможет залатать эту дыру…

А затем Миша подумал о том, что же осталось теперь от его отца? Неужели ничего? Лишь старые полотна, пылящиеся по углам покосившегося домика, напомнят проснувшимся по весне мухам – здесь жил художник. Но проснется ли его «Божья коровка», полетит ли по ухабистым дорогам Истры? И тут Миша вспомнил свой недавний разговор с отцом. Уже тогда художник знал, что не сможет прокатиться с ним мимо цветущих полей, не искупается в реке, не расставит треногу мольберта под старым дубом. Только теперь Миша понял его просьбу: «Нарисуйте меня будущим летом!» Павел Львович тоже боялся исчезнуть без следа, но еще больше его волновало то, что его забудут близкие люди. И Миша пообещал себе, что если еще возьмется за кисть, то обязательно дорисует на холсте фигуру отца. Он впишет папу в любой пейзаж: неприметно сидящим на парковой скамье, в окружении гуляющих прохожих. Или силуэтом рыбака на деревянном мосточке у дальнего берега реки. И пусть не каждый обратит внимание на эту фигурку, главное, сам Миша будет знать – папа живет в его сердце. А еще он твердо решил, что обязательно сделает выставку картин своего отца. Впервые у Миши появилась определенная цель, которую он был намерен всеми силами добиваться.

А зима облепляла, остужала и вьюжила, стараясь смыть этот день с лица земли. Миша все смотрел на мокрый снег, что таял в воздухе. И почему-то сейчас, среди земной метели, вспомнил про горячий Марс. Недавно он узнал, что и там порой валит снег. В этой великой вселенной творятся невообразимые вещи. Кто знает, может, и для его отца найдется местечко где-то там – за снегами Земли или Марса…

Сегодня Димка почему-то весь день вспоминал лето – а точнее, ту прошлогоднюю поездку, когда Миша и Павел Львович задумали сделать из него художника. Втроем они погрузились в маленький салон «Божьей коровки» и отправились на природу. Стоял замечательный ясный день, барашки облаков паслись на синем небе, как в чистом поле. Настроение у всех было хорошее. Павел Львович любовался пейзажами и подбирал лучшее место для остановки. Миша с утра мечтал искупаться в реке, а Димка был просто рад разделить с близкими людьми этот чудесный день, точно праздничный торт, который никто не захочет есть в одиночку. Вскоре они нашли симпатичное местечко возле берега Истры, оставили машину на обочине и потащили мольберты, краски и кисти в тень ветвистого дуба. Отсюда открывался красивейший вид. Димка так залюбовался им, что даже не стал пытаться что-то нарисовать, лишь ходил между Мишей и Павлом Львовичем, сравнивая их старания над мольбертами с красотой самой природы. Природа оставалась непревзойденной. Вскоре к тому же мнению пришел и Миша. Расстроенный очередной творческой неудачей, он ушел купаться на реку, а Димка с Павлом Львовичем долго сидели под старым дубом, ели припасенную клубнику и разглядывали облака. Художник придумывал каждой туче свою историю, и небо казалось настоящей книгой легенд. Там плавно скользили ладьи с множеством весел, за ними скакали кони, пышные пирожки проплывали вслед за чарками, букеты цветов летели к ногам воздушных цариц…

Сейчас, среди зимы, Димка гулял по летнему небу и мог наизусть рассказать про каждое из проплывших тогда над их головами облаков. Внутри возникло странное ощущение – будто бы теперь у него есть место, где всегда можно пообщаться с Павлом Львовичем. Место, где оживают мертвецы, но там нет страха и тьмы, там всегда свет, небо и вкус клубники в облаках…

С самого утра Никита мучился от боли. С тех пор, как он узнал об уходе Павла Львовича, где-то в груди все жгло и ныло. Как будто он глотнул горячего чаю, после чего хотелось много и часто вдыхать и выдыхать через рот, захватывая холодный воздух. Это не могло остудить пыл, но будто бы немного успокаивало. Никита прекрасно понимал – иначе и быть не может. Терять близких – больно. Когда больно – болит. И это жизнь. Точнее – это надо пережить. Чтобы идти дальше закаленным, сильным, более опытным. Никита убеждал себя в этом каждый раз, когда заглатывал очередную порцию влажного зимнего воздуха, так и не чувствуя облегчения. Он смахивал со лба мокрые снежинки и вспоминал тот день, когда впервые столкнулся с болью.

Как-то в раннем детстве, бегая по двору босиком, он поранил ногу. Острый камушек впился в пятку и разодрал кожу. Потекла кровь и ступня заныла, как никогда раньше. Никита всерьез перепугался и, еще не понимая толком, что же случилось, в слезах примчался к матери.

– Больно! Больно! – кричал он, будто бы это было чем-то сверхъестественным, невозможным.

– А чего же ты хотел? – Мама спокойно обрабатывала ранку. – Так и должно быть, ты поранился, вот и болит. Боль – это очень важный сигнал для нашего организма!..

Вечером Никита, все еще хромая, подошел к отцу и спросил:

– Папа, а зачем нам нужна боль? – Он залез к отцу на колени. – Мама говорит – это очень важный сигнал, но мне этот сигнал совсем не нравится!

– Мама права, – засмеялся отец и потрепал Никиту по голове. – Вот ты порезался, и сразу стало больно. Мама тут же залечила твою ранку, и теперь все будет хорошо. А без боли когда бы ты еще заметил, что порезался? За это время в рану могла бы попасть зараза, и все стало бы куда серьезнее…

– Значит, боль спасла мою ногу?

– Точно! – улыбнулся папа.

Вот и сейчас организм сигналил о том, что ушел близкий человек. Наверное, боль спасала Никиту от чего-то более страшного. Только некуда было приклеить пластырь – скорее всего лечение в таких случаях не простая штука. И у Никиты почему-то заныл шрам на ступне. Видимо, и сегодняшняя боль заляжет новым рубцом. Теперь, как никогда, Никита кожей чувствовал, что жизнь оставляет свои отметины, каждый день меняя его…

Саша смотрела на белую пустую дорогу – сейчас там спала тишина, а снег периной укрывал ее, убаюкивая тихим завыванием ветра. И вдруг вдали замаячило красное пятнышко. Громыхая и повизгивая, оно стремительно вырвалось из памяти. Пятно увеличивалось с каждой минутой – это была «Божья коровка». Красный «Запорожец» скакал по ухабам, и, смотря на него, нельзя было не улыбаться. Яркий прыгающий жучок посреди сонной зимы выглядел детским мячом, случайно закатившимся в мраморный зал.

Вокруг слышался детский смех. «Божья коровка», тарахтя, пронеслась мимо, и улыбающийся Павел Львович несколько раз приветственно надавил на гудок. «Биу-биу-бип» – так художник всегда приветствовал знакомых. А в нос ударил запах выхлопных газов, бензина, и Сашу захлестнул детский восторг. Хотелось с надеждой бежать следом, зная – сейчас тебя прокатят на переднем сиденье и даже позволят дать коронный сигнал «биу-биу-бип» первому встречному. Саша обернулась. Никакой машины на дороге не было. Память подкинула эту живую картинку, шепнув напоследок: все в прошлом. Впервые Саша так отчетливо ощущала его – прошлое жило в ней, обретая плотность воспоминаний. Только бы не подвела память, только бы никогда не растаяли все эти образы! Саша поняла, как важно для нее не забыть все то, что еще недавно было настоящим, но незаметно перешагнуло в прошлое. Ей хотелось сейчас впитывать каждый миг этой зимы, что переворачивала ее жизнь, как песочные часы – туда и обратно. И порой прошлое сыпалось песком сверху вниз, а не наоборот.

Задумавшись, Саша незаметно для себя подошла к застывшей во дворе дома Павла Львовича «Божьей коровке». Укрытый снегом автомобиль ничего не знал о потере хозяина. Впервые Саша позавидовала груде старого железа. Пальцем по заиндевелому стеклу она вывела несколько строк.

Замерзла Божия коровка

В тулупе истринских снегов —

Как тяжела твоя обновка,

Как легок плен твоих оков…

И как только последнее слово выскользнуло из-под Сашиного пальца, она стерла ладонью строки со стекла, теперь там оставалось лишь теплое влажное пятно. А снег висел в воздухе полупрозрачной марлей, лип на щеки, и Саша размазывала его по лицу, не сразу поняв, что давно плачет. Все накопившееся в ней за последние дни вырывалось наружу, и слезы текли не переставая. Но Саше вовсе не хотелось их останавливать, будто с этими слезами от нее уходили беды, обиды и боль. Саша вспоминала мамину ложь, что ножом по сердцу резала ее день за днем. И жалела себя – обманутую самым близким и родным человеком на свете…

Саша вспоминала Никитину измену, которую он, судя по всему, вовсе не считал таковой. Для Никиты, за которым девчонки выстраивались вереницей, Саша была лишь очередной из этого длинного ряда. Одной девчонкой в очереди больше, одной меньше – сразу и не заметишь. А для Саши он был когда-то единственным, и всю осень она не переставала надеяться, что новая встреча вновь сблизит их. Но Никита стал другим, или это сама Саша изменилась, и теперь уже красавец – покоритель женских сердец не виделся ей тем самым «единственным». А слезы текли тонкими дорожками по щекам, провожая эту мечту о любви. Но Саша никак не могла понять, чего ей жалко сильнее – ушедших чувств Никиты или своих собственных?..

Как же долго все эти переживания сидели внутри, не позволяя свободно вздохнуть. До сих пор что-то мешало Саше выпустить свои чувства: сколько раз она хотела выплакаться, но слезы толком не шли из глаз. Теперь же ее захлестнула буря, что давно поднималась со дна души и сейчас бушевала повсюду, размывая зиму, смешивая прошлое с настоящим и освобождая место для будущего…

– Поплачь, Сашенька, поплачь! – Бабушка ласково обняла ее.

Шмыгая носом и вытирая глаза платком, к ним подошла тетя Катя.

– А мне утром наш кот на колени залез, помурлыкал, поурчал, и сразу как-то легче стало. – Она вынула из кармана второй носовой платок и протянула Саше. – Ох, и ругалась же я на Димку, когда он этого бездомца домой притащил: такой грязный, тощий и дикий был этот кот. А теперь, выходит, – новый член семьи, помощник.

– Обои все подрал, паршивец. – Дядя Коля обнял жену. – Но толк от животины есть – всегда выслушает, никогда не перебьет. Хоть про футбол с ним говори, хоть про пиво: только лизнет и ни одного бранного слова!

Пока дядя Коля старался приободрить жену неловкими шутками, Саша все пыталась осознать слова тети Кати и никак не могла поверить своим ушам. Она прекрасно помнила то сообщение от Никиты, с рассказом о найденном котенке: «Сегодня возле школы я встретил уличного кота…» Как же старательно она переписывала его в дневник, окружая вязью рисунков. Как часто перечитывала эти несколько строк, каждый раз представляя несчастного котенка и его спасителя – Никиту.

– А я думала, что котенка Никита подобрал? – все еще захлебываясь слезами, переспросила Саша.

– Ну что ты, – улыбнулась тетя Катя. – Никита у нас серьезный товарищ. Это Димка без царя в голове: захотелось, вот и притащил, недолго думая…

– Да уж, верно мать говорит, – подтвердил дядя Коля. – О чем только наш Димка думает – одни глупости в голове! И что из этого мальчишки выйдет, никак не пойму…

Дальше пошел вечный разговор взрослых о юном поколении, и главное – женщины перестали плакать. Но Саше все это было совершенно неинтересно. Занятая уже совсем другими мыслями, она начала искать глазами Димку. И почти сразу же увидела его – в странной позе замершего посреди двора. Новоявленный артист Истринского театра, автор фотовыставки в Доме культуры, собиратель бездомных котов и просто самый близкий друг на свете упоенно разглядывал небо. Расставив широко длинные ноги, он задрал голову вверх и что-то с интересом там высматривал. Саша все еще никак не могла поверить, что это Димка, а вовсе не Никита, был тем самым романтиком, что подобрал уличного котенка. И неужели Никита врал, когда писал ей трогательные и нежные письма? А быть может, все эти сообщения писал ей сам Димка? Тогда все складывалось. Как же она обманывалась в этих мальчишках, но настало время разоблачить подмену! Саша твердо решила раскрыть сегодня все секреты, что еще хранила эта зима. Она долго пыталась собраться с мыслями, но совершенно не знала, как начать разговор о коте и тех сообщениях, что приходили ей с телефона Никиты. И все решала – нажимать ей на Димку, подшутить над ним или спросить обо всем твердо и прямо? Но так и не смогла выбрать правильные слова…

– Что интересного ты там нашел? – Она подошла к другу и тоже задрала голову вверх, разглядывая небо.

– Облака прошлого лета, – задумчиво ответил Димка. – Хотя ты, наверное, подумаешь, что я спятил.

И тут рядом неслышно возник Никита.

– Братишка точно спятил! – шепнул он Саше. – Пройдемся вдвоем, а? Разговор есть.

Димка, будто бы случайно, сделал пару шагов в сторону. Наверное, не желая мешать влюбленной парочке. Но Сашу сейчас меньше всего интересовала прогулка с Никитой, и она пропустила его предложение мимо ушей. Возможно, он врал ей прошлой осенью, присваивая себе поступки брата. Но скорее эти сообщения были вовсе не его рук дело – только теперь Саша начинала понимать, что только Димка способен на такие забавные письма. Никита же вовсе не такой – как она раньше не замечала этого? Вот он стоит рядом: красивый, печальный. И это понятно – сегодня всем было очень грустно. Но разговаривать сейчас с вруном, а скорее – просто с безразличным к ней человеком, Саше совсем не хотелось. Пусть даже он снова станет извиняться за Светку, а может быть, даже попытается наладить прежние отношения. Саша всерьез полагала, что все это будет лишь ради мальчишеского самоутверждения. Все девушки по первому зову должны бежать к нему, иначе и быть не может. Но Саша твердо решила – ее среди этих восторженных поклонниц больше никогда не будет! Она вновь взглянула на Димку, который теперь смотрел в небо, просто чтобы куда-то смотреть. И без раздумий подошла к нему.

– Знаешь, а мне тоже очень хочется побольше узнать о летних облаках. – Саша развернула Димку лицом к себе. – А еще об одном бездомном котенке, который давным-давно ждет встречи со мной…

Димка покраснел, как вареный рак.

– Это ты мне писал? – наступала Саша. – Ведь так?

– Я, – вздохнул Димка.

– О чем это вы? – недоумевал Никита.

Но Саша и Димка уже не слышали его – они вглядывались в лица друг друга, а где-то вверху, над их головами, гребли по небу птицы, неся на крыльях облака прошлого лета…

Глава двадцать первая

Чужие письма

Умытая снегом Истра глубоко вздохнула и расчистила небо над крышами домов, оставляя лишь легкую поволоку перистых облаков. Примеряя к себе обновленный город, Саша старалась заново привыкнуть к старому другу – Димке. Они шли по обледенелой улице, и в окнах стареньких срубов жили отражения скользящих по дороге фигурок, что неловко размахивали руками.

– И много сообщений ты мне написал с Никитиного телефона? – Саша укоризненно взглянула на Димку.

– Не помню точно, – замялся он. – Не очень. Никита забывал тебе писать, да к тому же начал бегать за этой пустоголовой Светкой. Вот дурак! Да и я не лучше! Думал, тебе будет приятно. И так хотел, чтобы ты просто улыбалась….

– То сообщение о бездомном коте было моим самым любимым, – вспоминала Саша. – Неужели оно и правда твое?

Димка виновато кивнул и начал разглядывать дорогу под ногами. Саша смотрела на него и пыталась понять, в какой момент она упустила самое главное? Когда именно перестала видеть в друге его суть? Теперь все Димкины взоры, слова и поступки наполнились другим содержанием, словно открыв неприметную шкатулку, Саша обнаружила там драгоценности. Ей всегда казалось, что из двух братьев только Никита способен на поступок, а Димка всего лишь несмышленое дитя, не знающее того, что ему на самом деле нужно. А оказывается, он бережно хранил то, что считал для себя важным, тогда как Никита, можно сказать, разменивал золотые монеты на медные гроши. Саша разглядывала Димку и все думала о том, как обманчива бывает жизнь, если придумывать другим людям свое нутро, не потрудившись как следует заглянуть им в глаза. А ведь там может быть спрятано так много замечательных вещей – только рассмотри! И тут Саше так захотелось искренней теплоты и поддержи, что она тихонько попросила:

– Так познакомь меня наконец со своим котом. Судя по тому сообщению, он уже очень давно этого ждет…

– Пойдешь ко мне? – От неожиданности Димка чуть не растянулся посреди скользкой дороги. – Нет, правда, пойдешь?

Саша молча кивнула – сейчас ей хотелось лишь доброты и заботы, а что будет дальше, пусть решает зима, которая и заварила всю эту кашу – манную, снежную, с неизбежными комьями…

В доме стоял тихий полумрак, но стоило заскрипеть двери, как из глубины послышались частые тихие шлепанья и скрежет коготков по полу. Небольшой кот приветствовал хозяина, отираясь пушистыми боками о его ноги. Димка поднял зверька и развернул мордочкой к Саше.

– Знакомься, Шурик, это наша Саша.

– Что? – Саша тотчас забыла все свои беды и впилась руками в бока, грозно застыв в позе сахарницы. – Его зовут Шурик? Ты издеваешься?

Димка виновато поднял брови и пожал плечами. Кот жалобно мяукнул и попытался лизнуть руку хозяина. Тут Саша не выдержала и рассмеялась – Димка необыкновенным образом умел в самый сложный момент заставить ее улыбаться. Увидев, что она больше не сердится, Димка тоже засмеялся: сначала осторожно, но потом расхохотался так, что кот Шурик, улучив минуту, смотался от грохочущих ребят куда подальше. Димка все смеялся, а Саша смотрела на друга – такого близкого, доброго и верного. Она вспоминала его веселым, непосредственным мальчишкой, который всегда готов был вступиться за нее. Не боялся зеленой «ветрянки» и возводил из песка отличные замки. А потом юношей, запускающим в ее волосы парашютистов из белых головок одуванчиков. Саша представила друга, тайком пишущего ей нежные и трогательные сообщения. И вот уже Димка смущенно улыбается этой новогодней ночью да мнется у двери, сжимая в руках подарки. А вот он в костюме пажа на театральной сцене – одновременно забавный и отважный. И радостно гарцующий по гримерке после своей премьеры. Димка под крылатой мельницей отказывается стать ей братом – да и немудрено. Как это она раньше не догадалась о причине его обиды? Картинки воспоминаний сменяли одна другую: Димка встречает ее на выставке, а потом они гуляют вдвоем, весело и беззаботно. Рядом с ним обиды всегда отступали. И сегодняшний Димка – разглядывающий среди зимы летнее небо мечтатель – все это он, друг ее детства, или уже немного больше, чем просто друг? И тут, не удержавшись от порыва, Саша поднялась на цыпочки и поцеловала его. Губы у Димки оказались горячими и чуть-чуть шершавыми после уличного ветра.

– Я думал, это никогда не случится, – срывающимся голосом просипел он. – Но так ждал…

Осмелев, Димка встал вплотную к Саше и по обе стороны от нее прижал ладони к стене. Но этот плен не был страшен, а внутренний сторож-пес лишь приветливо вилял хвостом. Саша слышала, как отчаянно бьется у Димки сердце, а запах теплой отсыревшей зимы, что шел от его волос, туманил голову. Тогда она подняла лицо, закрыла глаза, и вся ее бесконечность поплыла маленькой лодкой по волнам спокойного океана. И здесь, в кромешной темноте, Саша чувствовала, что ей всегда нужен был лишь этот человек и никакой другой. В тот миг она поняла, что глаза зачастую обманывают нас, и только сердце всегда видит суть…

А потом они пили горячий чай, и зима, принесшая столько горестей и нежданных перемен, казалась сейчас далекой сказкой о Снежной Королеве.

Саша долго рассказывала о том, что приключилось в их семье, а Димка слушал ее с таким интересом, будто эта дырявая Сашина жизнь была куда занимательнее любого спектакля, романа или фильма. И даже слово вставить боялся. Саша говорила о том, как все последние дни в ней боролись желание узнать правду о брате и страх перед этой правдой. О мыслях и чувствах, что переполняли ее. О том, как все эти каникулы она ходила вокруг да около семейной загадки, а ответ был совсем рядом – только протяни руку. Только вот страшил этот ответ, точно огонь: когда держишь ладонь на расстоянии – тепло, а дотронешься – обожжешь пальцы. А Димка целовал ее пальцы и дул на ладонь, отчего становилось тепло и немного щекотно, но очень-очень приятно.

И снова Саша думала о маме, вновь и вновь спрашивая себя – можно ли простить ее ложь? Можно ли принять ее поступок?

– Ну не могу я ее понять, и все тут! – жаловалась она, ища ответ в глазах друга. – А что скажешь ты?

Димка задумался, пожал плечами:

– Не знаю, что сказать. Порой мы и себя не понимаем, не то что других. Знаешь, как я себя ругал, когда тебе все эти сообщения отправлял. Все думал: куда лезу и зачем? А оказалось, очень даже удачно влез…

Саша отмахнулась от очередного поцелуя:

– Ты опять о своем!

– А о чьем мне еще? – удивился Димка, а потом задумался. – Я часто вспоминаю одну книжку – «Норвежский лес». Знаешь, там главный герой – совсем еще мальчишка, а про его родителей в романе буквально пара слов. И все я не мог понять: в чем же дело, почему так мало внимания Мураками уделил этим родителям? А сейчас вот подумал. Может, просто у каждого своя жизнь? И про родителей пришлось бы совсем другой роман писать? А?..

Тогда Саша тоже задумалась. И представилось ей, что каждый своей жизнью пишет свой собственный роман. Один человек скрупулезно продумывает сюжет и детали, а другой пускает все на самотек – будь что будет. И выходит, что чужие романы мы можем лишь бережно перечитывать, а вовсе не дописывать в них свои сюжетные ходы. А того хуже – ругать автора за скукоту или излишнюю пылкость. Какое мы имеем на это право? Пусть это совсем чужой человек или же близкий родственник – каждый имеет право на свою книгу. На свою жизнь…

– Может, ты и прав. – Саша в который раз удивилась тому, что прячет шкатулка под именем Дима.

– Справа – прав, слева – лев, – и Димка изобразил льва…

Они еще долго говорили о каких-то глупостях – смеялись и даже шутили. Будто хотели за один вечер узнать друг о друге больше, чем за всю жизнь. И тихо тикали старые настенные часы да длинные стрелки пробегали один круг за другим – последние круги детства Саши и Димки. Но ребята сейчас не обращали на эти часы никакого внимания…

– Я тут решил поступать в московский институт, – сказал вдруг Димка, сделав серьезное лицо. – Как ты смотришь на то, что я буду частенько болтаться рядом?

– В какой институт? – переспросила Саша.

– Без понятия, – усмехнулся он. – Определенно, в московский.

– Поступай, – согласилась Саша. – Непременно!

А потом начала представлять, как Димка «частенько болтается рядом» – от чего на душе становилось тепло и спокойно, а вся эта зима показалась маленьким кусочком льда в стакане апельсинового сока. И очень захотелось спросить Димку о чем-то несерьезном: просто сморозить глупость, но чтобы тебя при этом поняли, а не обсмеяли или удивились.

– Димк, а ты ночью подушку переворачиваешь? – шепнула она. – Знаешь, я ее верчу сотню раз за ночь, честное слово!..

Но Димка ничего не ответил, только обнял ее и начал снова целовать, целовать, целовать…

Когда ребята выбрались на улицу, уже вечерело. Им надо было поскорее вернуться к остальным, чтобы не вызвать лишних расспросов. Сейчас Саше и Димке хотелось сохранить в тайне тот робкий огонек, что зажегся между ними. Чтобы зима ненароком не задула его своим морозным дыханием. Взявшись за руки, они шли к дому Павла Львовича и уже издали слышали перебор гитары и душевное многоголосье – песни тихо скользили по ледяной Истре. А Саша думала, что порой даже в самых грустных и тяжелых днях таится счастье. И не знала, стыдиться ей этого или просто радоваться…

Неожиданно им навстречу выехал новенький автомобиль – блестящий и покатый, точно карамель. Здесь, на старых улицах провинциального городка, глянец и чистота этой машины казались гостинцем из будущего. Будто бы время застревало в цепких ветвях тянущегося по оврагу леса и не просачивалось сюда, в тихую глубинку. Колеса, замедляя ход, разбрызгали мокрый снег, стекло плавно опустилось, из автомобиля выглянула молодая очень симпатичная девушка. Она приветливо помахала ребятам рукой.

– Простите, можно вас спросить?

Саша с Димкой удивленно подошли ближе.

– Не подскажете, кто это здесь такой умелец? – улыбалась девушка. – По всему парку изумительные скульптуры! Как бы найти того резчика, мне это очень нужно. Хочу заказать несколько…

Пока Саша оставляла юной красавице Мишкин телефон, ее не покидало ощущение, что это лицо она уже где-то видела. И повезло же девушке наткнуться на сестру талантливого резчика. Хотя, вероятно, удача улыбнулась не только ей.

– Везет же Мишке – эти скульптуры, судя по всему, дорого стоят, – Саша радостно захлопала в ладоши, как только машина отъехала. – А вот девушка показалась мне какой-то знакомой. Ты не заметил?

– Так ты ее не узнала? – хитро переспросил Димка. – Это же та самая красотка из журнала!

– Какого еще журнала? – не поняла Саша.

– Эту дамочку, точнее ее снимок, Мишка уже год в кошельке таскает, – смеялся Димка. – Но, надо сказать, в жизни она куда симпатичнее – не такая помятая!

И Саша сразу вспомнила ту фотографию, что Миша вырезал из журнала и постоянно носил с собой, не обращая внимания на ухмылки и насмешки друзей. Без сомнения – это была та самая девушка. Наверное, дочка какого-нибудь богача из тех, что облепили реку Истру своими роскошными коттеджами. Миша всегда казался окружающим странным и непонятным человеком. И Саша впервые подумала, что странных людей зачастую окружают странные события. А мечты порой сами выпрыгивают из потайных карманов, чтобы познакомиться с нами…

Ребята шли по вечерней Истре и весело болтали о Мишиных успехах. Вероятно, для него начинался новый период в жизни – время, когда он сможет проявить себя. И теперь Саше с Димкой, скорее всего, придется любить немного другого Мишу – успешного, делового. Но любить той же сестринской и дружеской любовью, которую не меняют никакие жизненные обстоятельства. И сейчас хотелось думать только о хорошем, верить в лучшее и ждать радостных перемен. Казалось, они их заслужили…

Тут из темного дворика, прямо через дорогу – наперерез, выскочили соседские детишки с румяными щеками и горящими глазами. Они неслись мимо, пугая и раззадоривая друг друга.

– Затерянный колодец слопал художника! – выкрикнул один.

– Художник провалился в Затерянный колодец! – вторил другой.

Саша и Димка на секунду остановились, переглянулись и снисходительно пожали плечами – что с них возьмешь, дети!..

Глава двадцать вторая

Возвращение

Каникулы подходили к концу. И Саша до сих пор не могла понять, как за такое короткое время могло произойти столько невообразимых перемен. Жизнь будто бы задавала задачки и сама же подсказывала ответы. Жизнь учила ее учиться жить…

Перед отъездом Саше оставался еще один серьезный разговор. Она не решалась на него так долго, что теперь уже не нужно было требовать от бабушки раскрытия семейных секретов – надо лишь сказать о том, что они давно раскрыты.

Тем вечером Саша налила две чашки молока и сама пришла к бабушке в комнату. Простая, но уютная обстановка привлекала постоянством, кажется, тут ничего не менялось. Сколько Саша себя помнила, здесь всегда висели эти коричневые занавески в рыжих подсолнухах. Кровать, комод, трюмо – все на своих местах. Чуть поскрипывал пол под разлинованными половицами. Здесь пахло вечно молодой стариной отутюженных простыней. Бабушка уже приготовилась ко сну, но очень обрадовалась приходу внучки. Как всегда, села поближе, убрала волосы от ее лица за уши и приготовилась к поздней беседе.

– Бабуль, тут один разговор есть… – начала Саша, и слова посыпались из нее, как конфетти из хлопушки.

Когда бабушка узнала о том, что Миша раскрыл тайну своего рождения, то чуть не расплакалась от облегчения. Она не стала отпираться и скрывать правду.

– У меня гора с плеч, – выдохнула бабушка. – Я очень боялась лезть в эту историю – твоя мама должна была сама во всем признаться. Прошло столько времени, что правда никому бы не повредила. Когда мы узнали о болезни Павла Львовича, сразу поняли: пришло время раскрыть тайну Мишиного рождения! Но очень уж нам не хотелось омрачать Новый год старыми тайнами. И кто же знал, что Павлуше настолько мало осталось…

А потом своим как всегда длинным рассказом бабушка подтвердила все то, что Саша по крупицам собирала все эти каникулы – правда жила в Истре своей тайной жизнью, постепенно открываясь тем, кто был готов узнать ее.

– Бабуль, ты же все знала, – Саша всматривалась в родное лицо. – Но как вы с мамой могли столько лет обманывать Мишу и меня? Я не понимаю! Не могу понять!

Бабушка погладила Сашины волосы, отхлебнула молока и, немного помолчав, сказала:

– Эта ложь была единственно возможной правдой для нас долгие годы. Твоей маме надо было учиться и прямо смотреть в глаза одноклассникам. Для Паши правда грозила судом. А Миша, по сути, ничего не терял, живя в окружении любящих его женщин. – Бабушка вздохнула, поежилась и накинула на плечи пуховый платок. Так она делала всегда, если чувствовала себя неуверенно, незащищенно. – А потом ложь так сильно вплелась в нашу жизнь, что казалось, тронешь ее, и этот плющ обмотает, задушит своей тяжестью и силой. Нам было страшно бороться с этой ложью, не зная, кто выйдет победителем. Вот и сейчас я боюсь, что ты рассердишься и не сможешь нас простить…

Саша смотрела на бабушку, которая прятала вздрагивающие плечи в пушистом платке, и понимала, что не испытывает больше никакой злости. Она ушла куда-то и казалась теперь забытым страшным сном. Теперь Саша не сомневалась, что ее здесь любят, а всякая ложь была призвана лишь уберечь, как можно дольше сохранить нерушимым ее совершенный мир.

– И вовсе я не сержусь, – сказала тогда Саша, запивая молоком маленького ежика, что застрял в горле и драл его своими иголками. – С чего это я буду сердиться? Просто было непонятно… и обидно.

А потом не выдержала и разревелась, как маленькая.

– Прости нас, родная, – шепнула бабушка.

Тогда Саша схватила ее в охапку и уткнулась носом в теплый платок. Они все сидели, всхлипывая и успокаивая друг друга, пока сон не начал слеплять их и без того тяжелые веки. Все это было так непросто, и Саша не взялась бы теперь утверждать, как повела бы себя она в этой сложной ситуации. В ту ночь впервые в жизни Саша сама уложила бабушку спать. Бережно укрыла ее одеялом, точно ребенка, и еще долго сидела возле постели, пока не услышала ровное дыхание спящего человека. А потом потихоньку выскользнула из комнаты и пошла к себе. В доме было темно и тихо. Саша пробиралась сквозь эту темноту и была рада ей, как спасительному убежищу, в котором можно было спрятать свою слабость…

Этой ночью Саше приснился необыкновенный сон: будто Павел Львович стоит на высоком холме под низким небом, улыбается и машет ей рукой. Художник был юн и свеж: вовсе не такой усталый и измученный, как в последние дни. Но больше всего удивляло даже не его помолодевшее лицо, не крепкое тело; самым большим чудом была его одежда! Сшитая из лоскутов картин, она хранила в себе и зелень лета, и белизну зимы. Яркие ягоды клубники рассыпались по воротнику, а брюки утопали в снегах. Саша даже разглядела на одном рукаве трубу их собственного дома. Дым из этой трубы клубился по плечу и таял где-то в облаках возле солнечного кармана. Картины жили на художнике, постоянно сменяя одна другую. Лето облетало осенью, а зима текла весенними ручьями. Иногда времена года словно играли друг с другом: из сугробов прорастали яблони в цвету, а капель стучала по золотым листьям. Там были истринские улицы и дворы, река, бегущая меж холмов, леса и поля – все это жило в одежде Павла Львовича, нарисованное, но как живое. А он все улыбался и махал рукой…

Проснувшись, Саша поняла, что тоже улыбается ему в ответ. Она выглянула в окно – над Истрой стоял ясный день, и солнце играло лучами на морозных узорах стекла, поддразнивая – просыпайся, конец каникулам!

Вчера вечером родители вернулись из Индии, и уже сегодня папа должен забрать ее в суетную Москву, где ждут школьные будни. А Людка обязательно завалит последними сплетнями: расскажет о кинопремьерах и посадит на какую-нибудь модную диету – после праздников всегда тяжело застегивать старые добрые джинсы. Ой, а помирилась ли она с Максом? Наверное – да, раз не звонит ей последние дни. Сашу кольнула совесть: надо же было так погрязнуть в своих делах, что проблемы подруги совершенно вылетели из головы. Сейчас вся московская жизнь казалась Саше такой странной и чужой – словно она провалилась в дыру между прошлым и будущим и не знала, в какую сторону теперь выбираться…

За завтраком бабушка старалась, как могла, будто хотела откормить внучку до следующего лета. Ароматы выпечки гуляли по дому, полностью изгоняя мысли о каких-либо диетах – последние дни каникул всегда самые вкусные. И устоять перед домашними лакомствами ну совершенно невозможно!

Бабушка, подкладывая на стол выпечку, хитро поглядывала на внучку и будто бы себе под нос размышляла:

– А мы-то думали, ты из-за Никиты к нам на каникулы подалась. Но как этот принц ни придет, ты все прячешься. Обиделась на то, что он с другой водился? Брось, больно много-то у него еще ума…

Саша сделала вид, что поперхнулась, и, кашляя, убежала от разговора в свою комнату. Не хватало еще пускаться в рассказ о том, как она променяла «принца» на «пажа». То, что произошло между ней, Никитой и Димкой, пока никого не касалось. Есть вещи, которые надо хранить при себе до того времени, пока они не окрепнут и не обретут отдельную, самостоятельную суть. И Саше еще предстояло с этой сутью разобраться. Сейчас она впервые стала немного понимать маму, которая боялась расстаться со своим секретом, позволив ему разгуливать отдельно от нее, меняя чужие жизни и судьбы. Пока Саша предавалась тайным размышлениям, из своей комнаты бодро выскочил Миша.

– Грядут перемены! – выкрикнул он и застучал ладонями по столу.

– Артист, – засмеялась бабушка. – В чем дело-то?

Поняв, что внимание бабушки переключилось и ее не станут преследовать расспросами, Саша потихоньку вернулась в гостиную, где ликующий Миша рассказывал о своих великих перспективах.

– Тут такая история произошла, милые дамы. – Он с азартом уплетал завтрак. – Звонит мне вчера одна загадочная особа. И что, вы думаете, она мне предложила?

Миша обвел слушательниц победоносным взором. Бабушка застыла с чашкой в руках, Саша закусила губу и промолчала – пусть братик насладится коронной речью.

– Ваши скульптуры, говорит, сногсшибательны! – Миша не сдержался и захихикал. – Хочу, говорит, сделать заказ на несколько таких скульптур к Старому Новому году. Богачка, судя по всему! У нее какой-то прием намечается и надо поразить гостей. И живет совсем рядом – на другом берегу Истры. Представляете, эта дамочка цены называет в тысячи долларов за крупную скульптуру, типа той пары, что стоит на холме в парке! И не думал, что моя работа может столько стоить. Но главное еще впереди…

Миша замолчал, пережевывая пирожок и выжидая.

– Говори уже, искуситель, не томи! – Бабушка безуспешно старалась принять грозный вид.

– Вчера вечером я встретился с этой заказчицей, – хитро прищурившись, Миша взял последнюю паузу. – Вы не поверите, но это девушка моей мечты! И я добьюсь ее, черт возьми!..

Не желая выслушивать женские причитания и вполне насладившись повисшим молчанием, Миша выскочил во двор. В распахнутую дверь было видно, как он зачерпывает руками снег из сугроба и умывает лицо. А солнце тут же осушает его своими лучами…

Бабушка вышла на крыльцо и все смотрела на Мишу, как-то очень серьезно. А когда он вернулся в дом, тихо произнесла:

– Миш, ты же теперь знаешь правду, да? Мне Саша все рассказала.

И они замолчали. Миша не шпарил словами, а лишь замер на месте, как ледяной. Тогда бабушка прижалась к его груди и заговорила сама:

– Я же твоя бабка, понимаешь?

Тогда Миша почему-то начал покашливать, хотя вряд ли успел простудиться. А потом хрипло ответил:

– Ты моя мама, понятно? – Он взял бабушкино лицо в ладони. – Моя старшая мама…

И всем стало ясно – спорить с Мишей бесполезно, он как-то вдруг стал мужчиной.

К обеду приехал папа. Загорелый и отдохнувший. Только сейчас Саша поняла, как соскучилась по его невыносимым шуткам и здоровому оптимизму. Складывая свои вещи, она слышала отголоски его беседы с бабушкой и Мишей, но разбирать слова ей сейчас совсем не хотелось. Улучив момент, она выскользнула на улицу, чтобы вдохнуть напоследок чистого истринского воздуха, запомнить каждый придорожный сугроб и увезти его в памяти с собой в Москву. Но стоило ей высунуть на улицу нос, как она тут же столкнулась с Никитой. Тот ошивался возле дома, видимо, боясь пропустить отъезд. Все последние дни он несколько раз пытался поговорить с ней, но Саша старательно избегала этого разговора. То ли боясь чем-то расстроить Никиту, а, может, просто не хотела расстроиться сама…

– Так ты теперь с Димкой? – спросил Никита, и впервые Саша услышала неуверенность в его голосе. – Кто бы мог подумать…

– Я же не удивлялась тому, что ты сошелся со Светой, – оборонительно огрызнулась Саша, но тотчас пожалела об этом.

– Мы со Светой расстались, – отрезал Никита.

– Извини. – Саше действительно было неловко.

Они смотрели друг на друга и не могли найти нужных слов. Их разговоры всегда не клеились: что ни скажешь, все выглядит неуместным, глупым или заумным. Главное, не тем, что нужно. Молчание стало затягиваться и давить, точно пресс, когда кажется, что вот-вот уйдешь под землю от этой тяжести. И тут вдали замаячила спасительная долговязая фигура: Димка спешил к Саше, постоянно поскальзываясь на дороге. Чтобы как-то удержать равновесие, он размахивал руками, отчего немного походил на огородное чучело, рукава которого колышет ветер. Разглядев парочку, он замедлил шаг и опустил голову. Тогда Никита уверенно взял Сашу за руку и повел навстречу Димке. Она даже не успела понять, что происходит, как они уже оказались рядом, и Никита хрипло шепнул ей на ухо:

– Димка тот, кто тебе нужен, поверь, – а затем твердо посмотрел в глаза брату. – Береги ее! Я не смог этого сделать. Видать, не достоин еще такой девушки. А ты, брат, достоин! Точно говорю.

Никита похлопал Димку по плечу, глянул на Сашу так, как не смотрел еще ни разу, резко развернулся и пошел прочь, поддевая носками ботинок снег с обочины дороги и рассыпая его над землей белой стружкой. А потом вдруг побежал вперед быстро-быстро и вскоре исчез за дальним поворотом…

Саша и Димка некоторое время смотрели ему вслед, а солнце щекотало лучами их носы и пряталось в ресницах. Димка явно мучился, не зная: рвануть ему за братом или остаться, чтобы проводить подругу. Саша видела его растерянность: когда одна любовь боролась в нем с другой, и понимала – сколько хорошего в этом мальчишке.

– Думаю, Никита хотел бы сейчас побыть один, – шепнула она.

Димка закивал, понимая, что брат не пропадет, и даже попытался улыбнуться.

– Я принес тебе кое-что. – Он смущенно достал из кармана небольшой блокнот в мягкой расшитой обложке. – Там я написал тебе писем на неделю вперед, чтобы ты меня не забывала. А в следующие выходные, если ты, конечно, не против, махну в Москву. Не прогонишь?

– Не прогоню, – улыбнулась Саша, попытавшись раскрыть блокнот.

– Только не сейчас, – остановил ее Димка. – Пока ты рядом, у нас есть другие дела.

И Саша почему-то подумала – интересно, сколько еще пар в Истре именно в этот момент хотят поцеловать друг друга…

Ближе к вечеру Саша попрощалась с бабушкой. Эти каникулы сблизили их еще сильнее, и расставаться было как никогда трудно. Хотя Саша верила, что разлука будет недолгой. Папа уже перетаскивал сумки в машину, когда из дома вышел Миша.

– Я еду с вами! – Выглядел он решительно.

Вслед за ним выскочила удивленная бабушка.

– Скоро вернусь, – Миша ласково обнял ее и поцеловал в макушку. – Я потерял второго отца, но от второй матери отказываться не стану.

Бабушка закивала, шмыгнула носом и расцеловала его.

– И то дело, – как всегда спокойно согласился папа. – Давно пора.

Миша залез на переднее сиденье, а Саша села сзади. Машина двинулась в сторону Москвы, а Истра тонула в закатных лучах, и зима полыхала над ней холодным заревом. Они проехали мимо парка, где над деревьями парила прозрачная пара. Саша помахала ей рукой. И фигуры будто бы чуть развернулись ей вслед, искрясь и пропуская через себя небо. В какой-то миг Саше даже показалось, что они улыбаются и чуть-чуть покачивают кистями рук. Хотя, наверное, это лишь дрожал воздух. Но на душе стало чуть-чуть светлее в этот прощальный вечер.

– Миш, как же жаль, что все твои труды растают! – сокрушалась Саша, стараясь запомнить и увезти с собой каждый изгиб ледяных фигур. – И что же ты будешь делать летом, когда не станет льда?

– Руки-то останутся! – не унывал Миша. – Теперь я не пропаду, поверь. Может, начну резать по дереву. Помнишь, ты же сама назвала меня бобром! Так что, кто знает…

Саша заулыбалась и подумала, что теперь Миша и правда не пропадет. Появилась в нем какая-то уверенность, будто теперь он точно знал, чего хочет от жизни. А за окнами проносились укрытые снегами поля и сияли, как янтари, купола Воскресенского собора. Да перья снега закружили в воздухе белый танец.

Папа молча слушал радио, Миша задремал на переднем сиденье, а Саша все смотрела в окно, прощаясь с зимней Истрой и одновременно увозя ее с собой. И тут она вспомнила про подаренный Димкой блокнот. Саша достала его из сумки, но читать письма ей пока не хотелось – это она сделает уже в Москве. Взглянув еще раз в окно, она раскрыла блокнот на последней странице и написала несколько строк.

Танцует зима-балерина —

Пуантами снежных ступней,

Прилежно взбивает перину —

И снится нам пух тополей…

Затем вырвала этот листок, сложила маленький самолет и, приоткрыв окно, запустила его в зимний белый танец. А потом откинулась на сиденье и задремала – эти каникулы с головой засыпали ее снегопадом событий, настала пора отдохнуть…

Саша открыла глаза уже после Кольцевой дороги. Огни мегаполиса горели так ярко, что вечером здесь было светлее, чем в Истре пасмурным днем. Город шумел и мигал светофорами. Саша вглядывалась в фигуры прохожих на перекрестках, и ей казалось, что вот-вот она увидит знакомое лицо. Пробегут ли дети истринских окраин, или тетя Катя вихрем понесется по пешеходному переходу. Но здесь царила иная жизнь, и уже совсем скоро показались улицы родного района: а вот и сквер, по которому Саша, кажется, совсем недавно, бежала от обмана и семейных тайн.

– Пап, останови! – вдруг попросила она.

– Что такое? – Папа затормозил. – Тебе плохо?

– Хочу прогуляться до дома пешком, немного укачало, – слукавила Саша.

Отказавшись от Мишиного сопровождения, она вылезла из машины. До дома оставалось минут семь пешком – было желание немного размять ноги и остудить голову. Тем более, мешать разговору мамы с Мишей совсем не хотелось. Теперь это дело только их «книг», их жизней. И пусть не все моменты в них были сейчас Саше до конца понятны и близки, пусть что-то она написала бы по-своему. Но на это у нее есть своя жизнь. И ей тоже очень не хотелось, чтобы кто-то лез в эту «книгу» с исправлениями. Теперь она точно знала, что не всякий обман плох – ее собственная история с написанными от чужого имени сообщениями была красноречивее любых пышных фраз. За время каникул Саша твердо решила – сколько бы ни было лжи вокруг, надо бережно хранить лишь свою правду. И тогда неожиданно можно увидеть, как ложь становится чьей-то истиной. Правдой чьей-то «книги», чьей-то жизни…

Саша шла по знакомому скверу и удивлялась, что же могло так удручать ее здесь еще совсем недавно? И зимние деревья, и толстые добродушные вороны казались картинками для детской басни. Фонари освещали дорогу лучше, чем днем, а прохожие казались веселыми и приветливыми. Поравнявшись с лавкой, где она сидела в тот тяжелый вечер, Саша не удержалась и подошла ближе. Сев на то же самое место, она смотрела на ту же самую дорогу. Сашу окружали волны снегов и мачты деревьев. А за спиной возвышался тот самый сугроб, в который она закинула ни в чем не повинный дневник. Саша подскочила с лавки и, к изумлению многих прохожих, с головой зарылась в эту снежную гору. По-собачьи раскидывая мерзлые комья, она продиралась вглубь. И вдруг почувствовала то, что искала. Холодная заиндевелая тетрадь все это время хранилась нетронутой в куче снега, и сейчас Саша держала ее в руках, по-детски радуясь находке. Бережно отряхнув свое сокровище, она разглядывала дневник и в который раз за эти каникулы удивлялась причудам природы. Столько событий обрушилось на нее за последнее время, столько перемен произошло в жизни, а эта тетрадь лежала здесь, не шелохнувшись – будто для нее зима заморозила время. Засунув драгоценное прошлое за пазуху, Саша пошла к дому. Не зная, что ждет ее впереди, но надеясь увидеть любимых людей, которые были ценнее всех правд и неправд в этом необыкновенно запутанном мире…

Глава двадцать третья

Эти сказочные мамы

Саша уже подходила к своему двору, как вдруг увидела Полетаеву за руку с Лавровым. Они шли медленно и важно, кажется, вполне довольные собой и окружающей зимой. Сашин стыд перед подругой немного отступил: значит, та не была одинокой и покинутой до конца каникул. Все у нее с Максом как-то наладилось. И Саша будет очень рада выслушать эту историю во всех подробностях. Правда, сейчас она почему-то скорее заспешила к дому, чтобы друзья не заметили ее. А то еще придется оправдываться, а хуже того – отчитываться за каждый день проведенных вдали от столицы каникул. Но не тут-то было, в спину Саше уже ударил ликующий выкрик:

– Шарррабановааа!

А затем топот и объятья. Людка накинулась на нее сзади и, кажется, готова была задушить. И когда Саша увидела радостное лицо подруги, то с облегчением поняла – душили ее от любви, а не от ненависти. Судя по всему, Людка не обижалась на нее.

– Сашка, как же я соскучилась! – тараторила она. – Мне тебе столько всего рассказать надо! Ты извини, что совсем забыла про тебя в последние дни, но тут такое творилось…

Теперь Саша окончательно убедилась, что расправы над ней не будет: Людка была поглощена личной жизнью ничуть не меньше, чем она сама.

– Помирились? – Саша кивнула Максу.

– Угу! – улыбалась Людка. – Теперь никогда-никогда ссориться не будем, правда, Макс?

Тот неуверенно пожал плечами и состроил хитрющую гримасу. Людка тотчас оставила Сашу в покое, чтобы накинуться на него с шутливо-грозным видом.

– Я… это… пойду? – будто отпрашивалась с урока Саша, пока Людка отвлеклась от нее.

– Стоять! – скомандовала Полетаева.

И Саша послушно застыла, ожидая, что от нее потребуют в следующий момент.

– Люд. Лю-юд! – зашептал Макс. – Твоя мама идет!

Все обернулись и увидели, что к веселой компании приближается Людкина мама. Она тащила увесистый пакет с продуктами, перехватывая его из одной руки в другую. Саше стало совсем неуютно: не хватало еще стать свидетельницей очередного семейного скандала. А все так хорошо начиналось…

И вдруг, совершенно неожиданно, Макс рванул навстречу Людкиной маме. В несколько шагов он подскочил к ней и вот уже забирал тяжелый пакет из уставших рук. Лавров что-то говорил, улыбался, и мама благодарно кивала ему в ответ, разминая освободившиеся кисти.

– Это еще что такое? – недоумевала Саша. – И они тоже. Того. Помирились?

– Мы все-все-все помирились! Просто сказка какая-то! Погоди, я тебе сейчас расскажу.

И Людка двинулась навстречу маме, чтобы поцеловать ее.

– Ма, вы с Максом идите домой, а я через минуточку, ладно? – Она показала на Сашу. – Тут Шарабанова вернулась. Я только пару словечек ей скажу…

Саша насторожилась, не зная, какой реакции ей ожидать. Но Людкина мама посмотрела на нее очень приветливо.

– Шурочка, ты меня извини за прошлый раз. – Голос ее сейчас был теплый и нежный. – Хорошо, милый мой?

– Ну, конечно… Да ничего такого, – от неловкости запиналась Саша.

– Все, мам, идите уже! – торопила Людка.

И Максим послушно пошел к дому подруги. В одной руке он тащил пакет с продуктами, а другой бережно поддерживал под локоть Людкину маму. Они о чем-то разговаривали и выглядели, как воспитанный сынок с любящей родительницей.

– Чудеса! – выдохнула Саша, когда парочка была уже на достаточном расстоянии.

– Сама до сих пор не верю! – Людка приложила холодные варежки к горящим щекам: она была очень довольна.

А затем схватила Сашу под руку, и они навернули, скорее всего, кругов пять вокруг ее дома. А потом еще столько же – обратно. Все это время Людка без передышки болтала, а нарядная Москва подмигивала подругам разноцветными огнями. И только сейчас Саша в полной мере начала ощущать настроение праздника – чего-то бурного, веселого, обещающего впереди только хорошее.

– Ты представляешь, – заливалась Людка. – Оказывается, Макс не знал, что я приходила к нему домой. Отец не передал. И еще, тот звонок ведь был совсем не от Макса. Кто-то просто ошибся номером. Но я это уже потом узнала, когда…

Людка все тараторила и тараторила. Она рассказывала о том, как сама дозвонилась Максу, и как он был рад ее звонку. О том, как этот разрыв укрепил их отношения. И что они оба поняли, насколько нужны друг другу. Людка просто сияла. И Саша действительно поверила, что подруга благодарна этой передряге, которая распахнула ее сердце. Сейчас не видно было в Людке того превосходства и легкой снисходительности по отношению к Максу. Лишь горели глаза, и чуть дрожал голос. В ней звенело искреннее чувство. Открыто льющееся наружу, как ручеек – чистый и свежий.

– А как же мама? – спросила вдруг Саша.

– Что? – не поняла Людка.

– С мамой-то вы как решили проблему?

– Да как-то само. – Людка потупила взор. – Поговорили типа. Тут такая штука…

Она ненадолго замолчала, подбирая слова. Взглянула на Сашу – теперь совсем серьезно, без улыбки.

– Переживала она за меня, понимаешь?

– По-нима-ю, – тянула Саша, оценивая обстановку.

– Ну, ты же знаешь, отец нас бросил, – Людка поддела носком сапога снег и метнула на обочину. – Вот мама и боится, что я свяжусь с каким-нибудь проходимцем. Знаешь, мы тогда в ссоре столько друг другу наговорили, до сих пор стыдно. А потом молчали целую неделю. Ну а после, наверное, уже нужные слова пришли…

– Да, так бывает, – кивала Саша, вспоминая свою историю. – Ты теперь на нее не сердишься?

– Конечно нет! – Людка сейчас странным образом стала очень похожа на свою маму. – Жалко ее – тяжело со мной приходится. Она же понимает, что кроме нее меня и защитить-то некому, – и тут Людка снова беззаботно заулыбалась. – А знаешь, как она моего Макса теперь полюбила? Ну, когда я рассказала о нем побольше. Он же у меня мировой!..

Весь последний круг мимо дома Людка снова говорила о Максе. А Саша вспоминала Димку. А потом маму и Мишу. Наверное, они уже успели поговорить.

– Давай по домам. – Саша остановила Людку. – А то наши волноваться будут. Мы же теперь каждый день болтать сможем…

– Да! – спохватилась Людка. – Ты же мне про себя еще ничего не рассказала.

Но у Саши уже не осталось сил на разговоры. Она была очень рада за подругу и особенно за то, что она нашла общий язык с мамой. В том, что Людка помирится с Максом, Саша и так не сомневалась. Вот с мамами иногда бывает куда сложнее, чем с парнями. И Саше еще предстоял этот немного пугающий, но необходимый разговор по душам. Вот бы он закончился так же, как и у Людки. Простившись с подругой и клятвенно пообещав завтра с самого утра явиться к ней в гости с рассказом, Саша зашла в свой подъезд.

Дома было необычно тихо. У двери Сашу поймал папа и почему-то прижал палец к губам.

– Что происходит? – шепнула Саша, стягивая сапоги. – Где мама с Мишей?

И папа показал на комнату. На цыпочках пройдя по коридору, Саша заглянула в щелочку и увидела маму. Она вытирала глаза ладонями и всхлипывала. Рядом сидел Миша и обнимал ее, как маленькую.

– Пошли, пошли. – Папа потянул Сашу за руку и увлек на кухню. – Им еще немного времени надо. Сейчас Миша нашу маму успокоит. Она просто только сегодня узнала про Павла.

– Пап, как думаешь, Миша на нее не сердится? – спросила Саша.

– А ты сердишься, да? – глянул на нее папа.

Саша пожала плечами. Папа помолчал, видимо, не находя уместных шуток.

– Не похоже, чтобы Миша сердился, – улыбнулся наконец он. – Кажется, жалеет…

И тут из дальней комнаты послышались голоса, а потом шаги по коридору. Первым на кухню заглянул Миша.

– Есть что поесть? – бодро спросил он.

И Саша окончательно убедилась: братец в хорошем расположении духа. Видимо, хватило уже переживаний, и теперь хотелось лишь радоваться новым обретениям.

– Моя маленькая мама, наверное, проголодалась, – Миша пропихнул в кухню маму.

А та и правда была сейчас совсем как девчонка – умытое после слез лицо, чистое, без косметики, красноватые глаза и чуть распухший нос. Даже у Саши не могло возникнуть и тени злости, когда она смотрела в это заплаканное лицо. Мама стояла рядом со взрослым сыном, который был выше ее головы на две: он скорее выглядел сейчас охранником, чем нуждающимся в опеке и защите ребенком. Мама виновато посмотрела на Сашу и неуверенно пожала плечами. Как бы говоря: ну вот так вышло, что же теперь делать? И Саша вспомнила, как сама только что пожимала плечами – ответов пока не было. Мама все поняла и не стала до поры до времени теребить дочь.

Этот ужин, наверное, был самым странным из тех, что когда-либо случались в их доме. Папа с Мишей все шутили и шутили. И сами смеялись над своими шутками. Как-то еще успевая при этом активно жевать. Саша же с мамой, хоть и помалкивали, но ели мало. Будто за одним столом соединили двух неунывающих оптимистов и двух отчаянных пессимистов. Причем весельчаки развлекали лишь друг друга, а вовсе не печальных зануд. Саша вылезла из-за стола голодной, без аппетита.

– Вещи надо разобрать, – сказала она и вышмыгнула в коридор.

А в своей комнате уселась над дорожной сумкой, не в силах ее расстегнуть. Наверное, Саша просидела так минут десять, пока рядом не оказалась мама. Она взялась за «молнию» и тихо спросила:

– Помогу?

Саша кивнула. И они в четыре руки начали разбирать ее одежду: что-то мама откладывала для стирки, что-то для глажки.

– Мам, а ты любила Павла Львовича? – спросила вдруг Саша. – Не сейчас, а тогда, в юности?

И мама отложила в сторону очередную футболку. Она села на колени перед диваном, на который взобралась Саша, и смотрела на дочь снизу вверх.

– Думала, что любила, – ответила мама.

– Как это? – не поняла Саша.

И мама начала потихоньку раскрываться, словно улитка, высовывающая усики из своего панциря, чтобы разведать обстановку.

– Любовь – это такое необыкновенное чувство, что его не сразу можно угадать-разгадать, – размышляла вслух она. – Особенно в то время, когда человек только настраивает свой организм для владения этим чувством. Ну, как музыкальный инструмент. Пока настроишь его, пока научишься слышать и управлять… он столько мелодий может фальшиво отыграть…

– Твое чувство было фальшивым? – удивленно перебила Саша.

– Скорее всего, – мама вздохнула. – Но тогда я этого еще не понимала! Я разобралась в себе многим позже. Когда мне уже было с чем сравнивать.

– Ты про любовь к папе? – спросила Саша.

– Да, про папу, – улыбнулась мама. – Но я не хочу, чтобы ты думала, будто первое чувство хуже любви. Оно просто другое. Неповторимое и уже только благодаря этому – прекрасное.

Мама вновь задумалась. И сейчас Саша не стала перебивать ее мысли новыми вопросами. Она ждала. Ждала, когда мама подберет слова, чтобы продолжить.

– Паша был чудесным… замечательным человеком! – Мамины глаза вновь стали влажными и чуть-чуть блестели. – Мы довольно редко виделись в последнее время. Нам трудно было общаться. Он пронес свое чувство ко мне через всю жизнь, я же была слишком юна, когда страсть захватила нас. Новые обстоятельства и время меняли меня, меняли мое отношение к окружающему…

Саша слушала мамин рассказ и вспоминала Павла Львовича. Еще совсем недавно он рассказывал ей с Мишей свою историю любви. Теперь она раскрывалась с другой стороны. Нет, факты были неизменны, никто больше не пытался ее обманывать или что-то скрывать. Но как же меняется мир в зависимости от того, кто на него смотрит. И сейчас у Саши были мамины глаза – она глядела ими в прошлое, многое воспринимая совсем иначе, чем раньше. Кажется, только теперь она по-настоящему понимала, как сложно было маме, когда она столкнулась с целым комом бед и трудностей. И к чему мог привести неверный выбор. Слишком много судеб сплелось в один клубок и, распутывая его, невозможно было не порвать некоторых нитей.

– Паша навсегда остался для меня одним из самых близких людей, – говорила мама. – Просто нам никак нельзя было становиться семьей. И мы создали другую семью, с помощью лжи… и любви. Нет, первой была любовь – я, твоя бабушка и Миша – мы были сплочены ею и только ею. А потом появился твой папа… и ты…

– Ты сразу все рассказала папе? – спросила Саша.

– Да, от него я никогда ничего не скрывала. Мы познакомились, когда оба уже были взрослыми людьми, отвечающими за свои поступки. И мне важно было изначально понимать, могу ли я рассчитывать на этого человека, доверять ему… А вот Мише раскрыть правду я все еще боялась. Он вырос на других истинах, и ломать их оказалось очень страшно…

Мама снова замолчала. А Саша все думала о ней, о Мише, о Павле Львовиче и о папе. А потом почему-то вспомнила свою историю с Никитой и Димкой. Ведь еще недавно она была уверена, что любила Никиту. А теперь закрались первые сомнения. В то время, когда между ними вспыхнуло чувство, и Саша, и Никита настолько плохо знали сами себя, что трудно было говорить – это ли любовь? Или любовь – то, что Саша испытывает сейчас к Димке? Сколько всего ей еще нужно было понять о себе…

– Есть хочется! – сказала она почему-то.

– И мне, – шепнула мама. – Пойдем?

И они, как две заговорщицы, посеменили на кухню.

– Стойте! Стойте! – кричала мама.

– Ничего не убирайте! – Саша выхватила из папиных рук миску, которую он уже понес к холодильнику.

– А, проголодались! – смеялся папа.

И Саша с мамой жадно набросились на еду. Они поглядывали друг на друга. У мамы изо рта торчали листки салата, а у Саши, кажется, даже трещало за ушами. Не выдержав этого зрелища, они начали улыбаться. А потом мама придвинула свой стул вплотную к Сашиному, обняла дочь и промямлила:

– Боше не сершишся?

– Не-а, шовшем не шершушь, – прочавкала Саша.

И, как ни странно, одновременно с тем, как желудок ее наполнялся, на душе становилось легко-легко. Никаких обид. Саша смотрела на свою семью, и ей даже становилось смешно – какие они все необыкновенные. Дядя, который за одни каникулы превратился в ее брата. И его сестра, ставшая вдруг матерью! Такого же больше нет ни у кого из ее знакомых! Просто сказка какая-то. Саша положила голову маме на плечо и почувствовала себя совершенно счастливой. Кажется, впервые в этом году…

– Слушайте, чуть не забыли про подарки! – выпалил вдруг папа.

И мама понеслась вслед за ним в комнату, откуда были вынесены хрустящие яркие пакеты. Один вручили Мише, а другой Саше. Вот они – дары флимаркета! Саша разглядывала смешные розовые бигуди, а затем распахнула цветастое сари.

– Еще сумка! – Папа протянул забавную сумочку, с которой хитро поглядывали какие-то невиданные зверюги. – Открывай!

Саша расстегнула «молнию» и пошарила рукой внутри. Пальцы тут же нащупали коробочку, и Саша вытянула ее наружу.

– Это же часы! – обрадовалась она.

Веселые, желтые, солнечные, будто прибрежный песок.

– Сейчас время поставлю. – Папа взялся накручивать тонкие рыжие стрелки по лазурному циферблату.

А Саша все любовалась этими красивыми часиками, ей не терпелось застегнуть браслет на своем запястье. И вот часы тихонько затикали на руке. Время этого года понеслось рядом с ней. А эти две шальные недели, что Саша не следила за минутами, остались где-то в безвременье. Теперь надо было жить дальше. Радостно и ярко – в ритме индийских часов…

Уже забравшись в кровать и еще раз прокручивая в памяти весь этот суетный день, Саша вспомнила о Димкином подарке: она же еще не прочитала ни одного из его писем! Мигом выскочив из-под одеяла, Саша метнулась к своей сумочке и выудила небольшой блокнот. Затем зажгла светильник, села в кресло, подобрав под себя ноги, и отмахнула расшитую обложку. Под ней оказалась лишь выдранная страничка, а дальше – белые листы.

– Тьфу ты! – Саша перевернула блокнот другой стороной.

Это же она сама выдрала последнюю страничку, когда писала свой, уже забытый, стишок, что летал теперь где-то возле Истры или давно отдыхал в сугробе. Вот теперь перед Сашей была обложка, и почему-то мурашки пробежали по коже – что там за ней? На первом листке было выведено аккуратно и старательно.

Саше от Димы». И буквами чуть поменьше, не такими ровными, приписано ниже читай по страничке в день». Саша провела ладонью по первому листу – что-то выпуклое почудилось ей. И уже не думая, она открыла первое письмо. Здесь буковки стали еще меньше, они дрожали, прыгали над строчками, занимая всю страницу. «Саша, в этих письмах я буду возвращать тебе все то, что украл, но надеюсь, ты не рассердишься, а только улыбнешься…» Пока Саша лишь удивлялась. Что мог украсть у нее Димка, возможно ли это? А дальше он рассказывал об одном летнем дне из их детства. Про совместные игры – и Саша действительно улыбалась. Что-то она помнила сама, а что-то уже позабылось. И в конце почему-то – крупно написанное число «16 июня». Сначала Саша не поняла, что это значит, даже провела пальцем по цифрам. И тут почувствовала – под ними что-то есть. Это была небольшая вклейка-кармашек. Саша отогнула его и увидела фантик от конфеты «Чебурашка», каких сейчас уже не выпускали. На другой стороне кармашка была приписка: «Эту конфету я стащил у тебя тем летом, а съел уже осенью, когда ты уехала – очень тогда соскучился… И сейчас я уже очень скучаю». Саша сжимала между пальцами старый фантик: она улыбалась, она удивлялась и, конечно – совсем не сердилась. И очень хотелось прочитать сейчас же все письма до конца – сколько еще сюрпризов ждало ее впереди? Но Димка просил не спешить. Саша аккуратно вернула фантик в тайничок и закрыла блокнот. Теперь она, как никогда, ждала завтрашнего дня и следующего письма…

Глава двадцать четвертая

Полный вперед!

Понеслись школьные будни – быстрые, незаметные. Дни недели как близнецы братья: звонок будильника, одежда со стула, быстрый завтрак, потом еще школьные звонки, звонки, звонки. И уже к обеду, по спешащему в сумерки городу, возвращаешься домой. Вот тут-то и начиналась жизнь. Сейчас Саша могла думать только об одном. Что спрятано в следующем Димкином письме? Она взяла за правило перелистывать страничку в блокноте уже перед сном. Тогда весь день проходил в предвкушении, а ночь была сладкой. А после школы они обычно созванивались. И Димка рассказывал о последних истринских новостях. Саша же стеснялась говорить о его письмах, лишь благодарила. И чувствовала – Димка жутко доволен. Он все верно просчитал. Несмотря на разделяющее их сейчас расстояние, с каждым днем Димка становился Саше все ближе и нужнее. В каждом новом письме он раскрывался все больше и больше. Саша не могла поверить, сколько маленьких пустяков, давно ею позабытых или вовсе не замеченных, были для Димки долгие годы чем-то почти святым. Его тайником, маленькой сокровищницей, похожей на ту, что дети мастерят, выкапывая в земле ямки. Потом эти подземные хранилища наполнялись всякими глупостями, ребячьими сокровищами, сверху клалось стеклышко, а уже потом тайник присыпался землей и травой. Один из таких тайников, когда-то сделанный Сашей, как оказалось, Димка просто-напросто разорил после ее отъезда в Москву. И присвоил себе сокровища подруги. И сейчас, доставая их из бумажных кармашков, Саша чуть не плакала от щемящего умиления. Она была благодарна Димке за тот проступок, ведь сама за зиму позабыла о тайном хранилище. И никогда бы в жизни его не нашла. Теперь же дрожащими руками разворачивала вкладыши от жвачек. Там Дональд Дак гулял по крошечному комиксу или же влюбленная парочка посылала друг другу поцелуи. Саше хотелось, как в детстве, засунуть за щеки по нескольку резинок, чтобы потом выдувать огромные пузыри. Сладкие, липкие…

Проходили дни, перелистывались странички. Вслед за детскими сокровищами выскакивали засушенные цветы и даже маленький локон волос, неизвестно как отчекрыженный Димкой с Сашиного конского хвоста. К последнему письму Димка прикрепил Сашину фотографию. Маленькую, ту самую, украденную где-то между белых стен Новоиерусалимского монастыря. Дальше шли лишь чистые страницы – ненаписанные письма, еще не сказанные друг другу слова. Димка все здорово рассчитал: он приезжал в Москву вслед за своим последним письмом. И эти выходные должен был провести рядом с Сашей, у них дома. На кухню уже предусмотрительно вынесли раскладушку. Боялась Саша лишь одного – Людка уже взяла с нее слово, что один день они проведут вместе. Ей очень хотелось познакомиться с Димкой, а заодно подружить его с Максом. «Наверное, свидание вчетвером – это весело, – размышляла Саша. – Но как-то страшновато». Хотя отстраняться от всего мира, как когда-то с Никитой, ей сейчас совсем не хотелось. Наоборот, Саша мечтала влить Димку в каждую частицу своей жизни, приобщить ко всему, что любит, чтобы вместе делить радость.

Димка приехал в пятницу вечером. И они болтали без умолку чуть ли не до полуночи, пока папа не загнал его на кухонную раскладушку. Но Саша все равно заснула не сразу, пытаясь разобраться в себе. Но думать сейчас получалось плохо: глупая улыбка все время так и лезла на лицо, и почему-то хотелось хихикать.

Рано-рано утром, когда даже солнце еще не проснулось, Саша прокралась на кухню и долго смотрела на спящего Димку. И что-то новое – нежное, трепетное проснулось тогда в ней самой. А потом они гуляли вдвоем по Москве, какими-то узкими улочками, темными двориками. Они засовывали за щеки пухлые яркие жвачки, а потом соревновались размерами пузырей. Они вспоминали детство, его сладкую беззаботность и весело шагали вперед. А Димка, конечно, всюду пыхал своим «третьим глазом». Крал у города кусочки его жизни, чтобы потом сохранить на матовой бумаге.

– А как там Никита? – решилась наконец спросить Саша.

Ей не хотелось оставлять его «за кадром», отгораживаться от этой ситуации. Теперь Саша знала, как только закрываешь на что-то глаза и ходишь так долгое время, потом очень трудно заново привыкать к свету.

– Думаю, ему сейчас непросто, – признался Димка. – Знаешь, мы говорим сейчас намного больше, чем раньше.

– Да, о чем? – заинтересовалась Саша.

– Не знаю даже, обо всем, – вспоминал Димка. – Раньше он учил меня, а теперь почему-то чаще советуется, даже странно…

– Встречается с кем? – не выдержала Саша.

– Нет, – ответил Димка, посмотрев на нее как-то долго и серьезно. – Он сейчас один. Думаю, не может забыть тебя…

И Саше стало одновременно стыдно и приятно. Стыдно перед Димкой, которому эти ее вопросы явно не были в радость. А приятно из гордости. Наверное, только теперь она поняла, что не была для Никиты безликой девушкой из длинной очереди поклонниц. И стало как-то легче. Пусть эта история в прошлом: лишь сейчас Саша смогла по-настоящему отпустить ее, пожелав Никите только счастья. Простив все обиды. Она глянула на Димку, который будто бы затаился, насторожился. Тогда Саша остановилась, развернула его к себе, обняла, прижалась и куда-то в плечо сказала:

– Какая же я счастливая!

И тут же почувствовала, как Димкины руки обхватывают ее тепло и крепко…

Вскоре все узнали, что Миша тоже зачастил в Москву. Он забегал к ним домой по вечерам, ненадолго, чтобы перехватить домашней пищи, а главное – рассказать о своих планах.

– Я уже почти обо всем договорился! – Миша просто-таки сыпал новой информацией. – Катюшин отец, конечно, помог. Дал контакты нужных людей, замолвил обо мне словечко. Сейчас езжу по залам. Выставку отца можно будет организовать уже весной! Представляете!

И Саша хорошо представляла, что отец Катюши, а теперь ее уже можно было называть Мишиной невестой, обладал достаточным влиянием и связями, имея возможность помочь будущему зятю в его начинаниях. Скульптуры, которые Миша возвел вокруг их загородного дома к Старому Новому году, покорили не только высокопоставленных гостей и хозяев особняка, но и сердце заказчицы – Катюши. С тех пор Миша и Катя почти не расставались. Бабушка говорила, что Катюша хоть и дочка богатеев, но очень простой и легкий человек. Мама же до сих пор побаивалась встречи с ней. А когда папа подшучивал, что скоро и маме становиться бабушкой – она краснела и была похожа на растерянную девчонку.

Миша тем временем несся вперед, будто вылетевший наконец из дула патрон – его так долго сдерживали, что теперь ему не терпелось поскорее достигнуть цели. Он ходил по галереям, договариваясь о выставке картин отца. И отбирал их тщательно, с любовью, заново обрамляя, стряхивая пыль с холстов.

– А потом, после выставок, я хочу переделать папин дом в музей! – рассказывал Миша. – У меня уже начальный капитал есть, да и еще несколько новых заказчиков на ледяные скульптуры появилось даже в этом зимнем сезоне.

– Молодец, братишка! – радовалась Саша. – Если нужна помощь, только попроси. Мы с Димкой всегда готовы! Я могу в доме убраться, Димка что-то починить…

– Я там почти ничего менять не стану, – Миша благодарно кивнул. – Но дом требует ремонта. И нужно будет внутри соблюдать температурный режим, благоприятный для картин…

– Миш, ты стал такой серьезный, – смущалась мама. – У тебя завтра встреча в галерее, может, сходим купим костюм, галстук?..

Но тут Миша отрицательно затряс головой и даже отпрыгнул на стуле от стола. Право свободно одеваться он хранил ревностно и в этом смысле подстраиваться под какие-то нормы не собирался.

– Да, народ, тут же такое дело, – Миша полез в карман широкого вязаного пуловера. – Глядите!

И он хлопнул на стол новенький паспорт.

– Загран? – не верил папа, листая пока чистые странички.

– Мы тут с Катюшей хотим немного по Европам поколесить, – улыбался довольный своим сюрпризом Миша. – Есть один знакомый мастер по дереву. Думаю с ним познакомиться. Он в Германии живет.

– Ты летишь в Германию? Когда? – удивлялась мама.

– Завтра, – просто ответил Миша. – А чего ждать?

И все не верили своим глазам, так изменился Миша за последнее время.

– Но не это главное. – Он выдержал паузу. – Через пару недель мы вернемся и тогда…

– Что? – торопила его мама.

А Саша уже потихоньку потирала ладони.

– Придем к вам в гости! – непринужденно ответил Миша. – Моя маленькая мама должна знать, на ком женится сын?

– Ты женишься? – выдохнула мама. – Уже?

– Я сделал Катюше предложение, – кивнул Миша. – И она согласилась. Ее родители тоже ко мне с теплом относятся. Кажется, считают меня перспективным…

– Мишка! Поздравляю! – Саша накинулась на брата, давая возможность маме тихонько переварить эту информацию.

– Да, сестренка, и спасибо тебе за бобра, – подмигнул ей Миша.

– Какого еще бобра? – не понял папа.

Но Саша с Мишей лишь весело отмахнулись – они-то поняли друг друга.

А потом Миша убежал к невесте: им надо было закончить приготовления к дальней поездке. А мама еще долго сидела с папой на кухне. Она привыкала к этой новой жизни, которая теперь не подчинялась ей, не зависела от старых тайн, а неслась себе вперед свободная, сильная, стремительная…

Саша же сразу закрылась в своей комнате и еще долго-долго болтала по телефону с Димкой, взахлеб рассказывая ему все последние новости. А потом они сговаривались о будущих встречах. И теперь уже Саша хотела приехать на выходные в Истру. Провести время с бабушкой, которая частенько теперь оставалась одна и была очень рада, что внучка не забывает ее.

– Ма, па! – кричала она родителям. – Я на выходные к бабушке хочу. Вы со мной?

– Я отвезу тебя в пятницу после школы, – кричал в ответ папа. – Но у нас с мамой тут некоторые дела образовались…

А Саша уже не слушала, она обещала Димке, что будет с ним рядом совсем скоро!..

Возвращаясь от бабушки после выходных, Саша вспоминала Димку, его первое признание в любви и чувствовала, как внутренняя пустота отступает. Как тепло берет верх над холодом. Кажется, она тоже начинала влюбляться… но пока не спешила называть это чувство. Будто прислушивалась, присматривалась к нему.

За последние дни Саша заметила одну странную штуку. Она приехала в Истру, к бабушке, и снова видела перед собой того же близкого и родного человека. Бабушка, которая за эти каникулы перестала быть Мишиной мамой, а затем отпустила внука в столицу, ждала Сашу с неизменными блинами, нежной заботой и любовью. Казалось, все случившееся не изменило ее вовсе. Зато Саша чувствовала, как эти несколько недель полностью перетряхнули ее саму. При этом что-то будто бы выскочило и потерялось, но освободившееся место вскоре начало заполняться чем-то новым, еще неизведанным. Сейчас, как никогда, Саша ощущала, как каждый миг этой жизни, что отмеряли ее индийские часы, меняет ее. Видимо, то же происходило и с Димкой, и с Никитой, и даже с Мишей, который чуть дольше остальных задержался в детстве. Димка, который очень долго скапливал внутри себя чувства, эмоции, впечатления, теперь начал пользоваться ими, воплощать в жизнь. А Никита наоборот затаился, его ждала внутренняя работа. Миша же стал почти неузнаваем – он будто бы в одночасье возмужал, почувствовал себя мужчиной. Вот и Людка на глазах становилась другой, будто появилась в ней какая-то серьезность, а быть может, просто понимание – для чего ей нужны отношения с Максимом. И почему мама так сильно переживает за нее.

Но чем старше становились люди, тем меньше их меняли обстоятельства. Внутренний стержень укреплялся и стойко выдерживал любые напасти. И Саша не знала, радоваться этому или сожалеть. Она уже чувствовала, как потихоньку начинает костенеть, пока это лишь помогало – уходили детские страхи, в поступках стало больше смелости, в мыслях – порядка. Вот только так ли это здорово – быть сильной и непоколебимой?..

Московская квартира встречала Сашу горячими батареями, работающим телевизором и необыкновенно ровным ламинатом. После дощатых полов в бабушкином доме все здесь было каким-то глянцевым. И запахи дома стояли совсем другие. Какие-то загадочные, странные. Будто бы пахло клеем, бумагой и еще чем-то новым, непонятным.

– Ма, чем это воняет? – крикнула Саша.

– Это аромат перемен! – Мама почему-то вышла не из родительской комнаты, а из Сашиной, плотно прикрыв за собой дверь.

На маме была старая отцовская рубаха с закатанными по локоть рукавами и потертые джинсы. Похоже, все выходные она и правда была очень занята.

– Что вы затеяли? – Саша быстро раздевалась.

– Сейчас сама все увидишь, – сказал папа.

– После улицы мыть руки! – по привычке скомандовала мама, а потом почему-то добавила: – Хотя можешь и не мыть…

Саша застыла перед дверью в свою комнату, совершенно не представляя, что за сюрприз ждет ее там. Она осторожно надавила ладонью, и дверь подалась вперед. Саша заглянула внутрь. И то, что она увидела, ошеломило ее. Саша сделала шаг, другой и застыла посреди белоснежного простора. Вокруг не было ничего, кроме голых стен! Ни старой мебели, ни детских занавесок. Обоев тоже не было – ничего не осталось от прошлой жизни. И, кажется, Саше даже не было этого жаль. Она будто стояла посреди чистого листа и могла сделать с ним что угодно – все в ее руках!

– И как же теперь быть? – Саша все еще не могла прийти в себя.

– Будешь спать пока на кухне, на раскладушке, – ответила мама. – А завтра поедем выбирать новые обои, занавески… все, что хочешь! Согласна?

И Саша кинулась маме на шею.

– Все, все, все, что захочу? – спрашивала она. – На свой вкус?

– Ну конечно, – смеялась мама.

До поздней ночи Саша сидела посреди пустой комнаты, представляя, как завтра же после школы они с мамой отправятся по магазинам. И она сможет заново, постепенно выстроить свой новый взрослый мир. И он будет только таким, как захочет Саша. Все здесь переменится, вслед за своей хозяйкой. Только лишь зима будет сыпать за окном пушистым снегом, заметать дворы, укрывать землю до новой весны. Чтобы потом раствориться, зазвенеть капелью, унестись из города звонкими ручьями… А потом вернуться снова.

Уже через год старушка зима заглянет вновь в это окно. Седая, морозная – она не изменится. Но что увидит вьюга, стучась в Сашино окно… кто знает?..

Content

Ксения Беленкова
Вьюга юности

Глава первая Тайна

Глава вторая Зеркало тролля

Глава третья Домой!

Глава четвертая Неожиданное решение

Глава пятая Истра

Глава шестая Время вспять

Глава седьмая Когда старое становится Новым

Глава восьмая Миша

Глава девятая Димка

Глава десятая Никита

Глава одиннадцатая Что скрывает художник?

Глава двенадцатая Бабушкины сказки

Глава тринадцатая Фото на память

Глава четырнадцатая Синица в небе или самолет в руках

Глава пятнадцатая За двумя братьями

Глава шестнадцатая Отец и сын

Глава семнадцатая О чем молчит дорога

Глава восемнадцатая Картинки с выставки

Глава девятнадцатая Где твоя Герда, Кай?

Глава двадцатая Низкое небо

Глава двадцать первая Чужие письма

Глава двадцать вторая Возвращение

Глава двадцать третья Эти сказочные мамы

Глава двадцать четвертая Полный вперед!