Диана Владимировна Машкова

Дочки-матери

С глубокой благодарностью за помощь в создании этой книги и огромной любовью моей дочке Нэлле

Часть I

Глава 1

Игорь вышел из душевой кабины – словно шагнул на сцену. Инна с улыбкой протянула ему полотенце. Мужчина вытер сначала лицо, потом грудь. Отодвинул с дороги застывшую со счастливым выражением лица женщину, которая была похожа в своем светло-зеленом махровом халате с капюшоном на куколку бабочки. Отодвинул и подошел к зеркалу.

– Толстею? – нахмурившись, спросил он.

– Нет. – Инна инстинктивно втянула в себя живот. – Отлично выглядишь.

Пока Игорь вытирал плечи и мускулистую спину, она украдкой любовалась его отражением: лаково-черными волосами в каплях-бриллиантах, высоким лбом, квадратными скулами, покрытыми жесткой щетиной, и выразительным изгибом губ. Его кожа еще хранила загар Юго-Восточной Азии, по которой он путешествовал в поисках вдохновения весь октябрь, до начала европейских выставок.

Глядя на него, Инна видела одного из греческих богов, запечатленных в бронзе. Лишь редкие волоски на рельефной груди напоминали о том, что перед ней – не статуя, отлитая гениальным скульптором, а живой человек.

– Я скучала, – произнесла она одними губами.

Непостижимым образом он услышал. Повернулся к ней и, уронив полотенце на пол, обнял за плечи.

– И я, – голос, от которого млели миллионы поклонниц, прозвучал игриво, – ну что, возвращаемся?

Его темно-синие глаза возбужденно блеснули. Он сбросил с головы Инны капюшон и погладил ее по непослушным волосам, вьющимся мелким бесом. Она смущенно кивнула.

– Догоняй!

Он вышел из ванной комнаты. Инна нагнулась за полотенцем, повесила его на радиатор. Мельком взглянула на себя в зеркало – ее счастье сияло как «Кохинур» – и на цыпочках (только сейчас заметила, как холодно стоять на кафельном полу босыми ступнями) засеменила в спальню.

Еще полтора часа просочились сквозь время.

А после Инна лежала, уткнувшись носом в ароматную щеку Игоря, и сражалась со своим возвращением. Ей хотелось задержаться в другом измерении еще хотя бы на миг, но неугомонное чувство долга уже гнало прочь из горячей постели.

– Как тебя встретила Вена? – спросила она, украдкой косясь на часы.

– Потрясающе. – Игорь перекатился со спины на бок и обнял Инну. – Первые пять дней в галерею стояла очередь.

– Ты гений!

– Работаю, – его глаза сияли от удовольствия.

– Да уж, двадцать четыре часа, – согласилась она и торопливо поцеловала мужчину в губы.

– Зато, – Игорь с притворным огорчением вздохнул, – ни на что другое сил не остается. Даже от заработанных денег не успеваю получать удовольствие. А что у тебя?

– Все по-старому, – Инна расстроилась из-за напоминания о собственных неудачах, – пока никуда не взяли. А ты прочитал?

Она с беспокойством заглянула ему в лицо.

– Не все успел, только «Пророчество Эльзы».

– И как? – ее голос выдавал сильное волнение.

– Захватывает, – признался он, – хороший сюжет. Только ты же знаешь, я не любитель фэнтези.

– Но слог, язык? – настаивала она.

– На мой взгляд, отлично. – Инна услышала скуку в его голосе. – Только я не твоя целевая аудитория. Мне сложно судить.

«Целевая аудитория», – повторила она про себя. Умеет Игорь всего парой слов безнадежно испортить чудесное настроение! А впрочем, за те пять лет, что они встречаются, ей пора бы привыкнуть: его интересуют только собственные дела. Но ведь и она не надеялась на творческую поддержку этого мужчины: хотела от него совершенно другого. Поэтому нет смысла обижаться.

Инна выскользнула из объятий Игоря: пора было уходить. После недолгой передышки в другом мире жизнь вернулась на круги своя, и время снова бежало сломя голову. Ей давно нужно быть дома.

– Без терпенья нет спасенья, – изрек знаменитый художник то ли в назидание, то ли в утешение.

– Понятно, – бросила она.

– Я писал пятнадцать лет, прежде чем меня заметили.

– В этом году я тебя догнала, – Инна, начиная терять терпение, огрызнулась. Пора прекращать этот разговор.

– Значит, ты что-то не так делаешь! – Игорь, как всегда, не уловил ее состояния – слышал только себя. – Размениваешься. Тратишь энергию и время не на то, на что нужно!

Она не ответила. К чему глупые ссоры? Им никогда не понять друг друга. Он – мужчина и может позволить себе роскошь абсолютной свободы. А она всего лишь женщина, которая по рукам и ногам связана обязательствами.

Инна села на край кровати и стала шарить рукой по полу в поисках белья и чулок.

– И все-таки ты большой молодец, – похвалил ее Игорь рассеянно.

Инна замерла от приятного чувства, вмиг отогревшего душу.

– Да? – она повернулась к нему с улыбкой. – Значит, тебе понравилась моя книга?

– Я не об этом, – он замешкался на секунду.

– О чем?

В воздухе повисла пауза. Инна застыла, глядя на Игоря, с руками, заведенными за спину – пыталась застегнуть лифчик, но замерла ради комплимента любимого мужчины. Он так редко ее хвалил.

– О том, – он замолчал, словно раздумывая, стоит говорить или нет, – что прекрасно все понимаешь: наши постельные встречи – не фундамент для отношений.

Оглушенная его словами, Инна так и осталась в нелепой позе: вмиг похолодевшие пальцы прилипли к спине. Внутри нее словно раздался взрыв, освободивший страх и одиночество, которые всего лишь несколько часов назад удалось запрятать в надежный тайник.

Игорь почувствовал, какой силы эффект произвели его слова. Сел на кровати, отвел ледяные руки Инны в стороны и одним точным движением вставил в петли крючки.

– Человеку творческому нужна независимость, – объяснил он извинительным тоном, – ты же знаешь.

Инна молчала, пытаясь справиться с обрушившимся на нее горем. Она никогда не переступала черты: оставляла за Игорем его независимость и свободу, по многим причинам не втягивала его в собственную жизнь. Не жаловалась, не ныла. Покорно ждала. Она всегда считала, что первый шаг к совместной жизни должен сделать именно он: не вправе женщина брать в свои руки инициативу в любви. Есть опасность все безнадежно испортить.

И вот после пяти лет отношений она вдруг услышала от человека, в котором души не чаяла, который был для нее и смыслом, и светом, что их чувства – это всего лишь «постельные встречи».

– Ты думаешь? – прошептала она, сраженная.

– Я уверен.

Ярость закипела в ней, но она давно научилась контролировать эмоции.

– А что, если меня в твоей жизни не станет? – бросила она.

Игорь задумался, но всего на секунду.

– Плохо, – нагнулся к ней и поцеловал в плечо, – но я переживу. Все, одевайся, не буду мешать.

Он грациозно выскользнул из постели и ободряюще потрепал Инну по спутанным волосам. В его голове уже возникали яркие образы, которые он хотел теперь перенести на холст, и присутствие женщины начинало мешать.

– Не возражаешь, если я поработаю? – спросил он.

– Вперед.

– Захлопни дверь, когда будешь уходить, ладно?

– Да.

Он собрал с пола свою одежду и, насвистывая, скрылся в мастерской. Инна увидела распятый на мольберте холст, валявшиеся всюду краски, кисти, перепачканные тряпки. А потом дверь захлопнулась. И щелчок замка прозвучал для нее как выстрел.

Ее начало трясти, словно в спальне, которая всего несколько минут назад казалась тропиками, теперь стоял лютый мороз. Она стащила с себя лифчик, едва справившись с крючками, и, обхватив себя руками, бросилась в ванную комнату. Включила в душевой кабине горячую воду на полную мощность, дождалась, когда пар окутает помещение до полной потери очертаний предметов, и шагнула под кипяток. Вскрикнула, повернула вентиль с холодной водой, подставляя потоку лицо.

Выйдя из душа и завернувшись в его полотенце, теплое после радиатора и сводящее с ума любимым запахом, она поняла, что не сможет отказаться от единственного счастья в своей проклятой жизни.

Она испортила все сама. Игорь звал ее с собой в путешествие по Таиланду, Камбодже, Индонезии, Бирме. Хотел, чтобы она прилетела к нему в Вену на открытие выставки, потом – в Будапешт. Но она не смогла, осталась в Москве.

Инна открыла дверь и шагнула за порог ванной комнаты одновременно с вырвавшимся наружу паром. Подошла к закрытой двери мастерской Игоря. Взявшись за ручку, она почти повернула ее, но вовремя остановилась. Нет! Игорь должен принять решение сам.

Попятившись, вернулась в спальню, быстро оделась. И, не оглядываясь, выбежала из квартиры, с шумом захлопнув за собой входную дверь.

Только по дороге к метро, уже позвонив домой, Инна вспомнила, что не оставила Варшавскому новый номер своего сотового телефона. Старый аппарат у нее недавно пропал – то ли где-то выронила, то ли украли. Пришлось срочно покупать телефон, а заодно и сим-карту: прежняя была оформлена на Витю, который давно исчез из ее жизни, здраво рассудив, что ему нужна женщина, а не «творческая личность». Да еще без успешной реализации, а заодно и «с прицепом».

Инна опустилась на жесткую скамейку в пустом вагоне и, откинувшись назад, горько расхохоталась. Так нелепо могла поступить только она. Прекрасно ведь знала, что Игорь не возьмет трубку, если увидит незнакомый номер – последнее время ему без конца докучают, – и все равно, увидев любимого мужчину, обо всем на свете забыла…

Инна открыла дверь в собственную квартиру одновременно с боем старинных часов в прихожей. В темноте споткнулась о ботинки, брошенные у самого порога, включила свет и увидела, что обувь, как всегда, заляпана глиной и грязью. Чуть подальше, прямо на полу, валялась мокрая куртка. Инна безнадежно вздохнула, подняла ее и повесила на плечики. Потом разделась сама и отправилась в ванную комнату мыть ботинки.

В кухне ждала гора немытой посуды и опустошенный – даже яйца, и те исчезли бесследно – холодильник. Она засучила рукава и открыла кран. Гора тарелок быстро таяла в ее привычных руках, а в горле то и дело появлялся противный ком, который она запивала водой из кувшина: в ее положении нельзя было давать волю слезам.

Покончив с делами, Инна прошла в свою комнату, которая раньше была гостиной, и плотно прикрыла за собой дверь.

Новый телефон быстро вспотел в ее горячей ладони, а через пять гудков стал выскальзывать, словно она звонила из сауны. Игорь всегда отвечал на ее звонки – в любое время дня и ночи, но теперь, как она и боялась, не взял трубку: элементарная мера предосторожности для человека, чье имя известно по всей стране.

Когда гудки десятого кряду звонка умолкли, Инна поняла, что повторять попытки бессмысленно: он не принимает чужие звонки и, не читая, удаляет СМС с сомнительных номеров. Слишком часто в последнее время стал получать послания, в которых люди просили у известного художника денег. Или предлагали себя, если говорить о женщинах. Конечно, давно нужно было сменить номер телефона, ставший достоянием общественности, но Игорь сопротивлялся.

Еще в те времена, когда фамилия Варшавский никому ни о чем не говорила, Игорь оставлял номер своего мобильного на виртуальных галереях, куда пристраивал на продажу картины. И прекрасно помнил о том, что именно на этот телефон ему впервые позвонил известный галерист, именно на этот номер вышел лучший в стране агент и рекой потекли клиенты. Чем больший успех приходил к Игорю, тем более суеверным он становился: «Нельзя поворачиваться к удаче спиной», – любил повторять он. И хранил в мастерской кучу ненужных вещей, превратив их в амулеты и талисманы. Таким же талисманом давно стал и его телефон.

Инна с досадой отбросила в угол дивана свой аппарат, который не принес ей пока ничего, кроме огорчений, и вытащила из сумки блокнот. Ручку и бумагу она всегда носила с собой: лучшее лекарство от грусти и нереализованных желаний. Открыв чистую страницу, она, как всегда, с детским удивлением стала наблюдать за ровными строчками, выползавшими из-под ее собственной руки. Она никогда не искала рифм, не подбирала слова – лишь записывала то, что нашептывал ей внутренний голос.

Я звоню – ты трубку не берешь:

Номер незнакомый, что поделать.

Ты меня не ищешь, не зовешь —

Без меня прожить, сказал, умеешь.

Мне острей кинжала те слова.

Мне они, живой, живот вспороли.

Я зажмурюсь, я сдержусь едва,

Чтоб не застонать от этой боли.

«Ты б меня не трогала сейчас», —

Вот и все. Вот мой удел и жребий.

«Да, прости. Конечно». И тотчас

Слезы как голубки налетели.

Сели на напудренных щеках,

Прячутся в накрашенных ресницах.

А в душе, как взрыв, раздался страх —

Страх того, что ты мне только снился.

Глава 2

Зонт исчез без следа. Инна обыскала каждый уголок квартиры: выдвигала ящики, открывала шкафы, даже заглянула на антресоли. Черного, с изображением дракона, красавца, с которым она вернулась в прошлом году из Лондона и с тех пор не расставалась, не было нигде. Тем временем стрелка часов неумолимо двигалась к десяти – еще немного, и она безнадежно опоздает на редколлегию.

Дождь за окном лил как из ведра, надувая пузыри в холодных лужах. Инна, обещая себе, что вечером серьезно поговорит с зонтокрадом, схватила с вешалки летний плащ с капюшоном, нацепила его поверх пальто и, захлопнув за собой дверь, выбежала на улицу.

– Маковецкая, небо не упало на землю? – поинтересовался Суслов, глядя на Инну во все глаза.

Он один сидел за компьютером в комнате редакции, которая по утрам понедельника напоминала заброшенную свалку.

– Почти, – кивнула она, сбрасывая плащ и пальто, – ты почему не на редколлегии?

– Подождет главвредина, – проворчал он, – мне материальчик надо доделать.

– С ума сошел? – Инна выхватила из сумки блокнот и рванула к двери. – Побежали!

Лада уже выпучила глаза и открыла рот, чтобы отчитать Маковецкую, выдавившую едва слышное «здрасьте» и ползущую к свободному стулу, как дверь в кабинет снова открылась.

– Всем привет! – улыбнулся Мишка в тридцать два зуба.

– Это что значит, Суслов? – Лада моментально переключилась на новую жертву – Ты отдаешь себе отчет?!

– Да. – Мишка и не подумал виниться.

– У нас обсуждение нового номера, – интонации заодно с громкостью шли по нарастающей, – что ты позволяешь себе?!

– Не удались выходные, – прошептал Влад, рядом с которым Инна опустилась на стул, – скорее бы этот несчастный сделал ей предложение и увез в свою Канаду от нас подальше!

– Ты о Дилане? – оживилась Танечка, бьюти-редактор. – Так он Ладу на прошлой неделе бросил! Вернулся домой один.

– Полный абзац! – Влад помрачнел.

Редакция уже полгода с интересом наблюдала за новым романом главвредины – Дилан, в отличие от предыдущих жертв, держался в целом неплохо и заодно выполнял при Ладе роль резонатора. Но, видимо, эту женщину никто не мог выдержать слишком долго: ее манера взрываться, чуть что, и орать допекала кого угодно – даже подчиненные, выработавшие за долгие годы иммунитет, мечтали порой о коллективном убийстве.

Лада наконец наоралась и оставила Мишку в покое, а Инна почувствовала себя неудобно: дождись она Суслова в редакции, и гневная тирада досталась бы им обоим. Но в этой ситуации пришедший на работу вовремя Мишка получил по шее, а сама она, хоть и опоздала, не услышала даже упрека.

После обязательной утренней встряски редколлегия вошла, наконец, в свою колею. Редакторы по очереди излагали планы на следующий номер, каждый по своему разделу, а Лада либо молчала, что означало в ее системе коммуникаций абсолютное одобрение, либо подрывалась и снова начинала орать.

– Брюллова! – усердствовала она в исполнении своих должностных обязанностей. – Убери из раздела психологии чертовы «каки»! «Как не стать жертвой», «как получить оргазм», «как расстаться друзьями». Достала!

– Но читателям нравится, – чуть не рыдала побледневшая Брюллова, – пишут письма, вопросы нам задают.

– Когда журнал будет называться «Дебилы мегаполиса», тогда и продолжишь! А пока ищи нормальную форму для рубрики. Работать надо, работать!

Очередь дошла и до Инны – пытаясь унять дрожь в коленях, она зачитала свой план.

– Это все? – полюбопытствовала Лада на удивление ровным голосом.

– Да, – Инна поспешила кивнуть.

– С рекламным отделом согласовано?

– Конечно!

– Смотри, – пригрозила она.

Инна, убедившись, что Лада переключилась на новую жертву, закатила глаза: шесть лет она занимается в этом журнале пиарами. И ни разу не дала повода усомниться в своей порядочности. Но главный редактор, разумеется, из кожи вон будет лезть, лишь бы лишний раз продемонстрировать свою мнимую значимость.

– А еще, – Лада метнула в Инну суровый взгляд, – зайди ко мне через двадцать минут.

– Конечно, – повторила она, стараясь казаться спокойной, и откинулась на спинку стула.

Редколлегия закончилась только к обеду. Натерпевшийся трудовых ужасов народ моментально вспомнил о пропущенном завтраке – дома, по причине нелюбви к ранним побудкам, даже кофе никто не пил. Редакция, выйдя из кабинета Лады, дружно потянулась в буфет. По дороге только и слышалось «истеричка» да «дура». Своей манерой общения Лада давно поставила крест на собственной репутации, но, похоже, до сих пор этого не понимала.

Пока Инна заходила в редакцию за сумкой, пока звонила домой узнать, как дела, пока плелась нога за ногу по коридору, расторопный Суслов успел отстоять очередь, заплатить за кофе и занять их любимый столик в углу.

– Премного благодарна, – улыбнулась она, – нижайше прошу прощения.

– Это еще за что?

– Сам знаешь, – Инна заглянула в смеющиеся глаза за толстыми стеклами очков, – начальственный гнев за опоздание должен был обрушиться на меня.

– Забудь, – усмехнулся он.

Инна с наслаждением сделала глоток горячего кофе и достала из сумки завернутые в фольгу бутерброды. Один протянула Мишке.

– С чем? – заинтересованно спросил он, шумно втягивая носом воздух.

– С домашней бужениной, – улыбнулась она.

Глаза вечно голодного Суслова загорелись алчным огнем – кормить это вместилище инстинктов было одним удовольствием.

– Ты, – пробормотал он с набитым ртом, – гениальная женщина!

Вслед за первым бутербродом последовал второй, и только после этого Мишка оказался в состоянии говорить.

– Как поживает домашний тиран?

– Суслов! – Инна, разозлившись, сверкнула глазами. – Разве так можно?

– Можно, – кивнул он, – только чудовище может сделать из другого человека раба.

– Не болтай ерунды, у нас все хорошо. А как твоя Леночка? – с ехидцей в голосе спросила она.

– Бросила меня, – торжественно произнес Мишка и тише добавил: – Чему я и рад несказанно.

– С какой это стати?

– Бросила или рад? – переспросил Суслов и, не дожидаясь пояснений, ответил на оба вопроса сразу: – Рано или поздно всякий должен прозреть.

– Ты же души в ней не чаял.

– Временно. – Он улыбнулся одними глазами.

– Не понимаю, – Инна мотнула головой, – говорил, она талантлива. Концерт помог ей организовать, анонс везде пропихнул.

– Я тебе о ее талантах, – Суслов весело подмигнул, – кроме постельных, ни слова, ни полслова.

– Не мне, всем остальным!

– А остальные обязаны верить прессе. – Он прищурился, вглядываясь в выражение лица Инны. – На то мы и четвертая власть. Сказано «талантливая певица» – так тому и быть. О, анекдот вспомнил! – весело сообщил он.

Обычный Мишкин прием, чтобы сменить тему.

– Давай, – Инна понимающе кивнула: уход Леночки, как бы Суслов ни притворялся, все-таки больно задел его мужское самолюбие.

– Прилетает папа римский в Штаты. Не успел он сойти с трапа, как к нему подскакивает журналист: «Папа, что вы думаете о проблеме публичных домов в Нью-Йорке?»

– Миш, ты, как всегда, в своем духе, – рассмеялась она, – или секс, или работа.

– Не так: секс и работа. Не отвлекай, слушай дальше! Папа растерялся: «Здесь есть публичные дома? Никогда не думал об этом, давайте обсудим все вечером на пресс-конференции». На следующее утро в газетах появляется репортаж, а к нему аршинными буквами лид: «Первым вопросом папы римского по прибытии в США был: «Здесь есть публичные дома?»

– Отлично! – Инна хохотала, на глазах ее выступили слезы.

– Вот, – самодовольно выпятил Суслов грудь, – а ты говоришь «талант»!

– Ой. – Она вспомнила вдруг про Ладу. – Мне надо бежать.

– Забудь, – поморщился Суслов, – место журналиста – в буфете.

– Это ты у нас журналист, – Инна помрачнела, – а я пока пиараст.

– Не городи чепухи, – возмутился Суслов, – к красивым женщинам такие термины не относятся.

– Спасибо, – Инна вздохнула, – но все равно обидно. Уже не девочка, пора серьезно писать…

– Ты больше скромничай, безотказная наша.

– А что? – Она посмотрела на Суслова.

– Все знают, что Лада – полная идиотка. Сидит на своей должности благодаря былым заслугам перед Неназываемым и делает вид, что рулит процессами.

– Разве нет?

– Нет! Она до сих пор ни черта не понимает ни в людях, ни в работе журнала.

– Но как-то ж руководит…

– По обстоятельствам, – Суслов усмехнулся, – мне нужна была политическая колонка, я пошел, попросил. Влад хотел должность и зарплату, договорился. А ты сидишь молча, как дура. Чего ждешь?

– Благодати, – обидевшись, Инна поднялась из-за стола.

– Не дуйся, – Суслов с нежностью посмотрел на нее, – я ж добра тебе желаю. Драгоценная моя женщина!

Инна ничего не ответила – развернулась и пошла к выходу, спиной ощущая пристальный взгляд.

Она не сомневалась в том, что Суслов прав: если за шесть лет в работе ничего не меняется, нужно идти и просить. Но только почему все так паршиво устроено?! На каждом шагу нужно вымаливать, унижаться. Даже в отношениях с любимым мужчиной ее невмешательство и деликатность оказались ошибочными – Игорь, похоже, решил, что, если она не лезет в его жизнь, можно считать ее девкой по вызову. Но ведь и идти напролом – она это знала точно – не вариант!

Через пару минут Инна уже стучала в дверь кабинета Лады. Она ничего не успела решить: будь что будет. На стук не ответили. Потоптавшись на месте, Инна приоткрыла дверь – никого.

– Ладу потеряла? – спросила пропорхнувшая мимо Танечка.

Было видно, что девушка очень торопится, но природное любопытство заодно с профессиональной потребностью снабжать людей информацией оказались сильней. Она остановилась в конце коридора и обернулась к Тане.

– Да.

– О-о-ой, – девушка вытаращила глаза и прикрыла ладошкой рот, – она не скоро вернется! Ее Неназываемый вызвал.

– Что случилось? – Инна занервничала.

– Сигналы пришли, – таинственным шепотом поведала бьюти-редактор, – у тебя декабрь без косяков?

– Я все проверяла. – Она вздохнула с облегчением: умеет эта стрекоза по пустякам нагнетать обстановку.

Танечка весело упорхнула, а Инна осталась в коридоре, не понимая, что делать – остаться ждать Ладу возле кабинета или вернуться на рабочее место. В любом случае претензии будут: либо за то, что топчешься под дверью без дела, либо за то, что не удосужилась подождать. Инна пожала плечами и отправилась в редакцию.

День стремительно клонился к закату, а она все никак не могла придумать название для материала о пафосном магазине сари, который открылся в Москве. Сидела, закатив глаза к потолку, и шевелила губами, пробуя на язык варианты – один тупее другого.

– О чем кручинишься, красавица? – раздался голос Суслова над самым ухом.

– Зависла с хедлайном, – пожаловалась она, поднимая голову.

– Показывай верстку!

Инна пошевелила мышкой, и на экране вспыхнул безумными цветами злополучный материал. Индийские женщины, замотанные в метры и метры ткани, гордо демонстрировали миру свои недостатки на фоне пафосных интерьеров нового бутика.

– Та-ак, – плотоядно заулыбался Мишка, – и в чем основная мысль? Если таковая имеется?

– В том, – простонала Инна, – что сари – лучший наряд для женщин.

– Кто б сомневался, – порадовался Суслов, – разматываешь, и все. Давай: «Каждой твари – по сари».

– Мишка, – Инна хихикнула, – то, что Леночка тебя бросила, это еще не повод…

– Не нравится? – Он сделал вид, что расстроился. – Ну, что с тобой будешь делать? Предлагаю другое: «Сари: совсем замоталась». Как? Актуальненько?

– Суслов, – просипела Инна, давясь от смеха, – несносный ты человек!

– Да, – воодушевился Мишка, – сносу мне нет! И на твой век еще хватит!

– Уйди, – едва пролепетала она, – я сама.

– Маковецкая. – В дверь, словно смерч в пестрых шелках, влетела Лада. – У нас журнал или балаган?! Я велела зайти!

Инна торопливо вскочила из-за стола и засеменила вслед за начальницей. Выходя из редакции, она оглянулась: Мишка стоял посреди комнаты с таким свирепым выражением лица, что ей стало страшно. Можно было подумать, что, окажись Лада мужиком, Суслов уже расквасил бы главному редактору морду.

– Садись, – Лада указала на стул. Голос ее прозвучал на удивление спокойно.

– Спасибо.

– Как Сашка? – спросила она, заставляя лицо Инны вытянуться от удивления.

– Все хорошо, спасибо.

– Я рада, – произнесла Лада и замолчала, задумавшись.

Инна ждала, внимательно глядя в лицо начальницы.

– Слушай, – та, наконец, оживилась, – я знаю, что ты много работаешь.

Инна втянула голову в плечи: обычно после этого предисловия главный редактор сгружала ей несколько сверхурочных заданий, из-за которых приходилось сидеть в офисе до полуночи. И еще ни разу Инна не смогла отказать или попросить оплату за ночные часы работы. Может, наконец, стоит решиться?!

– Я тут подумала, – заговорила Лада, не позволив Инне открыть рот, – что тебе не помешает проветриться.

– В каком смысле? – изумилась она.

– В смысле командировки. В Париж.

– Вы же туда собирались.

– Нет, – Лада раздраженно мотнула головой, – поедешь ты. Возьмешь всего одно интервью и отдохнешь.

– Спасибо, – прошептала Инна, уже понимая, что сегодня она не попросит ни о каком повышении.

– И еще, – тон главного редактора стал деловым, – мне из рекламного отдела еще один пиар скинули. Сделаешь? Я перешлю.

– Вам-то зачем? – удивилась Инна. – Скажите, пусть мне бросают!

– Перепутали, видимо, – Лада сосредоточенно двигала мышкой по столу, – у них там девочка новая.

– Ясно. На полосу?

– На разворот. В этот номер.

– Почему в этот? У меня дедлайн был вчера!

– Да ладно тебе, – Лада махнула рукой, – не ссориться же с коллегами.

– А ставить куда? Разворот добавлять – это все переверстывать.

– Редакционный материал уберем: чушь эту брюлловскую, – объяснила Лада. – Ну все, иди.

– Да, – Инна встала, – всего доброго.

Начальница молча кивнула.

Из кабинета главного редактора Инна вышла растерянная. Лада была какой-то странной сегодня: не кричала на нее, не показывала своего превосходства. Неужели разрыв с Диланом так сказался на ней? Все-таки она женщина, и это значит, что личные отношения для нее важнее всего. Сегодня Инна и сама постоянно ловила себя на том, что все время думает об Игоре.

Она оглянулась – не хотела, чтобы вездесущие уши коллег и шустрый нос какой-нибудь Танечки совался в ее дела, – достала телефон и набрала номер Игоря. Он по-прежнему не отвечал.

Позвонила Сашке.

– У тебя все нормально? – третий раз за день один и тот же вопрос.

– Да! – раздраженный ответ.

– У меня скоро командировка в Париж.

– Лети…

Вернувшись на рабочее место, чтобы отвлечься от грустных мыслей, Инна занялась материалами, которые прислала ей Лада. Не понимая смысла, она вытаскивала из пресс-релиза текст о каких-то безумно дорогих домах и квартирах в центре Москвы. Редактировала. А сама думала о том, что ей надо обязательно разыскать Игоря. «Человеку творческому нужна независимость» – да и бог с ним. Она не собирается отнимать у мужчины свободу, только хочет быть рядом.

– Что там главвредина? – Инна вздрогнула, услышав голос Мишки.

– В порядке, отправляет в Париж.

– Неплохо, – он удивленно покачал головой, – за что такая подачка?

– Суслов, – разозлилась Инна, – хватит меня оскорблять!

– Прости великодушно, – начал дурачиться он, изображая юродивого, – государыня милостивая.

– Мишка, отстань, – она улыбнулась, – мешаешь работать.

– Раз я тебе больше не нужен, – задумчиво произнес он, – пожалуй, двину. «Хрипушку» дома доделаю, здесь все галдят, ни черта не слышу.

– Телефонное интервью с Прохоровым? О выборах?

– О них, чтоб им всем…

Мишка ушел, а Инна погрузилась в работу и мысли об Игоре. Когда подняла голову в следующий раз, большинства коллег уже не было на местах. Она взглянула на часы, отругала себя – невозможно каждый день являться домой позже восьми! – и сорвалась с места, пришпоренная чувством вины.

Через десять минут она уже вбегала в метро.

Глава 3

Лампы дневного света едва слышно гудели, глаза у ребят слипались. Бодрячком была только Валентина Сергеевна – прохаживаясь вдоль доски, с выражением диктора детского радио советских времен читала английский текст. От ее монотонных движений и выписывавших кренделя интонаций спать хотелось еще больше.

– And now, – строго провозгласила она в финале, – write down this text[1].

По рядам пронесся недовольный гул.

– Вы не предупредили, что изложение! Это нечестно!

Нытье нарастало. Бывалая Валентина Сергеевна захлопнула учебник и, обведя класс устрашающим взглядом, сообщила:

– You have twenty minutes![2]

Погудев еще пару минут, класс затих; ученики пытались хоть что-то вспомнить. Сдать англичанке пустой лист означало получить двойку в журнал.

– Мака, – прошелестел сосед по парте, – ты че-нить запомнила?

– Не-а, – девочка сложила голову на руки. Длинные светлые волосы рассыпались по парте.

– Че делать будешь?

Она молча пожала плечами. Пока ее тревожили другие мысли – о Филе. Мальчишки сказали, студентка бросила его уже месяц назад, и Мака не сомневалась – скоро настанет ее звездный час. Она терпеливо ждала целых полтора года, делая вид, что все в норме, а сама по ночам ревела в подушку. И вот свершилось – соперницы не стало. Но Фил подкатывать к ней не спешил. Он погрузился в страдания: говорят, уже несколько раз его видели пьяным до потери сознания.

Мака подняла голову и взглянула на часы над доской. От двадцати минут осталось лишь десять, пора было действовать: Валентина Сергеевна не посмотрит на муки неразделенной любви и влепит «пару».

Можно было, конечно, сыграть острое недомогание – мало ли у современных девушек проблем – и закрыться в туалете до конца урока. Но такой номер она недавно проделывала – с русичкой, да и прозорливая Валентина ей вряд ли поверит. Еще вариант – завопить, что забыла выключить дома утюг и квартира может сгореть. Только англичанка у них слишком умная: заявит, что на всех утюгах сейчас есть предохранители – при перегреве они отключают ток автоматически. А даже если не так, не похожа была Мака на человека, одежда которого знает, что такое утюг. Не пройдет этот номер.

Время шло, достойных идей не было.

Из всего текста, который хитрая Валентина Сергеевна прочла два раза с единственным предупреждением «слушайте внимательно», Мака запомнила только одно слово rain. Да и то лишь потому, что за окном шел дождь – капли монотонно стучали по стеклу.

До сдачи работ оставалось всего несколько минут. Мака растерянно оглядела класс – ботаники, высунув языки, сосредоточенно строчили. Нормальные люди мучились, выдавливая из себя предложение за предложением. Таких, которые не написали бы ни слова, уже не было. Даже бестолковый сосед по парте что-то вымучивал.

Мака выдрала из рабочей тетради чистый лист, взяла ручку и, сдвинув брови, набросала всего четыре строки.

Через две минуты дежурный собрал работы. Положил их, всем видом демонстрируя раскаяние перед классом, на учительский стол. А Валентина Сергеевна, получив добычу, тут же начала перебирать листки.

– Что это? – пристально посмотрев на Маку, спросила она от удивления по-русски.

– Изложение в стихах.

Валентина Сергеевна хмыкнула.

– Прочти.

Мака поднялась из-за парты и, нога за ногу, подошла к учительнице, чтобы взять протянутый ей листок. «Вам же хуже», – подумала она и повернулась к классу лицом. Нарочито откашлялась, вызвав смешки – народ, знавший Маку, уже был в предвкушении, – и, найдя взглядом темную челку, из-под которой на нее с любопытством смотрели печальные карие глаза, с выражением начала:

Open the window to hear the rain.

It cries as a widow at her husband’s grave,

Laughs as a baby, screams as a bird…

Мака сделала паузу, перевела взгляд на Валентину Сергеевну и закончила, сверля учительницу бесстрашным взглядом:

Answering «fuck off» t’all questions in th’world![3]

Класс грохнул. Мака сомневалась, что каждый одноклассник понял все до последнего слова, но тем сильнее был произведенный эффект – таких, которые не знали бы, что значит «fuck off», в их школе не было.

– Кто автор? – англичанка на удивление быстро овладела собой.

– Я.

– Если не найду орфографических ошибок, – пообещала необъяснимая Валентина Сергеевна, – получишь «пять». А теперь принеси дневник – «два» за поведение.

Бросив самодовольный взгляд на смеющиеся теперь глаза под черной челкой, Мака увидела, как Фила распирает от гордости за нее. Это было дружеское чувство соратника по борьбе с тупым миром школы. А может, даже что-то большее: во всяком случае, Маке очень хотелось бы в это верить.

Она села на место и с улыбкой передала по ряду дневник. Двойка за поведение ее не беспокоила – ничтожная плата за то, что она, как всегда, оказалась на высоте. Слухи по школе распространяются быстро, и скоро не останется ни одного пацана, который не подойдет к ней, чтобы выразить свой респект. И пусть это видит Фил.

Конечно, ее выходка опять разозлила девиц – Мака взглянула украдкой на дымящуюся от ярости Ритку и ее тупоголовых подружек. Но Мака давно привыкла к злобе одноклассниц и даже гордилась ею, считая их зависть частью собственной крутизны.

Оставшиеся пять уроков, не говоря о переменах, пролетели чудесно. Мака чувствовала себя королевой – ее поздравляли, ею восхищались, пересказывая друг другу, как она бросила этот «fuck off» в лицо англичанке. А та, не уловив настоящего смысла и того, что эти слова были адресованы именно ей, поставила «пять».

И в конце учебного дня – завершающим триумфальным аккордом – произошло невероятное событие: уже завязав шнурки на кроссовках и надев куртку, Мака нашла в правом кармане сложенный вчетверо тетрадный листок. Наученная горьким опытом – повсюду были глаза и уши, – она схватила сумку, мешок с обувью и вышла на школьный двор. Сердце ее колотилось о ребра изо всех сил, но, только оказавшись за воротами и зайдя за угол школы, Мака развернула листок и прочитала: «После школы жду на руинах. I love you. Фил».

У нее перехватило дыхание. Сердце замерло на мгновение, потом снова застучало, сбиваясь с ритма. Бережно сложив записку и спрятав ее во внутренний карман сумки, она бросилась бежать. Потом резко остановилась и заставила себя перейти на спокойный шаг. Не хватало еще нестись сломя голову к пацану. Пусть подождет. До заброшенного детского сада, который за полуразвалившиеся стены, поросшие травой и деревьями, в школе прозвали руинами, было всего пять минут ходу. Если идти нога за ногу, получится десять.

Едва подойдя к забору, Мака увидела среди серых камней зеленую куртку Фила. Он сидел на корточках, кинув рядом рюкзак, и чертил что-то на мокром песке.

– Привет! – небрежно бросила она, внимательно разглядывая его художества. Ничего особенного: кривобокая бабочка.

– Привет. – Он затер каракули, посмотрел на Маку взволнованно и поднялся.

Фил, единственный во всем классе, был выше ее на целых полголовы – макушки остальных мальчишек вихрились на уровне глаз Маки, а то и где-то у подбородка. Что, впрочем, не мешало им табунами ходить за самой прикольной в школе девчонкой.

Они помолчали.

– Как дела? – наконец спросил он.

И Мака поняла, как сильно Фил нервничает. Глаза его бегали, руки от страха попрятались по карманам.

– Прикольно, – ответила она, – ловлю кайф от жизни.

– Англичанку ты круто сделала, – он неуверенно улыбнулся, – присядем?

Фил стащил с себя куртку, оставшись в одной водолазке, и постелил ее на мокрую после дождя бетонную плиту. Мака, изумившись его джентльменским привычкам, села. Но не успела она устроиться удобнее, как из кармана ее джинсов вылетел телефон. Инстинктивно она прижала рукой второй карман. Фил нагнулся и поднял аппарат, протянул его Маке. А потом присел рядом с девочкой и, не говоря ни слова, обнял ее за талию. Мака напряженно притихла. Чтобы скрыть волнение, он полез в карман и достал помятую пачку сигарет, протянул ей.

– Будешь?

– Бросила, – Мака поморщилась, – если хочешь, кури.

Она сдвинула со своего бедра руку Фила и встала. С недавних пор ее раздражал табачный дым.

– Уважуха, – похвалил ее Фил, – а я слаб духом.

Опасливо оглянувшись по сторонам, – не идет ли кто, – он закурил.

– Боишься спалиться? – усмехнулась Мака.

– Есть такое дело, – не стал спорить он, – у меня родоки звери. Узнают – убьют. А ты че бросила?

– Тупо.

– В смысле? – не понял Фил.

– В смысле тупо, и все.

Было лень объяснять, что она давно заметила: среди взрослых курят только охранники. Еще дворники и разнорабочие в оранжевых жилетах. Ни одного серьезного мена с сигаретой в руке она давным-давно не видела.

– Родоки доставали? – продолжал допытываться он.

– Им фиолетово.

– В смысле?

– Я сама по себе, – отрезала она, закрывая тему.

Фил немного помялся и выбросил сигарету, выкуренную лишь до половины. Мака уже понимала, что он собирается предложить ей встречаться, и давно знала, каким будет ее ответ. Но сейчас нужно было соблюсти традицию – дождаться, когда он все скажет вслух.

И вот тогда начнется настоящая жизнь!

Для полного счастья останется только избавиться от чокнутого Лёли.

Пока Фил крутил со студенткой, Мака согласилась встречаться с одним придурком из десятого класса. Но у того с головой был полный провал: если сказать ему, что надо расстаться, он закатит истерику, начнет резать вены. Один раз ей уже пришлось обрабатывать этому сумасшедшему раны и перебинтовывать руку – расцарапал себе запястье перочинным ножом. А ведь они тогда просто поссорились из-за ерунды! Невозможно быть таким идиотом в шестнадцать лет.

Фил медленно поднялся с камня, надел куртку и обнял Маку за плечи.

– А ты красивая, – задумчиво произнес он.

– Знаю, – усмехнувшись, ответила она.

Не говоря больше ни слова, Фил начал целовать. Он крепко держал ее за плечи и не отпускал – Маке уже казалось, что она задыхается без воздуха и от противного привкуса табака.

– Маковецкая! – девушка вздрогнула, услышав резкий окрик, и оттолкнула от себя Фила.

У ворот стояла Ритка, к которой жались еще шесть девиц – ее постоянная свита.

– Хорош лизаться, – распорядилась она. – Филимонов, свободен!

Мака взглянула на Фила и обомлела: он закинул на плечо рюкзак и послушно двинулся к выходу. Вместо крови по жилам потекла ледяная жидкость.

– А ты не думай слинять, – обратилась она к Маке, – догоним!

Спина Фила в зеленой куртке удалялась из виду, а Мака не могла прийти в себя от накатившего страха. Он предал ее. Привел сюда, чтобы передать Ритке! За что?

– Че надо? – Мака сунула руки в карманы, мысленно просчитывая пути к отступлению. Ворота загораживали девицы. Со всех остальных сторон детский сад окружал покосившийся сетчатый забор.

– Морду тебе поправить, – сообщила Ритка, – чтобы пацаны разбежались. Думаешь, самая красивая?

– И самая умная, – превозмогая страх, бросила Мака.

Она вспомнила, что с торца детского сада в одном месте забор практически лег на землю – нужно только перескочить. Счастье, что она надела кроссовки, а не ботинки.

– Не боись, – позеленела Ритка, – мы и мозги тебе вышибем.

Девицы начали наступать. Мака бросила сумку на землю – плевать на учебники, зонтик только жалко, который мать из Лондона привезла, – и рванула к задней части забора. Она не оглядывалась, но слышала сзади топот ног и разъяренное сопение взбесившихся одноклассниц. Впервые Мака пожалела о том, что старалась быть самой крутой – при каждом удобном случае утирала нос Ритке и остальным девицам.

Она уже видела упавший забор. Осталось всего несколько метров. Мака приготовилась оттолкнуться и прыгнуть – все ее внимание было сосредоточено на расстоянии, которое предстояло преодолеть.

Но в последнюю секунду она споткнулась – то ли арматура в земле, то ли камень – и полетела лицом вниз. Успела закрыть голову рукавами куртки за секунду до того, как упала на поваленный на землю забор.

Принцип «не бей лежачего» в подростковом мире давно отменили. Удары посыпались на девочку один за другим.

Мака вывернулась и, не глядя, размахивала руками и ногами, раздавая ответные слепые тычки. Но боль с каждой минутой становилась все сильнее. Мысленно она уже видела карету «Скорой помощи», больницу.

Перед глазами все плыло, в ушах раздавался ровный гул, а потом она вдруг почувствовала, что бой прекратился.

Открыла глаза и сквозь туман увидела над собой лица двух взрослых мужчин, за спиной которых прятался Фил.

– Живая? – спросил один.

– Да.

– Вставай, – он протянул ей руку, – скажи папке, в милицию пусть идет. И к директору школы.

– У меня нет отца, – ответила она и залилась слезами от боли и от обиды.

Глава 4

Игорь по-прежнему не брал трубку. Инна звонила ему каждый день в надежде на то, что он отзовется. Но чем дольше она слушала в телефоне гудки, тем глубже погружалась в депрессию, из которой – она это знала точно – будет непросто выбраться.

Она уже не раз думала о том, чтобы набраться наглости и явиться к нему домой, но стоило представить себе, как она стоит перед закрытыми дверями подъезда, слушает гудки домофона, и решимость улетучивалась. Игорь сам мог найти ее, если бы захотел – знал название журнала, в котором она работает: достаточно было взять в руки один экземпляр и заглянуть в выходные данные. Или зайти на сайт их издания. Но «человеку творческому нужна независимость». Этим все сказано.

Она старалась заполнить каждую минуту работой, чтобы не расклеиться и сохранить видимость «все хорошо» ради Сашки. При дочери прятала лицо, отворачивалась. Благо повод для этого всегда находился: то полы, то посуда, то шипящая сковорода.

Инна прекрасно помнила, как безутешно ревела девятилетняя Сашка три дня напролет, когда выяснила, что маме нравится какой-то там дядя Витя. Наотрез отказалась знакомиться, не помогали никакие приманки: ни луна-парк, ни кино, ни кафе. А сейчас, в переходном возрасте, можно себе представить, чем все обернется, если она узнает, что мать страдает по какому-то Игорю. Дочь и так стала слишком вспыльчивой в последнее время – чуть что, огрызается, гонит прочь. Не нужно ее травмировать.

Приходя с работы домой, Инна, словно одержимая, начинала мыть, убирать, готовить, чтобы за показной активностью спрятать болезненную пустоту. Она задавала дочери дежурные вопросы, получала ничего не значащие ответы. Да и их-то толком не слышала, тратя все силы на маскировку.

А позже, когда Сашка ложилась спать, Инна садилась за компьютер. Проверяла почту с бессмысленной настойчивостью мазохистки, потом хваталась за ручку.

Тихий шепот усталых клавиш,

Монитора неясный свет.

Ты меня словно в сердце жалишь:

«Непрочитанных писем нет».

Что бывает больнее боли,

Что быть может темнее тьмы?

Одиночество, жизнь в неволе,

Вместо яви – цветные сны.

Засыпает и шепот клавиш,

Гаснет свет, след тоски тая.

Ничего уже не исправишь —

Ты же знаешь, Радость моя.

И только избавившись от глупой надежды, открывала файл с третьей, уже почти законченной книгой. Она писала всю ночь, понимая, что, если остановится, одиночество и боль одолеют ее. Утром плелась на работу, разбитая, невыспавшаяся, чтобы влиться в очередной невыносимый день.

Бог знает, как долго она блуждала бы по лабиринтам своей тоски об Игоре, если бы в один прекрасный день в редакции не раздался этот звонок.

– Маковецкая, – Суслов поднял трубку, прикрыв динамик рукой, – тебя! Подойдешь?

– Переведи на внутренний номер, – она побледнела, потом покрылась румянцем: кроме Игоря, некому было звонить, – только смотри, чтобы не сорвалось!

Суслов бросил на нее укоризненный взгляд и нажал на своем телефоне три цифры. Аппарат на столе Инны затрепетал.

– Да, – она схватила трубку, едва дождавшись второго звонка, – слушаю!

– Инусик, – неожиданно в телефоне зазвучал женский голос, – привет!

– Привет, – ответила она растерянно и с таким разочарованием в голосе, что в трубке повисла пауза.

– Инусик, ты не заболела? – спросил голос осторожно, и только сейчас Инна сообразила, наконец, с кем говорит.

– Люба? Какими судьбами?!

– У тебя что-то плохое случилось? – вместо ответа не отставала студенческая подруга.

– Нет, – Инна поспешила исправить интонацию, – все в порядке!

– Вот! Теперь узнаю! – обрадовалась Любовь. – Что с твоим телефоном?

– А что?

– Звоню на мобильный – не отвечаешь или недоступна!

– У меня новый номер, – пробормотала Инна, подумав о том, что Игорь, возможно, ей тоже звонит.

– Слушай, давай встретимся, а?

– Давай! – Инна улыбнулась: общение с Любой было вторым лекарством в ее жизни. Редко доступным, но очень действенным. Если бы не подруга, неизвестно еще, как бы после рождения Сашки она нашла в себе силы окончить Литинститут.

– Тебе когда удобно?

– В любой день, если вечером.

– Приезжай завтра к шести в издательство.

– Куда?!

– Ты разве не знаешь? – в голосе Любы послышалась радость. – Я поменяла работу!

– Не может быть, – Инна оторопела: должностями, аналогичными той, что занимала подруга в нефтяной компании, не разбрасываются.

– Надоело, – лаконично объяснила она, – слышать не могу больше об объемах суточной добычи и ценах за баррель.

– Ну, ты даешь! А зарплата?

– Меньше, – Люба засмеялась, – зато работа интереснее.

– А чем…

– Все расскажу! Приезжай. – Инна услышала, как на том конце провода щелкает мышка. – Адрес уже высылаю тебе по почте. И схему проезда.

– Спасибо. – Прежняя деловитость и оперативность Любы никуда не делись.

– До встречи!

Она положила трубку и застыла в задумчивости.

С Любой – веселой и на первый взгляд легкомысленной девчонкой – Инна подружилась в первый же день учебы в Литинституте. Сели в лекционной аудитории рядом и, вместо того чтобы слушать профессора, прошептались все полтора часа. После лекции обменялись тетрадями со стихами и с тех пор не расставались ни на минуту: вместе на занятия, вместе готовиться к семинарам, вместе домой – благо жили в одном районе.

Правда, идиллия эта длилась недолго: до тех пор, пока Инна не потеряла голову от любви и не перестала замечать Любу. Потом все, конечно, возобновилось, но уже по-другому. Их стали больше связывать книги, литературные интересы, чем общая жизнь, как это было на первом курсе. К тому же Инна отстала в учебе из-за рождения Сашки на целый год: вынуждена была взять академический отпуск. А Люба продолжала учиться.

После окончания института ее пристроили на работу в богатую компанию – помог будущий свекор, папа Олежки, – и Люба стала пропадать в офисе с раннего утра до поздней ночи. Пресс-релизы, обзоры, участие в конференциях. Постепенно, от помощника Pr-менеджера она добралась до должности Pr-директора. Параллельно, фактически без отрыва от производства, родила двоих сыновей. В общем, все у нее сложилось как надо.

В отличие от того, как получилось у самой Инны.

Маковецкая не говорила ничего подобного вспух, но всегда знала – она собственными руками изломала свою жизнь и жизнь Сашки. Отец дочери не только не женился на ней, но и, что самое страшное, отказался признать ребенка. Спрятался от отцовства, связанных с ним кошмаров и прочих мирских проблем в церкви. А Инна вынуждена была справляться со всем одна.

Мать, как только узнала, что дочь беременна, выставила ее из дома. К счастью, отец помог. Ему по наследству досталась квартира родителей, которые умерли за несколько лет до рождения правнучки, и он переписал имущество на Сашку. Дочери, которая не оправдала надежд, больше не доверял. Возьмет сдуру продаст. А так до совершеннолетия ребенка никто не имел права этой квартирой распорядиться.

Родители Инны с самого появления дочери на свет мечтали о том, чтобы их девочка получила достойное образование и вышла замуж за хорошего человека. Коренного москвича, с хорошей профессией, обеспеченного. И, чтобы шансы встретить такого жениха возросли, готовили ее к поступлению на мужской факультет – физмат университета. Держали преподавателей, платили им немалые деньги. И все должно было получиться: Инна была девочкой умной, способной. Прекрасно училась в гимназии при университете. Да только в последний момент все сорвалось: дочь тайком отнесла копии документов в Литинститут и не явилась на вступительный экзамен по физике.

Это был первый удар для родителей. Второй обрушился на их головы, когда стало известно, что у дочери скоро родится ребенок при абсолютном отсутствии мужа. Отец с матерью поставили на Инне крест.

И правильно сделали.

У нее не было ни постоянной работы, ни достойного – как им хотелось – образования. Если бы не знакомые и друзья по институту, которые то ли из благородства, то ли из жалости подкидывали заказы на материалы – всевозможные журналы на постсоветском пространстве разрослись как грибы, – Инна с Сашкой умерли бы с голоду. Та же Люба часто давала подруге работу под предлогом того, что у нее самой не хватает времени набросать пресс-релиз или расшифровать записанное на диктофон интервью. Конечно, все, что писала Инна, выходило в печать либо без указания автора, либо под чужими именами, но это волновало ее меньше всего. Главное, заработать на жизнь.

Когда Сашка подросла – во втором классе она стала уже вполне самостоятельной девочкой, – Инна решилась выйти на постоянную работу: предложили писать для пиар-раздела глянцевого журнала. Не об этом она, конечно, мечтала, когда поступала в Литинститут, но все-таки это была работа по специальности. Не худший вариант.

Тем более на будущее у нее в рукаве был припрятан козырь: книга «Пророчество Эльзы», которую она писала почти девять лет. Оставалось только отредактировать рукопись, отнести ее в издательство, и тогда круто изменится вся ее жизнь.

Два месяца ушло на доработку. Пара минут – на отправку сообщения с прикрепленной к нему рукописью. И полгода – на мучительное ожидание. День проходил за днем, неделя ползла за неделей, а ответа от издательства все не было. Инна пришла в отчаяние. Потом ей стало безразлично. Следом она дала себе обещание никогда больше не тратить время и силы на чудовищную болезнь: творчество. Она без того уже испытывала страшное чувство вины перед Сашей за то, что позволяла себе такую расточительную слабость: провела за романом столько часов и дней, что за это время можно было родить и воспитать еще одного ребенка, своими руками построить дом или заработать немало денег на дополнительных заказах. Но от многих предложений ради «Пророчества Эльзы» она на протяжении многих лет отказывалась.

Инна приняла твердое решение – с художественной литературой покончено. Никаких убивающих время и силы рукописей. Никакого фэнтези!

Она с головой погрузилась в реальную жизнь. Стала больше общаться с людьми, из затворницы превратилась в любительницу шумных вечеринок, кафе и театров – лишь бы не бывать дома. Благо мать с отцом успели за минувшие годы оттаять и теперь с радостью приходили в гости, чтобы посидеть с Сашенькой. Тогда она и познакомилась с Виктором, у них закрутился бурный роман. Дело шло к свадьбе, даже думали, куда поехать в путешествие, кого пригласить на банкет, но тут появился непредвиденный фактор – реакция Сашки. Пока Инна пыталась договориться с дочерью, пока разрывалась между Виктором и его непримиримой конкуренткой, мужчина все осознал. И благоразумно решил, что у него еще будет шанс устроить собственную жизнь без отягчающих обстоятельств.

А Инна, снова замкнувшись в себе, начала писать новую книгу. Теперь она уже не надеялась на публикацию – писала потому, что не могла бы по-другому выжить. Работала лишь ради удовольствия – едва ли не единственного, оставшегося с ней, которое приносило творчество. Каждую новую рукопись – их было уже три – она отсылала по всем известным издательствам, но только ради ощущения завершенности очередного цикла…

Звонок Любы выбил Инну из колеи. Она боялась даже подумать о том, что это было не просто стечением обстоятельств и не только дружеским напоминанием о себе. Забыв о работе, она открыла личный почтовый ящик – письмо от подруги уже пришло. Инна заглянула в сообщение, и сердце ее взволнованно забилось: Люба прислала адрес самого известного издательства в стране. Каждый писатель – начинающий или уже состоявшийся – знал его наизусть. Стоило подруге только произнести это название вслух!

На следующий день без четверти шесть она уже стояла у входа. На улице было холодно, начал накрапывать мелкий дождь, но Инна стоически выжидала, считая медленно ползущие секунды, и не решалась войти. Наконец, когда до назначенного времени осталось всего несколько минут, распахнула дверь.

Получив пропуск, Инна прошла через турникет и теперь поднималась в лифте, исподтишка рассматривая людей, которые ехали рядом. Две мило щебетавшие девушки явно работали в отделе рекламы – эту категорию сотрудниц Инна давно научилась различать по одному только виду. Пожилая дама с сосредоточенным взглядом, скорее всего, была редактором. А вот крепенький старичок с аккуратной бородкой вполне мог оказаться писателем. Скорее всего, детским, если судить по выражению его глаз. И может быть, не таким уж известным, но все равно Инне показалось, что его присутствие – добрый знак.

Шаг за шагом, все больше робея, Инна добрела наконец до кабинета, в котором работала Люба. Осторожно постучала и услышала жизнерадостное «Войдите!».

Инна открыла дверь, и перед ее глазами возник настоящий рай. Небольшое помещение, в котором работали пять человек, было похоже на тропический сад – растения были повсюду. Горшочки, горшки и кадки красовались в цветочницах, стояли на полках с книгами, занимали оба подоконника. Аромат цветов мешался с умопомрачительным запахом новых, едва вышедших из типографии книг.

– Инусик, привет! – Люба встала из-за стола Инне навстречу. – Проходи, знакомься!

Одного за другим Люба представляла своих коллег, рекомендуя Инну как студенческую подругу и начинающего автора. От последнего словосочетания сердце Маковецкой учащенно забилось.

– Чай, кофе?

– Если можно, кофе. – Инна волновалась до дрожи в голосе.

– Кофе так кофе, – Люба взглянула на подругу, – да успокойся ты! Никто тебя здесь не съест.

Пока Люба возилась с чайником и чашками, Инна, чтобы скрыть нервозность, рассматривала корешки на книжных полках. Многие издания были оформлены в едином стиле и принадлежали одному автору.

– Мы выпускаем серии, – объяснила Люба, – если у писателя есть потенциал.

– А если нет? – Она вздрогнула.

– Вопрос некорректный, – Люба протянула подруге кофе, – нет, значит, не издаем.

Инна долго смотрела на дрожащую в ее неспокойных руках дымящуюся кружку, прежде чем решилась задать вопрос.

– Почему ты меня пригласила сюда? – она подняла на Любу испуганные глаза.

– Ты же все поняла!

– Нет, – Инна отрицательно мотнула головой.

– Не скромничай, – Люба заулыбалась, – когда я пришла сюда, среди кипы рукописей, которые передали мне для работы, были и три твои.

– Люба…

– Хватит трястись! Их не я отбирала, понимаешь? Рукописи уже были вычитаны – ждали только нового редактора.

– Не может быть…

– Почему?

– Я же первую… семь лет назад… потом…

– Потом ты написала продолжение. И третью часть. Возник интерес как к серии.

– И вы сможете меня издавать?

– Пока неизвестно, – Люба поставила чашку на стол, – решение будет принято позже. С сюжетом у тебя все в порядке, с экспозицией тоже. Но нужно поработать еще над героями. Рукописи с замечаниями я тебе сегодня отдам.

– А дальше?

– Дальше посмотрим. Если, конечно, сможешь пахать как вол.

– Смогу!

– Тогда из нашего проекта может кое-что выйти.

Она посмотрела на Инну испытующе, словно взвешивая все «за» и «против», а потом все-таки произнесла:

– Я всегда говорила: у тебя есть талант. – Люба улыбнулась. – Теперь это уже не только мое мнение.

Глава 5

Инна с трудом дождалась субботы. Дома, в закрытом на ключ ящике письменного стола, ее ждали рукописи, разукрашенные красной ручкой редактора. Все три романа предстояло вычитать, исправить ошибки и отправить Любе.

«У тебя есть талант», – повторяла она как мантру – шепотом, если вокруг были люди, и вслух, оставшись наедине с собой.

Теперь она снова позволяла себе мечтать. Перед внутренним взором стали возникать красочные картины – ее первая книга, первая рецензия в серьезном журнале: «Инна Маковецкая – выдающийся автор в своем жанре. Следуя традициям, установленным родоначальником современного фэнтези, она, в отличие от многих писателей, не является подражателем, но создает собственный, живой и увлекательный мир…»

Будильник прозвенел в шесть утра. Ни минуты не мешкая, Инна вскочила, умылась, сварила кофе и села за письменный стол. Счастье, что через три с половиной часа ей не придется бежать на работу, как в будние дни. Сегодня во что бы то ни стало нужно закончить работу над первой книгой и отправить новый вариант Любе. В издательство каждый день попадает несколько десятков рукописей, и нет никаких гарантий в том, что завтра среди пытающих счастье авторов не окажется кто-то с очень похожей историей. И тогда, возможно, предпочтение отдадут ему.

Инна с досадой вспомнила о том, что завтра ей лететь в командировку. Желанный поначалу Париж вызывал теперь раздражение: она потеряет драгоценное воскресенье. Если бы только можно было остановить время!

В коридоре послышался шорох. Потом в кухне зазвенела посуда. Чуть позже в ванной полилась вода. Еще минут двадцать хлопали дверцы шкафов, падали вещи и раздавалось ворчание. Инна ждала, пока Сашка соберется в школу – при таком шуме сосредоточиться было невозможно.

Наконец входная дверь с шумом захлопнулась, и только после этого Инна смогла вернуться к работе. Она все еще сидела в собственной комнате, и в то же время ее там уже не было. ДРУГОЙ, созданный ею самою мир поглотил ее без остатка…

– Где мои кроссы?!

Дверь в комнату распахнулась, ударившись ручкой о стену.

Инна вздрогнула и испуганно подняла глаза. На пороге стояла Сашка. В маминой куртке, чудовищно грязных джинсах и босиком. В длинных волосах, которым давно уже требовался шампунь, одиноко болталась замысловато закрученная кудряшка. Инна взглянула дочери в лицо – из-под тонального крема просвечивали невесть откуда взявшиеся синяки.

– Что у тебя с лицом? – обеспокоенно спросила она.

– Макияж, – фыркнула дочь.

– Я не об этом, – Инна старалась не показать испуга, – синяки откуда взялись?

– С лестницы в понедельник упала, – Сашка усмехнулась.

– И ты в таком виде в школу ходила?! – Инна ужаснулась. – Почему не сказала мне? Надо было обработать синяки, показаться врачу.

– Я че, больная?!

Инна промолчала, ругая себя за то, что так поздно узнала о случившемся. Бедная девочка! На глаза навернулись слезы, которые она поспешила спрятать.

– А куда ты собралась?

– Я тебя первую спросила. Где мои кроссы?

Инна замолчала, переводя дыхание. Главное – не читать нотаций. Подростки на них отвечают агрессией, а Саша и так взрывается чуть что.

– Доченька. – Она взяла новый тон. – Зачем тебе кроссовки? На улице скоро снег. Надень сапоги.

– Они уродские, – дочь повернулась к Инне спиной и исчезла в коридоре, где моментально послышался адский грохот, сравнимый с саундтреком к концу света.

Инна вскочила со стула и бросилась вслед за Сашкой – если не остановить этот ураган, квартира через пару минут превратится в руины; придется потратить полдня на то, чтобы привести дом в порядок.

А у нее не было даже часа свободного времени: рукопись все еще лежала на рабочем столе.

– Подожди. – Она успела поймать обувную коробку, которую Сашка сбросила с антресолей. – Ты хотя бы обедала?

– А че у нас есть?

– Суп.

– Я в Макдаке поем.

– Сашенька, – Инна смотрела снизу вверх на дочь, скрывшуюся по плечи в антресолях, – это же вредно. Кока-кола вымывает из организма кальций. Об этом все пишут!

– Кофе возьму, – ответила дочь, сосредоточенно роясь в недрах полок, – ты мне кроссы отдашь?!

– Отдам, – Инна с надрывом вздохнула, – я их помыла и на зиму убрала.

Сашка спустилась со стула и выжидающе уставилась на мать.

– Джинсы пора стирать, – Инна старалась строить фразы нейтрально, без единого намека на то, что ребенок хоть в чем-нибудь виноват.

Ей хотелось расспросить, как именно Саша упала и заработала эти ужасные синяки – может, кто-то толкнул? – но она не решилась. Раньше надо было внимание обращать. Целая неделя прошла! Сейчас Сашка уже ни за что не признается, в чем было дело, и не расскажет правду.

– И? – дочь уперла руки в бока.

– Возьми другие.

– Твои?

В очередной раз Инна встала в тупик: резко отказать значило вызвать агрессию, согласиться – показать свою слабость.

– Если примешь ванну и пообедаешь, – решилась она.

– У-у-у, – такой вариант Сашке не подходил, – кино через тридцать минут!

По крайней мере, теперь Инна выяснила, куда собралась ее дочь. И нужно было настоять хотя бы на одном из необходимых условий: смыть макияж, поменять джинсы или съесть суп. Забота о здоровье взяла верх над остальным.

– Я достаю тебе кроссовки, – скороговоркой заговорила она, – а ты пока надеваешь под джинсы колготы и ешь суп. Имей в виду: кино через полчаса.

Через пятнадцать минут Сашку, в колготах, а заодно и чистых джинсах, но не доевшую суп, как ветром сдуло. И все же у Инны осталось ощущение частичной победы – с очередным раутом общения, которые ее так пугали, она справилась. Ни до истерик, ни до скандалов на этот раз не дошло.

Но прежде чем вернуться к «Пророчеству Эльзы», Инна подумала о том, что еще один важный и непростой вопрос нужно решить немедленно. И так уже слишком долго откладывала. Она подняла трубку городского телефона и приготовилась к новому бою.

– Мама, привет! – жизнерадостно произнесла она в трубку в ответ на любопытное «Алло?».

– А, это ты. – В голосе старушки послышалось то ли удивление, то ли разочарование: Инна никогда не могла этого понять. – Как дела?

– Все в порядке.

– Почему не звонишь?

– Вот звоню, – Инна поторопилась свернуть опасную тему, – как у тебя здоровье?

– В наши годы какое здоровье? – села мать на любимый конек. – Отец кашляет целую неделю, у меня вон давление.

– Лекарства у вас есть?

– Есть, только толку от них никакого. Сашенька как?

– Хорошо, – Инна взяла паузу, чтобы собраться с духом, но молчание затянулось.

– Алло! – испугалась мама. – Алло!

– Я здесь, – Инна набрала в легкие воздуха, как перед прыжком в воду, – мам, а ты сможешь с Сашей три дня побыть? Я завтра улетаю в командировку.

– Какая командировка?! – мама запаниковала. – Нет! Мне к врачу идти в понедельник.

– Но врач же с утра принимает, – Инна заранее знала, что просто не будет, – Сашка в школе будет в это время. Да она не ребенок, главное, накормить, посадить за уроки…

– Ты прекрасно знаешь, я с ней не справляюсь!

– Я тоже, – честно призналась Инна.

– Ты мать!!!

Как будто это давало хоть какие-то преимущества перед агрессией и нервозностью Сашкиного возраста. Скорее наоборот: отрицание всего и вся началось у нее именно с матери.

– Ладно, – Инна перешла к крайним мерам, – позови к телефону отца.

– Он отдыхает.

– Тогда я позже перезвоню.

– Не надо, человек себя плохо чувствует, – запротестовала мать и, помолчав, спросила: – Куда командировка?

– В Париж.

– Да? А вот я никогда не была в Париже!

– Может, еще как-нибудь выберешься, – Инна заулыбалась, предвидя развязку.

– С вами выберешься! Самолет во сколько?

– Я из дома уеду в девять, – Инна обрадовалась вопросу по существу, – но ты не торопись. Сашка раньше полудня не встанет. Деньги на продукты я оставлю в комоде.

– Сколько?

Инна, поколебавшись, назвала значительную сумму – четверть своей зарплаты.

– Хватит?

– Должно. – Голос в трубке потеплел.

– Договорились!

Покончив с миссией, Инна тут же извлекла из кошелька деньги, пристроила их вглубь серванта – не дай бог забыть! – и вернулась за письменный стол. Пока Сашка в кино, нужно как можно больше успеть. Придет ребенок домой, и о возвращении в Забытый мир останется только мечтать.

Очнулась Инна только вечером, услышав звонок в квартиру. Она успела подумать о том, что Сашка, наверное, забыла ключи, и, не спрашивая «кто там?», настежь распахнула дверь. На пороге вместо Сашки стоял квадратный мужчина с грубо сработанным лицом: бесформенный нос, огромный рот с большими губами и узкие, заплывшие жиром глазки. Из-за его спины выглядывала крошечная блондинка.

– Инна Маковецкая? – спросил он грубо.

– Да.

– А Саша ваша дочь?

Инна торопливо кивнула и почувствовала, как сердце уходит в пятки.

– Что с ней?!

– Врезалась, – неохотно сообщил он, оглядываясь на блондинку и становясь похожим на гигантскую куклу, за спиной которой прячется тщедушный кукловод, – на мотоцикле в мой «Мерседес».

Внутри Инны все оборвалось от ужаса, она начала сползать вниз, припав плечом к стене.

– Э-э, – мужчина взял ее под локоть и поставил на место, – все нормально с ней! Вскочила и убежала. Машина-то была припаркована.

– Боже!

– А что вы бога сюда приплетаете?! – вылезла из-за спины огромной марионетки хозяйка. – Детей надо воспитывать!

– Я стараюсь, – пролепетала Инна.

– Мы видим! – в ее голосе становилось все больше визгливости. – Только толку нет. Скажите мужу, чтобы принял серьезные меры!

– У меня нет мужа.

– А-а-а, тогда ясно! – обрадовалась кукловодша. – Своя личная жизнь важнее, конечно! Откуда время на дочь?!

Инна готова была провалиться сквозь землю от стыда и чувства вины – в словах этой визгливой женщины было немало правды.

– Наташ! – смущенно встрял в разговор мужчина.

– Что «Наташ»?! Что?! Беспризорники носятся по двору, а у нас маленький ребенок. Не заметят – раздавят! Тебе мало разбитой машины?!

– Разбитой?! – в ужасе переспросила Инна, едва шевеля вмиг пересохшими губами. Невозможно разбить машину на мотоцикле, не покалечив при этом себя!

– Не смертельно, – успокоил ее мужчина, – только вмятина в одном месте.

– Вмятина?! – по слогам проорала его жена. – Машина новая!

– Сколько? – наконец сообразила Инна.

– Надо в сервисе уточнить, – торопливо ответил мужчина, – завтра заеду, узнаю.

– Я завтра улетаю в командировку, – пролепетала Инна, – оставлю вам визитку. Во вторник вернусь.

Мужчина поспешил кивнуть и, дождавшись, когда Инна принесет ему карточку, коротко распрощался.

– Я позвоню.

– Спасибо, – пробормотала Инна, – всего доброго.

– Это вам спасибо! – не пожалела еще одной шпильки хозяйка гигантской марионетки.

Захлопнув дверь, Инна бросилась к мобильному телефону. Ее переполнял страх пополам со злостью, но она понимала, что злиться она вправе только на саму себя. Надо больше времени уделять ребенку!

Сашка долго не брала трубку, потом раздался ее недовольный голос.

– Але.

– Ты где?!

– На улице.

– Саша, срочно приди домой, – внутри Инны все тряслось.

– Зачем? – в интонациях дочери звучала обычная наглость.

– Нужно кое-что обсудить!

– Ты скажи, блин, – тут же ощетинилась Сашка, – что надо обсудить?!

– Боже мой, – Инна все еще старалась сдержаться, – то, где ты взяла мотоцикл! Кто тебе разрешил кататься! Почему ты не сказала мне, что врезалась в машину?! Я с ума схожу! Мне надо увидеть тебя!

– Зачем меня видеть? – хмыкнула Сашка. – Я здорова, со мной все норм.

– Саша, – Инна задрожала от накатившей ярости и бессилия, – я тебя умоляю, приди!

– Не приду. Занимайся своими делами, забудь обо мне.

– Я сказала! – не выдержала Инна, заорав в трубку не своим голосом. – Быстро домой!!!

– Не ори на меня, – в голосе ребенка отчетливо послышалась ненависть, – мне и так херово.

В трубке зазвучали короткие гудки.

Не переодевшись, как была – в домашней одежде и тапочках, только накинув на плечи пальто, Инна выскочила за дверь.

Глава 6

Мака отключила на своем телефоне звук – Инна достала ежеминутными звонками. А вот если бы не машина, она бы так и не соизволила вспомнить о том, что у нее есть дочь! Хозяин, скорее всего, потребовал денег, вот мамаша и бесится.

Но где, спрашивается, была она в прошлый понедельник, когда Маку избили, когда она приползла домой вся в ссадинах и синяках? Вот когда ей нужна была помощь! Только Инна все время ускользала, отводила взгляд. И делала вид, что проблемы дочери ее не касаются! А ведь если б не чудо, сейчас глупая мамаша носила бы ей передачи в травматологию.

Мака всхлипнула от обиды. Все пацаны в школе жалели ее, когда узнали о том, что произошло на руинах; обещали устроить Ритке трындец – та с перепугу даже на уроки не приходила: сочинила какое-то обострение гастрита. Самая умная, блин! Фил все эти дни ползал перед Макой на брюхе, просил прощения и, как баба, лил слезы над ее синяками. Только родная мать оставалась скала скалой. Ей было похер!

Конечно, несмотря на бурное раскаяние Фила, Мака не простила ему предательства. Заложил ее ни за грош, чтобы спасти собственную шкуру. А потом испугался, увидев, что натворил, и притащил тех двух мужиков, чтобы напугать девок.

Перед глазами Маки, словно в тумане, снова возникли руины и три покачивающиеся перед ней фигуры: две большие и одна поменьше – Фила.

– Тебя проводить домой? – заботливый голос доносился сквозь помехи: звон и гул в ушах.

Мака не торопилась отвечать: ощупала одну ногу, потом другую. Встала, ухватившись за протянутую ей широкую жесткую ладонь.

– Не-а, – мотнула она головой, – сама дойду.

– Точно ничего не болит? – уточнил тот же беспокойный дядька, а Мака подумала тогда: «Вот бы мне такого папашу».

– Все норм.

– Счастье, что приятель твой вовремя подоспел!

– Угу.

Мужики попрощались и, поручив девочку заботам «спасителя», отправились восвояси. Фил стоял перед Макой, опустив в землю глаза. За каждым плечом болталось по сумке: когда только успел сгонять за ее портфелем? Дождавшись, когда дядьки скроются из виду, Мака собрала оставшиеся силы и, выплескивая собственную боль, нанесла точный и короткий удар ногой. И, не удержав равновесие, тут же упала.

Пока Фил корчился рядом с ней на земле, она лежала на поваленной сетке забора и думала о том, что больше никогда и никого не будет любить. Чувства умерли в одно мгновение, оставив после себя презрение к тупому ублюдку с красивыми глазами под черной челкой.

– Прости, – просипел предатель, – я не знал, что Ритка…

– Дебил, – оборвала она.

Надо было подняться, уйти, но у нее не осталось сил. Мака лежала и смотрела в небо, пока Фил оправдывался перед ней.

Вот уже десять дней вся школа стояла на ушах – кто-то пробрался поздним вечером в учительскую и устроил в железном ведре погребальный костер сразу шести классным журналам. В выборе было мало логики: один пятый класс, один шестой, девятый, десятый и два одиннадцатых. Директор, узнав о происхождении горстки пепла в ведре, получил сердечный удар и слег в больницу; завуч по воспитательной работе, решив не выносить сор из избы, с рвением взялась за расследование. Беседу проводила с каждым учеником – начала, конечно, с одиннадцатых классов, которые лишились журналов всего потока сразу.

Оказывается, это Фил по пьяни решил отправить в самодельный крематорий свои двойки. Стащил у матери, которая работала поваром в школьной столовой, ключи от входа в кухню, проник вечером в школу и развел в ведре костер. Чтобы запутать следы, сунул в огонь еще пять журналов – те, что первыми попались под руку. И все бы могло сойти с рук, но в тот же вечер он рассказал о своем подвиге Ритке, с которой успел снюхаться после того, как его бросила студентка. Только Макаренко – склочная баба – быстро ему надоела, и он уже начал засматриваться на Маку: жалел, что не предложил ей встречаться сразу.

Но Ритка вцепилась в Фила мертвой хваткой, а когда поняла, что тот собрался бросить ее, начала шантажировать. И заодно объявила войну Маке.

Но он же, когда согласился написать записку, не знал…

– Все? – поинтересовалась Мака, когда предатель умолк.

– Вроде…

– Тогда я пошла.

– В смысле? – чуть не плача, задал он свой идиотский вопрос.

– В прямом!

Вот в тот момент Мака и поняла, как не хватает ей совета умного человека. Как поступить? Пойти и «сдать» Ритку, а вместе с ней Фила? Или оставить все как есть, пусть разбираются сами? Но поговорить оказалось не с кем. Матери было не до нее: она пропадала на работе, а когда приходила домой, как полоумная драила, скребла, варила на целую роту. Зачем?! Кому это надо?! Нужно было просто поговорить с дочерью!

Сейчас, сидя на крыше гаража и наблюдая за утихающей жизнью двора, Мака жалела о том, что не разбила машину в хлам и не сломала заодно себе шею – вот тогда мамаша вышла бы из бездумного оцепенения! В голове возникла картина: кладбище, толпа народу, включая полшколы, и Сашка в гробу, усыпанная цветами до подбородка. Инна падает перед ней на колени – слезы так и текут в три ручья, она просит прощения у дочери, кается в том, что Сашка была ей не нужна. Мака смахнула со щеки слезу.

Хотелось бы верить, что хоть в такой ситуации ее бесчувственная мамаша заплачет. Ни разу за всю свою жизнь Мака не видела в ее глазах ни слезинки. Эта женщина, которая по неведомой ошибке природы стала ей матерью, была вся из железа – от макушки до пят.

Телефон снова замигал, только теперь беззвучно. Мака перевернула его экраном вниз: пусть мамаша понервничает.

И тут она увидела ее саму – как сумасшедшая, в тапочках, в халате под расстегнутым пальто Инна бегала по двору с телефоном у щеки, заглядывая в беседки, в соседние подъезды. Потом выскочила в арку, ведущую на проезжую часть, и скрылась из виду. Маке стало стыдно за мать – куда в таком виде? – она схватила мобильный и нажала прием вызова.

– Да!

– Сашенька, – было слышно, что мать запыхалась; фоном ее голосу служил нескончаемый гул машин, – ты где?!

– На улице, – повторила Мака прежний ответ.

– Я ищу, тебя нигде нет!

– Сколько, он сказал?

– Что? – Инна не поняла.

– Сколько денег мужик запросил за вмятину?

– А-а, – мамаша, наконец, сообразила, – я не знаю пока. Разве это имеет значение?!

– Имеет. – Больше всего Мака ненавидела в матери это показное геройство: с ее зарплатой денег даже до конца месяца не всегда хватало. – Я в Макдак работать пойду.

– Сашенька, – наверное, от холода, ее голос начал дрожать, – не надо. Все решим с машиной, ты только приди домой! Я же хочу помочь.

– Ты лучше пальто застегни, – вдруг выдала себя Мака, – простудишься.

В трубке теперь слышны были только машины, зато сама Инна появилась в арке. В сумасшедших, вставших дыбом на голове кудряшках, в пальто, полы которого развевались по ветру, открывая любопытным взорам ее непристойный вид, она была похожа на ведьму. Только растерянную и обессилевшую.

– Слушай, иди домой, – с раздражением в голосе попросила Сашка, – я скоро буду.

– Когда?

– Через десять минут.

Она отключилась. Убедившись в том, что Инна вошла в подъезд, начала осторожно сползать с крыши гаража. Колени, на которые Мака приземлилась, когда врезалась в «мерс» и перелетела через руль мотоцикла, саднило. Но раны были ерундой по сравнению с тем, что теперь ей предстояло добыть круглую сумму – надо будет посмотреть в Интернете, сколько стоит замена двери такой машины. Наверняка мужик запросит с мамаши по полной. И Маке еще крупно повезло, что мотоцикл, для которого авария тоже не прошла бесследно, принадлежал Димке: он влюблен в нее с детского сада и ни за что не натравит своих предков. Скажет, сам потерял управление на мокром асфальте и навернулся.

А вообще, слишком дорого обошлась ей эта идея: покататься с пацанами наперегонки. Конечно, обогнала всех – кто бы сомневался! – только вот не успела вовремя затормозить.

– Как ты? – Инна стояла в проеме входной двери, распахнутой настежь.

– Все норм, – Мака отвела взгляд.

– Джинсы порвала, – жалобно запричитала мать в своей дурацкой манере.

– Надо было в грязных идти, – отбила Мака, – они старые. Их не жалко.

Инна скорчила необъяснимую гримасу – то ли боли, то ли отчаяния – по ее половинчатой мимике Мака никогда не могла понять, что к чему.

– А колени? – спросила она.

– Поцарапала.

Инна дождалась, когда Мака скинет кроссовки. Потом завела ее в кухню, усадила на стул. Джинсы сняли, а вот с колготами пришлось повозиться – запекшаяся кровь намертво приклеила к ранам разодранный капрон. Инна налила в плошку теплой воды, оторвала кусок ваты и стала смачивать колени. Мака хотела припомнить, что именно мать заставила ее надеть эту дрянь, но в последний момент одумалась и решила не накалять обстановку.

– Ты в Париж свой летишь? – вместо этого поинтересовалась она.

– Нет.

– Почему?! Командировку отменили?

– Не в этом дело, – Инне удалось наконец отлепить капрон от коленей.

Девочка поморщилась.

– А в чем?

– Не могу оставить тебя.

– А без работы, – хмыкнула Мака, – остаться можешь?

Инна пожала плечами, и девочка в который раз поразилась собственной матери: все люди как люди, о чем-то переживают, из-за чего-то мучаются, а эта сделана из пуленепробиваемого железа.

– Надо лететь, – не выдержала она, – со мной Светочка побудет!

– Не называй ее так.

– А как? Бабуля?

– Бабуля, – кивнула Инна и, немного помешкав, спросила: – У кого ты взяла мотоцикл?

– У Димки.

– Больше никогда, – оторвавшись от коленей дочери, которые обрабатывала перекисью водорода, Инна посмотрела на нее снизу вверх, – никогда не садись на мотоцикл!

– Больше мне никто и не даст, – печально вздохнула Мака.

А потом они долго сидели на мамином диване рядом друг с другом, и Мака рассказывала, рассказывала. Ее вдруг захотелось, чтобы мама узнала обо всех ее бедах, чтобы пожалела и приласкала, как маленькую. И Инна слушала, вздыхала расстроенно, а один раз даже вскрикнула – когда узнала, что не было никакой лестницы. Зато была Ритка со своей стаей…

Наутро Мака проснулась рано. В перевязанных коленях пульсировала боль – теперь недели две заживать будет, – а по квартире разносился едва различимый шорох. Прислушавшись, Мака поняла, что Инна собирает свой чемодан.

Минут через десять легкие шаги матери приблизились к ее комнате. Она потопталась с минуту на пороге, словно раздумывая, будить – не будить, потом осторожно приоткрыла дверь. Мака притворилась спящей.

Она слышала, как Инна вздыхает, и сквозь прикрытые веки наблюдала за выражением лица своей матери: ей даже почудилось, что в черных глазах, которые та обычно спешила спрятать, сосредоточилась острая боль. Неужели из-за нее?

Нет. В это было трудно поверить – скорее всего, померещилось.

Мака проследила за тем, как Инна скрылась за дверью, бесшумно затворив ее, и распахнула глаза.

Если бы мать в самом деле переживала, она бы не оставалась такой безразличной; не сидела бы без конца за компьютером, не пропадала бы целыми днями, а иногда и вечерами черт знает где. Хотя насчет вечеров у Маки с недавних пор появились точные данные, и постыдная тайна Инны оказалась раскрыта благодаря позаимствованному телефону. У матери был любовник!

И он писал ей пламенные послания на прежний номер. Несколько дней Мака осторожно отвечала, стараясь копировать сдержанную манеру Инны, чтобы себя не выдать. А он вдруг позвонил, и с места в карьер: «Инночка, что с тобой? Ты стала такой отстраненной! Обиделась?» Мака в тот момент ошалела от возмущения: так, значит, вот на кого тратила Инна свою любовь, вот почему для дочери ее ни капли не оставалось! А она-то считала ее железной.

Поначалу Мака думала незаметно вернуть Инне телефон – брала ведь только на пару дней, и то потому, что деньги на ее собственном счету внезапно закончились, а на номере матери лежала целая тысяча. Но теперь планы ее изменились – она во что бы то ни стало решила разобраться с этим негодяем. Игорем Варшавским.

– Инна забыла свой телефон в спортзале, – моментально сориентировалась она, стараясь говорить низким голосом, – несколько дней уже не приходит и не звонит.

– Простите, – мужчина смутился, – когда Инна появится, не могли бы вы ей передать, что звонил Игорь?

– Конечно.

– Если не возражаете, я через пару дней еще наберу.

– Как вам будет угодно, – манерничала девочка, – меня зовут Александрой.

– Очень приятно. Спасибо.

Он тут же повесил трубку, а Мака пообещала себе, что выведет этих двоих на чистую воду.

Глава 7

Париж как Париж. Прохладно и сыро, магазины закрыты, в оковах бетонной набережной плещется утомленная после бессонной ночи Сена.

Инна брела вдоль закрытых поутру книжных развалов, неподалеку от которых расположился ее отель, и ругала себя за то, что прилетела в эту командировку. Нужно было остаться с Сашкой, попытаться разобраться в том, что на душе у ребенка. Конечно, Лада бы не простила, но сколько можно плясать под чужую дудку?

Она подняла глаза на стены Версаля – давно не была в Лувре, со студенческих лет, когда они с Любой попали во Францию по студенческому обмену.

Как жаль, что у Сашки нет визы! Прилетели бы вместе, побродили по улицам, заглянули в музеи, поужинали в каком-нибудь шумном ресторанчике, куда заходят посте работы парижане. И бог с ними, с двумя днями школы.

Игорь, чей образ Инна боялась привезти с собой в Париж, теперь абсолютно не тревожил ее – перед глазами стояли разбитые Сашкины колени и ее лицо, отчаянное и растерянное. Бедная девочка. Как же трудно быть взрослой женщиной и маленьким ребенком одновременно; находиться в состоянии постоянной войны с самой собой. Она-то думает, что сражается с окружающим миром, постоянно доказывает свою взрослость всем, кто вокруг, а на самом деле вслепую бродит по лабиринтам собственной незнакомой души, то и дело натыкаясь на углы и на стены.

Инна всю жизнь старалась договориться с Сашкой, этой оголенной эмоцией. Пыталась уравновесить спокойствием, логикой и удержать в общении разумный баланс, но было видно, что усилия ее проходят даром. Или даже вызывают в дочери еще больший гнев. Сашка постоянно злилась, ощетинивалась, как волчонок, и с ненавистью смотрела на мать. Каждый такой взгляд, выпущенный, словно стрела с ядом, больно ранил, но Инна понимала, что во всем виновата сама.

Если бы у Саши был отец, это могло бы многое изменить в их жизни. Но папа отказался от дочки задолго до ее рождения и – вот этого невозможно было понять – ни разу не попытался с ней встретиться. Хотя Инна писала ему постоянно, даже фотографии посылала.

Сашка, как только подросла, выпытала у Инны об отце все, что мать смогла ей рассказать. Кажется, с тех пор ее дочь возненавидела еще и церковь, заодно с богом.

Инна с надрывом вздохнула. Все и сразу невозможно успеть – несколько лет она обманывала саму себя, веря в разумные отношения с Сашей, в личное счастье, в успех на работе. Она настолько завралась перед собой, что даже решила, будто ей доступно еще и творчество. Нет. Женщина, у которой есть ребенок, не принадлежит своим желаниям, а потому она обязана отбросить все лишнее и посвящать время Саше. Личная жизнь исчезла – вот и прекрасно, самое время о ней забыть. Рукопись она не успела исправить – вот и отлично, бросит писать ради того, чтобы расчистить в жизненном пространстве место для дочери. Останутся только работа – без денег им все равно не прожить – и Саша.

Инна перешла через Сену к Лувру по мосту Искусств и продолжила неспешный путь сквозь Версаль, мимо Триумфальной арки, по улице Риволи. Все-таки она вышла слишком рано – разница во времени и мысли о Саше подняли с постели ни свет ни заря, когда за окном еще не было слышно ни единой машины, а в отеле даже не думали подавать завтрак. Она долго крутилась в кровати, принимала целую вечность душ и сушила феном волосы, вставшие дыбом от парижской воды. И за какие такие грехи ей досталось в наследство от отца это сущее наказание?! Хорошо, что у Сашки волосы в бабушку.

Остановившись на углу, Инна посмотрела направо – до площади Вандом было уже рукой подать. Рано она пришла, до интервью целых полтора часа. А организаторы, сумасшедшие люди, еще такси заказать предлагали. Тут пешком, самым медленным шагом, тридцать минут.

Инна развернулась на сто восемьдесят градусов и направилась в обратную сторону. Нужно было как-то добить это бестолковое парижское утро…

Не дойдя сотни метров до отеля «Риц», Инна взглянула на себя в первую попавшуюся витрину. Обрамленная ювелирными безумствами с гигантскими алмазами, рубинами и изумрудами, она выглядела невзрачной и даже жалкой. Не живое лицо, а посмертная маска несчастной женщины. Широкий бескровный лоб, тонкий нос, бледные губы. Разве что огромные черные глаза, украшенные неправдоподобно длинными ресницами и густыми, изогнутыми бархатной лентой бровями, слегка оживляли картину.

После двухчасовой прогулки на свежем воздухе ее щеки так и не порозовели, только ошалевшие кудри стали торчать в разные стороны, грозя до смерти напугать неподготовленного собеседника. Инна с тяжелым вздохом извлекла из сумочки расческу и постаралась приладить непослушные волосы к голове. Провозившись добрых десять минут и решив, что теперь интервьюируемый гуру отделается только легким испугом, она отправилась к входу.

– Bonjour, – отвлекла она от важных дел мужчину, напоминавшего наряженную в шикарную униформу, жердь, – j’avais interview avec Serge Lutens[4].

– Bonjour, – заулыбался консьерж, – 353, s’il vous plaît![5]

Он указал на лифт за спиной Инны, здраво рассудив, что иностранка с ее ломаным французским так скорее сообразит, что к чему. Инна благодарно кивнула и нажала кнопку.

– Troisième[6], – предупредил вдогонку консьерж и для верности показал три вытянутых вверх пальца.

Инна улыбнулась ему, давая понять, что все ясно, и скрылась в кабине. К счастью, она пришла за десять минут до назначенного времени – не слишком рано, чтобы выглядеть неприлично, и как раз вовремя для того, чтобы успеть воспользоваться туалетной комнатой, которая, к счастью, располагалась у самого входа. Раскланявшись с помощниками месье Лютанса, она скрылась за спасительной дверью.

Пока довершала начатое сражение с непослушными кудрями, пока подкрашивала губы и пудрила щеки, Инна думала, с чего бы начать разговор. О Лютансе ходили самые разные слухи: говорили, что журналистов он не жалует, рассказывать о себе не любит, а большинство тем обходит стороной так умело, что собеседник остается в дураках, получив на конкретный вопрос абстрактный ответ.

И все же Инна знала себя: пока не почувствует человека и не поймет, что им в этой жизни движет, не успокоится. Ей не было дела до новых ароматов Сержа Лютанса – чтобы написать о них пару строк, достаточно прочитать пресс-релизы, а не тащиться в Париж, – но внутренний мир таинственного гения, приоткрытый хотя бы до крохотной щелки, был ей необходим. Иначе интервью не назовешь успешным.

Закончив с приготовлениями, Инна почувствовала приятный азарт, который возникал всякий раз, когда ей доводилось встречаться с людьми искусства. Беседовать с ними, писать о них, размышлять о том таинственном элементе в душе человека, который побуждал его к творчеству, Инна могла бесконечно.

Преображенная, с сияющими глазами и порозовевшим от загоревшейся в ней энергии лицом, она вышла из туалетной комнаты.

– Я готова, – весело сообщила она.

– Проходите, – улыбнулись ей.

Небольшая заминка, знакомство с представителями компании, директором магазина и появление самого Сержа Лютанса, который прибыл минута в минуту. Ему представили Инну, затем переводчицу – к его радости и изумлению, имена у девушек совпадали, – и проводили троицу к журнальному столику, уютно примостившемуся между шикарными креслами и диваном.

Пора было начинать.

Инна открыла рот и – не понимая, кто ее за язык потянул! – произнесла целую речь. О журнале, в котором будет опубликовано интервью, о его русских читателях, даже о том, что сама она, хоть и работает в глянцевом издании, пишет в свободное время книги…

– Мне так нравится русский язык, – обернулся Лютанс к своей помощнице, – очень певучий, – а потом перевел смеющийся взгляд на Инну, – говорите еще!

От неожиданности она замерла, а потом рассмеялась: деликатный гуру давал понять, что отведенное на беседу время не превратится внезапно в вечность. Месье Лютанс широко улыбался, глядя в ее сияющие глаза.

– Первый вопрос, – Инна выполнила его просьбу и перешла к делу, – вы говорите: «То, что создает человек, – это выражение его самого». В России достаточно известно о ваших ароматах и очень мало – о вас самом. Вы мечтали о парфюмерии с детства?

Она сделала паузу, давая тезке возможность перевести, и превратилась в слух, с нетерпением поглядывая на Сержа Лютанса.

– В жизни человека все запрограммировано. – Он взял в руки чашку и сделал первый, неторопливый, глоток, – все начинается рано, и для вас, и для меня. В возрасте семи лет мы уже полностью сформированы – после происходит лишь поиск и приобретение того, что заложено в человеке…

Он продолжал говорить, прерываясь лишь изредка, напряженно работала переводчица, писал диктофон, а Инна вдруг мысленно перенеслась в свое детство – тот самый возраст, о котором сейчас говорил Лютанс.

Она вспомнила, как после школы сломя голову бежала домой, чтобы поскорее усесться за письменный стол. Все в классе считали ее ненормальной – ни погулять, ни развлечься, – только мама была рада тому, что дочь постоянно занята уроками: перед Инной всегда были разложены тетради, учебники. Правда, бедная мама понятия не имела о том, что дочь обманывает ее изо дня в день. Под учебниками математики, русского языка и природоведения лежала толстая тетрадь в кожаном переплете, в которую она записывала свои волшебные истории. О драконах, василисках, русалках, водяных, домовых, оборотнях, с которыми приходилось иметь дело юным героям, очень похожим на ее одноклассников. Нечисть подстерегала ребят повсюду – в старом портфеле, заброшенном на шкаф, в огромном аквариуме в кабинете директора, в проржавевшей кастрюле школьной столовой, под кроватью в родительской спальне. И поскольку дети постоянно совали нос куда не следует, им же потом и приходилось спасать мир от выпущенных на волю злых духов.

До домашних заданий дело доходило нечасто. Инна пропадала в лабиринтах собственных сказок до самого вечера, пока не приходила с работы мама. Лишь услышав звяканье ключа в замке, а потом и окрик, она вздрагивала и прятала тетрадь под подушку.

Инна и сейчас вздрогнула, словно услышала тот самый мамин голос из далекого прошлого, и очнулась.

– Меня отдали на воспитание одной семье, они были нашими дальними родственниками, – продолжал свой рассказ Лютанс, – я видел мать очень редко, а потому мне приходилось задействовать воображение, чтобы воссоздавать и даже придумывать ее образ. Думаю, именно это и положило во мне начало фантазии, которая стала единственным оружием против одиночества.

Инна слушала завороженно, перед ее глазами возник крохотный чернявый мальчик – наполовину немец, наполовину француз, – стоявший перед большим затуманенным зеркалом. Только оно в старом бедном доме и отличалось изяществом. Все остальное – простой деревянный стол, грубо сработанные стулья, кособокий буфет – было невзрачным и даже уродливым. Но в зеркале! В нем богатым убранством и сочными красками искрился восточный дворец, посреди которого стояла невероятной и меланхоличной красоты женщина. Она ласково смотрела на мальчика, а он любовался ее бледным лицом, замысловатым блеском черных бриллиантов в мочках ушей; наблюдал за движениями губ и тонкой бледной шеи, которую оттеняли массивные украшения из драгоценных камней. Он вздыхал одновременно с шорохом струящегося в пол платья и был счастлив.

– Самые большие несчастья порождают самые большие счастья, – произнес Серж, и Инна удивилась, снова увидев перед собой лицо семидесятилетнего человека – язык не повернулся бы даже мысленно назвать его «стариком» – красивого, светящегося изнутри силой фантазии, которая захватила его в плен в раннем детстве.

Интервью давно закончилось, Инна тепло попрощалась с Лютансом, но его история, рассказанная так ярко и красочно, не выходила у нее из головы. Она бродила по длинным галереям Лувра – пришла сюда сразу из отеля «Риц», – а в голове все еще звучал необычный рассказ.

«Однажды, когда мне было лет 15, к нам в парикмахерскую пришла молодая женщина. Меня попросили заняться клиенткой.

Глядя на меня, можно сказать, что я очень мягкий и сбалансированный человек. Но, с другой стороны, за этим шелком кроется действительно большая энергия. В ней, наверно, и лежит основа творчества.

Но представьте себе ту эпоху – у женщин не было никакой свободы в создании образа. Постоянные локоны и бигуди. Одежда была некрасивой. Все было шаблонным.

И вот, посмотрев на эту красивую и грустную женщину, я взял в руки ножницы. В конце пятидесятых никто вообще не пользовался ножницами! Я сделал ей пробор посередине головы, разделил волосы на две части и отрезал с одного края огромный кусок. Волосы с пустым звуком упали на землю. А у меня возникло ощущение, что на пол упал мертвый зародыш. И именно я был этим мертвым зародышем.

Начиная с того момента я перерезал пуповину – почувствовал, что существую по-настоящему, – и обрел себя».

Инна прокручивала и прокручивала рассказ, словно пленку, в голове и наконец поняла, что именно держит ее в плену!

Она, женщина, прошедшая добрую половину жизненного пути, так и не перерезала собственную пуповину. Не позволила себе жить, освободив чувства и выпустив на волю фантазию. Она до сих пор не избавилась от чувства вины и, как подросток, находится в состоянии постоянной войны с самой собой.

Глава 8

– Драгоценная моя женщина! – набросился на нее Мишка с объятиями. – На месте ль Париж?

– Куда ж он денется!

Инна улыбнулась Суслову – успела соскучиться за несколько дней по этому проходимцу и балагуру.

– А как маэстро?

– Великолепен! – призналась она.

– Смотри, – Мишка сурово погрозил пальцем, – взревную!

– Нет оснований, – Инна весело рассмеялась.

Чувство беспечной решимости, которое она привезла из Франции благодаря Лютансу, настраивало ее на счастливую волну. Последние несколько дней Инна ощущала в себе перемены: ее фантазия, которую она всегда прятала от посторонних глаз, стыдясь и опасаясь прослыть сумасшедшей, вдруг стала вырываться наружу.

Вчера за ужином, едва приехав из аэропорта и вручив подарки дочке и маме, она – впервые в жизни! – пересказала Сашке сюжет «Предсказания Эльзы». Правда, не созналась в том, что написала книгу сама – сказала: «Дядя Миша в командировку дал почитать». «Прикольно», – оценила дочь, и Инна видела, как глаза ее загорелись живым интересом.

– Что-то не припомню я, барышня, в вас такой легкости, – в противовес смыслу слов, интонация Суслова прозвучала вдруг озабоченно, но он тут же исправился: – Анекдот про интервью рассказать?

– Давай!

– Журналист спрашивает известного композитора: «Какие у вас творческие планы на будущий год?» Композитор медленно, важно так отвечает: «Ну, в этом году я решил положить на музыку…» Журналист нетерпеливо перебивает: «Правда? Жалко-то как!»

– Фу на тебя, Суслов! – Инна расхохоталась.

– А как дела у нашего монстра? – резко сменил тему Суслов, даже не улыбнувшись собственному анекдоту.

– Миш, прекрати ее так называть! Саша…

Дверь в редакцию бесшумно открылась, и впорхнула невесомая Танечка. В голубой разлетающейся шубке до середины бедра и на тоненьких, взгромоздившихся на каблуки ножках, она походила на экзотическое насекомое.

– Привет, – остолбенела она, увидев Инну, словно ей показали ожившего мертвеца, и на автомате выдала: – Как Париж? Что привезла?

– Доброе утро, – на секунду Инна задумалась, как ответить, чтобы не вдаваться в подробности и не обидеть любопытное насекомое, – впечатления.

– А, – не проявила интереса Танечка и тут же спряталась за своим рабочим столом.

Инна не удивилась: нематериальный мир, лишенный возможности полюбоваться, потрогать, примерить, для этой особы не существовал.

– Слушай, – подал голос недовольный Мишка, уже забывший о том, что его вопрос о Саше так и остался без ответа, – пойдем-ка покурим!

– Суслов, ты в своем уме? Я не курю.

– Значит, подышишь!

Он решительно взял Инну под локоть и потащил к выходу, оставив Танечку стоять с недоуменно выпученными глазами. По дороге сдернул с вешалки Иннину шубу, пристроенную здесь всего несколько минут назад, и пробормотал: «Не нужны нам лишние уши».

– Мишка, что-то ты мне сегодня не нравишься, – пробормотала Инна, когда он вытащил из пачки сигарету моментально побелевшими от холода пальцами и закурил.

– Украла мою реплику, – абсолютно серьезно произнес он и, помолчав, добавил: – Хотя я вряд ли сумел бы вслух. Несмотря ни на что.

– В чем дело? – Инна, наконец, заметила, какого труда стоит Суслову держаться в своей обычной манере.

Было такое чувство, словно его вывернули наизнанку, а он дергается изо всех сил, пытаясь вновь обрести привычный облик. Она тряхнула головой, чтобы отогнать видение, которое могло быть частью Забытого мира, но никак не реальной жизни.

– Инна, – он нервно затянулся, – тебе нужны деньги?

– Что?

– Ты попала в историю? Кому-то должна?!

– Откуда ты знаешь?! – изумленно спросила она.

В мыслях моментально возник хозяин «Мерседеса», который за время командировки вылетел у нее из головы. Какая же она все-таки бестолковая! Давно нужно было подумать, у кого попросить взаймы. Со дня на день этот человек позвонит, и нужно будет нести деньги.

– Не важно. Сколько?

– Мне пока точно не говорили, на починку машины. – Инна покраснела до ушей, уже сообразив, что первым, к кому она обратится за помощью, будет Суслов. У него самого в карманах, сколько бы ни заработал, ветер гуляет. Зато есть обеспеченные друзья, которые могут дать взаймы.

– Но это ж не повод! – взъярился он вдруг. – Могла сначала со мной поговорить!

– Я собиралась, – пролепетала она.

Мишка швырнул окурок под ноги и со злостью втоптал его в снег.

– Этого я и боялся, – процедил он, – до последнего не хотел верить!

– Во что?!

– Инка, – впервые в жизни он назвал ее так, – я от тебя не ожидал!

Инна окончательно растерялась. Она-то в чем виновата?! Или он тоже, как та блондинка, жена хозяина «Мерседеса», считает, что проблема именно в ней – нужно заниматься воспитанием Сашки, а не работой, книгами и чем-то еще?

– Ты хоть в курсе, что Неназываемый знает?

– О ком?! – она оторопела. – О Сашке?

– Ты, кроме дочери, о чем-нибудь думать можешь? – со злостью процедил он.

Замолчал, оглянулся по сторонам и, убедившись в том, что коллег поблизости нет, заговорил.

– Он в курсе, что тот пиар, который ты впихнула вместо материалов Брюлловой, никакого отношения к существующим у нас контрактам не имеет! Наши продажные женщины, когда подписывали перед сдачей свои полосы, обратили внимание на этот «Элитный Дом». Коттеджи, квартиры. Ты делала?

– Я, – Инна оторопела.

– Где взяла материал?

– Из рекламы прислали.

– Ну, мне-то не ври! – Он в отчаянии топнул ногой. – Брюллова, разобиженная на то, что ее разворот сняли, заставила девок в рекламе перелопатить всю почту за прошлый месяц. А когда ничего не нашли, сама отправилась к Неназываемому.

– Брюллова? Зачем?!

– Ты, Инка, если хочешь заработать, – разозлился Суслов на ее «валяние дурочки», – спроси меня как! А не клади голову на плаху!

– Но я же, – лепетала Инна испуганно, – никаких денег! Я действительно получила эти пиары по почте. Там были пресс-релизы, картинки хай-рез, – Маковецкая вспомнила, наконец, о своем разговоре с главным редактором, – мне Лада велела поставить этот пиар на место Ириных «как»!

– А материал-то откуда взялся?!

– От, – Инна наморщила лоб, вспоминая, – там, кажется, у них девочка новенькая была.

– Девочка, если ты про Климову, уволилась, – задумчиво произнес Суслов, – отработав всего неделю.

– Что?! – Инна встрепенулась. – А почту ее проверили?

– В том-то и дело, что проверили. Ничего.

– Она могла удалить, если собиралась провернуть это дело. Человек одну неделю работал!

– Инна, – Мишка посмотрел на нее понимающим взглядом: с такой искренностью она говорила, – нужно искать в твоей почте.

– А еще, – Инна обрадовалась спасению, – в почте Лады!

– С чего вдруг?! – изумился Суслов.

– Та самая Климова по незнанию отправила информацию ей, а она уже переслала мне! Только забыла, наверное, об этом тут же.

– А вот это, – прежний Мишка, не изнаночный, наконец-то вернулся, – внушает надежду!

– Меня, – Инна помолчала, – собирались уволить?

– Не знаю, – Суслов пожал плечами, – известно только, что главвредина отчаянно за тебя заступалась. Пойдем!

Половина рабочего дня, который Инна пережила с трудом, прошла в гробовом молчании. Теперь ей было понятно, отчего Танечка так перепугалась, увидев ее утром. Отчего Брюллова, не убоявшаяся пойти к Неназываемому и заложить коллегу, отворачивается при виде ее, а при встрече не удосужилась даже поздороваться. Отчего Влад, не отрываясь, смотрит в свой монитор.

Настроение портилось с каждой минутой, а самое ужасное – она не решалась сказать даже Суслову – заключалось в том, что того злополучного письма от Лады она в своем ящике не нашла! Материалы по «Элитному Дому» лежали только в ее рабочих папках. И все! Словно с неба свалились.

В пятнадцать тридцать, неделикатно нарушив гробовую тишину редакции, на столе Инны зазвонил внутренний телефон. До этого только системные блоки жужжали – даже Суслов, который поначалу занимался тем, что пытался разрядить обстановку и травил один за другим анекдоты, окончательно выдохся пару часов назад.

Инна подняла трубку.

– Маковецкая? – поинтересовался ворчливый голос секретарши и, не дожидаясь подтверждения, сообщил: – Худодот Вагинакович ждет вас у себя в шестнадцать ноль-ноль.

Инна прикрыла ладонью рот: несмотря на серьезность положения, было сложно не рассмеяться. Одной только Елизавете во всем издательском доме, выпускавшем добрый десяток журналов, удавалось без единой запинки произнести имя-отчество Главного. Видимо, за это достоинство ее, наделенную на удивление скверным характером и стремлением воспитывать всех, включая самого Худодота, держали в приемной. В народе же с незапамятных времен шеф был известнее как Неназываемый.

– Хорошо, – ответила Инна и порадовалась, что всего через двадцать минут можно будет встать и выйти, наконец, из редакции, превратившейся в банку с пауками. Быстро же ей объявили бойкот!

Массивная дверь, обитая кожей, в конце коридора пятого этажа выглядела заблудившейся путешественницей во времени. Самое место ей было в советской эпохе, и каждый раз, подходя к приемной – а случалось это всего несколько раз за время работы в журнале, – Инна боялась, что, открыв ее, окажется в каком-нибудь другом мире.

Она толкнула высокую дверь – судя по старым фильмам, в советских министерствах были точно такие же – и зажмурилась.

– Здрасьте! – проворчала неприветливая Елизавета. – Худодот Вагинакович еще занят.

– Добрый день, – Инна открыла глаза и сразу же отвернулась, чтобы скрыть улыбку, – я подожду.

Она уже собралась пройти к креслу для посетителей, как вдруг услышала строгий окрик.

– Ноги!

– Что?!

– Ноги вытирайте! Ходите черт-те где. В своих редакциях.

Последнее слово прозвучало в устах царственной Елизаветы синонимом «свалки» или «помойки».

Инна послушно вытерла туфли и прошла к креслу для посетителей, но не успела сесть, как дверь непосредственно в кабинет – на этот раз стандартное и дорогое творение итальянских дизайнеров – распахнулась.

На пороге возник театральной красоты мужчина лет пятидесяти. Курчавые черные волосы, героические подбородок и скулы, широкая грудь. Его можно было принять за итальянца или француза – на удивление тонкий нос и маслянистые, как оливы, глаза, – если бы не густые и подвижные усы, почти скрывавшие губы.

– А-а, – он окинул Инну заинтересованным взглядом, – Маковецкая? Заходи. Чай, кофе будешь?

– Чай, – пролепетала она, в который раз удивляясь манере Неназываемого в любых обстоятельствах сохранять титаническое спокойствие и восточное гостеприимство.

– ЛизОчка, – произнес он с чудесным акцентом, – гостьям чай, а мне кофе.

– Вредно вам, – тут же заворчала Елизавета, – это будет восьмая чашка за день!

Он обворожительно улыбнулся и, дождавшись, когда Инна прошмыгнет мимо его бока, закрыл за ними дверь. В кабинете уже сидела, подобравшись и насупившись, Лада.

Инна выбрала место напротив. Неназываемый плюхнулся в свое кресло и заехал на нем под рабочий стол.

– Шутку недавно слышал, – заговорил он, все так же ослепительно улыбаясь, – армянское радио спрашивают: «Может ли собака получить инфаркт?» – «Может, если ей создать человеческие условия!»

Он рассмеялся, а «гостьи» напряженно переглянулись. Несмотря на свою веселость и знаменитое спокойствие, в издательском доме Неназываемого боялись до дрожи в коленях.

– Ладно, девочки, – оборвал он сам себя, – рассказывайте. Инна, давай ты, Ладу я уже слышал.

– Хорошо. – Инна судорожно сглотнула и поймала на себе предостерегающий взгляд главного редактора.

Она рассказала историю пиара «Элитного Дома» шаг за шагом. Какого числа получила письмо от Иры Климовой. Как уточнила у главного редактора, где раздобыть место под новый пиар. Как, вернувшись из командировки, просмотрела всю свою почту с помощью поиска и вручную, но письма не нашла. Лада смотрела на нее одобрительно. Видимо, Инна правильно сделала, что не упомянула в цепочке пересылок ее. Да и какое это имело теперь значение?

– Я звонил тебе на мобильный, – глаза-оливы смотрели на Инну требовательно, – не отвечаешь.

– Простите, у меня изменился номер.

– Плохо, – покачал он головой, – новый в приемной оставь.

Явившаяся в этот момент с подносом Елизавета – вышагивала так, словно ступала по красной дорожке, а не подавала кофе – вынудила всех замолчать.

– Значит, вот что, – он взял чашку и подул в нее сквозь усы, разгоняя кофейную пену, – на этот раз закрыли вопрос: Климова уволилась и исчезла бесследно. Будем считать, ее рук дело. Но впредь, – он сурово взглянул на Ладу, – отвечать материально, как главный редактор, будешь ты! И наведи порядок в своем коллективе. Если твои сотрудники еще раз прибегут ко мне с жалобами, держись.

– Я поняла, – отчеканила главный редактор, – Брюллову вы больше не увидите.

Инна заметила, как на щеках Лады запылал румянец.

Неназываемый коротко кивнул, давая понять, что аудиенция закончена. Гостьи встали и, распрощавшись, торопливо вышли за дверь.

– Держись меня, – Лада ободряюще пожала ледяную руку Инны, – прорвемся!

Инна плелась вслед за главным редактором, которая решительными шагами двигалась к своему крылу. Как только они добрались до редакции, Лада со всего размаха толкнула дверь. Сотрудники, сидящие за столами, вздрогнули.

– Брюллова! – окрик с раскатистым «л-л-л» взорвал пространство: даже у понимающей ситуацию Инны возникло желание закрыть голову руками и лечь на пол. – Пиши заявление!!! По распоряжению издателя с завтрашнего дня ты здесь не работаешь!

Сотрудники редакции подняли головы и смотрели на Ладу с ужасом.

– Кого интересуют подробности, – она понизила тон, – обращаться в индивидуальном порядке. Раздел «психология» временно берет на себя Маковецкая. Все!

Лада резко развернулась и вышла, а Инна, ощущая себя причиной катастрофы, пробралась на рабочее место. Почему с Брюлловой обошлись так жестоко? Да, человек ошибся. Но это всего лишь недоразумение, с каждым бывает!

Она почувствовала, как ветер в редакции резко переменился. Теперь сотрудники делали вид, что не замечают Брюллову. Один только Мишка, бросив на Инну обвиняющий взгляд, подскочил к Ирке и стал ее утешать. Горькие, отчаянные рыдания недавней коллеги на костлявом плече Суслова разносились в тишине кабинета, разрывая Инне сердце.

Глава 9

Маку вызвали в кабинет директора с урока физики, чему она обрадовалась несказанно: домашнее задание – лабораторную работу – не сделала, как всегда. А еще одна «пара» могла загнать ее в угол перед концом четверти.

– Маковецкая, – в кабинет просунулась растрепанная голова дежурного по школе, – тебя!

Голова тут же скрылась. Объяснять уже ничего было не нужно: почти две недели продолжались «беседы», и от одноклассников Мака прекрасно знала, какие вопросы будут ей задавать. «Какие отметки получала во второй четверти?», «Где была вечером двадцать пятого ноября?» и дальше по списку.

Мака демонстративно встала.

– Можно?

Учитель физики посмотрел раздраженно-устало на дверь, потом на Маку, через прищур.

– Иди, счастливица!

Сергей Иванович отличался от прочих преподавателей тем, что не играл с учениками в детский сад – сейчас Мака избегала заслуженного наказания, он прекрасно это понимал и признавался ей в своем поражении. Физик был честен, и Мака уважала его за это.

– Спасибо.

Качая бедрами, она продефилировала к выходу. Перед тем как открыть дверь, замерла на пороге, обернулась на учителя, чтобы бросить прощальный взгляд, и улыбнулась с благодарностью – так, чтобы больше никто не видел.

Каблуки размеренно и гулко стучали по пустому коридору: торопиться было некуда – если уж повезло, прогулять надо весь урок.

Мака вспомнила про Ритку: трусливая тварь не появлялась в школе уже восемь дней. Поначалу было огромное желание проучить эту гадину – пацаны помогли бы, да и Фил клятвенно обещал заманить Макаренко в укромное место. Конечно, Мака никому бы не позволила и пальцем тронуть обидчицу: врезала бы как следует сама, и дело с концом. Но Рита пряталась, отсиживаясь дома, и ярость Маки постепенно утихла. Тем более что история с дракой принесла ей небывалый респект: одна против семерых! Она даже забыла, что первым делом бросилась удирать, а шакал Фил с готовностью поддерживал ее героическую версию и в красках живописал «принятый бой». Хотя и не кололся на тему собственной предательской миссии.

Девочка, копируя походку модели, подошла к зеркалу на стене рядом с учительской и остановилась. Не могла не полюбоваться собой: в новом бежевом свитере, который Инна привезла вчера из Парижа, тонком, как шелк, и мягком, словно цыплячий пух, выглядела она королевой красоты.

Неудивительно, что девки из класса ненавидели ее лютой ненавистью. Мака вызывала зависть у всех, кому приходилось отвоевывать у нее хотя бы крупицу чужого внимания. Конечно, в классе были и другие симпатичные девочки, та же Макаренко, например, но все пацаны сходили с ума только по ней. Она была живая, из плоти, крови и оголенных эмоций. Стоило зацепиться за Маку взглядом, и глаз помимо воли начинал увлеченно следить за каждым ее движением. Сама она ничего не понимала в этой своей особенности, окрестив ее про себя ничего не значащим словом «сексуальность» – ей казалось, что именно поэтому ей завидуют.

Мака несколько раз повернулась вокруг своей оси перед зеркалом и с тяжелым вздохом – расставаться с собственным отражением сейчас не хотелось – поплелась к кабинету директора. Ничего не поделаешь, надо идти, а то дежурный начнет разыскивать ее по всей школе.

Едва Мака прикоснулась костяшками пальцев к двери, как услышала бодрый голос завуча. Добродушная толстушка Марианна Ивановна всегда нравилась Маке: она носилась по школе в разноцветных платьях, собирала народ то на концерт, то на спектакль. Ни одно мероприятие в школе – будь то КВН или конкурс стихов – не обходилось без ее активности и творческого энтузиазма.

– Войдите!

Девочка открыла дверь и предстала перед непривычно-суровой Марианной Ивановной, сидевшей вполоборота к ней в кресле директора. На затылке необъятной, втиснутой в строгий костюм затейницы и предводительницы школьных артистов красовался тощий пучок светлых волос. Тонкие пряди-перья торчали в разные стороны. Мака едва сумела подавить улыбку. Распущенные волосы, небрежными кудрями разбросанные по широким плечам, шли Марианне гораздо больше.

Завуч недовольно покосилась на ученицу, потом – с подозрением – на ее бежевый свитер.

– Маковецкая?

– Да.

– Присаживайся.

Мака послушно села, рассудив, что здороваться уже поздно.

– Полных лет?

– Пятнадцать.

Завуч по воспитательной работе опустила глаза и принялась сосредоточенно строчить. На лице ни тени улыбки. Куда только подевался прежний задор?!

– Отец, мать?

– Мать, – Мака заулыбалась.

Марианна Ивановна бросила на нее строгий взгляд.

– Фамилия, имя, отчество отца, – отчеканила она, – место работы?

– Стародубов Павел Семенович, – копируя ее интонацию, выдала Мака, – место работы – церковь.

Завуч даже и не думала улыбаться. Зато было видно, что ее начало разбирать любопытство, которое она сумела придержать только отчасти.

– И чем же, – поинтересовалась она, – твой папа занимается в церкви?

– Замаливает грехи молодости, – Мака хихикнула, – в том числе и меня. Батюшкой служит.

Марианна Ивановна только недовольно покачала головой.

– Если ты знаешь отца, почему в твоем личном деле стоит прочерк? – Она через прищур смотрела на Маку.

– Это что, преступление? – Взгляд девочки стал колючим.

– Нет.

Повисла напряженная пауза.

– Давайте о матери, – не выдержала Мака, – она как бы есть.

– Почему это «как бы»? – снова полезла не в свое дело любопытная устроительница концертов.

– Ни почему. Слово-паразит, – Мака не отводила взгляда от водянистых глаз.

Дальше разговор пошел по тому плану, который описывали ребята. Адрес, телефон, явки, пароли. Мака скучала, вглядываясь в прозрачные глаза Марианны Ивановны и пытаясь угадать, о чем она думает и куда подевалась прежняя хохотушка. Ничего не получалось. Так же как с матерью. Единственная разница была в том, что от Марианны сейчас исходила мощная волна то ли ненависти, то ли презрения. А вокруг Инны не было никаких волн вообще – пустота.

– Ты знаешь, кто был в тот вечер в школе? – вдруг услышала Мака и заметалась, прежде чем успела отвести глаза.

– Понятия не имею.

– Мне так не кажется, – Марианна отложила ручку и скрестила под подбородком пальцы-сардельки, – ты в стороне остаться не можешь.

– Почему?! – изумилась Мака.

– Из-за характера.

– Серьезно, не знаю, – она постаралась сыграть убедительно.

– В общем, – Марианна Ивановна не отводила глаз от ее лица, – ты зря так стараешься, покрывая преступника. Уже есть свидетели.

У Маки возникло такое чувство, будто Марианне Ивановне безумно нравится играть в следователя: новый образ, который она примерила словно бы для спектакля, а потом не пожелала с ним расстаться.

– И что вам мешает, – она тряхнула головой, – заняться подозреваемым?

– Видишь ли, Сашенька, – она пошевелила пальцами, – их двое.

– Как?!

– Хорошо, – Марианна гаденько усмехнулась, – значит, замешан только один.

– Я этого не говорила!

Мака, чувствуя подвох, прижала ладонь к подбородку и прикрыла глаза.

– В общем, смотри. Двое подозреваемых. Один точно виновен, на второго, скорее всего, указали, чтобы запутать следы.

Мысли заметались как сумасшедшие. Уже давно Мака решила для себя эту дилемму: не будет она никого сдавать. Ни Фила – предателя, ни Ритку – гадину, которая знала с самого начала, кто виноват, но упорно молчала. А ведь ее уже вызывали, в первых рядах, да и в школе вот уже три недели каждый день начинался с масштабного выноса мозга на тему сожженных журналов. Не говоря уж о том, что не станет Мака рассказывать, как ее саму пытались избить. Она не стукач и привыкла справляться сама со своими проблемами.

Но сейчас ситуация поменялась, и смолчать значило подставить невиновного человека.

– Будешь молчать, может пострадать невиновный, – с легкостью прочитала Марианна Ивановна ее мысли.

Она разомкнула руки и снова взялась за ручку, вертя ее между пальцами.

Мака собралась, как перед прыжком. В конце концов, Фил подставил не только ее одну, а всю школу.

Директора до сих пор не выписывают из больницы. И если накажут вдруг не его, а кого-то другого…

– Я не знаю, – твердо заявила Мака, глядя завучу в глаза, – это дело того человека, который так поступил.

Завуч по воспитательной работе в раздражении отбросила ручку и закатила на секунду глаза.

– Все, иди, – процедила она.

Мака пулей выскочила из кабинета. Решение в голове созрело всего за несколько секунд до ответа: если ситуация вдруг повернется так, что виновным признают не Фила, а кого-то другого, она придет и расскажет им все. А если нет, сохранит эту тайну. В конце концов, эта история – не ее дело.

Пока она торчала в кабинете директора, прошел уже не только урок физики, но и вся перемена. Имело ли смысл тащиться на русский язык? Мака запустила руку в необъятный накладной карман на джинсах и на ощупь достала телефон, чтобы посмотреть время. Под руку ей попался аппарат матери, на котором беззвучно мигали три пропущенных вызова. Она сняла блок и просмотрела звонки. Один из них был от Игоря – настырный попался тип. Пора было заканчивать с этим фарсом. Торопливо оглянувшись, Мака зацокала к женскому туалету.

Едва прикрыв за собой дверь, набрала его номер.

– Алло? – произнес взволнованный голос.

– Игорь, здравствуйте, – поздоровалась она по-взрослому степенно, – вы мне звонили?

– Звонил, – согласился он разочарованно, – но не то чтобы вам… Инна так и не появилась?

– Вы знаете, – Маку сильно задело это «не то чтобы вам», – Инна заходила на прошлой неделе.

Она замолчала, решив помучить этого остолопа.

– И что? – наконец не выдержал он. – Вы передали?

– Коне-е-ечно! – заверила Мака и снова умолкла.

– И что? – вынужден был, как попугай, повторять он.

– Она сказала, – девочка мстительно замолчала, – что не желает вас больше видеть. Совсем. Поэтому поменяла телефон. Даже старый аппарат не стала забирать, как видите.

– Не может этого быть…

– Почему же? – уверенно продолжала Мака, постепенно вживаясь в роль. – Вспомните, может, вы чем-то ее обидели?

– Не думаю…

– А вы подумайте, – строго предложила она.

– Она хоть намекнула на что-то?

– Намекнула, – заверила Мака и осеклась: не успела придумать, что именно Инна могла сказать сотруднице спортзала по поводу своих отношений с мужчиной.

Зная характер матери, она прекрасно понимала: постороннему человеку та не сказала бы и десятой части того, что она уже наплела этому Игорю. Просто забрала бы телефон и выкинула сим-карту, если представить себе, что старый номер и Игорь заодно ей были больше не нужны.

– Простите. Александра? – осторожно уточнил он, и Мака снова взвилась. Неужели так трудно запомнить ее имя?! Третий раз уже с ней разговаривает!

– Да, – с достоинством ответила она.

– А вы давно знаете Инну?

– Давно, – Мака споткнулась на этом слове, – дольше, чем вы думаете.

– Вы подруги? – попытался угадать он. – Она не забыла, специально оставила вам телефон?

– Нет, – отрезала Мака, начав нервничать и намеренно пропустив первый вопрос мимо ушей, – она забыла телефон в спортзале! Я уже говорила!

– Вы приятельницы? – не успокаивался он.

– Не в тему!

– Что?

– Я говорю, – опомнилась Мака, – вы ошибаетесь.

– Не понимаю, – в его голосе звучала обида, – не понимаю, что происходит.

– А хотели бы знать? – В голову пришла вдруг шальная мысль.

– Конечно!

– Давайте встретимся…

Мака услышала в коридоре шаги, резко нажала «отбой» и, сунув телефон в карман, сделала вид, что моет руки. В туалет вошла Валентина Сергеевна.

– Маковецкая, – с порога начала она воспитательную работу, – ты почему не на уроке?

– Вызвали, – Мака закатила глаза к потолку.

– Уже отпустили?

– Да.

– Тогда беги на урок! Что у тебя сейчас?

– Кажется, русский.

– Проводить? – участливо поинтересовалась англичанка.

– Пока еще помню дорогу.

Мака вышла из туалета и поплелась нога за ногу к кабинету русского языка. Зайдя за угол, остановилась и, подумав пару секунд, написала Игорю сообщение: «В пятницу, 19.00, место назовите сами. Александра». Не успела она дойти до нужной двери, а Игорь уже прислал ответ.

Улыбаясь, как удав, проглотивший кролика, Мака постучала и распахнула дверь.

– Можно?

– Входи, – со вздохом разрешила учительница, как и все, ошалевшая за две недели от постоянных блужданий учеников между уроками.

Мака нашла глазами свою сумку – верный сосед по парте и на этот раз не подвел, – плюхнулась на стул и уставилась на доску непонимающими глазами. Сейчас ее интересовало только одно: предстоящая встреча с Игорем. Не терпелось посмотреть в глаза мужчине, ради которого Инна наплевала на собственную дочь.

Об Игоре она думала и поздно вечером, уже лежа в постели, пока мать возмутительно долго трепалась с кем-то по телефону. А потом, уже засыпая, Мака вдруг почувствовала, что Инна сидит рядом с ней.

– Зачем? – произнесла мать загробным, неузнаваемым голосом. – Зачем ты, сумасшедшая идиотка, сожгла эти журналы?!

Мака вытаращила на нее глаза, сон прошел моментально. Но от страха, перемешавшегося с гневом, она не могла выдавить из себя ни слова.

Неужели тот самый человек, которого хотели подставить, – это она? И мать им так сразу поверила?!

Глава 10

Инна, словно в замедленной съемке, видела, как Сашка вскакивает на кровати, отбрасывает одеяло к стене. Следом полетела подушка.

– Я, – девочка орала, задыхаясь от гнева; перевязанные белыми бинтами коленки светились в темноте, – я не трогала эти журналы!

– Ты никогда, – Инна тоже кричала, ее колотило от ярости, – не говоришь правду! Вся школа знает!

– Дура!!!

Она соскочила на пол и ринулась в ванную комнату, но не успела запереть дверь. Ополоумевшая Инна потянула за ручку, разверзая дверной проем, словно пропасть, между собой и дочерью.

– Отпусти! – визжала Сашка как сумасшедшая. – Оставь меня в покое!

Инна вцепилась в ручку мертвой хваткой, изо всех сил вытягивая ее на себя. Намертво приклеившаяся с другой стороны дочь ехала вслед за дверью по полу в своих махровых носках.

– Не смей, – орала Инна, – не смей!

Выехав за пределы ванной комнаты, Сашка поняла, что с матерью ей не сладить.

– Больная! – проорала она.

И, как была, в одной длинной футболке, бросилась в коридор. Сорвав с вешалки куртку, стала ее натягивать. Инна схватила куртку за капюшон, стала со всей яростью тянуть на себя, и не сохранившая равновесия Сашка упала на пол. Инна рухнула вслед за ней.

Визжа и выкручиваясь, дочь сучила по полу руками, ногами. Крупные слезы катились из ее раскрытых глаз.

– Зачем тебе это было надо? – хрипела Инна сорванным голосом. – Показать, что ты круче всех?!

– Ты ни хера не понимаешь! – рыдала девочка. – Никогда не поймешь!

Обессилев, она перевернулась на живот. Только ее плечи продолжали вздрагивать. Инна сидела рядом, прислонившись спиной к стене, и кляла свою никчемную жизнь. Она так и не научилась быть матерью. А из-за дочери не достигла успеха ни в чем другом. Легко болтать о том, как перерезать себе пуповину, если у тебя нет, не было и никогда не будет детей!

Они обе провели так немало времени – Сашка вздрагивала и в отчаянии повторяла только два слова: «Дура. Поверила», а у Инны больше не было сил ни на обвинения, ни на сочувствие. Она каждым нервом, каждый клеточкой кожи чувствовала собственную никчемность в этом чертовом мире.

В какой момент и как они встали, чтобы разбрестись по своим комнатам, Инна не помнила. Она ощущала только абсолютную пустоту и сразу же провалилась в сон…

Дисциплинированный будильник поднял ее в семь утра. Инна открыла глаза и тут же вспомнила об ужасе, который они с Сашкой вытворяли здесь ночью. И если дочь еще можно было понять – буйство гормонов, неустойчивая подростковая психика, – то как Инна могла позволить себе эти постыдные выверты, в голове не укладывалось!

Тело гудело и не слушалось, словно отравленное лошадиной дозой крепкого алкоголя. Превозмогая боль, Инна встала с постели и, пошатываясь, поползла в ванную комнату. Чувство вины за допущенный беспредел разрослось в ней до невероятных размеров. Она приняла душ, умылась и, замотавшись в махровый халат, отправилась будить Сашку. Обычно та просыпалась сама, но сегодня, видимо, измученный истерикой организм дал сбой. Инна даже подумала, что при других обстоятельствах не стала бы трогать дочь, но в девять ноль-ноль им обеим нужно было явиться в кабинет директора.

Инна осторожно открыла дверь в Сашкину комнату и, широко распахнув глаза, уставилась на пустую кровать. Ледяной ужас пробрал ее до костей. Она заметалась, нашла телефон, стала звонить. Сашкин номер был недоступен. Наскоро одевшись, Инна выбежала из квартиры.

В восемь утра она уже переминалась с ноги на ногу у входа в школу, но дочери не было видно. Инна решила, что до начала уроков нельзя поддаваться панике. Придет!

Но она ошиблась: Сашка так и не появилась. Первой мыслью было бежать в ближайшее отделение милиции и заявить о пропаже ребенка, но она остановила себя: надо пойти в школу, поговорить с завучем. В конце концов, ее дочь пропала из-за идиотской истории с журналами! И этой Марианне Ивановне придется теперь встать с ног на голову, чтобы доказать ей вину Сашки!

Инна вошла, наконец, в здание и направилась к кабинету директора.

– Инна Викторовна? Доброе утро! – встретила ее у порога завуч по воспитательной работе, которая еще только открывала кабинет директора.

– Здравствуйте, – ответила она и, дождавшись, когда дверь поддастся, проскользнула внутрь.

Несколько минут необъятных размеров тетка возилась со шкафом, верхней одеждой, сапогами и туфлями. Только закончив ритуал переодевания, села за стол напротив Сашиной мамы.

– Что будем делать? – задала она несуразный вопрос.

– Сначала вы мне расскажете, – нервы ее были уже на пределе, – каким образом в школе пришли к выводу, что журналы подожгла именно Александра.

– Все просто, – тетка безразлично пожала плечами, – опросили учеников старших классов, несколько человек указали на вашу дочь.

– Кто именно? – Инна открыла сумку и достала блокнот, приготовившись записывать.

– Это еще зачем? – занервничала тетка. – Мы такой информации не даем.

– Тогда, вероятно, – Инна, уже поняв, что ситуация замкнулась вокруг желания найти крайнего, смотрела на мерзкую тетку через прищур, – вы не будете публично заявлять о том, что в истории с журналами виновата Александра Маковецкая?

– Напротив, – тетка сильно удивилась, даже выпучила глаза, – об этом каждый ученик должен знать. В назидание! Кроме того, уже принято решение исключить Сашу из школы. Собственно, об этом я и собиралась вам сообщить. И завтра, на открытой линейке…

– Завтра, – зашипела Инна разъяренной коброй, – у вас на линейке соберется вся пресса Москвы. Прогремите! Опровержения устанете писать!

– А…

– А не стоило связываться с дочерью журналиста. – Волосы Инны встали дыбом, громадные глаза сверкали. – Называйте имена и фамилии!

Марианна Ивановна задрожала, толстые пальцы нервно теребили косынку на шее. Перед внутренним взором Инны возникла картина – как эти пальцы лопаются, не выдержав собственной плотности, и из каждого, словно из яйца, появляется по черной, неистово шипящей змее. Инна тряхнула головой, отгоняя видение: оно не имело ни малейшего отношения к ЭТОМУ миру.

– Ну!

– Рита Макаренко, Вика Столыпина, Нина Говорова, Анна Пигаль, – пробормотала завуч.

– Это одноклассницы Сашки! – бросила Инна как обвинение.

– Ну и что?!

– Вы даже не знаете, что они ненавидят ее?! Что недавно заманили в заброшенный детский сад и избили?!

Выпученные глаза тетки поползли на лоб. Инна на секунду зажмурилась, чтобы не позволить новым образам из ДРУГОЙ реальности прорваться наружу.

– Не может быть!

– Хотите заявление в милицию? – спросила Инна с нажимом. – Я напишу! Мы были у врача, зафиксировали побои!

Она блефовала – Сашка так и не позволила сводить ее в поликлинику. К тому же о происшествии в детском саду Инна узнала только в ночь накануне своей командировки, когда ее маленькая безрассудная Сашка протаранила на мотоцикле соседский «Мерседес», доказывая, что она круче всех пацанов во дворе. И поверх старых, уже заживших почти синяков кровоточили новые раны.

Привести в школу «всю прессу Москвы» она не могла и подавно, разве что Суслов уговорит двух-трех писак из районных газет, от которых не будет никакого толку. Но, главное, она выбила у этой жуткой Марианны Ивановны почву из-под ног и заставила усомниться в том, что виновата Саша.

– А кто тогда, – лицо завуча сморщилось в плаксивой гримасе, – кто их сжег?

– Вот это, – Инна встала, понимая, что продолжение разговора не имеет смысла, – меня не интересует! Разбирайтесь сами! Вы же понятия не имеете о том, чем заняты дети. Вам наплевать на все, лишь бы сидели и делали вид, что принимают правила вашей игры. А они давно выросли и перестали быть теми, кем кажутся!

– И что будем делать? – словно лейтмотив прозвучал прежний вопрос.

– Хотя бы изредка, – Инна пятилась к выходу, – оставлять дома свое безразличие!

Она выскочила за дверь, которой хлопнула так, что застонали стены. Ей показалось, не только у кабинета директора – во всей школе.

Выбегая из здания, Инна чувствовала отвращение и желание никогда здесь больше не появляться. Бедная Сашка! Как она заставит себя учиться здесь после того, как ее унизили, оболгали? И сама она – мать называется – хороша! Еще вчера по голосу этой Марианны Ивановны должна была догадаться, что именно представляет собой человек.

Инна набрала Ладу: ехать на работу сегодня она не могла. Нужен был отгул, отпуск за свой счет, что угодно и на любых условиях. Главный редактор отреагировала привычно – оглушающим криком. Но у Инны не было времени разбираться с Ладой, сначала нужно было отыскать свою дочь.

Телефон Саши теперь был доступен, но она настырно сбрасывала звонки. Инна вздохнула с облегчением: значит, жива и здорова, просто злится на мать.

Она остановилась посреди узкой асфальтовой тропинки, вынуждая прохожих с ворчанием обходить ее по засыпанной снегом земле, и стала набирать сообщение. Она писала о разговоре с завучем, о том, что Саша не виновата. Просила прощения и умоляла прийти домой.

Дорога к дому оказалась нескончаемо длинной. Инна останавливалась через каждые две минуты, доставала телефон из кармана и смотрела на мертвенно-бледный дисплей. Ответа не было.

Она уже заходила в подъезд, когда вдруг услышала суровый окрик:

– Инна!

Развернувшись и обведя невидящими глазами двор, она наконец сфокусировала взгляд на движущейся к ней квадратной фигуре. Через секунду узнала хозяина злополучного «Мерседеса» и втянула голову в плечи.

– Здравствуйте, – пролепетала она виновато, – вы не звонили, а я… у меня телефона вашего…

– Тысячу раз звонил! – оборвал он ее.

– Простите?

– На работе вас нет, мобильный молчит!

– Ой, – Инна сообразила: на визитке, которую она всучила этому амбалу, был старый номер, – простите! А вы уже заезжали в сервис? Что там?

– Говорят, – он трагически сдвинул брови, и Инне почудилось, что за его спиной снова стоит крошечная жена-кукловод, – дверь придется менять! Это десять дней без машины.

– И сколько, – пробормотала Инна, покрываясь красными пятнами, – я вам должна… за дверь? И за все…

Мужик шире расставил ноги, словно ему требовалась дополнительная опора, и охрипшим голосом произнес такую сумму, от которой у Инны потемнело в глазах.

– Как же так?!

Он, как кукла, зашевелил большими губами. Говорил о заказе двери, об аренде другого автомобиля. Сознание Инны выхватывало лишь отдельные фразы.

– Сейчас не могу, – пробормотала она, – мне нужно время.

– Не вопрос, – заулыбалась гигантская марионетка, довольная тем, что сумму никто не пытался оспаривать, – я в субботу зайду!

– Только не в эту, – пискнула жертва.

– В следующую, – быстро согласился хозяин машины, – но только железно!

Не успела Инна открыть рот в попытке выгадать еще хотя бы неделю, как амбал буркнул: «До встречи!» и, как спринтер, рванул к машине.

Инна невидящим взглядом смотрела ему вслед. Половина зарплаты. В течение года. Если удастся раздобыть эту баснословную сумму в долг у кого-то из друзей.

Она медленно вошла в подъезд, замирая на каждой ступени, добрела до квартиры и, с трудом попав ключом в замочную скважину, вошла.

Сашки не было. Телефон оставался мертвее мертвого. Инна, не раздеваясь, опустилась на стул у самого входа в кухню и стала ждать. Минуты тянулись медленно, старинные часы в прихожей громко отсчитывали каждую секунду. Наконец щелкнул замок.

– Мама, – тоненько позвал ребенок, заглянув в кухню.

Инна замерла, боясь спугнуть это чудесное слово, которого она не слышала уже очень давно. Сердце ее забилось с отчаянной радостью.

– Да? – произнесла она осторожно.

– Ты не пошла на работу? – Сашкины глаза светились благодарностью.

– Нет, – Инна мотнула головой, – я тебя ждала.

– Прости, – девочка, как пришла – в куртке и сапогах, опустилась рядом с ней на пол и положила голову на колени матери, – я у Ритки была.

Околдованная долгожданным прикосновением, Инна сидела, не смея пошевелиться. Она даже не сразу поняла, что именно сказала ей дочь.

– Мама, я не трогала эти журналы, – улыбнулась Саша, подняв к Инне лицо.

– Я знаю!

– Теперь и Марианна Ивановна знает, – Саша помолчала задумчиво, – мам, а можно мы из этой школы в другую перейдем?

– В какую?

– Пока не знаю, – Саша вздохнула, – но мы же с тобой поищем? Вместе.

– Да!

Инна потрепала дочь по голове и поспешила запрокинуть лицо к потолку, почувствовав, как на глаза наворачиваются слезы.

Часть II

Глава 1

В то утро Мака не дождалась будильника. В шесть часов открыла глаза и уставилась в потолок. Память с точностью педанта, шаг за шагом, прокручивала в голове вчерашний день. Обида заставила ее подняться с постели и, отключив будильник, на цыпочках пойти в ванную комнату.

Полная решимости, она бесшумно оделась и выскользнула за дверь. Сумка с учебниками осталась дома, заброшенная под кровать, – сейчас она не собиралась таскать на себе лишний груз.

До Риткиного дома Мака бежала, сбивая на ходу редких прохожих. Многие не оставались в долгу: посылали ей вслед проклятия, и это было отлично – подогревало ярость. Ни единого сомнения не было в том, что подставила ее Макаренко со своей свитой. А потом, типа, заболела!

Дождавшись, когда откроется дверь в подъезд, Мака проскользнула внутрь и забралась на полпролета выше площадки, на которой жила Ритка. Запыхавшись, плюхнулась на ступени и приготовилась ждать: отсюда ей был прекрасно виден вход в квартиру Макаренко.

Эта железная дверь, покрашенная в небесно-голубой цвет, нагло подсовывала ненужные воспоминания из далекого наивного детства. Они с Риткой – две малолетние дурочки – ходили в первом классе друг к другу в гости, делали вместе уроки и считались лучшими подружками. Только Мака всегда завидовала Ритке – у нее был отец. И вообще, нормальная семья – с пушистым котом и запахом пирогов по выходным. Мать Ритки не сидела за компьютером целыми днями: едва придя с работы, она бросалась делать с дочкой уроки, потом готовила ужин, обхаживала мужа. Тетя Клава, которая была старше Инны на целых пятнадцать лет, понимала, что такое семья!

Голодной Маке и сейчас показалось, что из-за двери доносится обворожительный запах свежей выпечки.

Чтобы спрятаться от наваждения, она накинула на голову капюшон и, прислонившись головой к подъездной стене, прикрыла глаза. Прочь мысли о еде! Нужно дождаться, когда уйдут на работу Риткины родители и сволочь Макаренко останется дома одна. У Маки был заготовлен план – позвонить в дверь и, как только Ритка откроет, со всей дури заехать ей кулаком в нос и спокойно уйти. Макаренко все прекрасно поймет.

Что будет дальше? Этого Мака не знала. Ей просто нужно было унять душевную боль. Мысленно прокручивая шаг за шагом все свои действия, Мака не заметила, как задремала. Всего на несколько минут. Но этого оказалось достаточно, чтобы потерять контроль над ситуацией. Взглянула на дисплей телефона и выругалась – 7.40.

По логике, Риткины предки уже должны были выйти из дома. Она поднялась, потянула затекшие мышцы и спустилась на несколько ступеней вниз. Нажала на звонок – послышались соловьиные трели из детства – и, в последнюю секунду сообразив, что надо закрыть глазок, зажала его большим пальцем. Дверь распахнулась, и на Маку, уже занесшую для удара кулак, с удивлением уставились простодушные глаза тети Клавы.

– Здравствуйте, – выпалила Сашка, пряча руку за спину, – а Рита дома?

– Да-а, – тетя Клава смотрела на девочку и не узнавала.

– Я Саша Маковецкая, – поспешила она прояснить ситуацию.

– Сашенька?! – тетя Клава набросилась с объятиями. – Господи, как же ты выросла! Какая красавица! Проходи! Ритонька умывается, сейчас позову!

Насильно затянутая в прихожую, Мака теперь не знала, что делать.

– Раздевайся-раздевайся, – не умолкала тетя Клава, уже стягивая с девочки куртку, – еще чайку перед школой успеете попить! Молодец, что зашла за Ритуней.

Мака изумленно смотрела на суетливую Риткину маму и не понимала, как та не замечает простых вещей: при ней не было ни школьной сумки, ни мешка с обувью, а значит, она и не собиралась в школу. Мака явилась в дом врага, чтобы отомстить! А не «зашла за Ритуней», как делала последний раз семь лет назад.

Да и сама Ритка забыла дорогу в школу – об этом хоть тетя Клава знает?!

– Опаздываю, – сокрушенно покачала головой Риткина мама, натягивая сапоги, – побегу! Покушайте как следует!

Она бросила на гостью последний восхищенный взгляд и захлопнула за собой дверь. Мака, сбитая с толку, прислонилась спиной к косяку. Нормально! И как она после этого заедет Ритке по носу?!

Та тем временем не спешила выходить из ванной комнаты, словно почистить ей нужно было не тридцать два зуба, а как минимум четыре ряда по тридцать зубов.

– Акула, – пробормотала Сашка и почувствовала, как накопленная ярость возвращается к ней.

Наконец щелкнула задвижка. Ритка выползла на свет божий. Бледная, невыспавшаяся. И куда только подевался бравый вид дворовой шпаны?

Маку с детства раздражала в Ритке эта черта: в школе она была жуткой задирой и вруньей – таких детей их первая классная руководительница называла «оторви и брось». А дома, в присутствии матери и отца, превращалась в пай-девочку. На такую «куколку», как любовно называла ее тетя Клава, оставалось только молиться.

– Почистила перья? – буркнула Мака.

Ритка, увидев непримиримого врага в собственном доме, замерла, бешено шаря глазами в поисках путей к отступлению.

– Как ты сюда попала?!

– Неважно, – Мака усмехнулась.

– Мать впустила, клуша тупая, – догадалась Ритка и подошла ближе, – че надо?

Подходящий момент наступил: нужно было только сделать пару стремительных шагов вперед и выбросить в лицо Ритке крепко, до стального звона, сжатый кулак. Но Мака медлила.

– Тетя Клава велела чаем меня напоить, – выдала она.

Макаренко сморгнула и спросила растерянно:

– Пирог будешь?

– С чем?

– Я без понятия, – поморщилась Ритка так, словно ее тошнило от одного упоминания о стряпне.

– Давай.

Пока Ритка шуршала в кухне, Мака успела скинуть сапоги, куртку и даже сходила помыть руки. Ей нравилось, что на территории врага она чувствует себя как дома, а врезать всегда успеет – нужно только подождать, когда вернется ярость. Макаренко – в этом можно было не сомневаться – очень скоро даст повод.

Как только Мака вернулась в кухню, Ритка, зажав рот рукой, вылетела в прихожую; хлопнула дверь в туалет. Гостья в недоумении уставилась на тарелку с мясным пирогом, стоявшую на столе. Поднесла ее к носу, понюхала. Казалось, тетя Клава испекла его только сегодня утром: таким свежим и ароматным он был. Пожав плечами, Мака села за стол, положила две ложки сахара в чай, который Ритка успела налить, и принялась за пирог. Война войной, а от тети-Клавиной стряпни она не дура отказываться.

Ритка вползла в кухню вся синяя, когда Мака, решив не церемониться в доме своего детства, отрезала себе второй кусок.

– В школу идешь? – проблеяла Ритка жалобно.

– Че там делать? – отмахнулась Мака. – Тебе точно нечего. Подставила меня и слиняла.

– Я не специально, прости, – заныла Ритка, и Мака в который раз удивилась: дома Макаренко превращалась из львицы в овцу.

– Типа случайно?

– Так. – Ритка опустилась на свободный табурет, со страхом взглянула на пирог и отодвинулась от стола подальше. – Отомстить хотела.

– За что?!

– За Фила. Он в тебя втюрился.

– И че?

– И ниче, – Ритка закатила измученные глаза, – нужно было, чтобы тебя из школы выперли.

– Ну, ты красава! А если я тебе отомщу?! – Мака почувствовала, как гнев начинает закипать в ней, но как-то вяло, по инерции: наверное, нельзя было объедаться.

– Мсти. – Ритка вдруг опустила лицо в ладони и заплакала. Так горько и безутешно, что у любого живого существа, глядя на нее, разорвалось бы сердце от жалости.

Мака сидела, глядя на русую макушку, и не знала, как теперь быть: врезать в такой ситуации она уже точно не сможет.

– Ты че ревешь? – попыталась утешить она. – Тебя-то из школы не выпирают.

– Я скоро, – прохныкала Ритка, – сама уйду!

– Куда?

– Ребенка рожать, – пробормотала Макаренко сквозь всхлипы и разревелась еще сильнее.

Мака замерла с открытым ртом и широко распахнутыми глазами.

– Рит, ты дура? – просипела она.

– А что, – вскинулась Макаренко, – аборт лучше делать?!

– У-у-у. – Мака прикрыла ладонью рот и наконец начала верить в происходящее. Она-то думала, у нее неразрешимые проблемы. А оказалось, детский лепет. – Ты как умудрилась?

– А как все умудряются?!

– Понятия не имею, – Мака пожала плечами, – и проверять не собираюсь.

– Тебе хорошо!

– Это да, – она усмехнулась, – я знаю, как классно расти без отца! И быть ребенком, которого зачали по глупости.

– Может, и не по глупости, – теперь уже утешала Ритка, словно саму себя, – может, тебя мама хотела.

– Нужна я ей…

– Может, она папу твоего сильно любила.

– А ты что, тоже любишь?

– Кого? Фила?

– Откуда я знаю, кто это сделал?!

– Люблю, – Ритка опустила голову.

– Вот дура! – не сдержалась Мака. – Он же сопляк!

Ритка ничего не ответила, только посмотрела на Маку глазами побитой собаки. Они помолчали.

– Че делать будем? – спросила наконец Мака.

– Ты тут при чем?

– Ни при чем. Но делать-то что-то надо?! Фил знает?

– Нет!

– Звони! – Мака достала из кармана свой телефон.

– Не буду!

– Значит, я позвоню.

Она, отворачиваясь от Ритки, которая делала слабые попытки схватить ее за руку и отнять аппарат, включила телефон и набрала номер. Судя по шуму в трубке, предатель был уже в школе. Макаренко, красная как рак, заткнула уши, чтобы не слышать, что Мака будет говорить.

– Вали с уроков, пока тебя не засекли, – приказала она коротко, – и дуй к Ритке домой.

– А че…

– Ниче! Резче давай!

Она отключилась и пересчитала на дисплее количество СМС о непринятых звонках – мать набирала раз десять. Зачем? Им нечего друг другу сказать.

– Ты думаешь, он придет? – взволнованно прошептала Ритка.

– Куда денется?! Трус!

– Он ни при чем, – Ритка виновато опустила глаза, – это я все сделала. И избить тебя я хотела. И Марианне тоже я наплела. Он ни при чем…

– Давай, выгораживай! – Мака поморщилась. – Тебя я прощаю: у беременных, говорят, крыша едет. А вот Филу твоему придется за все ответить.

– Сашка. – Мака вздрогнула, услышав непривычное в устах одноклассницы имя. – А ты ведь первая, кому я сказала.

– Не бойся, – она с жалостью посмотрела на несчастную Ритку, так глупо попавшуюся: раз и на всю жизнь, – не выдам!

Через десять минут примчался запыхавшийся Фил – в расстегнутой куртке, вспотевший. В карих глазах любопытство мешалось со страхом: что делает Мака в квартире Ритки, понять он не мог. Ему даже в голову не приходило, что два непримиримых врага, Маковецкая и Макаренко, только что по-дружески решили его судьбу.

– Чаю хочешь? – пискнула маленькая хозяйка, расцветая при виде своего ненаглядного, как майская роза. Куда только делись бледные губы и мертвенно-синие круги под глазами?!

– Обойдется! – Мака не дала Филу ответить и распорядилась: – Снимай ботинки, садись давай, чтобы не упасть.

Ритка засуетилась, потащила дорогого гостя в гостиную. Мака, идя следом за будущими малолетними родителями, испытывала острое желание настучать Филимонову по башке. Ладно Ритка, влюбленная дура! Но этот-то многоопытный герой-любовник должен был после своей студентки знать, как предохраняться. Он вообще о чем-нибудь думал? Или решил, что если рожать или делать аборт не ему, то и париться незачем?!

– Сели? – поинтересовалась она, как только Ритка устроилась рядом с Филом на диване, и не удержалась: – Объявляю вас мужем и женой!

Поглупевшая рядом с Филом Макаренко захихикала, счастливая, а Филимонов выкатил из орбит глаза. Непонятно, что с ними сделалось, но теперь бессмысленные зенки вызывали у Маки лишь омерзение.

– Значит, так, ребята, – она решила не толочь воду в ступе, – пару раз вы оттянулись. И залетели. Бывает! Так что, Фил, скоро станешь папашей.

– Что?! – Филимонов сбросил с себя руки-лианы Макаренко и, вскочив с дивана, рванул к двери.

Хорошо рассчитанным толчком в грудь Мака вернула его на место. Макаренко теперь сидела, сжавшись в комок, и чуть не плакал.

– Жениться вам надо, барин! – слова откуда-то вылезли сами собой.

– Разбежался!

– Как знаешь. Есть уголовная ответственность за совращение несовершеннолетних.

– Мака, ты охренела?!

– Короче, – она смотрела на Фила с презрением, – достал! Не хочешь обсуждать с невестой свадьбу, я сама твоим родокам все скажу. А Ритка заявит в милицию. Так лучше?

Он помолчал, опустив голову.

– Нет.

– Вот, – Мака удовлетворенно кивнула, – поэтому мы даем тебе шанс. А чтобы думалось лучше, пора облегчить душу и участь.

– В смысле?

– В смысле, вставай! – приказала Мака. – В школу пойдем.

Пару раз по дороге Фил пытался сбежать, но Ритка с Макой висели на нем с обеих сторон.

Дверь в кабинет Марианны Ивановны была приоткрыта. Мака толкнула ее ногой и впихнула с помощью Ритки Фила. Троица предстала перед изумленными и красными – неужели эта гарпия способна лить слезы? – глазами завуча.

– Что вам, дети? – растерянно спросила она.

Куда только подевалась недавняя суровость?! Заодно с надменным взглядом. Марианна стала немного похожа на себя прежнюю.

– Вот, – Мака крепко сжимала локоть Фила, – Стас хочет вам что-то сказать!

Филимонов блеял, путался: ничего нельзя было понять, а Мака сгорала от стыда за него. Надо быть таким трусом! Вся школа прекрасно знает, что Марианна дружит с его мамашей и постоянно трется в кухне, таская домой продукты пакетами. Никто не будет исключать Фила из школы! В худшем случае промоют мозги, и то вряд ли прилюдно.

– Стасик, – завуч наконец сообразила, о чем речь, – ты говоришь правду?

Ритка с Макой одновременно кивнули. Выдержав мучительную паузу, затряс головой и Фил.

– Ох! – Марианна Ивановна схватилась за голову. – Как же так? Что будем делать?

– Исключать из школы! – Маковецкая сверкнула глазами.

Завуч не удостоила ее ответом.

– Идите! – распорядилась она. – Педсовет школы примет решение. Справедливое.

Спустившись с крыльца, все трое разошлись в разные стороны. На душе у Маки было чернее черного: она успела узнать все о справедливости в школе – отношение к человеку зависит от того, кто его родоки. Кто он сам, не имеет никакого значения. И после этого ей придется вернуться за прежнюю парту?! Делать вид, что все норм?

Телефон в кармане пискнул два раза. Она достала его и взглянула на дисплей – пришло сообщение от мамы. Прочитав его, Мака заулыбалась. Так вот почему Марианна Ивановна была такая пришибленная – это мама уже успела промыть ей мозги. Значит, Инна на ее стороне и сумела заступиться за дочь даже перед страшной мегерой, в которую превратилась некогда добрая фея!

Приятное чувство защищенности впервые за долгое время согрело сердце ребенка.

Глава 2

Редакция вопреки обычному пятничному оживлению напоминала кладбище. Мрачная тишина, изредка нарушаемая шелестом бумаг, скорбные лица. Рабочий стол Брюлловой, пустой и черный, словно разрытая могила, зиял посреди заваленного верстками и журналами пространства.

Танечка сидела, забившись в угол и завесившись черными волосами. Влад отрешенно строчил статью. Суслов, даже не взглянув на возникшую в дверях Инну, вслух вычитывал верстку, монотонно бубня. В глухом пространстве его бормотание звучало зловещей молитвой.

– Доброе утро, – Инна переступила порог.

Танечка с Владом торопливо поздоровались в ответ, а Мишка даже не поднял на нее глаз.

Инна, уязвленная этим приемом, подошла к столу Суслова и встала, глядя на него в упор.

– Чего тебе? – безразлично спросил он.

– Надо поговорить.

– Занят я.

Она задохнулась от возмущения.

– Когда освободишься?

– Что? – презрительно переспросил он.

Она повторила вопрос. Мишка пожал плечами и вернулся к своему бормотанию.

Инна поплелась к рабочему столу, на котором, словно почувствовав ее приближение, зазвонил телефон.

– Зайди ко мне, – бросила в трубку Лада. И голос начальницы, судя по интонациям, не сулил никаких благ.

Инна неспешно положила сумку на стул и побрела в туалетную комнату. Грядущая истерика Лады больше ее не пугала – в конце концов, сколько их было за эти годы. Ладу не любили, это точно, но давно не воспринимали всерьез: наорется и успокоится. Гораздо хуже для Инны сейчас было новое отношение Суслова. Неужели он не понимает?! Она не меньше его переживает из-за Брюлловой, да только сделать ничего не может. Неназываемый сказал: «Чтобы я больше не видел», и даже Лада не посмела перечить.

– Ты работать собираешься? – злость в голосе главного редактора оглушила Инну, едва она приоткрыла дверь в кабинет.

– Да.

– Тогда в чем дело?!

– У Сашки неприятности.

– Твоя Сашка не ребенок, – Лада скривила губы, – сама разберется!

– Ей только…

– Неважно! – она резко оборвала. – Ты должна быть в офисе!

Инна молча кивнула. Бессмысленно доказывать свою правоту: у Лады нет детей, вся ее жизнь зациклена на смехотворной иллюзии власти, за тем редким исключением, когда на горизонте маячит очередной Дилан. Несчастная женщина.

– Неправильно воспитываешь дочь, – Лада, взяв поучительный тон, сбавила обороты, – носишься как курица с яйцом. Между прочим, обязательства перед работодателем…

Инна бросила на Ладу усталый взгляд и молча поднялась с места. Ей вдруг смертельно все надоело. Сколько можно терпеть? Прав был Лютанс: чтобы обрести себя, нужно поднять бунт и перерезать пуповину. Она хочет быть матерью и писателем. А журналиста из нее все равно не получилось…

– Куда?! – Лада взметнулась из-за стола.

– Вслед за Брюлловой, – побормотала Инна.

– Стой, – Лада вдруг вспомнила о том, что может говорить нормальным тоном, – ты не можешь уволиться!

– Почему?

Лада замялась, подбирая ответ, но быстро нашлась:

– Сашку некому будет кормить!

Инна уже открыла рот, чтобы возразить – мало ли в жизни способов заработать на хлеб, – но тут вспомнила про «Мерседес» и осеклась. Проклятый долг!

– Успокойся, – Лада внимательно следила за выражением лица Инны, – все будет хорошо.

Маковецкая обессиленно опустилась в кресло. Суслов теперь не станет ей помогать – это ясно как белый день. Она звонила ему вчера вечером дважды, но он и не подумал взять трубку. Сегодня ведет себя так, словно Инна предала его лично, хотя ничего плохого она не сделала. А ведь Мишка прекрасно знает, что ей больше не к кому обратиться за помощью!

– Что у тебя случилось? – участливый голос Лады заставил Инну почувствовать признательность.

– Ничего.

– Брось, – дружеский тон звучал в этом кабинете впервые, – расскажи! Может, смогу помочь?

Мысли заметались в голове встревоженной стаей. Попросить у Лады взаймы? С ее характером можно получить очень жесткий отпор. Но, с другой стороны, кто знает, вдруг повезет? Инна на секунду зажмурилась и словно прыгнула в ледяную прорубь.

– Да. Мне нужны деньги!

– Деньги? – Лада заулыбалась. – Только и всего?

– Серьезная, – Инна поперхнулась, – очень серьезная сумма!

– Не знаю, хватит здесь или нет, – задумчиво произнесла Лада, наклонившись над ящиком стола и зашуршав бумагами, – но кое-чем помогу.

Спустя пару минут она закончила возиться в столе и положила перед Инной золотой конверт с начерченными на нем силуэтами коттеджей. Маковецкая нерешительно потянулась к конверту, раскрыла его и заглянула внутрь. Лада с легкой улыбкой на губах наблюдала за реакцией сотрудницы на содержимое. Глаза Маковецкой полезли на лоб.

– Я, – пробормотала она, – все вам верну. За год, с каждой зарплаты.

– Дурочка, – главный редактор жизнерадостно рассмеялась, – это твои деньги!

– Не понимаю.

– Премия, – она подмигнула, – за хорошую работу.

Инна не отвечала, силясь понять, что происходит. Покрутила в руках конверт, взглянула на затейливый шрифт на обороте и обомлела. «Элитный Дом»? Конверт тут же выскользнул из ослабевших пальцев и шлепнулся на стол.

– Я думала, ты давно поняла, – Лада хмыкнула, – ладно, забирай и иди! Только не забудь про разворот для них в следующий номер.

– Нет…

– Брось, – Лада сверкнула глазами, – терять тебе нечего. И выхода нет. Деньги скоро отдавать?

– В выходные.

– А дело-то в чем?

– Сашка на мотоцикле въехала в «Мерседес», – Инна говорила заторможенно, мысли метались.

– Так они не отстанут, поверь! – голос Лады звучал уверенно. – А вдруг хозяин бандит? Дилан около моего подъезда задел «БМВ», так ему врезали как следует за то, что денег при себе нет, а потом счетчик включили. И он…

Инна не слышала – слишком сильно стучала кровь в пылавших огнем висках. Она приложила к горячему лбу влажную ладонь.

– Не могу, – четко произнесла она.

Лада, прерванная на полуслове, долго молчала, глядя на Инну.

– Дело твое, – она положила длинные пальцы, украшенные бриллиантами, на конверт и потянула его к себе, – тогда все оставляем как было. Делай материал и размещай. А вообще, жаль, что ты своей игрой в порядочность ставишь всех под удар.

– С чего вы взяли?!

– С того, – Лада безразлично отвернулась.

Инна сидела, намертво вцепившись в шершавые подлокотники кресла, а Лада делала вид, что разговор для нее окончен.

– Неназываемый все узнает.

– Маковецкая, – Лада безнадежно махнула рукой, – такое ощущение, что ты ослепла, а заодно оглохла. Больше никто к нему не пойдет!

– Суслов, кажется, знает.

– Ерунда, – Лада хмыкнула, – любимую женщину он не предаст.

– Вы с ним… – Инна не поверила ушам.

– Это он с тобой! – Лада рассмеялась. – Точно, слепая.

– А…

– Не будь дурой, – перебила она, – мать ты, в конце концов, или нет?! Подумай о Сашке.

Инна протянула руку к конверту, согнула его пополам и засунула в свой карман.

– Можно я поеду домой? – прошептала Маковецкая севшим голосом. – Там Сашка одна.

– Валяй!

…Горячий конверт жег ей бедро через сумку и через шубу. Инна бежала к метро и думала только о том, как быстрее избавиться от доказательства собственной вины. Какого черта она не взяла ни адреса, ни телефона хозяина машины? Уже сегодня могла бы отдать ему все. Деньги, которые всучила ей Лада, плюс ее собственная заначка на черный день – как раз нужная сумма. И забыть. Уж это-то она научилась делать!

В битком набитом вагоне метро Инна стояла, глядя в одну точку. Состав качнулся, остановившись на станции, и до Инны вдруг дошло. Деталь за деталью, словно озаренная светом рампы, в ее голове складывалась нехитрая схема, выстроенная Ладой. А ведь она, идиотка, уже не первый год помогает начальнице, во всем веря ей на слово, повинуясь каждому слову! Так вот что понял Суслов! А она, безмозглая, не распознала, пока под нос ей не сунули взятку и не предложили открытое соучастие! Лада права – она ослепла, оглохла, и уже очень давно.

Ноги разъезжались на подтаявшем, а затем намертво замерзшем снегу, превратившем асфальт в ледяную горку. Тропинка шла под уклон, и прохожие жались друг к другу, время от времени хватаясь за полы чужой одежды, чтобы не упасть. Инна вспотела, напряженно переставляя ноги и каждую секунду готовясь растянуться во весь рост. Она уже представила себе, как летит и разбивает нос, а кровь брызжет во все стороны, расписывая снег, как вдруг зазвонил телефон. Понимая, что попытка извлечь мобильный из сумки приведет к катастрофе, Инна шагнула с тропинки в снег и увязла по самые колени. Пусть! А вдруг это Саша?

– Алло?

– Инусик, – услышала она веселый Любин голос, – куда ты пропала?!

– Люба! – с досадой проговорила она. – Ты меня в сугроб загнала!

– К черту сугроб, – радости Любы было ничем не унять, – рукопись почему не исправила?! Я говорила с главным, подписываем контракт. Ты слышишь? Под-пи-сы-ва-ем!

– Что? – Инна замерла.

Время остановилось. Только подтаявший под коленями в капроновых чулках снег медленно просачивался в сапоги.

– Контракт на твои книги! Ты слышишь? – возбуждение Любы звенело в каждом слове. – Главный сказал: «Не Толкиен и не Роулинг, но захватывает»! Мы будем тебя издавать!

Инна почувствовала, как мир вокруг тронулся с места и поплыл, сливаясь над ее головой в перламутровую, сияющую снегом на солнце радугу.

– И что? – едва пролепетала она пересохшими губами. – Что я должна делать?

– Бросай все и дорабатывай рукописи! – кричала счастливая Любка в телефон. – Первую жду в понедельник, на остальные доработки даю тебе месяц. А потом срочно пиши четвертый роман! Тебе ясно?

Инна интенсивно закивала, а когда сообразила, что Люба ее не видит, прокричала в трубку:

– Да-а-а-а!

На нее дружно обернулась гусиная вереница прохожих. Взглянув на их нелепый вид и сосредоточенные лица, Инна расхохоталась. И упала спиной в снег.

– Приезжай в издательство сейчас же, – эхом в горах звучал голос подруги, – подпишем договор. Сразу на четыре романа!

– Что?!

– Знаю, я волшебница, – Люба звонко смеялась, – как Эльза в твоих романах.

– Лучше, – вопила Инна, – ты лучше!

Люба давно отключилась, а Инна все лежала в снегу, улыбаясь зимнему небу.

И почему она так долго жила взаперти, не позволяя ни одной своей радости и ни одному огорчению прорваться наружу?!

– Вам плохо? – раздался рядом участливый голос.

– Нет, – она посмотрела на молодого мужчину и рассмеялась, – устала скользить, как корова на льду.

– Хотите, – он улыбнулся, – провожу вас вниз по тропинке?

– Нет, – весело повторила она, – мне теперь карабкаться вверх.

– Куда прикажете!

«И в ЭТОМ мире случаются чудеса», – подумала Инна, вкладывая свою руку в протянутую ей широкую ладонь.

Глава 3

Инна торопливо перебирала ногами, прикрывая ладонью глаза от летящего в лицо снега. Крупные хлопья старательно облепляли открытую шею, ложились на волосы. Было невозможно избавиться от их настойчивых ласк, и Инна прекратила то и дело отряхиваться. Пусть. Подумаешь – станет похожей на Снегурочку в летах.

Она была рада этой метели. Рада получасовой снежной прогулке. Рада прохожим. С момента Любиного звонка мир перевернулся. Конечно, проблемы никуда не исчезли, просто Инна перестала на них реагировать. Голову сейчас занимало только одно – будущие книги.

Инна добралась наконец до цели и, старательно отряхнув снег с шубы и приструненных под тяжелой белой шапкой волос, распахнула дверь. Мир перед ней изменился: из вьюжной зимы она шагнула в благодатное лето.

Люба сидела за рабочим столом с серьезным видом, который плохо вязался с райскими тропиками.

– Инусик, проходи, – не поднимая от документов глаз, пригласила она, – садись.

Инна сняла шубу, подкатила к столу Любы свободный стул и стала ждать. Наконец подруга оторвалась от чтения и протянула Инне договор.

– В течение шести месяцев ты передашь издательству четыре рукописи.

Инны засомневалась – до сих пор она писала каждую книгу по несколько лет. Месяц ей дали на правки, значит, за оставшиеся пять она должна будет написать новую книгу!

– Все так работают. – Люба поняла подругу без слов.

– Но я же еще в журнале, – пролепетала Инна, рассеянно листая договор, – и Саша…

– Саша твоя уже выросла, – Люба улыбнулась, – скоро шестнадцать. А с Ладой давай договаривайся.

Инна кивнула. В конце концов, она слишком долго шла к этой цели, чтобы теперь сдаться.

– Мне подписать?

– Сначала прочти.

Она пожала плечами – зачем, если договор готовила Люба? – но все-таки послушно склонилась над бумагами. Напечатанные убористым шрифтом слова плохо доходили до ее сознания – слишком взволнована Инна была сейчас. Мысленно она уже подписала этот контракт: еще по дороге к метро, сразу после звонка Любы. Ее книги согласились издать! Это главное. Все остальное имело мало значения.

Непритязательный взгляд цеплялся только за цифры. 5 лет – срок действия договора. 4 рукописи. По 5000 экземпляров. В приложении была прописана сумма, которую ей должны были выплатить после публикации каждой книги. Инна на нее даже не взглянула: деньги сейчас не имели значения. В конце концов, это первый в ее жизни контракт.

Пролистав до последней страницы, Инна достала из сумки «парадную» ручку с золотым пером – Суслов подарил на прошлый день рождения – и поставила напротив закорючки издателя свою подпись. Она улыбалась: из самой обычной женщины всего за несколько секунд превратилась в автора издательства. Пройдет несколько месяцев, и ее первая книга появится на полках магазинов. Потом вторая, третья. Их увидят мама с папой, увидит Игорь, увидит Суслов. Но самое главное – Саша. Может быть, хоть тогда она начнет уважать собственную мать.

Инна протянула Любе бумаги.

– Готово? – Редактор ловко отсоединила один экземпляр и вернула его. – Держи! Поздравляю!

– Все? – Инна чувствовала в душе ураган, который не могла выразить словами. Ей хотелось кричать от радости, всем и каждому рассказать о своей победе. – Может, сходим куда-нибудь?

– Подожди. – Люба убрала подписанный договор в папку. – У нас еще встреча.

– С кем?!

– С нашим пиар-отделом.

Эйфория, которую Инна испытывала, не лучшим образом сказалась на ее способности мыслить.

– Зачем?

– Инусик, – Люба посмотрела удивленно, – нужно написать твою биографию, подготовиться к будущим публикациям, интервью.

– Это что, обязательно? – Инна втянула голову в плечи: не было у нее никакого желания рассказывать о себе или копаться в прошлом.

– Конечно! – Люба решительно встала.

Они уже поднялись на один этаж и теперь шли по коридору, когда Люба вдруг резко остановилась.

– Забыла дать тебе телефон агентства, которое организует семинары для писателей и сценаристов!

– Кто ведет?

– Голливудский гуру, – деловито объяснила Люба, – с этого четверга у него четырехдневные курсы в Москве.

– А как же работа…

– Постарайся договориться, – голос подруги стал строгим, – второго шанса может не быть.

– Я попробую.

– Конечно, стоит это недешево, – Люба отвела взгляд, – но тебе будет очень полезно!

– Понимаю…

– Идем, – поторопила она затерявшуюся в сомнениях Инну, – нас уже ждут.

В переговорной комнате – небольшом кабинете с бледно-голубыми стенами и овальным столом – собралось пять человек. Люба представила Инну. Она поздоровалась со всеми по кругу и села, растерянно улыбаясь.

– Что вы оканчивали? – вежливо поинтересовалась симпатичная девушка с тонкими чертами лица.

– Литинститут, – под ее пристальным взглядом Инна смущалась, хотя старалась не подавать виду.

– Замечательно. Где-то работаете?

Вопросы сыпались один за другим, Инна едва успевала отвечать. Через двадцать минут напряженной беседы она почувствовала себя выжатой, как лимон.

– Расскажите о чем-нибудь интересном из вашей жизни!

Повисла тягучая пауза, все в ожидании смотрели на Инну, а она не смогла вымолвить ни слова. О чем было говорить? О вечных конфликтах с Сашей? Об Игоре, который бесследно исчез? Об отце ее дочери, который так и не стал ей мужем? Или о глупости, совершенной в молодости? Гораздо легче признать – не было у нее ничего интересного в жизни.

Все события и приключения, которые случались с ней, происходили в Забытом Мире. Недаром о чем-то похожем говорил Серж Лютанс: фантазия – лучшее оружие против одиночества. Кажется, так. А в жизни у нее была только Сашка и теперь еще вот этот, только что подписанный контракт.

– Коллеги, – задумавшись, симпатичная девушка запустила карандаш в пышную шевелюру, – истории у нас нет.

– А если включить фантазию? – предложил кто-то.

В течение десяти следующих минут сотрудники издательства под изумленными взглядами Инны фонтанировали нелепыми идеями. Тайна рождения Маковецкой? Придумать что-то по-настоящему интересное сложно, да и проверить факты легко. Роман с известным мужчиной? Настолько заезжено, что давно никого не волнует. Благотворительность? Хорошо бы, да только у Маковецкой на это нет средств. Светская жизнь отпадает по многим причинам…

Инна слушала, и желание исчезнуть с каждой минутой росло. Теперь она и сама, вслед за симпатичной девушкой, отчетливо понимала, что нечего о ней рассказать: она не была известной, не совершала подвигов, не похищалась инопланетянами, а значит, как личность аудиторию не интересовала.

– Хорошо, – подытожила раскрасневшаяся от возбуждения сотрудница, – всем нужно подумать! И от вас, Инна, мы ждем идей. Что-то необычное, яркое. То, что могло бы привлечь внимание.

– А если, – Инна замерла, боясь даже дышать, – ничего не выйдет с идеями?

– Плохо, – честно ответила девушка, – но не смертельно. Будем пытаться продвигать сами книги. Может быть, закроемся псевдонимом, создадим ореол таинственности. Шанс есть.

– Спасибо, – Инна благодарно кивнула.

– Один на миллион, – добавила девушка и, улыбнувшись, протянула на прощание руку.

Дорога к метро обернулась для Инны сущим наказанием. Снег все сыпал и сыпал, заставляя ноги выпутываться из белого месива. Пройдя половину пути, она пожалела о том, что не дождалась автобуса. Одиночество и бессилие, заставшие ее в середине пути, казались невыносимыми.

Окончательно запыхавшись, она остановилась перед входом в кафе. Сегодня некуда торопиться – Сашка поступит по-своему и вернется домой поздно. Как Инна просила, как уговаривала прийти домой хотя бы к десяти! «Я уже взрослая», – как заведенная твердила дочь и ничего не желала слушать. Что у нее там за дело такое, ради которого она готова была снова рассориться с матерью? Свидание? Новый мальчик? Можно было делать все, что угодно: звонить ей на мобильный, искать через друзей. Если Сашка что-то вбила себе в голову, отговорить ее невозможно. Подумав всего пару минут, Инна шагнула в тепло. Что ж, Любе не до нее, дочери тоже. Остается наедине с собой отметить этот, как выяснилось после встречи с пиар-отделом, сомнительный праздник.

Она прошла в полупустой зал, сбросила шубу и села за столик у окна. Грубые деревянные столы уже были украшены новогодними свечами, посреди зала возвышалась нарядная елка. Как бы то ни было, нужно убедить себя в том, что сегодня – выдающийся день. Вот он, подписанный контракт на четыре книги, а вместе с ним и настоящий шанс, о котором долгие годы она могла только мечтать.

Промерзнув и промокнув из-за пронырливого снега, Инна решила, что лучшим напитком для ее личного праздника станет водка.

Очень скоро на столе появилась селедка под шубой, корзинка с хлебом, томатный сок. Прозрачную жидкость в запотевшей рюмке она щедро посыпала перцем – наивно верила в этот способ уберечься от возможной простуды. Посмотрела в окно, сияющее елочными огнями, и подняла рюмку, приветствуя собственное отражение. В конце концов, ничто не мешает ей временно раздвоиться, как Сумеречной Деве, чтобы не чувствовать себя одинокой. С кого-то же писала она эту загадочную и несчастную волшебницу из Забытого Мира.

Инна выпила, заметив краем глаза, как ее отражение сделало то же самое. Со стороны та, ненастоящая Маковецкая смотрелась печально. Чтобы не зациклиться на мрачных мыслях, Инна жестом подозвала официанта, который очень скоро вернулся с еще одной рюмкой.

На этот раз она выпила, не глядя в окно. Здесь был не Забытый Мир, и действовали другие законы – отражение не умело ожить. «И правильно», – одобрила его нерешительность Инна. Если бы она только могла, то и сама притворилась бы мертвой. Так меньше боли и меньше тоски.

Водка оказалась одновременно хорошей и очень плохой идеей. Теперь ей невыносимо хотелось поговорить – поделиться своей, пусть и подпорченной, радостью, услышать похвалу и восторги близких людей. Она набрала Сашу. Потом Игоря. Потом Мишку. Никто из этих троих и не думал брать трубку. Разозлившись, Инна поставила последний набранный номер на автоматический повтор и, чтобы не тратить времени на ожидание, заказала еще водки.

– Алло! – услышала она наконец недовольный голос Суслова на своем столе.

– Привет! – Инна схватила телефон и прижала его к уху. – Можешь говорить?

– Ты не оставила выбора, – пробурчал он.

– Мишка, – она на секунду задумалась, – я тут водку пью в одиночестве. Не хочешь составить компанию?

– Нет.

– Почему?

– Инка, – резко произнес он ее имя, ставшее обидной заменой «драгоценной женщине», – ты действительно думаешь, что я обязан тебя прощать?

– За что? За то, что Лада уволила Брюллову?

– Мне нет до этого дела.

– Тогда за что?!

– Мне открыли глаза. Ты берешь деньги за пиары.

– Это не…

– Прекрати, – он брезгливо прервал, – я даже знаю, сколько дали тебе в «Элитном Доме» за последний пиар.

Он назвал точную сумму, лежавшую в золотом конверте, и Инна поняла, что возразить ей нечем. Видимо, Лада решила свалить все на нее одну и поспешила рассказать Суслову о продажности Маковецкой, чтобы у того не возникло желания идти и сдавать издателю ее саму.

– Я раньше думал, что… в общем, неважно.

– Суслов, я объясню, – только и прошептала она.

– Не надо. Пусть тобой и дальше занимается наш издатель. Видимо, ты настолько хороша в постели, что он многое может тебе простить.

– Что?! – Инну начало трясти, она наконец поняла, что происходило в голове Суслова все эти дни. – Тебе специально наговорили гадостей! Кто? Лада? Ира?

– Забудь!

В трубке послышались короткие гудки. Инна, не в состоянии одолеть нахлынувшую боль, уронила голову на руки.

Глава 4

Мака ковыляла по глубокому снегу, проклиная скользкие осенние сапоги матери на высоченных каблуках. Надо быть полной дурой, чтобы купить такую обувь: навернуться с двенадцатисантиметровой высоты вообще ничего не стоило. Одна радость: от выхода из метро до шикарного ресторана, в котором Игорь назначил ей встречу, было рукой подать.

Она вздохнула, сконцентрировалась на оставшемся отрезке пути и засеменила быстрее.

На нее беспрестанно оглядывались. Длинные волосы разметались по голубому норковому полушубку матери, который та надевала только «на выход». Щедро подведенные коричневым карандашом глаза смотрелись на румяном лице как кукольные. Взгромоздившись на каблуки, она стала выше многих мужчин, которые выворачивали шеи, чтобы проводить ее сладострастным взглядом. Трущиеся у края тротуара дворники в оранжевых куртках не преминули остановить работу и, уперевшись подбородками в черенки лопат, улюлюкали и свистели ей вслед.

Мака почувствовала, что вот-вот умрет от страха. И хотя держалась она как разнузданная модель на натоптанном подиуме, в глубине души ощущала ужас. Каждую секунду ей мерещилось, что очередной проходящий мимо мужик тянет к ней руки; что ее силой запихивают в машину у тротуара и куда-то увозят; что она элементарно не удерживается на каблуках и падает на свежевычищенный асфальт.

Теперь Мака и сама не могла понять, как умудрилась решиться впервые в жизни без Инны, без бабушки или без толпы приятелей, с которыми они выбирались в центр пару раз, притащиться сюда. И дернул черт натянуть такую короткую юбку! Если бы мать увидела ее в таком виде, скандала было бы не избежать. А она уже так устала от этой жизни в вечном сопротивлении! Только-только наступил хоть какой-то мир.

Оставалось надеяться на то, что к моменту ее возвращения домой Инна уже будет спать. Или, как всегда, засядет за свой компьютер, что в принципе одно и то же. Маку раздражали эти ночные бдения матери – Инна словно переставала существовать. Мака, казалось, могла стоять на ушах, привести в дом друзей, устроить погром – мать ничего бы не заметила. И этот уход от реальности, от собственного ребенка был обидней всего.

Мака наконец взобралась вверх по ступеням, ведущим к ресторану, и смутилась, взглянув на швейцара, который распахнул перед ней высоченную дверь. Если бы не желание разобраться с Игорем Варшавским и отвоевать у него любовь матери, она бы на пушечный выстрел не подошла к такому пафосному заведению.

Едва Мака переступила порог и завертела головой в поисках гардероба, как зазвонил телефон. Она вытащила из кармана аппарат и взглянула на дисплей: на нем мигал телефон матери. Обойдется! Начнет снова пилить, требовать, чтобы в девять она была дома, но устраивать телефонные разборки на публику Мака не собиралась.

Не обращая внимания на трезвон, она уставилась на миниатюрную девушку, возникшую перед ней словно из-под земли. В форменном черном платье с кружевным воротничком она походила на фарфоровую статуэтку прошлого века.

– Вас ожидают? – елейным голосом поинтересовалась ресторанная фея.

– Да, – Мака торопливо кивнула и облизала губы, – мужчина, – потом задумалась и добавила: – Пожилой.

– Сейчас поищем, – девушка улыбалась, – позвольте вашу шубку.

Мака засуетилась, расстегивая крючки. Она попыталась скинуть полушубок изящным движением, но ей помешала сумка, о которой девочка забыла. Движения получались нелепыми, угловатыми, но фея терпеливо ждала, и от ее присутствия Мака только еще больше нервничала. Наконец с верхней одеждой было покончено. Девушка упорхнула куда-то с голубой норкой, а вернулась с маленьким чеканным квадратиком в руке.

– Пройдемте!

Она повела Маку за собой, вопросительно поглядывая на нее каждый раз, когда они приближались к очередному столику. Мака взмокла от напряжения, пытаясь угадать в респектабельных, разодетых в пух и прах мужчинах любовника матери. Один оказался седым старичком, второй был настолько толстым, что Мака, проходя мимо, только брезгливо поморщилась, третий, четвертый, пятый… Они обошли весь зал.

– Может быть, вы подскажете имя, и я смогу вам помочь? – предложила догадливая фея.

– Игорь, – недовольно буркнула Мака.

– Варшавский? – в изумленных глазах живой статуэтки мелькнуло почтение. – Вы не заметили. Столик справа, под прекрасной картиной его кисти.

Маку начало раздражать, что фарфоровая девушка разговаривает с ней на идиотском языке, от которого за версту разит старьем и вонючей плесенью. Что за бред – «его кисти»? Она подняла глаза и уставилась на разноцветные, почти геометрической формы мазки, из которых возникало странное лицо очень знакомой женщины. Бесконечные фиолетовые волосы в мелких кудрях превращались в хмурое преддождевое небо, закручивавшееся в воздушные воронки над ее головой. Так, значит, этот Игорь художник! Неплохо он изобразил предгрозовую канитель, которая вечно творится в голове у ее матери. Мака не смогла бы объяснить, по каким чертам лица она узнала Инну – ни нос, ни губы, ни даже глаза не имели ничего общего с образом матери, – но ее настроение он уловил правильно.

– Да, – уверенно кивнула Мака и смело направилась к столику.

– Добрый вечер! – поздоровалась она, вглядываясь в лаково-черную макушку.

В этот момент на столе зазвонил телефон Варшавского. Мака взглянула на дисплей и по последним цифрам узнала номер матери. Ноги ее подкосились от страха. Но Игорь только пробормотал: «Замучили», – и отключил звук. Поднял на девушку печальные глаза, улыбнулся одними губами. Ни на лбу, ни вокруг глаз мужчины Мака не увидела заметных морщин, а в блестящих в свете хрустальных люстр волосах не обнаружилось ни единого седого волоса. Кажется, она погорячилась, когда назвала его «пожилым».

– Александра? – Он поднялся ей навстречу и оказался одного с ней роста: дернул черт влезть на эти башни-каблуки!

– Да, – она заторможенно кивнула.

– Рад вас видеть, – улыбка сошла с его губ, – прошу!

Мака опустилась в удобное кресло напротив него, он тоже сел. Теперь уже Игорь казался выше, и ей приходилось смотреть снизу вверх. Бросив на нее пронзительный взгляд, он протянул меню.

– Я пью «Просекко», – сообщил между прочим, – присоединитесь?

Не поняв, о чем речь, Мака торопливо кивнула, пряча глаза в увесистом томе. Игорь махнул рукой. Для девушки тут же принесли второй бокал. Официант извлек из ведерка бутылку темного стекла и, заботливо протерев ее льняной салфеткой, наполнил Сашин бокал.

– По телефону вы показались мне старше, – задумчиво произнес он.

– Мне двадцать лет, – выпалила Мака, опережая события.

Он улыбнулся:

– Не больше семнадцати.

Мака обиделась и, как ни старалась скрыть свои чувства, надула губы.

– Обычно девушки обижаются, когда им дают больше.

– Мне все равно, – буркнула она.

Они замолчали. Мака изучала меню, то и дело вспоминая о выражении собственного лица и пытаясь согнать с него возмущение, которое возникло при виде цен. А Игорь внимательно разглядывал девушку, словно пытаясь разгадать, кто она и что привело ее к нему.

– Удивительно, – пробормотал он себе под нос.

– Что? – встрепенулась Мака.

– Нет, это я сам с собой, – он наконец сумел отвести взгляд, – закажите пасту. Не пожалеете.

Мака с облегчением отложила меню и благодарно кивнула.

Пока Игорь делал заказ официанту, настала ее очередь внимательно разглядывать Варшавского. Он не был красавцем – слишком квадратная и тяжелая челюсть, неприлично толстые для мужчины губы, большой подбородок. И все-таки она не могла не признать, что Игорь по-своему привлекателен.

– Вы учитесь? – поинтересовался он, как только официант ушел.

– Учусь, – согласилась Мака и тут же встрепенулась, – а в свободное время работаю в фитнес-центре.

– Давно?

Мака вздохнула с облегчением – он не стал расспрашивать об учебе, избавив ее от сочинительства на ходу: не успела придумать ни вуз, ни факультет, а Игорь бы запросто разгадал ее спонтанное вранье.

– Уже год.

– Нравится?

– Ничего особенного, – в этом вопросе Мака чувствовала себя свободно: Инна пару раз брала ее с собой в спортзал, – выдать ключ, забрать карту. Потом наоборот.

– Ясно.

Официант прервал их беседу, явившись с тарелками и задержавшись возле столика, чтобы наполнить бокалы. Мака сама не заметила, как выпила первую порцию своего «Просекко», по вкусу напоминавшего шампанское.

– А когда вы нарисовали эту картину? – осмелела она, кивнув на необычное полотно над их головами.

– Давно.

– С натуры? – ляпнула Мака и покраснела.

– По мотивам, – глаза Игоря засмеялись, хотя губы остались неподвижными.

– А-а-а, – протянула она, чтобы заполнить паузу.

– Это Инна, – он поднял глаза на картину, – ваша знакомая, которая бросила на произвол судьбы свой телефон.

– Похожа, – подтвердила Мака и, не зная, как точнее выразиться, добавила: – Только не снаружи, а изнутри.

– А вы, я смотрю, разбираетесь в искусстве, – Игорь рассмеялся. Мака видела, что теперь уже его глаза и губы заодно.

– Не то чтобы очень…

– Не страшно, – он по-отечески ласково улыбался. – Ешьте. Остынет.

Мака не заметила, как их разговор превратился в непринужденную болтовню. Когда подали десерт, они уже перешли на «ты», а Варшавский без умолку рассказывал о своих недавних выставках. В Будапеште. И в Вене. Мака видела эти города лишь на фотографиях и теперь, под выразительный звук его голоса, мечтала о путешествиях. Грусть Игоря, в которой девушка застала его поначалу, словно рукой сняло – глаза сияли, руки плавали над столом, вычерчивая старинные дома и соборы.

Вот теперь она увидела, насколько этот мужчина красив! Следила, не отрывая взгляда, с безудержным восторгом за каждым его движением. И хотя не понимала и половины из того, что он говорил; не узнавала и десятой доли имен, которые он называл, чувствовала себя принятой во взрослый мир. Мака еще никогда в жизни не встречала человека, который бы так легко говорил об ощущениях и чувствах, так часто менялся в лице и не скрывал ни одной, даже самой мимолетной, эмоции. Она словно поймала в нем собственное отражение.

– А в Москве, – возбужденно перебила она, – когда будет выставка?

– Здесь постоянно работает моя галерея. Придешь?

– Да!

– Держи визитку.

Они еще долго болтали – Игорь говорил, а Мака слушала и то сжимала ладони, то широко распахивала глаза, то роняла голову на руки, не в силах удержаться от смеха. Ей было с ним легко и интересно – как ни разу не было ни с одним взрослым.

– Экстраверт, – изумился Игорь, глядя на реакцию Маки, – чистой воды!

– А кто это? – хихикнула девочка.

– Тип личности, – он не поленился объяснить, хотя и посмотрел с недоверием, – термин придумал Карл Юнг. Знаешь такого?

Мака притихла, сообразив, что зря задала этот вопрос – наверняка все студенты знают, кто такой экстраверт.

– Слышала, но забыла, – смутилась она.

– И все-таки сколько тебе лет? – Игорь внимательно разглядывал ее.

– Двадцать!

– Ладно, мне все равно, – он отмахнулся, – ты обещала сказать, куда подевалась Инна.

– Да, – глаза Маки заметались.

– Что произошло? – забеспокоился он.

– Ничего, – поторопилась Мака исправиться и начала импровизировать: – Просто у нее уже… то есть она… в общем, не одна… раньше этот перец… короче, это мой бывший парень!

Лицо Игоря вытянулось. Его глаза наполнились грозовым небом, и, посмотрев на него, Мака перепугалась.

– С какой стати я должен тебе верить?

– А какой смысл мне врать?!

– Не знаю, – он пытался поймать ее бегающий взгляд, – может, я тебе нравлюсь. И ты решила избавиться от соперницы.

– Не дождешься! – бросила она.

– Правильно, – он усмехнулся, – я не встречаюсь с малолетними девочками.

Он не произнес больше ни слова, подозвал официанта, попросил принести счет и вызвать такси. Десять минут они провели в жутком молчании – казалось, мир вокруг погрузился во тьму. Мака и представить себе не могла, что забавный Игорь может вдруг превратиться в чудовище, от одного взгляда на которое бросало в холодный пот.

– Видимо, я плохо знаю женщин, – он торопливо поднялся, – пойдем!

Мака вскочила и засеменила вслед за ним. В гардеробе Игорь принял у девушки-статуэтки полушубок и застыл с ним в руках с таким выражением лица, словно прикоснулся к воскресшему мертвецу. Медленно и с опаской поднес голубой мех к лицу, глубоко вдохнул и отшатнулся.

– Бред, – прошептал он, торопливо подставляя Маке раскрытую шубку.

Она готова была провалиться сквозь землю от страха и от стыда.

Игорь проводил ее до такси, открыл заднюю дверцу. Мака замешкалась, а он вдруг схватил девушку за плечи и посмотрел ей прямо в зрачки: требовательно, словно пытаясь прочесть, что у нее внутри.

– Чертов запах, – прорычал он и выпустил Маку.

Стремительно, не оборачиваясь больше на нее, обошел автомобиль и передал в открытое окно водителю крупную купюру. «Сдачи не надо».

Машина тронулась с места. Мака, обессилев от пережитых эмоций, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Она понимала, что совершила глупость, но не знала, как ее можно исправить. И дело было даже не в том, что она с ним встретилась, и не во вранье. А в том, что Игорь, которого она собиралась убрать с собственной дороги, понравился ей.

Глава 5

Странная вышла ночь – Инна не сомкнула глаз ни на минуту. Память, которую за последние годы ей удалось надрессировать, вдруг взбунтовалась и унесла ее в собственный Забытый Мир. Воспоминания нахлынули мощной волной, унесли, смыли с лица земли.

Лежа в постели, она слышала задумчивое цоканье каблуков на лестничной клетке, звук ключа, повернувшегося в двери, отчаянные старания Сашки тихо раздеться, чтобы незамеченной проскользнуть к себе в комнату, и не могла пошевелиться…

Ей было девятнадцать, когда она обманула отца и мать, сочинив поездку в Крым всей группой. А потом почти сутки тряслась в плацкартном вагоне поезда Москва-Симферополь, забившись на верхнюю полку. Спускаться было страшно – внизу веселилась разнузданная компания, с раннего утра налегавшая на дешевый портвейн. Инна решила не испытывать судьбу: так и терпела, пока все не заснули. Только потом спустилась бесшумно и прошмыгнула в туалет.

И все равно, зная, что скоро увидит Конунга, она готова была ехать так еще трое суток, еще полжизни – лишь бы оставшуюся ее часть провести с ним. Ради того, чтобы быть рядом с этим человеком, она уже совершила немало подвигов. Остался только один.

Павел стоял на перроне, понуро глядя в асфальт. Высокий, широкоплечий, с длинными, забранными в русый хвост волосами, он напоминал средневекового предводителя: столько в нем было стати и необузданной силы. Прозвище Конунг, которое дала ему Инна при первой же встрече, так и прилипло к нему. По-другому Павла уже не называли ни в литинститутской компании, ни в его собственной, консерваторской.

Сердце Инны стучало в горле, но она взяла себя в руки и, замерев на мгновение в кошачьей позе, спрыгнула на перрон.

– Иннушка, точно?! – он бросился к ней.

Лицо – через грязное стекло вагона она и не заметила – землистого цвета, мешки под глазами. Последние три дня, после ее звонка, он, видимо, совсем не спал.

– Да, Конунг, – девушка печально опустила глаза.

Он молча кивнул, потом стащил с ее плеча тяжелый рюкзак.

– Прости меня, – пробормотал в который раз, – я не хотел.

– Оба хороши, – стараясь скрыть радость, пробормотала она.

– Как же мог… тебя подвести… Машу!

Он стиснул кулаки, а Инна едва не заскрипела зубами – снова она! Даже сейчас, в такой момент! Хотя чему удивляться. Эти двое не расставались с первого курса, всюду появлялись вместе карикатурной парочкой. Он – огромный, красивый, она – болезненная черная мышь с блестящими, словно от слез, глазами. Никто не мог понять, что может быть общего у двух настолько разных людей. Но только до тех пор, пока лилипутка Маша не садилась за фортепиано, а великан Павел не начинал петь. Они исполняли одну за другой скандинавские, английские, шотландские средневековые баллады. И тогда ни у кого не оставалось сомнений: это навек.

Именно в такие минуты, чувствуя их неразрывную связь и глотая слезы, Инна мечтала о смерти. Без Конунга ей был не нужен ни этот, ни любой другой мир.

– Как доехала, Иннушка? – наконец спохватился он.

– Хорошо, – пробормотала она.

– Устала? – участливо заглянул ей в лицо.

– Нет, все в порядке.

– Тогда давай сразу в Симеиз.

– Как хочешь.

– Ты своим не сказала? – с беспокойством спросил он.

Инна отрицательно мотнула головой.

– Сразу убьют.

– Наверняка, – озабоченно протянул он, – хорошо, мне повезло с мамой.

Они сели в троллейбус до Ялты и всю дорогу – целых два часа – Инна смотрела в окно, любуясь пейзажем. Когда закончился город и взору попеременно представали то горы, то море, она прикрыла глаза и стала смотреть сквозь веки. Сияющие склоны и лазурные волны наполнились жизнью – к берегу приставали драккары, на склонах гор теснились жилища из брусьев, накрытые торфом. Сновали люди. А Инна знала, еще секунда – и море вспенится, забурлит…

Она вздрогнула, открыла глаза. Павел взял ее за руку, чтобы успокоить, и волна блаженства прокатилась по ее телу.

– Не бойся, – прошептал он, – как-нибудь все решим.

В Ялте они пересели – с троллейбуса на маршрутку, идущую в Симеиз. Приняв в проржавевшее чрево полтора десятка пассажиров, страдалица заскрипела и тронулась с места, оставляя за собой длинный хвост непоместившихся пассажиров. На крутых поворотах машина стонала и пригибалась к дороге так, что Инна при других обстоятельствах давно бы уже визжала от ужаса. Но пока Конунг был рядом, страх для нее не существовал – его поглощало другое, всемогущее чувство.

В небольшой поселок на самом берегу моря Инна влюбилась с первого взгляда. Он слился с образом Павла, стал с ним единым целым: море, скалы, кипарисы; крошечные и огромные, за покосившимися плетнями, дома, утопавшие в буйных садах. Симеиз был зеркалом Конунга. А сама она превратилась в виноградные лозы и зеленые прутья ежевики, которые льнули к заборам домов, уползая вверх по склону, к самому лесу.

Раньше она не бывала в Крыму, и первый его образ врезался в сердце так глубоко и сразу, что даже слезы навернулись на глаза. Вокруг было тихо, глухо звучали по каменистой тропинке только их собственные шаги, пахло разогретыми на солнце листьями, травами. А оттого что Конунг теперь уже безраздельно и безвозвратно принадлежал ей, она готова была разрыдаться от счастья.

Они шли по узеньким улицам, забираясь все выше и выше, а Инна не справлялась с горячим любопытством путешественника – ее подмывало заглянуть за каждую изгородь. Хотела почувствовать себя обитателем нового мира, который полюбила так сразу и без оглядки. Счастливая, она вдыхала ароматный горячий воздух.

Закрыв глаза и запрокинув голову к небу, Инна увидела четкий силуэт на фоне солнца – острые кошачьи уши и выгнутую спину. Гигантская серая кошка то ли затаилась перед прыжком, то ли прилегла отдохнуть на траве.

– Что это? – Инна открыла глаза. Солнце сияло так сильно, что смотреть на него было больно. Она опустила лицо.

– Гора Кошка, – не глядя, ответил Павел и показал рукой куда-то в сторону, – мы пришли.

Инна посмотрела на скромный дом в самом конце улицы. Он стоял поодаль от всех остальных и выглядел старше своих соседей.

– Да? – только сейчас, преодолев тысячи километров и поставив собственную жизнь и жизнь Павла с ног на уши, она вдруг заволновалась: – А мама дома?

– Дома.

Плечи его опустились, грудная клетка как будто сжалась, делая фигуру меньше и тоньше. Он добрел до своего дома и, отворив плетеную калитку, пропустил Инну вперед – на заросшую сорной травой тропинку.

– Подожди, – Инна забеспокоилась и повернулась к нему, – дома все в порядке?

– Более или менее, – он отвел взгляд.

– Я же не вовремя, – засуетилась она, спохватившись: до этого ее, безумно влюбленную, волновала только собственная судьба, – прости, не знала…

– Послушай, – Павел перебил, – мама заболела не сейчас и не вчера.

– Ты ничего не говорил.

– А зачем? – он посмотрел на Инну с тоской. – Главное, не надо жалости и сочувственных взглядов.

– Я постараюсь.

– Уже постаралась, – он горько усмехнулся, вглядываясь в лицо Инны. – Маму зовут Елена Андреевна. Ходит она с трудом, а в остальном все у нас хорошо. Улыбнись!

– Ладно, – Инна смотрела на Конунга круглыми глазами.

– Не так, веселей, – покачал он головой и пригладил взбунтовавшиеся волосы на Инниной макушке, – мы же несем благую весть.

Она смолчала. Чувство стыда, не ко времени пробудившееся в ней, мешало заговорить. Они вошли в дом.

Елена Андреевна, принарядившаяся и смущенная, встречала сына с девушкой у самых дверей, перекрыв коляской узенький коридор. Улыбчивая и с мягкими чертами лица, она выглядела лет на пятьдесят, если не обращать внимания на абсолютно седую голову.

– Здравствуйте! – поздоровалась Инна.

– Добро пожаловать, – женщина засуетилась в своем радушии, попыталась освободить проход и безнадежно застряла между стеной и полкой для обуви.

– Мама, – укоризненно произнес Павел и, взявшись за поручни коляски, осторожно освободил пленницу.

Он попытался увезти ее в комнату, но она воспротивилась, как ребенок.

– Приглашай, приглашай, – яростно шептала она, – что ты со мной!

Скоро волнения улеглись, и гостья прошла в гостиную. Обычная деревенская комната. Посередине огромная печь. Праздничный стол – пенные кружева бежевой скатерти, фарфоровые тарелки с золотым ободком.

Инну усадили, потом вспомнили, что с дороги нужно помыть руки, и проводили к умывальнику. Возвращаясь, она услышала обеспокоенный шепот Елены Андреевны и остановилась.

– Сыночек, а что с Машенькой? Опять ухудшение?

Она не поняла ответа Павла, но в интонациях его прозвучало отчаяние.

– Все наладится, – утешала его мама, – я Иннушке Машенькину комнату приготовила. Ты не против?

Он что-то неразборчиво буркнул в ответ.

Елена Андреевна старалась поддержать непринужденную атмосферу – расспрашивала Инну об учебе, преподавателях, здоровье родителей, – но обед становился все более тягостным. Они должны были сообщить ей то, ради чего Инна приехала в Симеиз, а Павел никак не решался заговорить.

– Вы знаете, – Инна устала ждать, – у нас с Павлушей новость.

Он вздрогнул и поднял на нее измученные глаза. Поколебался, потом, не смягчая и без прелюдий, выдал:

– Мы ждем ребенка.

Инна бросила взгляд в лицо будущей свекрови – у той задрожали губы и щеки покрылись возбужденным румянцем.

– Внучка, – прошептала она завороженно.

– Мама! – Конунг вскочил с места. Этот порыв вернул ему уснувшую было царственность: гулко звучали шаги, мощная фигура затмевала свет из окна. – Рано еще об этом!

– Не рано, – мотнула она белой, как сугроб, головой, – человек уже зародился. Девочка…

– Откуда ты знаешь?! – Он остановился, вперив в мать раздраженный взгляд.

– Знаю, – только и прошептала она, ничего не объясняя.

У Инны мурашки побежали по телу, словно перед ней сидела живая ведунья. Торопливо спрятав глаза, она дала себе слово быть осторожной: не раскрыться, не выдать тайны.

– Мам, – Конунг опустился перед креслом матери на колени, – что делать?

– Жить, – улыбнулась она и погладила сына по шелковистой макушке, – все образуется. Иннушка родит здоровую девочку, похожую на тебя.

– А я?

– Ты женишься, – заранее пресекая возражения, твердо проговорила она, – будешь счастлив.

– Но…

– Ти-ише, – прервала она сына, – твой ребенок нас уже слышит.

Павел уронил лицо в колени матери и замер так – в позе, полной безнадежности.

– Ну что ты, – повторяла она, прикасаясь сухими ладонями к его голове, – что ты.

Смотреть на отчаяние Конунга не было сил. Инна выскользнула из-за стола и неслышно пробралась в заросший сад. Солнце палило нещадно. Обойдя дом, она уселась на землю в тени.

Ей было жаль Павла, но еще больше – до слез – жаль себя. Как она будет выпутываться из этой опасной уже ситуации? Инна прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза.

Глава 6

Павел Стародубов впервые появился в Литинституте с концертом. Конечно, не он один – в тот вечер старые коридоры, по которым первокурсница Инна летала под ручку с новой подружкой Любой, еще не пережив сентябрьского восторга, наводнили волшебные звуки, принесенные студентами консерватории.

Скрипучие деревянные полы играли в оркестре с флейтой, виолончелью, гобоем. А когда музыка стихла, на сцену вышел могучий викинг и глубоким прекрасным голосом, в котором слышался гул сражений и вой вольного ветра, запел балладу. Будущие литераторы замерли, а Инна почувствовала, что переносится в неизведанный и в то же время забытый мир.

Удивительно, но их с Любкой сразу же приняли в компанию старшекурсников – литинститутских и консерваторских, – которая сама собой образовалась после концерта. Помог, видимо, характер подруги: она сияла улыбкой, сыпала комплиментами, оправдывая звание «мировой девчонки». А Инна, наоборот, стояла словно немая и смотрела во все глаза на Конунга. Только раз она сумела открыть рот.

– Вы похожи на конунга, – пролепетала она.

– А ты знаешь, какими они были?

– Конечно, – Инна улыбнулась, – сто раз перечитывала «Беовульфа».

Он с отеческой нежностью улыбнулся ей.

Веселой толпой отправились в парк. Пили вино. Инна только делала вид, что прикладывается в свою очередь к бутылке. На самом деле не отрывала взгляда от Конунга ни на минуту, за что заслужила пару пинков по ноге от обеспокоенной Любки. Но ей было все равно, она уже нашла определение своему прекрасному оцепенению – любовь.

– А Машка где? – спросил вдруг кто-то из литинститутских.

– Болеет, – удрученно ответил Конунг, и Инна почувствовала острый укол в сердце.

– Жа-алко, – протянул любопытный.

Инна всю ночь думала о Павле, а еще – о неведомой Машке. И не напрасно. Все остальные годы знакомства она видела их только вместе и каждый раз сходила с ума от ревности. Сколько раз зарекалась ходить на музыкально-литературные вечеринки, зная, что он придет не один. И все равно не могла удержаться – собиралась и тащила за собой для смелости Любку, которая давно потеряла интерес к консерваторской компании, увлекшись будущими экономистами. Точнее, одним из них. Но для Инны музыкальные сборища были единственным способом видеть любимого.

Гордый новым именем, который дала ему Инна, Конунг относился к забавной девчушке, сочинявшей баллады, похожие на те, что он пел, как покровитель. Защищал от посягательств подвыпивших друзей. Не позволял пить наравне со всеми. Всегда сажал рядом с собой и подкладывал в тарелку лучшие куски. А с другой стороны – по правую руку – неизменно сидела Маша, которая не выказывала и тени недовольства из-за присутствия Инны: с родительской нежностью, копируя Павла, смотрела на тайную соперницу. Чего ей было бояться? Все настолько понятно и четко определено, что за Инной в их компании даже закрепилось обидное прозвище «доченька». В те дни, когда Конунг не напивался до бесчувственного состояния, вынуждая остаться с ним «в гостях» до утра, они вместе провожали Инну с Любой домой.

И, несмотря на такую заботу, Любке страшно не нравился Павел, и больше того – идиотская ситуация, в которую попала подруга. Она умоляла Инну забыть этого длинноволосого великана, знакомила ее с приятелями своего ненаглядного Олежки. Только напрасно – для Маковецкой на всем белом свете существовал лишь один мужчина.

Осознав тщетность попыток, Люба пригрозила Инне, что перестанет дружить с ней. Но та только пожала плечами. Жалостливая подруга ограничилась промежуточной мерой – перестала таскаться за Инной на дурацкие консерваторские тусовки.

Тем временем отчаяние Инны росло с каждым днем. Она давно и тщательно все обдумала – только поджидала, когда наступит подходящий момент. Принадлежать она могла только одному мужчине – Конунгу. Жизнь без него не имела смысла, мысленно она проросла в любимого человека, стала его частью. Но Павел не осмеливался даже приблизиться к той, что в воображении видела его своим мужем.

И тогда Инна решила, что сделает все сама: прибегнет к древнему ритуалу. В давние времена, боясь навлечь на себя гнев духов, мужчины часто отдавали «право первой ночи» каменному или деревянному ножу. Были и другие способы соблюсти традицию – откопав в библиотеке книги Пьера Гордона, Инна тщательно изучила все ритуалы, – но большинство из них оказались настолько же дикими, насколько и невероятными. А ей нужно было лишь одно: накрепко и навсегда привязать к себе Конунга.

– Ой, – пискнула Машка, случайно сев на рюкзак Инны, валявшийся в траве, – что там у тебя?

– Ничего, – буркнула она, но было поздно. Любопытная черная мышь уже ощупывала края длинного предмета сквозь ткань.

– Можно посмотреть? – глаза ее загорелись.

Тем летом вся их компания сходила с ума по средневековым реконструкциям, и каждый что-то пилил, выстругивал и вытачивал. Инна обреченно кивнула. Машка развязала тесемки на рюкзаке, извлекла искусно вырезанный деревянный нож. Рукоятка его была украшена резьбой и покрыта лаком, а толстое лезвие, затупленное на конце, оставалось гладким и чистым.

– Класс, – прошептала девушка, – ты сама?

– Да, – снова кивнула Инна и едва удержалась от того, чтобы выхватить ритуальное оружие из рук соперницы.

– Красивый, – похвалила Маша и, к облегчению Инны, сама тут же убрала его на место.

И только через год, когда в права вступило второе лето знакомства, Инне наконец повезло – Машку положили в больницу.

Конунг ходил сам не свой и уже не со второй на третью, а каждую вечеринку напивался до беспамятства. В ту ночь он, как обычно, свалился в середине очередного дня рождения – лег в дальней комнате Инкиной дачи и уснул. А она, улучив момент, оставила гостей одних и пробралась к нему.

Павел лежал, раскинувшись на узкой кровати, могучий и бесчувственный. Подстрекаемая светом луны, она раздела его, разделась сама. Потом решила, что гораздо лучше им будет в постели, – осторожно вытянула из-под Конунга покрывало, кое-как втиснулась рядом со своим великаном и накрыла одеялом обоих.

Она не хотела навлекать на него гнев духов и все предусмотрела заранее. Порылась в брошенном на пол рюкзаке, нащупала деревянный нож и, крепко обняв Павла за шею, чтобы не было страшно, справилась с обрядом сама.

Почти не было боли. Всю ее – от макушки до пят – охватило чувство великой и жертвенной любви…

– Иннушка! – Она вздрогнула и очнулась. Прямо перед ней в высокой траве стоял Конунг, загораживая макушкой солнце. – Хочешь на море?

– С тобой? – встрепенулась она.

– Да.

– Пойдем. Только купальник надену.

Солнце уже садилось, и море стало похожим на радугу: синий, зеленый, оранжевый, красный – все соединилось в единый яркий крик. Берег был устлан крупной галькой, на которой тут и там, на цветных полотенцах, распластались припозднившиеся туристы. Инна шла и шла вслед за Конунгом вдоль моря – он вел ее в какое-то «особое» место. Прошлепав последние триста метров по мелкой воде, они попали на укромный крохотный пляж между скал.

Море было теплым и сильным – Инне показалось, что она, несмотря на усилия, никуда не плывет, зато сами волны несут ее в бесконечную даль. Устав сопротивляться им, она легла на спину и стала любоваться потемневшим небом и черным контуром громадной горы, притаившейся в полумраке. Ей хотелось мысленно запечатлеть эту картину, чтобы потом видеть ее, просто закрыв глаза. И она тренировалась: смотрела, запоминала, а потом прикрывала веки и мысленно разглядывала полюбившийся пейзаж. Очертания Кошки в темноте казались ей еще более таинственными и хищными.

Потом они долго сидели на берегу. Вспоминали концерты, болтали о будущем. Через год, после консерватории, Павел должен был ехать в Болгарию – приглашали работать в средневековый театр.

Сказав о приглашении, он резко замолчал: вспомнил о ребенке. И те же слова, как в роковое утро, когда он сумасшедшими глазами смотрел на Инну, лежавшую в его постели на окровавленных простынях, вырвались из его уст.

– Какое же я чудовище! – проклинал он себя. – Иннушка, прости! Что же я натворил?!

– Не надо, – попросила она его тихо и прижалась лбом к широкому и горячему плечу. Он обнял ее.

– Бедняжка, – начал нежно укачивать, – сломал тебе жизнь…

– Нет, – уверенно возразила она и, помедлив, добавила: – Ты моя жизнь!

Восхищенный ее преданностью и бесстрашием перед судьбой, он взял в ладони детское лицо и поцеловал. Его огромные руки заскользили по хрупким плечам, нервно стиснули острые локотки.

– Что я творю?! – прошептал он дрожащими губами.

– Теперь уже все равно, – четко произнесла Инна и прикоснулась губами к его губам, – я люблю тебя!

Он осторожно опустил ее на песок и накрыл собой.

Впервые почувствовав его внутри, Инна едва слышно застонала и подалась навстречу. Под закрытыми глазами метались радужные огни, губы дрожали от счастья. Он забился над ней, глубже вдавливая в песок. В этот момент Инне показалось, что она слышит размеренный плеск – словно кто-то идет по воде. Но она уже не могла его остановить – Конунг стал ураганом, сметавшим все на своем пути. Инна услышала тонкий вскрик, закричала сама, и весь мир закружился в блаженном вихре.

«Девочка, – шептала она, едва шевеля губами и гладя откатившегося на бок, тяжело дышавшего Павла, – дочь Конунга». Она уже чувствовала, что теперь судьба на ее стороне.

– Я тебе сделал больно? – спросил он, как только сумел заговорить.

– Нет!

– Ты кричала.

– Это не то, – она смущенно спрятала лицо на его груди.

– Первый крик, – произнес он задумчиво, – был от боли.

– Нет-нет, – снова повторила она.

Павел с Инной лежали, обнявшись и накрывшись влажными полотенцами. Он то засыпал, то просыпался, а Инна даже и не пыталась прикрыть глаза – любовалась любимым, который отныне и навсегда принадлежал только ей. Счастье, фундаментом которому стали фантазия и любовь, зацементировалось новой жизнью внутри нее. И чувством собственницы.

Утро согрело озябшие за ночь тела ласковыми лучами.

– Искупаемся? – Конунг весело потянулся.

– Да, – Инна не могла отвести взгляда от его сияющей, словно бронзовой, фигуры.

– А потом завтракать! – Он вскочил на ноги и побежал к морю. – Я голоден, словно волк!

Домой они возвращались весело. Павел то болтал без умолку, то начинал в полный голос петь, и тогда его мощный искрящийся голос разносился чуть ли не по всему поселку.

– Позавтракаем, – сам себя прерывал он, – и покажу тебе гору!

Сердце Инны застучало сильнее – то ли от быстрой ходьбы, то ли от тайного предвкушения.

– Кошку?

– Ее, – он кивнул, – а знаешь, откуда название?

– Догадываюсь, – улыбалась она.

– Нет, не то! «Кош» в переводе с крымско-татарского означает «парный», «кая» – скала. Так что все просто.

– А как же форма?

– Форма повлияла на то, что русские стали коверкать язык. И получилась Кошка.

– Здорово.

– Здорово будет потом. – Он крутил в руке оранжевое полотенце, отчего стал похож на рыжую мельницу. – Увидишь самый большой таврский могильник. Дольмены. Здесь люди жили уже в девятом веке до нашей эры.

– Представляю, – Инна почувствовала, как по телу пробежал холодок, – а в Средние века?

– Еще как. – Павел остановил кружение и закинул полотенце на шею. – Сохранились даже остатки крепости Лимена-Исар. Восьмой век.

– А я слышала про Лимена-Кале, – зачарованно прошептала она.

– В тринадцатом веке была и такая крепость, – согласился он, – но этот замок разрушили в четырнадцатом веке.

– Фундамент хотя бы, – девушка дрожала от нетерпения, – или стены остались?

– Частично, – ласковая улыбка не сходила с его губ, – но обычный турист ничего не найдет. А тебе повезло! На этих древних развалинах прошло мое детство.

Они добрались до дома уже знакомой тропинкой, Павел распахнул дверь и увидел, что Инна застыла в нерешительности.

– Ты что? – удивился он.

Она растерянно пожала плечами.

– Твоя мама-

– Смешная, – он потрепал ее по влажным волосам, – она же все знает. Даже о нашем ребенке.

– Я не могу! – Она вдруг испугалась, что мать Конунга посмотрит на нее и тут же раскроет обман. Все поймет.

– Тогда стой здесь, Иннушка, – скомандовал он, – я сейчас.

Когда Инна вошла наконец в дом, Елены Андреевны нигде не было видно. Но и прежний Конунг пропал – на стуле перед накрытым столом сидел немощный старец с низко опущенной головой.

– Что-то случилось? – испуганно спросила Инна у Павла, которого словно заколдовали.

– Нет, – он поднял на нее затуманенные глаза, – позавтракай. Тебе надо.

Потом резко вскочил, с грохотом отодвинув стул, и скрылся в комнате. Минут через двадцать появился, но уже в другой одежде, с большим, почти пустым рюкзаком за спиной. Покидал в него, не глядя, яблоки, груши, хлеб со стола и встал у двери в ожидании.

Инна тут же вскочила. Он не обратил внимания даже на то, что на ней вчерашнее легкое платье, под которым проступает влажный купальник – сходить переодеться она так и не решилась, боясь в глубине дома наткнуться на его мать. Они молча вышли.

– Есть два пути, – безразличным тоном начал объяснять он, – один через трассу, другой от кипарисовой аллеи.

– А в чем разница? – Инна задала вопрос, чтобы его расшевелить.

– Первый годится даже для пенсионеров, – с прежней интонацией произнес он, – второй сложнее: между отвесными скалами.

– Первый, – выбрала она без колебаний. Ей было все равно: идти, карабкаться или лезть. Лишь бы оставаться с ним наедине как можно дольше, и пенсионерская тропа подходила для ее цели больше всего.

– А ты трусиха, – бросил он без тени шутливости, – не то что Ma…

И тут же захлопнул рот.

Они шли по старым улочкам Симеиза, вверх, в сторону трассы. Потом еще минут двадцать ползли до самой горы, пока не оказались на первой смотровой площадке.

– Здесь начинается экологическая тропа, – объяснил Конунг голосом, звучавшим словно из прошлого, – пойдем.

Чем выше они забирались по каменистой тропе, ведущей сквозь средневековые заросли деревьев, тем легче становилось у Конунга на душе, и настроение Инны взлетало следом за ним. Он уже веселился, смеялся, словно заправский экскурсовод рассказывал историю поселения и легенды, которыми успела окружить себя Кошка за минувшие годы. Она оказалась юной горой – всего-то миллион лет.

– Смотри! – Конунг, встав на краю обрыва, обвел щедрыми руками море вдали и ставший крошечным Симеиз.

От восторга у Инны перехватило дыхание, но наслаждение длилось только пару секунд: она испугалась за Павла, покачнувшегося на краю.

– Отойди, – плаксиво попросила она, – пожалуйста!

– Сейчас, еще немного.

И раскинул руки, как крылья.

Они забирались все выше и выше, оставив груз забот далеко внизу, у подножия горы. Им, молодым и забывчивым, мир снова казался красочным, а великолепные виды вокруг напоминали о том, что нужно, обязательно нужно жить!

На одной из площадок они наткнулись на теснившуюся у обрыва толпу. И местные, и туристы застыли с расширенными глазами, сосредоточенно глядя вниз.

– Старый замок? – в восторге спросила Инна.

– Почти, – задумчиво произнес Конунг и, мягко раздвинув нескольких любопытных, глянул вниз.

Кроме огороженных красными флажками развалин, по которым на четвереньках, чтобы не сорваться, ползали несколько милиционеров, ничего он не разглядел.

– Что там? – раздался его обеспокоенный голос.

– Девушка сорвалась, – с тяжелым вздохом отозвался стоявший рядом пожилой мужчина, – говорят, еще ночью. Насмерть разбилась.

Конунг вздрогнул и переменился в лице.

– Местная?

– Кто ж из местных станет шляться здесь по ночам? – старик посмотрел на него с укором. – Приезжая.

– Где она?

– Во-он, – рукой указал мужчина, – видишь под самой стеной? Маленькая такая, с черными волосами. Эх, жалко девку!

– Она же уехала, – прошелестел Конунг неживым, как пергамент, голосом, – мать же сказала…

За долю секунды сообразив, что происходит страшное, Инна вцепилась в свое сокровище с невесть откуда взявшейся силой и оттащила его от края скалы.

– Это я, – прохрипел он, – я виноват! Я-а-а-а-а!

Отчаянный крик эхом разнесся над жуткой горой…

На следующий день Павел повез в Москву цинковый гроб. Инна, запуганная и затравленная, проводила неразлучных влюбленных на катафалке до Симферополя и вернулась назад, в Симеиз.

Глава 7

Противное жужжание ламп в классе выводило Маку из себя. Половина народу, как обычно, клевала носом, половина сидела в социальных сетях, выходя в Интернет с мобильных телефонов.

Учитель жил своей жизнью: гнусаво читал идиотскую статью из какого-то научно-безумного журнала в дополнение к новому параграфу по истории. Сам расстраивался, сам хихикал, сам задавал вопросы, сам на них отвечал.

Как же достало это все! Она думала, что после того как Фила объявят виновным в поджоге журналов, жизнь в школе вернется на круги своя. Прежние приятели, прежние учителя. Но история эта слишком многое изменила, и перемены оказались к худшему: многие лица, с которых сдернули покров детских иллюзий, стали Маке противны. Даже мамаша Фила – улыбчивая тетенька и отличная повариха – оказалась на самом деле жестокой стервой. В школе ходила перед всеми на цыпочках, пресмыкалась, а дома «воспитывала» сына так, что у Филимонова то бровь оказывалась рассечена, то синяк красовался под глазом. Кулаки Маки невольно сжимались, когда она видела следы недовольства матери на лице Фила. Она боялась даже подумать о том, что будет, когда родительница узнает о беременности Ритки.

Скорее бы Инна перевела ее в новую школу! Кажется, уже разузнала что-то о гуманитарной гимназии и английском лицее. Жаль, конечно, что в обоих случаях придется ездить на метро, но Мака была согласна на любые жертвы, лишь бы не видеть Марианну, не слышать тупых нотаций, не думать о Ритке с Филом.

Каждые две минуты она поглядывала на часы – никак не могла дождаться перемены. Голос историка звучал слабым фоном ее собственным скачущим с места на место мыслям.

После встречи с Игорем Мака много думала о Варшавском: хотела понять, что он за человек. Тянулась к нему, сама не понимая зачем. Она решила, что позвонит Игорю на перемене и попытается договориться еще об одной встрече, но потом спохватилась. Нельзя! Балбесы-одноклассники разведут такой крик и грохот, что она спалится за пару секунд: школьный бедлам ни с чем не перепутаешь. Придется дожидаться конца уроков.

Все выходные Мака провела за компьютером – ей не хотелось выйти на улицу, не было желания звонить друзьям, и даже собственные странички в соцсетях оставались нетронутыми: она старалась как можно больше разузнать об Игоре. Ввела в поисковую строку в Интернете «художник Варшавский» и получила такое количество ссылок, что разбирать их можно было неделю. Выставки. Галереи. Статьи. Интервью. Видеоролики. Светская хроника. Мака жадно перепрыгивала со страницы на страницу, впитывала информацию, разглядывала изображения. На фотографиях с открытий выставок и светских мероприятий Варшавский появлялся один: что пять лет тому назад, что на прошлой неделе. Все, что удалось выяснить о его личной жизни, – это скупые сведения биографии: «разведен, есть сын».

Об Инне ни в одном интервью не было сказано ни слова. Мака почувствовала, как закипает в ней возмущение: на месте матери она бы не позволила так с собой обращаться! Если мужчина встречается с женщиной, он должен выводить ее в свет, представлять знакомым, друзьям. А Инна оказалась не то чтобы на задворках жизни Варшавского – ее будто бы не было! И в такой ситуации она все равно любила его больше, чем собственную дочь?!

Подпрыгивая, вертясь и постоянно выглядывая в окно, Мака едва дождалась конца уроков. Особенно жутким оказался последний, классный час. Занудствами про «скорый конец четверти», «исправление оценок» и «недостойное поведение» им вынимали мозг целых сорок минут. Конечно, внимательно слушать никто и не собирался, но хочешь не хочешь, а настроение от проклятых внушений портилось. В финале традиционно промыли кости Филу: ему теперь, наверное, до конца жизни будут поминать эти журналы. Честно говоря, на его месте она забила бы на все и сама ушла из этой школы.

Даже ребят, не имевших отношения к происшествию, заезженная волынка уже раздражала. Сколько можно?! Уже вся школа в курсе, что журналы не надо жечь. И не потому, что это плохо, а по той элементарной причине, что смысла в этом ни малейшего нет – оказывается, все оценки копируются и восстановить журнал нет проблем. Разве что завучу придется несколько суток посидеть безвылазно на работе.

Как только раздался звонок, Мака сорвалась с места и ринулась в раздевалку. Оделась за секунду, выскочила во двор. Осталось отойти подальше от школы, чтобы любопытные одноклассники не совали свой нос, куда не положено, и позвонить Игорю.

– Привет! – проворковала она, как только услышала его невеселое «Алло» в трубке.

– Да, слушаю, – произнес он деловым тоном.

– Это Александра, – ляпнула она, растерявшись: Игорь разговаривал с ней так, будто не было ни встречи в ресторане, ни веселой болтовни. Он ее с кем-то спутал?

– Я понял, – подтвердил художник и замолчал в ожидании.

– Вы… то есть ты… я хотела, – путаясь в словах, произнесла она, – посмотреть картины.

– В чем проблема?

– Ну, как… – Мака не знала, как объяснить, что хочет увидеться с ним.

– Я же дал тебе адрес.

– А ты там?

– Нет. Я работаю.

– У-у-у, – Мака капризно надула губы, – так нечестно.

– Это еще почему? – наконец Игорь улыбнулся, и она это услышала.

– Потому, – Мака тут же развеселилась, – что без тебя я ничего не пойму!

– Глупости.

– Глупости, – быстро согласилась она и тут же добавила: – А где написано, что женщина должна быть умной?

– Нигде, – Игорь хмыкнул, – поколение пепси.

– Это при чем? – нахмурилась Мака.

– К слову, – он помолчал и неожиданно спросил: – А кто этот человек, с которым, как ты говоришь, встречается Инна?

– Программист, – сочинила Мака с лету: по телефону врать оказалось легче, чем глядя человеку в глаза, – симпатичный, двадцать девять лет.

– Староват был для тебя?

– Нет, – разыгралась она, – это он меня бросил! Ради Инны. А я ответила на твой звонок, чтобы ей отомстить! Тут ты был прав.

– Угм, – подтвердил он, – завтра утром приезжай часиков в одиннадцать.

– Не могу, – сердце ее заколотилось, но она старалась держаться спокойно, – только в два.

– Хорошо. Но не в два, а в три.

– Еще лучше! Пока! – запищала Мака от восторга и отключилась, пока этот «гений», как писали в Интернете, не передумал.

Проблема у Сашки в связи с новой встречей была только одна: в мамином полушубке Игорь ее уже видел, и теперь ей нечего было надеть. Предстояло как-то выкрутиться. Хорошо еще, Инна ушла в себя, похоже, с намерением не скоро вернуться – можно спокойно заниматься своими делами. Вынеси сейчас Мака из квартиры всю мебель, мать и то не заметит.

Ровно в три часа следующего дня молодая и ярко накрашенная девушка, одетая по-студенчески в джинсы и спортивную куртку, нажимала на кнопку звонка перед тяжелой бронированной дверью. Щелкнул замок, Мака вошла.

– Вы к кому? – охранник смерил ее подозрительным взглядом.

– Я посмотреть на картины.

– Зачем вам? – не унимался он.

Пауза затянулась до тех пор, пока Мака не догадалась наконец произнести пароль.

– Игорь Варшавский здесь? Мы на три договаривались.

Человек молча кивнул и потерял к светловолосой студентке интерес. А Мака успела разозлиться на Игоря – чем, интересно, он думал, когда собирался отправить ее сюда одну. Постояла бы она у порога, полюбовалась на этого охранника в темно-зеленой форме, и все?

– Вот ты где! – услышала она насмешливый голос. – Я тебя потерял!

Он сбежал с лестницы и, взяв Маку за руку, как ребенка, потащил за собой.

– Я всего на десять минут опоздала.

– Зато умудрилась проникнуть через служебный вход.

– Да? – Мака засмеялась.

– Вход для посетителей с другой стороны здания, – не поддержал ее веселья Игорь, – парадное крыльцо с колоннами. Вывеска. Не заметила?

– Пришла же! – надула губы она.

– Пришла.

– Вот и все, – поставила точку Мака.

Игорь только покачал головой в ответ и начал самую стремительную в жизни Маки экскурсию: тянул ее от полотна к полотну, торопливо излагая смысл картины по ходу движения.

Большинство полотен, выставленных в огромном зале, вдоль стен которого стояли гостеприимные кресла и диванчики, Мака уже видела в Интернете. И тем не менее сейчас картины производили на нее совершенно новое впечатление: они оживали. Глаза на портретах щурились, лица едва уловимо меняли выражение. Пейзажи поражали шелестом листвы и движением воздуха. Абстрактные картины на глазах трансформировались из одной цветовой палитры в другую.

Мака слушала Игоря и по нескольку раз оглядывалась на одно и то же полотно, каждый раз находя в нем что-то новое.

За пятнадцать минут они обошли весь зал. Потом Мака, не зная, что делать дальше, прошлась по второму кругу. Игорь стоял у двери, то и дело глядя на часы. Какой найти предлог для следующей встречи, Мака не знала, а Игорь ни намеком, ни словом не обмолвился о том, что хочет продолжить знакомство. Не человек, а запертый на кодовый замок сейф: не так-то просто подобрать ключ!

– Ты в Москве на Новый год? – стараясь не выдать волнения, спросила она.

– Да, в Москве.

– Как встречаешь? – сделала она отчаянную попытку.

– Как обычно.

– А…

– Все посмотрела? Идем.

На этот раз он не вызвал такси: подвез девочку до метро на своей громадной машине и тут же скрылся, спрятавшись в потоке машин. Маке стало обидно до слез.

Придя домой, она начала нарочито громко грохать дверями, расшвыривать все вокруг – ей хотелось, наконец, обратить на себя внимание хоть кого-нибудь на всем белом свете. Бесполезно.

Окончательно разозлившись, Мака закрылась в детской. Не прошло и часа, как в дверях комнаты образовалась щель и показалось встревоженное лицо.

– Чего тебе? – набросилась Мака на мать.

– Пытаюсь понять, что происходит.

– Ты меня задолбала! – крикнула Мака.

Инна вошла, обиженная и растерянная – на мгновение Маке даже стало ее жаль, – но она уже не могла остановиться.

– Отвали! – вопила девочка. – Ты мне не нужна!

– Саша, – наконец ее бессердечная мать распахнула рот, – что плохого я тебе сделала?

– Родила!!!

Инна вышла, схватившись за голову руками и с силой прижав ладони к вискам. Дверь детской комнаты захлопнулась за ней с адским грохотом.

Глава 8

Инна была не рада, что послушалась Любу и оплатила семинар – в итоге деваться было некуда, пришлось идти. Но то ужасное душевное состояние, в которое она погрузилась сейчас, все равно не позволило переключиться – она думала только про Сашу. Понимала, что бездарно проиграла войну за собственного ребенка: теперь Александру будет учить сама жизнь.

И дай бог, чтобы ее уроки не оказались слишком жестокими.

Наушник ни за что не желал пристраиваться к уху, извивался и падал. Наконец после долгих мучений Инна укротила его и нажала на переводчике единственную кнопку. Потом еще раз. В ухе раздалось зверское шипение. Она инстинктивно сдернула аппарат, беспомощно огляделась. Организаторы, согнувшись в три погибели, чтобы не раздражать великого мэтра, ползали между рядами, меняя неисправные аппараты.

Последовав примеру соседей, Инна подняла руку и стала ждать, когда подойдут к ней. Тем временем американский гуру расхаживал по сцене – несмотря на неразбериху в зале, лекцию он начал минута в минуту и требовал от участников тишины. Сейчас он рассуждал о материи истории. Рассказывал неторопливо, четко проговаривая английские слова. Сосредоточившись на его голосе, Инна обнаружила, что многое понимает без переводчика.

– Чего хочет зритель? – задавал Роберт Макки вопрос и тут же на него отвечал: – Удовольствий открытия и узнавания. Ему нужен новый мир, чтобы испытать то, чего он еще не испытывал, и увидеть то, чего он пока не видел. Но при этом зритель желает заглянуть в зеркало жизни и узнать в нем себя.

Инна забыла о поднятой руке, которая безвольно обмякла. Она, к собственному удивлению, сразу погрузилась в слова мэтра: ведь для того и создала Забытый Мир, чтобы открыть неизведанную реальность и одновременно найти в ней себя. Конечно, в жанре фэнтези перед читателем представала сказка, но в нее несложно было поверить. Она существовала по собственным законам, подчинялась определенной логике, пусть необычной, другой. Тем она и была интересна. А в центре повествования находились герои, в которых читатель без труда мог узнать себя.

Рука ее задумчиво лежала на растрепанной макушке, сама она превратилась в слух. Даже не заметила, как подошла девушка из команды организаторов и поменяла сломанный аппарат. Встрепенулась только, когда та прошептала «пожалуйста». Инна торопливо приладила новый наушник к уху и растворилась в елейном голосе переводчика.

Очнулась она лишь в перерыве – голос в наушнике смолк, а сам мэтр опустился в кресло, появившееся на сцене…

На четыре дня Инна пропала из реальности, нанизывая, как драгоценные камни, новые мысли на нитку собственных размышлений. Она многое знала и раньше, о чем-то догадывалась, но сталкиваться с этими готовыми, ограненными и сияющими правилами искусства ей раньше не приходилось.

Благодаря семинарам Инна осознала и то, что мучило ее, заставляя размышлять о собственной неполноценности многие годы: любовь и искусство не уживаются рядом. У человека творческого нет сил для работы над отношениями. Художнику нужна максимальная концентрация энергии и отдача всего себя – книге, картине, музыке.

Значит, зря она изводила себя скандалами с Сашей. Напрасно пыталась соединить свою жизнь с Игорем. И тем более никуда не годились попытки прижиться в журнале. Миссия стать полноценным членом общества невыполнима: она обречена на одиночество – единственное состояние, в котором человек способен творить. Разве не о том же самом рассказывал ей Серж Лютанс, всей своей жизнью подтверждая этот простой принцип.

Дойдя, наконец, до элементарных истин, Инна почувствовала не страх, а облегчение. Душевный подъем. Пора было перестать изводить себя несвойственными ролями и признать право на внутреннюю свободу.

Первое решение созрело молниеносно – уйти из журнала. После четырехдневного семинара в ее голове теснилось такое количество идей и открытий, что она не могла больше ждать. Нужно было немедленно погрузиться в Забытый Мир, еще несовершенный – теперь она это видела ясно, – но такой притягательный. Ждать по десять часов каждый день, просиживая их в офисе? Нет, она не могла!

Инна летела над сугробами, забыв о земном притяжении. Формула успеха казалась теперь простой: концентрация энергии, вложение всего себя. На протяжении многих лет у нее ничего не получалось в творчестве лишь потому, что она разменивалась понапрасну. Теперь все изменится…

Яркий, невесть откуда взявшийся свет, ослепил ее и чуть не свалил с ног, лишив равновесия. Она зажмурилась и услышала три яростных гудка, потом звук хлопнувшей двери автомобиля.

– Решила спрятаться?!

В свете фар Инна ничего не могла разглядеть.

– Суббота была вчера! – Она, наконец, узнала разъяренный голос гигантской марионетки, нависшей над ней. – Я тебя два дня ищу!

Скрежещущий звук показался Инне удушливым лассо, которое накинули ей на шею, чтобы стащить на землю с небес. Она вспомнила и про «Мерседес», и про деньги, и про пиары. И тут же ярость, словно огонь, разбежалась по жилам. Не стоило настырной кукле сегодня к ней лезть!

– В чем дело? – бросила она.

– Деньги давай!

– За что? – Инна смотрела в глаза мужчине с ненавистью, в которой не было и намека на страх.

– Ты! – он задохнулся от возмущения. – Сашка твоя беспризорная! Мой «Мерседес»!

Обвинения в том, что она никудышная мать, на этот раз Инну не тронули. Правда есть правда.

– Показывай! – сурово велела она и, не дожидаясь, когда разъяренный клоун начнет экскурсию, сама пошла вокруг машины, всматриваясь в ее лоснящиеся бока.

Только обходя автомобиль в третий раз и изо всех сил напрягая зрение, Инна заметила на задней левой двери небольшую вмятину. Все?! Менять из-за этого дверь?!

– Беги к своей кукловодше, – сверкнула она бешеными глазами, – и сообщи, что денег не будет!

– Что?

– Ты все слышал! – В интонации Инны появились повелительные ноты.

Несколько секунд он оторопело смотрел на нее, потом попятился к водительской дверце.

– Значит, не хочешь по-хорошему, – прошипел он, – ну, ты у меня попляшешь!

– Ради бога! – развеселилась Инна и зашагала к подъезду.

Правильно Сашка говорила про нее – «тупое существо». Нельзя позволять другим людям вить из тебя веревки, а она только это и делает!

Дочери дома еще не было. Звонить и затевать очередной скандал Инна не хотела – чувствовала, что смертельно устала от такой жизни. Пусть Сашка, если ей нравится, делает ошибки, падает, поднимается – все сама. Человек вырос, мать ему не нужна.

Сбросив сапоги, она прошла в кухню и нажала кнопку чайника. Пара бутербродов, чтобы перестало сосать под ложечкой, и – за работу.

Через двадцать минут Инна уже ничего не слышала и не видела – в ЭТОМ мире ее больше не было…

Такого ясного утра Маковецкая не могла припомнить за последние несколько лет своей жизни. Да еще зимой! Голубое небо искрилось, солнце бросало праздничные блики в радужный снег. Первой мыслью было проваляться в постели до полудня, любуясь ярким пейзажем за окном, потом неспешно встать, приготовить кофе и вернуться в Забытый Мир. Но оттягивать неприятную процедуру никакого смысла не было: решение принято, нужно его осуществить.

При первой же мысли о работе перед глазами возникло разъяренное лицо Лады. Инна, тяжело вздохнув, встала с постели и побрела в душ.

Даже не заглянув в редакцию, она отправилась к кабинету начальницы. Решительно постучала и в ответ на недовольное «войдите» открыла дверь.

– Яви-илась! – Лада была уже на взводе. Вот и прекрасно: не возникнет желания отступить.

– Я ненадолго, – Инна улыбнулась, испытывая наслаждение от этих слов.

– Где ты была?!

– На семинарах, – честно сообщила она, – приезжал преподаватель из Голливуда, сценарное и писательское мастерство.

Лицо у Лады вытянулось.

– Я не подписывала тебе никакой учебы!

– Нет, это моя инициатива, к работе отношения не имеет.

Лада смотрела на подчиненную так, словно видела ее впервые в жизни. Глаза главного редактора яростно сверкали.

– Я поделилась с тобой деньгами, – процедила она, – думала, тебе можно уже доверять, сработаемся…

– Вряд ли, – Инна достала из сумочки золотой конверт, – здесь вся сумма. И вот еще!

На стол перед Ладой лег рукописный документ в прозрачном файле. Она опустила глаза, прочла первую строчку, и брови ее поползли вверх.

– Куда тебя пригласили? В «Обозрение»? В «Маскарад»? – Лада тяжело дышала. – У них что, зарплата больше?

– Не знаю. Я не перехожу из журнала в журнал. Увольняюсь, и все.

– С ума сошла, – Лада шипела змеей, – на что будешь жить?

– Разберусь. Буду книги писать.

– Что?! – Лада несколько секунд смотрела на подчиненную ошарашенно, а потом расхохоталась. – И эта туда же! Ты думаешь, Суслов не пишет? Или Влад? Да каждый журналист пишет по книге! Деньги-то тут при чем?

– У меня есть контракт, – ляпнула Инна и осеклась.

– С кем?

– С крупным издательством, – произнесла она неохотно.

– Значит, так, даю тебе пять минут на раздумья, – голос Лады стал железным, – остаешься в редакции, и я готова забыть этот разговор – работай спокойно, пиши в свободное время. Не хочешь денег сверх зарплаты, дело твое. Но если уйдешь…

Она взглянула с угрозой.

– Я все решила, – коротко произнесла Инна, не в состоянии дальше продолжать разговор, и вышла, с силой толкнув перед собой дверь. Невесть откуда взявшийся Суслов едва успел отскочить: еще секунда, и получил бы в лоб.

– Катись, идиотка! – Лада орала вдруг так, что проходивших мимо сотрудников разметало в разные стороны от ее кабинета. – Чтобы духу здесь не было! Неблагодарная тварь! Змея!!!

Маковецкая вбежала в редакцию, следом за ней ввалился любопытный Мишка.

– Не обращай внимания, – Суслов обнял Инну за плечи, – бояться нужно тех, кто жалит в спину. А эта только орет.

– Зато как орет!

– Забудь, – Мишка крепче сжал Инну, – я тысячу лет ее знаю.

– Но Брюллова…

– Та помешала финансовым интересам, – он помолчал и прошептал виновато: – Прости дурака!

Через двадцать минут духу Инны, как хотела Лада, в офисе уже не было. Скудные пожитки уместились в коробке из-под принтера, которая стояла, перемотанная скотчем, рядом со столиком в соседнем кафе, куда Суслов затащил свою драгоценную.

– Лада мне такого наговорила, – прошептал он, прикасаясь губами к руке Инны, – и я засомневался в тебе. Болванище!

– Мишка! – Инна выдернула из костлявых пальцев свою ладонь. – Прекрати, мне щекотно.

– Ты ангел, – не унимался он, глядя влюбленными глазами.

– С черными крыльями, – хмыкнула Инна.

– Но деньги же вернула!

– Суслов, – она вздохнула, – это всего лишь подачка собственной совести. Не идеализируй меня.

– Не буду, – Мишка улыбался, – так что там с издательством?

Они просидели, болтая, до часу дня, и кофепитие плавно перетекло в обед. Инна взахлеб рассказывала о Забытом Мире – о подвигах, приключениях, героях, – а Мишка внимательно слушал.

– Гибнут стада, родня умирает, и смертен ты сам; но смерти не ведает громкая слава деяний достойных, – задумчиво процитировал Мишка, когда Инна умолкла.

– «Старшая Эдда», – улыбнулась она.

Он кивнул.

– Не сомневайся, – Суслов смотрел на Инну с нежностью, – ты правильно сделала, что ушла из журнала.

– Думаешь, смогу стать писателем?

– Думаю, уже стала, – он положил горячую ладонь на ее руку, – пришли мне рукописи. Заинтриговала.

– Будешь читать? – обрадованно спросила она.

– Всенепременно!

Глава 9

Инна блаженствовала, сутками напролет не вставая из-за письменного стола. Отрывалась только затем, чтобы приготовить Сашке обед и прибрать квартиру после утренних разрушений, которые дочь устраивала, пока собиралась в школу. К пятнадцати годам она так и не научилась класть вещи на место, и Инна прекрасно понимала, чья в том вина. Но сейчас у нее не было времени на склоки и нравоучения, да и жаль было нарушать внутреннюю гармонию, которая была необходима для творчества: она старалась теперь как можно реже покидать Забытый Мир.

За неделю исправила старые рукописи, отправила их Любе и тут же взялась за новый роман. Инна обожала именно этот момент в работе над книгой. Самое начало.

Она вытаскивала из-под дивана старый чемодан и извлекала на свет одну за другой карты Забытого Мира. Еще до рождения Сашки – во время беременности, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, – Инна нарисовала «главную карту» Забытого Мира. Постепенно карт, как и параллельных миров, которые находили заблудившиеся герои, становилось все больше.

Размышляя над сюжетом четвертой книги, Инна вдруг поняла – ей нужен необычный герой, способный открыть ворота в новый и неожиданный мир. И он должен быть связан с самим Конунгом кровными узами.

Она уже знала, кто это будет: девочка-подросток с длинными русыми волосами, которая впустит в Забытый Мир древних духов. И на ее долю выпадут нелегкие испытания, которые изменят ее характер, заставят взрослеть.

Через пару дней был готов подробный план новой книги, и Инна с дрожью нетерпения взялась за работу.

Время в параллельном измерении текло совершенно иначе. Инне казалось, что едва она садилась утром за письменный стол, как день начинал клониться к вечеру. И она прихватывала ночь, чтобы все записать, не растеряв ни единой мысли. Новый год был уже на носу, а она все не могла оторваться от письменного стола. Сашка каждый день, приходя из школы, ворчала, что нормальные матери давно накупили продуктов, поставили и украсили елки, наготовили студней и пирогов, одна только Инна стучит по клавишам целыми днями.

«Приготовь что-нибудь сама», – бормотала Инна дочери в ответ. В результате долгих препирательств удалось отправить ребенка за продуктами в магазин. Но и только.

Кончились «приготовления» тем, что тридцать первого декабря дочь заявила – Новый год она встречает у Ритки, с одноклассниками и друзьями. Инна пыталась отговорить Сашу – не нравилась ей эта Макаренко, – но Сашу было не переубедить. Аргументы «за» выдвигались железные: родители Макаренко сваливают в гости, предварительно накрыв для «подружек» дочери стол, и народ планирует как следует повеселиться, избавившись от надоевших предков. Сашка тоже не собирается сидеть дома с сумасшедшей мамашей без еды и питья.

– Там мальчики будут? – встревоженно спросила Инна, выйдя, наконец, из творческой комы.

– Обязательно, – хмыкнула Сашка.

– А спиртное? – не удержалась Инна.

– Напьюсь, – пообещала дочь зловеще и хлопнула дверью.

После того как Сашка ушла, Инна поняла, что не сможет работать: воображение рисовало картины одну страшнее другой. Через полчаса она не выдержала: позвонила Сашке.

– Не парься, мам, я уже взрослый ребенок, – утешила ее дочь.

– Ты точно у Риты?!

– На, поговори!

В трубке зашуршало; фоном пел телевизор, слышался смех.

– Тетя Инна, не волнуйтесь, – тараторила Ритка Макаренко в трубку, – звоните, если что. Саша у меня, пить мы не будем.

– Ладно. С наступающим.

В отличие от Сашки, Инна так и не простила Ритке той страшной драки. Она не понимала, как можно общаться с человеком, который едва не покалечил тебя?! Но у Саши на все было собственное мнение.

– Ага, – буркнула Ритка и нажала отбой.

Инна вздохнула и, бросив печальный взгляд на светящийся в темноте монитор, поплелась в ванную комнату. Новый год как-никак. Нужно помыть голову, надеть приличное платье, зажечь свечи и сесть с бокалом шампанского за письменный стол. Как знать, вдруг вдохновение к ней сегодня еще вернется.

Едва она вышла из ванной комнаты, как зазвонил телефон. Сначала Светочка поздравила, потом папа.

Следом отметился Суслов, уже навеселе: без умолку травил анекдоты.

– Все-все, последний, – радостно вопил он в трубку. – Американский журналист берет интервью у английского писателя, и мой нерадивый коллега кладет перед ним ноги на стол. «Вас не смущает моя привычка?» – спрашивает нахал. «Нет, что вы, – говорит твой интеллигентный коллега, – можете положить на стол все четыре ноги»!

Инна смеялась, а он не желал угомониться, все болтал и болтал.

– Теперь точно последний. Слушай! Через несколько дней после свадьбы Изабель звонит своей матери. «Никогда больше не выйду замуж за журналиста! – плачет она. – Он опубликовал в газете мои любовные письма к нему!» Рассудительная мамаша давай утешать: «Не надо волноваться, милая. Это должно тебе льстить». – «Но, мама, – пуще прежнего ревет Изабель, – он опубликовал их в колонке юмора!»

– С наступающим тебя, Мишка! – пыталась закончить хохочущая Инна бесконечный разговор. – Желаю тебе встретить свою Изабель!

– Драгоценная моя женщина, – он сразу же загрустил, – я встретил, да она не дается. Пусть в Новом году сбудутся все ее, в смысле, твои мечты!

– Что ты сказал?

– Забудь!

Потом позвонила Танечка, Влад, еще пара знакомых. И все они, как один, задавали вопрос: «Когда выйдет книга? Суслов сказал, шедевр! Где купить?»

От этих слов и пожеланий «творческих успехов и личного счастья» в Новом году на душе становилось светло, как в летний солнечный день. Как только телефон смолк, Инна начала накрывать на стол – шампанское, конфеты – и наряжать снятую, наконец, с антресолей елку. И с чего она взяла, что хочет упустить такую важную ночь? Недаром же говорят, как встретишь год…

Очередной звонок заставил ее отложить мишуру и подбежать к телефону.

– Инусик, с наступающим Новым годом!

Если бы не это смешное имя, которым Люба называла ее со студенческих лет, Инна ни за что бы не узнала голос подруги – таким расстроенным, даже убитым он был.

– И тебя…

– Счастья, здоровья, успехов, – тараторила Люба, словно боялась сделать паузу, – пусть Сашенька только радует, пусть на работе все складывается! Ты у нас девушка талантливая, обязательно сделаешь грандиозную карьеру…

– Люба, остановись, – Инна засмеялась, – ты там что, по шпаргалке читаешь? Работу вычеркни. Я ушла.

– Как это «ушла»?! – Голос подруги испуганно замер.

– Уволилась две недели назад, – весело сообщила она, – сделала себе подарок на Новый год.

– И? – то ли икнула, то ли спросила Люба, а после затянувшейся паузы добавила: – Что будешь делать?

– Как что, – Инна опешила: кто угодно мог задать этот вопрос, но только не редактор, заключивший с ней же контракт, – писать!

– А деньги?

– Пока обойдусь гонорарами, дальше посмотрим.

В трубке повисла мертвая тишина. Инна ждала, когда Люба хоть что-нибудь скажет, и в итоге не выдержала.

– Что случилось, ты можешь сказать?

– Я думала… хотела, – мямлила она, – в общем, я тебе второго числа позвоню. Праздник сегодня!

– Говори, – не своим голосом потребовала Инна.

– В общем, Инусик, ты только не расстраивайся. Это все временно, ситуация рано или поздно изменится. Просто пока… сейчас, – она замолчала, а потом решилась, – мы не можем тебя издать.

Инна ничего не ответила: не могла заставить губы пошевелиться.

– Распоряжение главного редактора. Не та финансовая ситуация. Падающий рынок. Прости, силы свои мы не рассчитали.

– Не понимаю…

– Ты ни при чем, – поторопилась заверить Люба, – ты молодец! После правок романы великолепны: не оторваться. Еще станешь как Джоан Роулинг, главное, не прекращай писать.

– Спасибо…

– Я не хотела говорить тебе до Нового года, – в голосе подруги звучала мука, – думала, потом, после праздников.

– Правильно, что сказала. Все нормально, – бормотала Маковецкая как автомат, – не думай обо мне. Хорошего Нового года! Счастья, здоровья, любви!

Инна попрощалась и нажала отбой, почувствовав, как ком в горле душит ее. Древней старухой прошаркала в ванную комнату, открыла кран с холодной водой и подставила под струю руки. Она прикладывала ледяную ладонь к пылающему лбу, блокируя слезы, и бормотала: «Все кончено».

Ей стало душно в квартире, она кое-как оделась, захлопнула за собой дверь и вышла на улицу. Встала, ошалевшая, посреди праздничного безумства. Всюду взрывались петарды, бабахали фейерверки, искрились бенгальские огни. Не понимая, что делает, не разбирая дороги, она поплелась к метро.

Пустые вагоны, пересадки, гулкие переходы. Только здесь, под землей, она сумела спрятаться от орущей в восторге толпы и пугающих взрывов. Плутая по вагонам и лестницам подземелья – не могла остановиться и присесть даже на секунду, – она вдруг очутилась на станции Игоря. Огляделась изумленно и стала подниматься по эскалатору вверх.

Она знала наверняка, что он дома: на Новый год всегда ждал приезда бывшей жены с сыном. Готовился заранее, покупал подарки, заказывал шикарный стол из модного ресторана. Но Алла, со свойственной ей капризностью и сменами настроения, поступала как заблагорассудится. Если с личной жизнью на текущий момент все было хорошо, она не торопилась тащить сына в Россию, к бывшему мужу. Встречала Новый год в своем шикарном доме на Майами. Или еще где-то – мало ли на свете прекрасных мест. Но чтобы обеспечить себе запасной аэродром на новогодние праздники, Игоря она ни о чем заранее не предупреждала. Он каждый год готовился к приезду семьи и ничего больше не планировал.

Инна знала о сыне Игоря очень немного и лишь с его слов: хороший мальчик, шестнадцать лет, прекрасно учится в колледже. Понимая, какой болезненной темой стала для него разлука с ребенком, она никогда не задавала лишних вопросов и даже старалась, хотя это было сложнее всего, не заводить разговоров о Саше. Да, есть дочь. Хорошая девочка. Пятнадцать лет. Вот и все. Понимала, что если он захочет, то обо всем расспросит сам, а если нет – навязывать свою жизнь или влезать на его территорию нетактично. Да и не хотела она торопить события. Вот Сашка повзрослеет, заживет своей жизнью, может быть, и Игорь к тому времени решит что-нибудь изменить.

Дойдя до подъезда Варшавского, Инна набрала номер квартиры на домофоне. Дверь моментально открылась: ни гудков, ни вопросов. Словно хозяин сидел у порога и ждал.

Дрожа от холода и страха, она вызвала лифт. Поднялась на пятнадцатый этаж и остановилась в нерешительности напротив двери, которая была знакома ей до мельчайших деталей. Инна смотрела на узоры дерева, на причудливую ручку, эскиз которой набросал сам Игорь, и не решалась позвонить. Перед ее глазами ручка сама дернулась, поползла вниз, и дверь распахнулась.

– Ты?! – выскочив в коридор навстречу гостям, он в изумлении остановился.

Инна молча, словно винясь перед ним, опустила голову.

– Я не ждал тебя, – произнес он сурово.

– Знаю, – Инна заметила, как нервно он взглянул на часы, – можно войти?

– С минуты на минуту, – Игорь загородил собой проход в квартиру, – приедут Алла с Ваней. Я не видел сына два месяца.

Инна молчала, глядя на него блестящими глазами из-под мокрых от растаявших снежинок ресниц. Она смотрела, наслаждалась знакомыми волнами черных волос, любимыми глазами, которые темнели подобно грозовому небу, когда он расстраивался или злился. Она хотела сказать, как сильно любит его, как скучала, но произнесла с улыбкой, от которой при виде него не могла избавиться, только одно:

– Мне некуда идти.

– Инна! – он укоризненно покачал головой.

– Честно, – призналась она, – я захлопнула дома ключ. Сашенька встречает Новый год у подруги.

Он молча отодвинулся, пропуская ее в квартиру. Проходя мимо, Инна едва удержалась от того, чтобы не броситься ему на шею, разрыдаться и рассказать все о своих несчастьях и мучительной любви. Но она давным-давно дала себе слово не влиять на ход событий ни явным, ни тайным способом. Выбор должен сделать мужчина, иначе баланс этого мира снова нарушится.

– Я позвоню в отель, – он захлопнул дверь, – забронирую номер и закажу для тебя такси.

Сердце Инны отозвалось острой болью на эти слова: Игорь хотел избавиться от нее как можно быстрее, любой ценой.

– Тебе нельзя встречаться с Аллой, – чуть мягче произнес он, – будет скандал.

Инна стояла у порога, как бедная родственница, пока Игорь искал нужные номера в Интернете. Ошибаясь и недовольно бормоча, мужчина возился слишком долго: телефон не выдержал ожидания. Зазвонил сам.

– Да! – с интонацией солдата на плацу выпалил в трубку Игорь.

Инна слышала едва доносившийся до нее женский щебет, улавливала разнообразие интонаций – голос то взлетал подобно сопрано, то гудел альтом.

– Да, дорогая, – повторил Игорь, но уже настороженно.

Потом он долго слушал, поддерживая рукой поникшую голову и упершись локтем в колено. Глаза его стали черными, но он не позволял себе и слова возражения.

– Ясно, – наконец произнес он, – буду ждать на Рождество.

И отнял от щеки трубку. Белки его глаз покраснели, зрачки налились металлом. Он долго молчал, обдумывая услышанное. Потом поднял глаза на Инну.

– Оставайся, – кивнул он в сторону праздничного стола, – один я все это не съем.

И она осталась. Весь вечер, всю ночь на ее языке вертелась только одна фраза, но вместо того, чтобы произнести ее вслух, она молола разную чепуху. Говорила не то, не о том. Вместо признаний в любви жаловалась на одиночество. Вместо слов «я скучаю по тебе» произносила идиотское «у меня началась депрессия».

Он слушал бессвязный лепет и смотрел на нее недоверчиво – Инне показалось, взвешивал все «против» и «за». Но после бутылки коньяка, которую они допили одновременно с боем курантов, сомнения улетучились: он заговорил.

– Я звонил тебе много раз.

– Телефон потеряла, – улыбнулась она: было приятно услышать, что все это время он помнил о ней.

– Могла бы раньше ко мне прийти!

– Зачем? – Инна игриво улыбнулась.

Как же хотелось, чтобы он сказал: «Потому что я скучал без тебя!»

– Если незачем, тогда не надо, – обиженно бросил он, – все правильно!

– Как же тяжело с тобой, – вздохнула Инна.

– А с кем тебе просто? – он вдруг завелся. – С мужиком, который подчиняется во всем? С программистом?

– Игорь, – Инна хихикнула, – ты что?

– Ничего!

– Неужели ты меня к кому-то ревнуешь? – засмеялась она.

Игорь побледнел. Не говоря ни слова, вытащил Инну из-за стола и утащил в спальню.

В эту ночь он был неистовым, даже злым. Срывал и в ярости отбрасывал одежду, сжимал до боли, целовал, впиваясь зубами. Инна вскрикивала, а он все повторял и повторял: «Тебе хорошо со мной?» – и, получив короткое, на выдохе «да», зверел еще больше: «Скажи, КАК тебе хорошо!» Они не спали всю ночь, а под утро, измученная и счастливая, Инна отползла к краю кровати.

– Ты гений еще и в сексе, – прошептала она.

– Если понадоблюсь, обращайся, – произнес Игорь с сарказмом, которого Инна не сумела понять, – будешь уходить, захлопни за собой дверь.

Он повернулся к ней спиной и, как ей показалось, тут же уснул – задышал ровно. А Инна, словно рыба, открыла рот и вытаращила в потолок глаза, чтобы из них не побежали слезы. Она по-прежнему была ему не нужна!

Опустевшая Москва после бурного праздника спала мертвым сном. Инна брела куда-то, не разбирая дороги, по глубокому снегу и все шептала, шептала:

В тоске моей – шелест травы и лунный свет.

В любви моей – многое сон и многое бред.

Я то бросаюсь к тебе, ловлю каждый твой взгляд.

То замыкаюсь, грушу и бреду назад.

Ты не супруг мой, не суженый – надо понять.

Ты – мой единственный. Ты лишь способен пленять,

Делать безумной и делать своею рабой.

Боль – без тебя быть, и мука мне – быть с тобой.

Глава 10

Встреча Нового года не удалась. Сначала Ритка испортила праздник, закрывшись на целый час в туалете, потом девки переругались между собой, и к тому моменту, когда заявился Фил с шампанским, все уже сидели по разным углам квартиры, а сама Мака пялилась в телевизор, сбрасывая звонки зануды Лёли. Этот репей противный уже надоел. Ну, уехал ты с родоками на Канары, и сиди там спокойно, радуйся жизни. Чего доставать людей в холодной и несчастной Москве?

Был только один человек, с которым она хотела поговорить, – Игорь. Но время шло, а он не поздравлял: не звонил, не присылал СМС, и от его безразличия Мака чувствовала себя все хуже и хуже с каждой минутой.

Народ собрался наконец за столом. Чокнулись, выпили, объелись.

Ради такого праздника вообще не стоило выходить из дома.

Потом кому-то в голову пришла светлая мысль прогуляться, и Мака, воспользовавшись неразберихой и суетой, свалила. Лучше дома с Инной посидеть перед ящиком, а то она там совсем одна. Невесело, наверное, встречать Новый год в пустой квартире. Если, конечно, она вообще вспомнила о празднике и вылезла из-за письменного стола. Поесть бы хоть не забыла.

Но не успела Мака спуститься до первого этажа в Риткином подъезде, как услышала за спиной голос Фила:

– Эй, подожди!

Она нехотя обернулась.

– Чего тебе?

– Провожу.

Мака бросила на него жалостливый взгляд.

– Иди лучше к Ритке.

Он остановился, хотел развернуться и уйти, но потом все-таки остался.

– Мака, мне поговорить с тобой надо.

– Валяй! – с тяжелым вздохом разрешила она.

– Лучше по дороге, – торопливо возразил он: сверху уже слышался девичий гомон и топот спускающихся ног.

– Фиг с тобой, – согласилась Мака и толкнула на улицу тяжелую подъездную дверь.

Народу во двор уже высыпало немало: все орали, взрывали, шумели. Мака поморщилась – скорее бы оказаться дома.

– Посоветуй, – жалобно попросил Фил, – не знаю, что делать.

– Слинять, – предложила Мака.

– В смысле?

– В прямом, – она усмехнулась, – нет человека – нет проблем.

– А как же Ритка?

– Тогда женись.

– Мака, я же серьезно!

– И я.

Некоторое время они молча шли рядом, потом Фил завел свою волынку сначала.

– Мне шестнадцать только в феврале будет. Какой еще муж и отец? Ни образования, ни работы.

– Раньше надо было думать.

– Так я ж не специально! Ритка сама насела: давай, давай.

– Ты вроде мужик. Сказал бы «нет».

– Мужик, – Фил закатил глаза, – поэтому и сказал «да». И куда я слиняю? Нас уже родоки мои спалили.

– Будущие дед с бабкой в курсе?!

– Ага.

– И что?

– Мать такое устроила! Еле удрал. Хочет после Нового года обрабатывать Ритку, чтобы та сделала аборт.

– Подстава, – коротко констатировала Мака, – а сам что думаешь?

– Думаю, нельзя, – он опустил голову.

– Вот и я говорю, женись.

– Страшно…

– А ребенку, думаешь, не страшно?! Без отца. За что ему-то такое наказание?

Он кивнул, задумавшись. Помолчал.

– Я ребенка, – он уже не смотрел на Маку, – Сашей назову. Мальчика или девочку. И тому и другому подходит.

– Ритка тебе назовет! – Мака заулыбалась.

– Ничего, – Фил расправил плечи, – замуж захочет и согласится.

– Аргумент, – кивнула Мака.

– Ты домой? – Он поднял голову на окна Маки.

– Да, мать ждет.

– Тогда с Новым годом!

– И тебя, – она шутливо толкнула его в плечо, – семейного счастья!

– Угу, – он скривился и, отвернувшись, побрел прочь.

Мака поднялась на свой этаж, позвонила в дверь, но никто не спешил открывать – в квартире было тихо. Опять Инна сидит за компьютером, ушла в себя и ничего не слышит. Она достала ключ, вставила его в замок и вошла в квартиру.

– Мам! – крикнула Мака с порога.

Ответа не было.

– Ма-ам! – позвала она еще громче.

Ничего.

Не раздеваясь, прошла в кухню, по комнатам, всюду включила свет. Инны не было и в помине. Накрытый нетронутый стол, неоткрытая бутылка шампанского, наполовину наряженная елка. И куда это она могла подеваться? Мака достала из кармана свой телефон, отыскала в записной книжке номер матери.

Длинные гудки. Неужели потащилась гулять одна, а на улице из-за грохота салютов не слышит звонков? Мака плюхнулась на диван в гостиной и включила телевизор. Придет, куда она денется!

К трем часам утра ее беспокойство было уже ничем не унять. К пяти оно превратилось в пытку. Наконец в прихожей послышался шорох – Инна вернулась. Мака уперлась руками в обе стены узкого коридора, загораживая проход матери в комнату.

– Где ты была?!

– Это мое дело.

– С какой это стати?! Пока еще у тебя есть…

– Пусти!

Инна обреченно посмотрела на собственного разъяренного ребенка и, обреченно вздохнув, попыталась протиснуться мимо дочери в свою комнату. Мака, оскорбленная тем, что мать не хочет даже поговорить, не пропускала, но вдруг руки ее обмякли – она услышала мужской аромат, исходящий от Инны. Такой знакомый и притягательный, что голова закружилась.

Инна тем временем прошла в комнату и обессиленно опустилась на диван перед мельтешащими на экране эстрадными лицами.

– С кем ты была?! – Сашка яростно сверкала глазами, щеки ее пылали красными пятнами.

– Неважно.

– Важно!

– С любимым человеком, – Инна посмотрела на дочь с досадой.

– Кто он?!

– Какая разница?

– Я хочу знать!

– Мало ли что ты хочешь.

– Да?! – Мака в бешенстве начала метаться по коридору, срывать с вешалки одежду, с корнем обрывая крючки, и разбрасывать куртки, шубы, пальто по прихожей.

Инна сидела, оцепеневшая, уставившись в телевизор.

– Отцу на меня насрать, – орала Мака не своим голосом, – он меня бросил! Тебе я не нужна! Зачем вы меня родили?! Ублюдки! Кто вас просил?!

Инна глубже вжалась в диван. Она знала, что это она давно всем мешает и никому не нужна.

– Я тебя ненавижу! – дочь снова захлебывалась от истерики. – Все из-за тебя! Из-за тебя! Никогда! Больше! Доста-а-а-ала!

Мака метнулась в свою комнату, снося и громя все на своем пути. Инна услышала грохот открываемого окна и, ощутив в сердце леденящий ужас, бросилась вслед за ней.

Когда она вбежала, Мака уже сидела на подоконнике, свесив ноги наружу. Еще секунда – и на глазах Инны она спрыгнула вниз.

– Сто-о-о-ой!

Инна подлетела к окну и высунулась по пояс наружу. Мака сидела на корточках на самом краю крыши поликлиники и смотрела на расчищенный дворниками асфальт.

– Полезешь за мной, спрыгну! – прокричала она.

– Ноги переломаешь, – Инна готова была выть от ужаса и держалась из последних сил, – или, не дай бог, позвоночник.

– Не важно, – рыдала Мака, – тебе на меня плевать! Я жить не хочу! Видеть тебя не могу!

– Не увидишь, – по щекам Инны крупным градом катились слезы, – только залезай обратно! Я помогу.

– Нет!

– Сашка, – она тряслась как осиновый лист, – пожалуйста!

– Нет!!! Пошла вон!

– Уйду, – Инна попятилась к двери, следя за нахохлившейся воробьиной фигуркой на краю крыши, – я уйду. Только обратно залезь!

Инна хлопнула дверью так, словно вышла из комнаты, а сама продолжала наблюдать за Сашкой из дальнего угла, в котором дочь сейчас не могла ее видеть. Мака просидела, опустив голову в колени, еще несколько минут. Потом с ненавистью оглянулась на распахнутое окно. Не увидев в нем матери, медленно поднялась и подошла ближе. Инна заметила ее руки, схватившиеся за подоконник, и неслышно выскользнула из комнаты.

Приложив ухо к двери, она слышала, как Сашка закрыла окно, все еще всхлипывая и рыдая, упала на свою скрипучую кровать и что-то обиженно, как маленький ребенок, забормотала, утешая сама себя.

Сашка вернулась, живая и невредимая. А теперь сама Инна должна уйти ради того, чтобы ненависть дочери не уничтожила их обоих. Собственная жизнь была ей безразлична – в ней ничего не осталось. Но дочь, которая по заслугам ненавидит мать и считает ее виновной во всем, хоть и не знает даже десятой доли правды, обязана жить!

Инна так и не смогла ни одной живой душе рассказать о том, как все вышло на самом деле. Тогда, в Симеизе, она стала причиной смерти не только Маши. Мать Конунга тоже умерла, так и не дождавшись рождения внучки. И Павел винил в этом только себя: Машеньку предал, мать довел до могилы.

После похорон Елены Андреевны Инна не видела Павла: в тот же день он посадил ее на поезд в Москву, а сам попрощался с миром. Инна хотела встретиться с ним, заваливала его письмами и до, и после того, как родилась Сашка. Целый год Конунг скрывался за стенами храма и молчал. Только спустя двенадцать месяцев впервые ответил. Инна получила короткую записку: «Я одержим дьяволом. Молюсь и прошу молиться братьев моих о том, чтобы проклятие не распространилось на вас. Береги себя и дочку. Да спасет вас Господь».

Но проклятие оказалось умнее бога, которому молился Конунг. И пришло время, когда остаться должен был только ОДИН.

Инна вернулась к себе в комнату. Вытащила чемодан, выкинула из него карты – смешно было до сих пор жить волшебными сказками и наивной мечтой. Рукописи стали ее спасением, способом пережить то, что она сама сотворила. Но теперь их время ушло.

Не обращая внимания на бумаги, разбросанные по письменному столу, смятые карты, схемы, записки, Инна трясущимися руками начала собирать вещи. Только самое нужное – одежду, документы, – ничего лишнего. Да и что, собственно, могла она забрать из этого дома? Только отчаяние и справедливую Сашкину ненависть!

Часть III

Глава 1

Старые часы в прихожей давно пробили полдень, а Мака все не могла проснуться. Открывала глаза, понимала, что подниматься с кровати лень, и снова погружалась в дрему. Спала и спала, словно хотела выспаться на всю оставшуюся жизнь.

В доме стояла зловещая тишина – казалось, что после новогодней ночи все жильцы вымерли, не выдержав собственного лихого разгула и пьянства.

Ближе к вечеру Мака, наконец, заставила себя сползти с кровати: ужасно хотелось есть. Странно, почему мать до сих пор ее не разбудила. Обычно, если ей случалось проваляться в постели до одиннадцати, Инна уже врывалась, обеспокоенная, и спрашивала: «Ребенок, ты не заболел?» Неужели обиделась?!

Конечно, в этот раз Мака перегнула палку: сейчас ей и самой было стыдно за вчерашний концерт. Как маленькая, приревновала маму к этому губошлепу Игорю. Но ведь Инна давно привыкла к выходкам дочери. За столько-то лет!

Девочка сползла с кровати и отправилась прямиком в кухню. Проходя мимо маминой комнаты, Мака прислушалась, но не уловила ни шороха, ни привычного стука клавиш. Пять часов вечера! Инна никогда не спала так долго, даже если и ложилась только под утро. Обеспокоенная, Мака потянула на себя ручку стеклянной двери и заглянула в комнату. Сложенный диван, нетронутый стол с заветренными мандаринами, бутербродами и бутылкой шампанского, разбросанные повсюду бумаги. Матери не было. Судя по гробовой тишине в квартире, и в кухне ее не было тоже.

Подталкиваемая неясным предчувствием, Мака бросилась к платяному шкафу и распахнула дверцы – почти все полки были пусты! Сиротливые деревянные плечики на перекладине перестукивались между собой, как кости скелета.

Мысли запрыгали, заметались. Как полоумная, Мака стала носиться по всей квартире с криками «Мама!». Ей стало страшно, как никогда в жизни. Инна не могла бросить собственного ребенка! Это невозможно, такого попросту не бывает!

Наконец девочка заметила на кухонном столе исписанный крупным маминым почерком лист бумаги. Кособокие буквы то налезали одна на другую, то, наоборот, шарахались друг от друга. Такое ощущение, что мама писала с закрытыми глазами.

«Сашенька, моя родная!

Сегодня утром я поняла – как бы ни старалась и что бы ни делала, мешаю тебе. Не хочу больше вызывать в тебе чувство ненависти.

Я расстаюсь с этим миром. Так будет лучше.

Квартира, в которой ты остаешься, принадлежит тебе. Документы найдешь в серванте. Моя банковская карта с последней зарплатой и кодом к ней там же.

Сашенька, работы у меня теперь нет, ты это знаешь. Гонорары, на которые мы рассчитывали, я не смогу получить. В общем, ни к чему тебе мать-неудачница. Правда?

Береги себя, будь умницей! Люблю и крепко целую.

Твоя мама».

Мака оцепенела. Много лет назад, когда она еще не родилась, ее предал отец, променяв родную дочь на абстрактного бога, которого он ни разу в жизни даже не видел! Теперь бросила мать. Эти сумасшедшие взрослые решили, что ребенок может жить в одиночестве?! Что ему не нужны ни тепло, ни любовь? И почему Инна пишет о какой-то работе, о деньгах? При чем здесь это?! Когда человеку просто страшно одному!

Она побежала в свою комнату за телефоном, набрала номер матери и раз двадцать подряд выслушала безразличное «абонент находится вне зоны действия сети». Да что с ней случилось? Неужели даже по телефону не может поговорить?

Мака уже собралась звонить бабушке – вдруг она знает больше, но в последний момент до нее дошло. Игорь! Вот куда делась мама. Она просто устала от выкрутасов, истерик дочери и перебралась к любовнику, с которым провела новогоднюю ночь. И как Мака сразу не догадалась?!

Схватив телефон, она набрала номер Варшавского. На этот раз он сразу взял трубку.

– С Новым годом! – поприветствовал ее бодрый голос.

– С новым, – пробормотала она.

– Как дела?

– Плохо, – честно призналась Сашка. Она хотела что-то соврать про бывшего парня, который позвонил ей и сказал, что Инна пропала, но потом передумала, – я должна с тобой поговорить.

– Говори, – предложил Игорь.

– Не по телефону. Нам нужно встретиться!

Повисла неприятная пауза, потом он осторожно заговорил:

– Александра, прости, но… не думаю, что в этом есть смысл.

– Почему?! – на мгновение она даже забыла про мать, почувствовав себя глубоко уязвленной.

– Потому, – он перевел дух, – что ты милая девушка… но у нас ничего общего. К тому же ты постоянно обманываешь меня.

– Чушь! – выпалила Мака, покраснев до ушей.

– Да? – Она слышала, что Игорь не поверил ей. – Вот и прекрасно.

– Взрослые все такие твердолобые?! – выпалила она, понимая, что он собрался повесить трубку. – Надо поговорить об Инне!

– Уже говорили, – Варшавский зевнул.

– Ты ничего не понял. – Мака набрала в легкие побольше воздуха и выпалила: – Я ее дочь!

В трубке повисла тишина.

– Значит, вот как, – прошептал, наконец, Игорь, – я же чувствовал… черты лица… запах…

– Мама пропала, – не дала ему Мака опомниться, – приезжай!

Если Инна у него, он сейчас скажет об этом, и все наконец встанет на свои места. Да, она будет выглядеть полной дурой, эгоистичным ребенком, который по собственной глупости разыграл цирк с маминым телефоном, но это пустяк по сравнению с тем, что сейчас Мака понятия не имеет о том, куда подевалась Инна!

– Говори адрес, – произнес Игорь, и сердце Маки упало в пятки: мама не с ним.

Через час он уже сидел в кухне, глядя на лист бумаги, и беззвучно шевелил губами, с трудом разбирая неровные строчки. Лицо его мрачнело с каждым разгаданным словом.

– Что? – беспокойно спросила Мака.

Он сверкнул на нее грозовыми глазами и поднялся с места.

– Интернет в доме есть?

Мака торопливо кивнула и повела его за собой. Мамину комнату она успела прибрать: продукты перетаскала в кухню, сложила стол, а рабочие бумаги и карты собрала в стопку рядом с монитором.

Игорь начал шарить по новостным сайтам, а Мака нетерпеливо и испуганно переминалась с ноги за ногу за его спиной.

– Ты думаешь… – чуть не плача, прошептала она.

– Ничего я не думаю, – оборвал он, – если в течение трех дней Инна не появится, пиши заявление в милицию.

– Я не умею, – всхлипнула Мака.

– Помогу, – спокойно пообещал он.

– И что теперь будет?!

– Тебе сколько лет? – вместо ответа спросил он.

– Пятнадцать.

– Справишься! Я в четырнадцать остался один. – Игорь взглянул на часы. – Постараюсь подключить знакомых ребят.

– Зачем?

– Начнут искать Инну, – пробормотал он, – а то до полиции пока достучишься.

– А что, если уже…

– Не болтай! – прервал он ее и, отведя взгляд от монитора, начал перебирать стопку бумаг. – Что это?

– Без понятия, – Мака пожала плечами, – мама постоянно с этим возилась.

Игорь взглянул на нее осуждающе, но замечания делать не стал. Перетащил пачку на пол и начал раскладывать карты, читать записи. Мака смотрела на взрослого мужчину, затеявшего вслед за матерью непонятную игру, с удивлением.

– Забытый Мир, – улыбнулся художник.

– Что за бред? – удивилась девочка.

– Не важно, – отмахнулся он, – я возьму их себе ненадолго. Ты не против? Потом верну.

– Как хочешь.

Игорь аккуратно сложил каждую бумагу и упрятал в свой портфель. Теперь он снова смотрел на Маку.

– Родственники у тебя есть?

– Бабушка с дедушкой.

– А отец?

– Тебе что, Инна ничего не говорила? – Мака взглянула на Игоря с вызовом.

– Во-первых, – желваки на его скулах заходили, – не называй при мне свою маму по имени. Во-вторых, не отвечай вопросом на вопрос.

– Раскомандовался!

– Есть у тебя отец? – строго повторил он. – Кто-то должен заняться тобой, пока Инны нет рядом.

– А она вернется? – спросил ребенок.

– Скорее всего, – ушел от прямого ответа он.

– Отцу не до меня, – пожаловалась Мака, – он паству свою воспитывает! Проходимец…

– Это еще что за термин по отношению к родителю?

– Бабушка его так называет.

– Имя его ты знаешь?

– Павел Семенович, – пробормотала она, – Стародубов.

– Ясно, – он помолчал, – а нового проходимца как зовут?

– Которого?!

– Что тут непонятного? – Игорь начал нервно кружить по комнате. – Ты сама о нем говорила! Присочинила, что это твой бывший парень. Бред. Какой сумасшедший двадцати девяти лет станет связываться с несовершеннолетней?

– А-а-а, – Мака инстинктивно отошла от Игоря подальше, – этот…

– Этот! – Он остановился перед ней в ожидании. – Она могла просто переехать к нему!

– Не могла, – пробормотала Мака, пряча глаза, – его никогда не было. Я все придумала, чтобы ты перестал встречаться с мамой.

– Зачем? – Игорь оторопело смотрел на девочку.

– Потому что! – крикнула она. – Потому что она любит тебя, а не меня!

Он плюхнулся на диван и, откинувшись назад, закрыл глаза. Мака видела, каких усилий стоит ему держать себя в руках: его лицо исказила гримаса ярости.

– Злишься? – заискивающе спросила она.

– Да!

– Почему? – пролепетала Мака, все еще стараясь держаться от Игоря на расстоянии. – Ты ведь не любишь маму.

– Откуда ты знаешь?!

– Я ведь не дура, – прошептала Мака, – ни в одном интервью ты не говоришь о ней. Ни на одной фотографии рядом с тобой ее нет. А вчера она вернулась такая…

– Знаю, – кивнул он и быстро поднялся с дивана.

– Так любишь или нет?

Игорь ничего не ответил. Отодвинув Маку со своего пути, он прошел в прихожую, быстро оделся и распахнул дверь.

– Звони, если буду нужен.

– Ладно.

– Не за что, – ответил он невпопад и переступил порог, – сообщи бабушке с дедушкой.

– Хорошо…

Полтора часа, пока старики добирались до квартиры внучки, Мака слонялась по комнатам, не зная, куда себя деть. Кусок в горло не лез, заняться было нечем. Она ругала себя за грубость, за то, что постоянно обижала Инну и чуть что срывалась на крик. Вчера нахамила снова. Но с кем не бывает? Ничего такого Мака не хотела! Сейчас она мечтала только о том, чтобы Инна скорее вернулась.

– Дай сюда записку, – потребовала бабушка с порога.

Мака молча протянула ей сложенный вдвое лист. Несколько минут над ними висела зловещая тишина.

– Ты ее доконала своими выходками, – вдруг завыла бабуля, потрясая кулаком перед лицом девочки, – она же… она же убьет себя! Если еще…

– Цыц! – резко оборвал дед.

– Читай, – заверещала она в истерике, – читай! «Расстаюсь с этим миром!» Надо срочно… в милицию! Знаю я свою дочь!

Мака застыла, прислонившись спиной к стене, ни живая ни мертвая.

Глава 2

Мака готова была выть волчонком и лезть на стену от одиночества. Первый вечер она вообще ничего не могла с собой поделать: сидела с утра до поздней ночи и ждала. Вглядывалась в каждую женскую фигуру, появлявшуюся в арке, и разочарованно отворачивалась.

Ненадолго отключившись и проспав всего пару часов, ранним утром девочка снова заняла свой пост. Сначала во дворе было пусто, потом собралась веселая малышня – играли в снежки, лепили снеговиков. Вокруг них кудахтали мамашки, на которых Мака не хотела даже смотреть. После обеда на улицу вышли ребята постарше, уже без родителей. Они возводили крепости, устраивали грандиозные войны, орали как резаные. А к вечеру появились ее ровесники: те, чьи родители из всех развлечений могли позволить себе только сидение на диване перед телевизором. Подросткам занять себя было нечем: они слонялись от одной беседки к другой, выискивая укромные уголки, и, собравшись в небольшие стаи, курили сигарету за сигаретой, сплевывая в снег.

Когда тьма стала густой – фонари во дворе расколотили еще в новогоднюю ночь, – Мака переставала видеть, что происходит, но по взрывам хохота догадывалась о том, что уже куплена водка и кто-то, проявив таланты добытчика, принес траву или другую гадость. Откуда они это брали, Мака понятия не имела, зато прекрасно знала, что сигареты и любой алкоголь ее одноклассникам продают в ближайшем супермаркете. И вообще где угодно.

Постепенно и гогот стих, а Маке стало так страшно, что она и сама уже готова была напиться: лишь бы не думать, не чувствовать.

Ближе к полуночи в дверь раздался звонок, и Мака подпрыгнула на месте от ужаса. Обливаясь холодным потом, она подкралась на цыпочках к двери и заглянула в глазок. На площадке топтался Фил. Она решила не открывать – надоел со своими проблемами!

Но через несколько минут звонок повторился. Разозленная, она бросилась к двери, чтобы раз и навсегда избавиться от жалкого зануды, и уже начала открывать замок, когда решила все-таки посмотреть в глазок. Онемевшие руки застыли над ручкой: перед ней возникло расплывчатое лицо квадратного мужика – хозяина «Мерседеса». В страхе Мака попятилась.

После появления «бандита», как она мысленно окрестила его из-за жуткой физиономии, девочка выключила в квартире свет и плотно завесила окна. Пусть думает, что никого дома нет. Мало ли: уехали за границу, гостят у бабушки, торчат в каком-нибудь санатории. Что угодно! Лишь бы ни с кем не встречаться.

Мака теперь пугалась даже шорохов, вздрагивала от любого неясного звука в соседней квартире, сердце падало в пятки от гулких шагов на лестничной клетке. Ей всюду мерещились убийцы и воры.

В три часа ночи, когда страх стал невыносимым, она набрала Игоря. Варшавский долго не брал трубку, потом проворчал недовольно «Алло!». Странно, что в такое время она его не разбудила.

– Новости есть? – пролепетала Мака.

– Никаких.

– А маму начали искать?

– Да.

– Как твои дела? – Мака боялась, что он повесит трубку, и всеми силами старалась его удержать.

– Нормально.

– Скучаешь?

– Где твоя бабушка? – не выдержал он допроса. – Почему ты не с ней?

– Она считает, это я во всем виновата.

– Ну и что?

– Не хочет меня видеть. И деду запретила.

– Потрясающий бред!

– Как мне теперь жить? – не выдержала Мака и начала реветь в три ручья.

– Ждать, – нервно бросил он, – ты не маленькая.

– Я боюсь!

– Нечего бояться! Будет страшно – звони, – возразил он сам себе и распрощался.

На следующий день на домашнем телефоне начали раздаваться звонки. Мака с ужасом поднимала трубку – боялась, что позвонит тот бандит, – и ждала, когда человек что-то скажет. Каждый раз надеялась, что услышит мамин голос! Но сначала дед беспокойным шепотом – прятался от жены – спрашивал, все ли в порядке. Потом позвонил дядя Миша Суслов, просил пригласить к телефону Инну. Этот худой длинноволосый тип, мамин коллега, который иногда «по-дружески» забегал к ним в гости, а на самом деле ухлестывал за Инной, никогда Маке не нравился. У него были такие тощие запястья, что, казалось, густые черные волосы растут прямо из костей.

Мака соврала ему, что мама уехала погостить к родственникам и вернется в конце недели. По правде сказать, она и сама тут же с радостью в это поверила, а Суслов, получив информацию, тут же повесил трубку: они никогда друг с другом не ладили.

Потом телефон снова зазвонил, раздался голос тети Любы.

– Сашенька, – забеспокоилась она, – ты что, дома одна?

– Нет, – соврала девочка, – с бабушкой.

– С мамой точно все в порядке?

– Да.

– Пусть позвонит, когда вернется!

– Угу.

– И если что, – спохватилась она, – звони мне сама. Давай телефон продиктую!

Мака послушно записала номер тети Любы в блокнот.

– Готово.

– Надолго она уехала?

– Надолго, – буркнула Мака, не подумав, и осеклась.

В трубке повисла пауза.

– Куда, ты не знаешь?

– Я понятия не имею, – Мака занервничала, – ничего не знаю!

– Не переживай. – По голосу тети Любы девочка слышала, что сама она занервничала не на шутку. – Наверное, у мамы появились срочные дела.

– Наверное, – пробурчала она.

– Дай мне свой мобильный, пожалуйста.

– Мамин старый телефон у меня, – созналась Мака, – вы его знаете.

К вечеру в ванной комнате перегорела лампочка. Как ни пыталась Мака снять плафон, ничего у нее не вышло. Пришлось мыться на ощупь. После этого выяснилось, что в доме закончились продукты. Она съела все яйца – только их и умела готовить: то яичницу, то омлет. Прикончила консервы, колбасу, хлеб. Выпила молоко. В морозилке остались две синие, насквозь промороженные курицы и такой же заледенелый кусок мяса, но Мака понятия не имела, что с этим делать. Равно как и с крупой, которая хранилась в кухонном шкафу. Она хотела посмотреть в Интернете рецепты – хотя бы обычной гречневой каши, – но выяснилось, что связь отключили за неуплату. Деваться было некуда: нужно выйти из дома и пополнить запасы, заплатить за Интернет – знать бы еще, как это делают! – но Мака боялась покинуть убежище. Ей казалось, что все вокруг знают: за нее теперь некому заступиться. И каждый, начиная с хозяина «Мерседеса», заканчивая подзаборным алкашом, воспользуется ситуацией.

Промучившись с полчаса сомнениями и почувствовав, что голод сильнее страха, она наконец решилась: оделась, взяла в серванте мамину карту и уже стала надевать сапоги, когда услышала на лестничной клетке гул голосов. Заглянула в глазок и застыла, прилипнув к двери. Возле ее квартиры топтались трое взрослых мужчин: один абсолютно лысый, с приплюснутым носом. Второй с коротким ежиком на голове. Третий – тот самый бандит, хозяин «Мерседеса». Только сейчас Мака заметила, как сильно он похож на квадратную деревянную куклу.

– Соседи разъехались, я проверял, – произнес он гулким басом.

– А Маковецкая твоя точно дома?

– Точно, – он раскрыл в зевке безразмерный рот, – вчера в окне горел свет. А теперь прячется, тварь. Я следил: не выходила.

– И чего делать будем?

– Может, ломать?

– Сразу?

– Ну, позвони сначала, – вздохнул хозяин машины, – для очистки совести.

Мака бросилась в глубь квартиры, в свою комнату и стала трясущимися пальцами набирать номер Игоря. Пока шло соединение, раздался короткий звонок в дверь, потом еще три.

– Алло!

– Игорь, ко мне в квартиру бандиты ломятся!

– Не выдумывай, – спокойно произнес он.

– Слушай! – Она выскочила в коридор: там, один за другим, гудели уже нетерпеливые длинные звонки.

– Дедушка с бабушкой пришли, – безразлично произнес он, – иди, дверь открывай.

– Там три бандита! – Мака снова бросилась в свою комнату. – Они меня убьют!

– Нужна ты им, – возразил он.

– Я «мерс» одного из них, – захлебываясь от волнения, прошептала она, – на мотоцикле разбила!

Звонки прекратились, зато теперь было слышно, как пинают входную дверь: сначала осторожно, словно проверяя на прочность, потом сильнее.

– И что?!

– Они сейчас ломать…

В трубке послышались короткие гудки. Отключился?! Вот так запросто, бросил ее умирать?! Неужели мама была права, когда говорила, что чужие дети никому не нужны? Руки затряслись, ладони моментально вспотели. Она снова набрала номер Игоря и опять услышала короткие гудки, словно звонок сбросили.

– Средств на счету недостаточно для данного вида связи, – объяснил ей железный голос.

Мака ринулась в прихожую за курткой, оделась. Выгребла из серванта паспорт, документы на квартиру и сунула все в школьную сумку. Сердце колотилось о ребра, пытаясь выскочить, но голова работала четко: если взломают дверь, останется только один выход – через окно. Она побежала в свою комнату и заранее распахнула створки. Как только бандиты окажутся в квартире, она спрыгнет на крышу поликлиники, а потом – вниз. Справа, подальше, лежал огромный сугроб: еще в ту злополучную ночь она его заметила. Нужно прыгать в него, тогда будет шанс выжить, даже сбежать. Лишь бы ноги остались целы!

Дверь продолжали сотрясать равномерные удары. Потом они прекратились. Решив, что бандиты ушли, Мака бесшумно пробралась в прихожую и заглянула в глазок. Все трое курили, прислонившись к перилам.

– И что делать, ломать?

– Прочная, зараза, – нерешительно отозвался хозяин машины.

– Вот-вот, может, подождем?

Они вытащили еще по одной сигарете из пачки, и Мака поняла, что взлом квартиры решили сменить на длительную осаду. Она прислонилась спиной к двери и съехала вниз, на корточки. Но вдруг подумала, что бандиты могут стрелять через дверь, и, трясясь, отползла в кухню.

– Мужики, что тут у вас? – раздался тридцать минут спустя новый голос.

– Тебе-то чего?

– Надо поговорить.

– А ты кто?

– Заинтересованное лицо, – усмехнулся мужчина. Послышалось шуршание.

Мака, не в силах сдержать любопытство, подползла и снова заглянула в глазок. Бандиты и вновь прибывшие – их оказалось двое – тыкали в лицо друг другу какими-то корочками.

– Добрый вечер, – неожиданно услышала она голос Игоря и вслед за этим его шаги, поднимавшиеся по лестнице.

Сердце Маки радостно забилось.

– Че надо? – расстроенным голосом осведомился бандит.

– Я, – Варшавский помолчал, раздумывая, а потом выдал: – отец девочки, которая протаранила вашу машину.

– Явился не запылился! – выпалил хозяин «Мерседеса» с облегчением.

– Скажите, сколько я вам должен, и разойдемся, – предложил Игорь.

– Твоя жена в курсе! – огрызнулся бандит.

– Зато я не знаю.

– Яс-с-сно, – прошипел зачинщик, – замена двери на «мерсе».

– Там только вмятина маленькая! – выкрикнула возмущенная Мака и, испугавшись, притихла.

– Ребенок говорит, там только вмятина, – повторил Игорь с улыбкой.

– Да пошли вы все! – не сдержался квадратный.

Игорь достал из кармана пальто бумажник, вытащил плотную пачку купюр и всучил хозяину машины.

– Здесь за вмятину, – проговорил он спокойно, – и за моральный ущерб.

Тот выхватил деньги и, скомандовав: «Пошли!», загрохотал вниз по лестнице. Верные товарищи двинулись вслед за ним.

– Игорь Аркадьевич, – обратился к Варшавскому мужчина с приятным голосом, – дальше справитесь сами?

– Да. Если будет информация по Маковецкой…

– Свяжемся, – кивнул тот и тоже ушел, уводя напарника.

Мака открыла дверь и бросилась Игорю на шею.

– Забери меня! Забери! – хрипела она, обливаясь слезами.

– Куда?

– К тебе! – Мака уткнулась мокрым носом в его плечо.

– Зачем это мне? – он испуганно отстранился и вытер лацкан дубленки платком.

– Н-не з-знаю, – она заикалась в истерике, – п-полы м-мыть, п-пос-суду…

– Пойдем, умоем тебя для начала. – Игорь вошел в квартиру, втащил Маку и закрыл дверь.

Тридцать минут спустя они вышли из подъезда бок о бок. Варшавский нес спортивную сумку, набитую вещами девочки, а Мака специально едва плелась – хотела, чтобы ее увидели рядом с «папой».

Открыв багажник машины, Игорь забросил в ее глубокое чрево Сашину сумку.

– Мака! – услышала она голос Димки и обернулась.

– Тебя тут искали, – глядя на нее влюбленными глазами, произнес он, – я сказал, вы с мамкой уехали.

– Спасибо, – она улыбнулась другу.

– Ты куда? – забеспокоился Димка.

– К папе в гости поеду.

Игорь за ее спиной недовольно кашлянул.

– Правильно, – кивнул Димка, расстроившись, – а то этот хозяин «мерса» совсем невменяемый стал.

– Разобрались мы с ним, – Мака гордо вскинула голову, – пока, Димка!

– Пока, Мака.

Она забралась в машину. Игорь, захлопнув за ней дверцу, обошел автомобиль и сел в водительское кресло. Он уже завел двигатель, но не спешил трогаться с места.

– Что еще за «макака»? – спросил он презрительно.

– Мака! – обиженно поправила девочка. – Прозвище такое. От фамилии Маковецкая. С первого класса.

– Чтобы я этого больше не слышал!

– Почему?! – она надула губы.

– Потому что! И еще. Я тебе никакой не «папа»!

Машина тронулась с места, без труда сползая с сугроба, на котором Игорь ее припарковал. Он посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы убедиться в том, что дорога свободна, и увидел расстроенное лицо с красным от слез носом.

– У тебя потрясающее имя, Александра, – сказал он мягче, – а ты прозвищем обзавелась. Невезучим.

– Почему невезучим? – скривив губы, спросила она.

– Я не знаю, почему, – возмутился он, – но ты, например, обычный «Мерседес» подбить не могла? Обязательно нужно было нарваться на этих?

– Бандитов? – всхлипнула Саша.

– Если бы! – Игорь вздохнул. – Я, как в корки их заглянул, сразу понял: беда. Затаскают по федеральным инстанциям.

Она помолчала, обдумывая его слова.

– Много отдал? – спросила, как взрослая.

– На твой век хватит! – осадил он ее и тут же улыбнулся. – Лет пять придется полы мыть. И посуду.

– А что, – Сашка испугалась, – мама не вернется? Я у тебя целых пять лет жить буду?!

– Не дай бог! – отмахнулся он в ужасе и сосредоточился на дороге.

Глава 3

Инна очнулась и начала соображать, что натворила, только оказавшись в поезде Москва-Симферополь. Все, что случилось за несколько последних часов, было безумным вихрем горечи и отчаяния, который затянул ее в воронку, не давая опомниться. Она больше не хотела никого видеть и слышать – понимала, что проиграла собственную жизнь, как проигрываются в пух и прах в казино. Абсолютный банкрот: ни мать, ни женщина, ни журналист, ни писатель. У нее не осталось будущего. Ее место в прошлом: в собственном Забытом Мире.

И вот теперь, в этом пустом купе, ей вдруг стало неловко за то, с каким показным неистовством она сжигала мосты. Написала пафосную записку Саше, из которой можно было понять бог знает что. Оставила дома ключи от квартиры. Подарила мобильный телефон чумазой девчушке, просившей милостыню в переходе метро. Не взяла с собой ни ноутбука, ни рукописей, ни номеров телефонов. Резать так резать! Избавляться от всех своих ипостасей сразу.

Инна Маковецкая, полная решимости и отчаяния, примчалась сломя голову на Курский вокзал, купила билет и распрощалась с миром чужих и близких людей. Ей от рождения предписано одиночество – вот она и станет отшельницей, поселится в старом доме у подножия горы. Будет бродить по скалистым дорожкам, размышлять, читать книги. Разорвет раз и навсегда связь с человеческой жестокостью и безразличием. Она никому не нужна, а значит, и ей тоже никто не нужен!

Эйфории хватило на первую сотню километров пути, пока города и поселки за окном не сменились заснеженными лесами. К Инне вернулся вдруг разум, и стало невыносимо стыдно: как же смогла она бросить собственную дочь?!

Кто угодно может тысячу раз сказать, что Саша уже не ребенок! Что ей нужна не опека, а самостоятельность. Но разве пятнадцатилетняя девочка, которая совершенно не знает жизни, выживет в этом мире одна? Она же ничего не умеет! На дедушку с бабушкой тоже надежды мало: ей самой они в свое время не помогли. Любка бегала на молочную кухню, сидела с ребенком. Родители палец о палец не ударили, пока Сашенька не подросла.

Конечно, и ее дочери наверняка сможет кто-то помочь. Но почему это должен быть чужой человек, а не родная мать?!

Сомнения мучили Инну всю долгую дорогу. Она то принимала решение выйти из поезда немедленно, на ближайшей же станции, и вернуться в Москву. То пугалась, что, так быстро признав свое поражение, окончательно разрушит собственный авторитет в глазах дочери. И кто только велел ей писать эту жуткую прощальную записку?! Могла сделать вид, что обиделась на Сашу, и уйти из дома до вечера, чтобы дать ребенку возможность задуматься.

Интересно, Саша уже проснулась? Инна взглянула на часы: два часа дня. Если ее не разбудить, может проспать до вечера – перепутает, не дай бог, день с ночью. Потом тяжело будет в школу…

Инна оборвала мысль на середине, вспомнив о Сашиной просьбе: дочь целый месяц просила перевести ее в другую школу! Но мать, эгоистка, окрыленная лекциями голливудского гуру, взялась за новую книгу, вместо того чтобы заняться поисками подходящего учебного заведения. А Сашке, чтобы не провоцировать скандалов, соврала, что сходила в английский лицей, в гуманитарную гимназию, только не смогла пока договориться о переводе: нужно было дождаться хотя бы конца четверти.

Неудивительно, что судьба в который раз наказала ее: отказ в публикации вполне мог быть ответом на ложь собственному ребенку.

Если вдуматься, Инна всю жизнь обманывает Сашу! Сначала настроила дочь против отца – сказала, что он бросил их, но не объяснила, почему. Потом скрывала свою личную жизнь, якобы боясь травмировать ребенка. Да что говорить! От Саши она прятала даже саму себя: ни единой эмоции, ни малейших чувств, никаких откровенных мыслей. Считала, что неправильно взваливать на дочь свои переживания и проблемы, а получалось самое настоящее вранье, из-за которого они и потеряли друг друга…

Поезд прибыл в Симферополь ранним утром – Инна так и не решилась сойти по дороге. За сутки в пути поняла, что именно нужно сделать: встретиться с Павлом. В конце концов, он – отец Саши. И должен посоветовать Инне, как дальше жить.

Она купила билет до Ялты, отыскала в газетном киоске туристическую карту города на всякий случай и села в троллейбус. За два с половиной часа пути ей предстояло обдумать каждое слово предстоящего разговора. И даже готовую речь – она прекрасно это знала – будет непросто произнести.

Высокую златоглавую колокольню с псевдоготическими окнами и нежно-розовыми стенами Инна увидела издали. Даже спрашивать дорогу не пришлось: стоявший на возвышении Поликуровского холма собор находился в самом центре старого города. Они с Павлом часто приезжали сюда из Симеиза, когда храм еще только строился, а Сашенька начинала расти в мамином животе. Наверное, уже тогда Конунг принял решение связать свою жизнь с церковью, но колебался. И только смерть матери подтолкнула его.

Перед тем как войти в кованые ворота, Инна перевязала платок с шеи на голову. Пересекла небольшой двор и приоткрыла тяжелую деревянную дверь. Внутри собор не отличался богатым убранством: пол из струганых, покрытых лаком досок с красной дорожкой посередине, беленые стены, деревянный иконостас. Стараясь не шуметь, она опустила чемодан на пол у самой стены.

В церкви не было ни единой души. Медленно, осторожно вдыхая пропахший ладаном воздух, она начала обходить храм.

И вдруг под потолком раздался звук тяжелых шагов, а потом и знакомый, все такой же прекрасный, как в юности, голос:

– Иннушка?!

– Павел! – выдохнула она и обернулась. – Конунг?

Она увидела его, но не узнала. Под черной рясой горой возвышался живот, на груди лежала русая борода, поверх которой красовались длинные усы. И только светлые волосы, заметно поредевшие за прошедшие годы, были по-прежнему собраны в хвост.

– Какими судьбами?! – Он радостно бросился к ней навстречу и обнял. – Не думал, что скоро увижу тебя!

– Я тоже. – Она чувствовала себя неуютно в этих чужих объятиях.

Одежда батюшки пропахла благовониями, борода неприятно колола щеки. Инна все еще не могла поверить, что знакома с этим человеком. Если бы не голос!

– Да ты совсем не изменилась, Иннушка, – он хитро прищурился, – не то что я: обрюзг, растолстел.

– Неправда.

– Не спорь с батюшкой, – весело приказал он, – пойдем. Ты ж с дороги?

– Да.

– А где багаж?

– Вон, – она кивнула на чемодан.

Павел отпустил Инну, легко поднял тяжелую ношу, от которой у нее самой успела заболеть рука, и отвел гостью в дальний придел. Там совсем по-мирски была оборудована маленькая кухонька: электрический чайник, микроволновка, буфет, стол, два стула.

– Присаживайся, Иннушка, – пригласил он, пристроив чемодан у двери, и начал хлопотать.

На столе появилось печенье, сыр, колбаса, хлеб.

– Не надо беспокоиться, – робко возразила Инна.

– Еще чего? – возмутился Павел. – Ты ж от самой Москвы толком небось не ела.

– Нет.

– Вот и попей чайку как следует.

Через пару минут Инна, глядя на батюшку, весело жующего бутерброды, и сама перестала смущаться. Она почувствовала, как сильно проголодалась: вчера даже не вспомнила о еде, а сегодня только кофе выпила перед прибытием.

– Я ведь от Саши сбежала, – призналась она.

– Давно я понял, что ты с ней не справляешься, – Павел расстроенно покачал головой, – по письмам твоим видел.

– Не думала, что будет так тяжело. – Инна отодвинула кружку.

– Когда у матери на душе мира нет, – он смотрел на нее, прищурившись, – дитя тоже воюет. Говорил тебе, отправляй дочку ко мне на лето. Мы бы подружились с ней. Каждый год ведь просил!

Она виновато молчала, втянув голову в плечи.

– Саша обижена на тебя, – Инна отвела взгляд, – поэтому я ей и не предлагала ехать. Она такая бескомпромиссная выросла!

– Себя в юности не узнаешь? – Павел усмехнулся.

– Узнаю, – Инна вздохнула, – только не понимаю, что теперь делать.

– Меняйся, Иннушка, – глаза его лучились теплом, – матерью становись, руководи. Порядок нужен в семье, а власть ребенка до добра не доведет. Что ты вся сгорбилась под чувством вины?

– Стыдно, – тихо прошептала она.

– Я много думал, – Павел вздохнул, – только время не повернешь вспять. От себя самой и близких людей не спрячешься.

– Если бы не я…

– Не ты одна виновата, – Павел внимательно посмотрел Инне в глаза, – я согрешил с тобой по желанию. Моя вина. Маша была смертельно больна. На то воля божья. А ты отдалась по любви, родила дочку – продолжила жизнь. Господь простит.

– Сама себя не могу, – Инна дрожала: ложка постукивала о края кружки, в которую она впилась от волнения, – это же я все подстроила! Понимаешь? Тогда, еще в Москве…

Она говорила сумбурно, путаясь и спотыкаясь: нелегко было объяснить, что именно натворила шестнадцать лет тому назад. Как ни старалась, Инна не сумела рассказать все толком, но Павел каким-то образом понял ее.

– Мама чувствовала, – глаза его наполнились болью, – перед смертью сказала, что оступилась ты. Просила помочь ради дочки. А я не смог…

Они сидели молча. Инна смотрела в свою чашку, а Павел разглядывал лицо женщины, которая много лет назад была одержима дьявольской, способной на чудовищный обман, любовью к нему.

– Прости меня, – произнесла она хрипло.

– Простил, – батюшка ласково улыбнулся, – только Сашеньку перестань от меня прятать. Я ж сколько раз приехать хотел! А ты – предлог за предлогом…

– Приезжай, – неуверенно пригласила она.

– Ладно, – Конунг рассмеялся прежним задорным смехом, – время придет. Сейчас уж не до поездок: деток малых надо на ноги поднимать.

– Ты что, женился?!

– А то! – Он лихо закрутил ус. – Двойняшки Ленушка с Машенькой родились. Напасть такая – одни девки!

– Не может быть, – Инна почувствовала острый укол самолюбию: она-то думала, в жизни Конунга больше не будет женщин.

Он ушел от нее в церковь. Бросил с маленьким ребенком на руках, чтобы замаливать грехи, и тут – двое детей?!

– Сама знаешь, как от меня девки родятся, – подмигнул он, делая вид, что не прочитал ее мыслей, и стал вдруг серьезным: – Сашенька ненавидит меня?

– Она и меня ненавидит, – Инна вздохнула, – возраст такой.

– Поговори с ней по-людски, – попросил он, взяв руку Инны в свои теплые и ласковые, как прежде, ладони, – взрослая она уже, все поймет. Да и нельзя лгать собственному ребенку: он тут же солжет в ответ.

Инна неуверенно кивнула.

– Ты вот что, Иннушка, подожди меня здесь, – попросил Павел, – в пять храм закрою и тебя довезу. Ты же в Симеиз собралась?

– Я уже и не знаю…

– Съезди хоть на недельку, – он ободряюще улыбнулся, – там все как прежде. Побудешь с собой наедине, подумаешь. Тебе на пользу пойдет.

Зимний Симеиз был похож на заброшенную деревню: ни людей, ни машин. Словно все вымерли. Павел оставил Инну у калитки, а сам даже в дом не стал заходить – заторопился в обратный путь: «Матушка к ужину ждет».

– Ты завтра заедешь? – жалобно спросила Инна.

– Попробую, – кивнул он, – да ты не бойся! Скажешь только, у отца Павла живу, и никто тебя во всем поселке пальцем не тронет.

– А могут?

– Лихие люди везде водятся, – Павел улыбнулся, – но ты не думай! В моем доме как у Христа за пазухой.

– Я, наверное, скоро уеду, – Инна прижала ладони к горячим щекам, – не могу без Сашеньки.

– Вот и умница, – Конунг положил ласковую руку поверх ее ладони, – возвращайся на Рождество, будет дочке подарок. А в Симферополь я тебя сам отвезу.

Ключ, как и прежде, лежал в крошечном тайнике в фундаменте. Инна легко открыла дверь: замок работал исправно, был хорошо смазан. Видимо, несмотря на двух малых детей – девчушкам было всего-то по пять месяцев, – Павел выкраивал время, чтобы навестить родной дом и могилку матери на кладбище под горой.

Уже засыпая в жарко натопленной комнате – дров хозяйственный Конунг заготовил на целую зиму, – Инна неожиданно вздрогнула и чуть не упала с кровати.

Сашенька! Как же она могла забыть?! Чертов «Мерседес» этот – вдруг его хозяин объявится?! Да, он не приходил с той самой встречи во дворе, не звонил больше и не требовал денег. Но кто мог знать, что у такого человека на уме? Москва – не Симеиз. Там другие законы, и на каждом шагу опасность.

Всю ночь Инна не могла сомкнуть глаз: было страшно до слез. Она хотела вскочить немедленно, уехать в Москву. Но потом сообразила, что посреди ночи, да еще зимой, из Симеиза до Симферополя ей не на чем будет добраться. И лежала, вылупив глаза в растрескавшийся от времени потолок, поджидая, когда за окном забрезжит рассвет.

Старый дом то и дело поскрипывал, Инне мерещились шорохи, виделись тени. Чтобы не сойти с ума среди призраков, женские фигуры которых, как ей казалось, бродят здесь в темноте, она включила свет и схватила блокнот с ручкой.

«Сашенька, – шептала вслух между строчками, звучавшими в голове, – доченька!»

Мы с тобой одно и то же —

Я чуть больше, меньше ты.

Ты на жизнь меня моложе

И красивей красоты.

Мы с тобой грустим и плачем,

Я чуть тише, громче ты.

Мы не знаем, как иначе

Строить дом своей мечты.

Хохотать бы до упада

И раскрыться бы до дна.

Разве нам так много надо?

Жизнь моя, моя Весна!

Глава 4

Сашка спала как убитая. Теперь, когда она оказалась в квартире Игоря, страхи ее померкли. Осталось только одно, неприятное и гнетущее чувство – беспокойство за маму. И все же, в отличие от своей сумасшедшей бабушки, она верила в то, что Инна жива.

Первое утро на новом месте выдалось серым. Сашка с трудом разомкнула веки и выбралась из-под одеяла. Вчера – измотанная и сонная – она не успела даже рассмотреть комнату, в которую Игорь ее определил. Не говоря уж о всей квартире. Наскоро заглотнула бутерброд, купленный в дорогущем супермаркете по дороге, и сразу легла.

Зато сейчас в ней вдруг проснулось любопытство исследователя: захотелось всюду сунуть свой нос. Интересно же понять, в конце концов, что за человек этот Варшавский и почему мама влюбилась в него! Хотя, конечно, гораздо больше она хотела бы знать, что за человек ее мама. Вот кто мог ожидать от нее – всегда уравновешенной и спокойной – такого поступка?! И до сих пор ведь никто не знает, куда она подевалась: ни весточки, ни звонка.

Саша мысленно подсчитала дни: получалось, что сегодня они с Игорем должны пойти в милицию и написать заявление о пропаже мамы. От «неофициального расследования», как называл его Игорь, толку не было никакого. Выяснили только за каким-то фигом, где живет и работает ее настоящий отец. Хотели даже связаться с ним, но Саша от этой дурацкой затеи Варшавского отговорила: Павла Стародубова мама ненавидела всей душой и ни за что в жизни не поехала бы к нему! Это из-за его трусости они остались одни и настрадались, пока Сашка была маленькой. Матери приходилось тогда и зарабатывать, и нянчиться с ней, и учиться. А она, глупая малолетка, еще вопросы дурацкие задавала: «Где мой папа?» Только когда подросла, поняла, что он самый настоящий предатель, хоть и служит батюшкой в церкви. Да что о нем опять думать? Все мозги уже продумала до дыр. Толку-то.

Комната, в которой Саша спала, походила на небольшую гостиную: блестящий, выложенный затейливым рисунком паркет, шикарные тяжелые обои черного цвета, бархатный диван, два таких же кресла, маленький журнальный столик и картины по стенам. В углу стоял невысокий стеклянный бар, до отказа набитый всевозможными бутылками и разнокалиберными рюмками, стаканами, фужерами. Вот и вся обстановка. Ни платяного шкафа, ни хотя бы комода. Для чего была нужна такая бесполезная комната, Саша даже представить себе не могла. И сколько ни крутила головой, пытаясь придумать, куда бы пристроить свои вещи, которые так и валялись в сумке у порога, ничего не находила.

Она подошла уже к двери, чтобы выйти из комнаты, но вовремя подумала о том, что надо бы переодеться – вряд ли Игорю понравится то, что она расхаживает по его дому в одной пижаме. Вывернув на диван, поверх постели, сумку, Саша стала рыться в своих вещах. Достала из кучи серое трикотажное платье, надела его и только после этого решилась выйти за дверь.

Квартира – вчера в полумраке она не заметила – оказалась огромной и была похожа на чудесный музей. Не из тех, с деревянными полами и бледными стенами, куда водят школьников, чтобы рассказать о каком-нибудь скучном и давно умершем писателе, а из тех, которые раньше были домами императоров или царей. По сравнению с двухкомнатной, давно не видевшей ремонта квартирой, где они жили с мамой, эта была настоящим дворцом.

Разглядывая широкий коридор, украшенный золоченой лепниной и огромными зеркалами, Сашка подумала о том, что любовника мама нашла себе ого-го! Даже удивительно: ее вроде богатство никогда не интересовало.

Не стащи она у Инны телефон только потому, что на ее собственном счету в тот день закончились деньги, и не сочини потом всю эту ерунду про молодого поклонника, может, уже жила бы здесь на законных основаниях, как дочь любимой жены, а не как жалкая приживалка. Умеет иногда человек испортить себе жизнь разными глупостями!

Сашка побрела в кухню, до отказа набитую навороченной техникой и отделанную мрамором. Шикарный гарнитур из темного дерева загадочно мерцал в свете дизайнерских люстр. Не в силах устоять перед соблазном, Сашка стала открывать дверцы шкафов, одну за другой. Посуда, посуда. Никакого намека на еду. За самой высокой дверцей оказался холодильник – такой же безнадежно пустой, как и все остальные полки. Похоже было на то, что пижон Игорь дома вообще ничего не ел.

Она почувствовала, как у нее засосало под ложечкой – шутка ли, проспать двенадцать часов подряд, а потом остаться без завтрака.

Сашка обошла остальные комнаты. Подивилась на громадную гостиную, заглянула в открытую спальню, зашла даже в мастерскую. Игоря не было нигде. Судя по всему, он забыл о ней и ушел по своим делам. Сам-то поест, конечно, в каком-нибудь ресторане. А ее запер здесь, и все! Мама бы никогда так не поступила. Она всегда заранее готовила для дочки завтрак – то сырники жарила, то ленивые вареники делала. Оставалось только погреть.

Голодная и обиженная, Сашка снова пошла в обход по квартире в надежде найти хоть что-то съестное. Шоколадку. Или орехи. И только сейчас заметила, что в каждой комнате стоит или висит фотография одной и той же женщины с волнистыми светлыми волосами, пухлыми губами и хищным лицом. Даже в кухне, за стеклянной дверцей, стояла она – только намного моложе, чем на остальных фото, и с крошечным младенцем непонятного пола на руках. Сашка застыла перед женщиной, сгорая от ревности. Если Игорь встречался с ее мамой, в этой самой квартире, при чем тут эта мымра? Да еще с готовым ребенком!

Она открыла дверцу, взяла в руки портрет, заключенный в стеклянную рамку, и стала его рассматривать, презрительно кривя губы. А потом услышала за спиной странные шлепки.

– А-а! – заорала она, оборачиваясь и роняя фото.

– Ч-черт! – крикнул Игорь, явившийся в кухню в одних трусах.

Он тут же ускакал в спальню, а Сашка заметалась в поисках веника и совка.

– Кто просил тебя это трогать? – возмущался он, вернувшись уже в спортивных штанах. – Зачем ты туда полезла?

– А кто эта баба?! – не отставала она, собирая осколки руками.

– Не твое дело!

– Мое!

– Не трогай, порежешься!

Он принес пылесос и, отогнав Сашку, разобрался с мелкими осколками. Потом отнял у нее свою «красотку» и поставил ее на место, только уже без рамки.

Зло хмуря брови, достал из шкафа две кружки, подставил их одну за другой под кофейный автомат, нажимая каждый раз кнопку.

– Я черный кофе не пью, – поморщилась Сашка, заглядывая в кружку, которую он поставил перед ней.

– Со сливками вредно, – парировал он, – растолстеешь.

Надувшись, Сашка набухала в черную жижу три ложки сахара и отхлебнула.

– Гадость!

– Не хочешь, не пей.

Вот мама никогда ей таких слов не говорила! Если Саша не хотела кофе, она предлагала сварить какао или налить чай. Слезы обиды подступили к глазам: сдохнет она от такой жизни с этим Игорем! Ни еды нормальной, ни питья. И он даже не пытается поинтересоваться, что нужно ребенку, – сидит, погрузившись в свои мысли. Мама, конечно, тоже так делала, когда думала о работе, но она хотя бы заботилась о своей дочке.

– Вы с моей мамой сколько лет знакомы? – попыталась она выдернуть Игоря из потустороннего мира.

– Пять.

– Ого, – Сашка вытаращила глаза, – и до сих пор не поженились?!

– Саша! – осадил он ее.

– А че такого? Ты же с ней спал!

– Александра!

– Да помню я, как меня зовут, – надулась она, – я тебя спрашиваю, что вам мешало? Вот эта кукла?! – она ткнула пальцем в сторону фотографии молодой женщины с ребенком.

– Нет! Ты!

– Не, ну нормально?!

– Не знаю. – Игорь встал из-за стола и подошел к раковине, чтобы вымыть кружку. – Мы с твоей матерью творческие люди! Значит, у нас должна быть свобода.

– А ты ее-то спросил? – ехидно поинтересовалась Сашка.

– О чем?

– О том, че она по этому поводу думает! Нужна ей свобода?

– Не «че», а «что».

– Что, – согласилась Сашка, сощурившись, – что у тебя с этой жабой на фотографии?

– Я не спрашивал, – ответил Игорь на предыдущий вопрос, сделав вид, что последнего не расслышал.

– Вот Инна от тебя и ушла! – повелась на его уловку Саша.

– Она от тебя ушла! – как ребенок, завелся Игорь.

– Не ври, – в тон ему выдала девочка, – что ты с ней сделал?!

– Все, Александра, – желваки на его скулах ходили ходуном, – я тебя к бабке отправлю!

– Нужна я ей, – испуганная Сашка моментально притихла, вжав голову в плечи.

– А мне – тем более!

Он выхватил из ее рук кружку с недопитым кофе и, швырнув ее со злостью в раковину, скрылся в своей мастерской. Из Сашкиных глаз невольно покатились крупные слезы: никому она теперь не нужна. Раньше хоть мама была рядом!

Встав из-за стола, она на цыпочках подошла к раковине и увидела, что кружка расколота на две половины. Слезы покатились быстрей. Если бы она только знала, куда ей самой бежать…

До обеда, пока курьер из ресторана не привез пакеты с коробочками и баночками, Игорь не высовывал носа из мастерской.

От скуки Сашка включила ноутбук матери, который Игорь велел ей вчера забрать с собой, и стала копаться в его содержимом. Куча папок со смешными названиями теснилась на рабочем столе: «пиары», «консервы», «хрипушки», «расшифровки», «верстки» – Сашка ничего не могла понять. Открывала и находила то звуковые файлы, то картинки, то непонятные тексты.

Обнаружила аудиозапись на французском языке – наверное, из той самой командировки в Париж. Саше стало любопытно, что там за интервью, она надела наушники и начала слушать. Сначала зазвучал мамин голос, и это было невыразимо хорошо: так, будто Инна никуда не делась, а сидела рядом – стоило только закрыть глаза, чтобы это представить. Потом долго говорил француз, рассказывал о своей жизни. Его и переводчицу Саша поначалу не слушала, ждала, когда снова заговорит мама. Но постепенно история месье Лютанса, как его называла мама, становилось все интереснее. И когда известный кутюрье, перед которым, похоже, преклонялся весь мир, сказал, что в детстве его бросила мать и ему приходилось часто воображать ее, потому что виделись они редко, Сашка начала хлюпать носом.

«Самые большие несчастья порождают самые большие счастья», – подытожил он первую часть рассказа. Мол, если бы не детские переживания, великого художника из него бы не получилось. Саша внимательно дослушала интервью до конца – необычные вещи говорил этот Лютанс.

Потом стала включать другие аудиозаписи, но ничего интересного больше не нашла – какая-то болтовня об одежде, ресторанах, мебели. Чепуха!

Самой последней из всех Сашка открыла папку с названием «Книги». Залезла в тяжеленный документ «Первая книга. Пророчество Эльзы» и начала читать. Через несколько минут она была уже далеко, в параллельном мире.

Часы и дни за маминым компьютером полетели сказочно быстро – Сашка не могла оторваться от чтения. Лишь изредка вспоминала о том, что нужно поесть. А когда добралась до «Четвертой книги», растрогалась до слез – такой похожей на нее саму оказалась главная героиня. Вспыльчивая, непослушная, она постоянно попадала в неприятные истории, заставляя свою маму трястись от страха за жизнь дочери. Как же стыдно стало Сашке за свои прежние выкрутасы, когда она поняла – Инна испытывала то же самое. Точно так же, горячо и беспомощно, любила ее.

Девочка из романа в конце концов сбежала от своей несчастной мамы в Забытый Мир, которым, как и во всех предыдущих книгах, правил Конунг. Не понимая, что делает, она открыла дверь между мирами, выпустив древних духов. И все перевернулось с ног на голову, свет в Забытом Мире померк… На этом история не должна была заканчиваться – новая героиня обязана была найти способ и все исправить! Вот только мама не успела дописать книгу, бросив Забытый Мир в опасности.

Сашка теперь не могла думать ни о чем другом – так хотела спасти мир, с которым успела сродниться за несколько дней, пока читала первые книги. Он не был для нее выдумкой или фантазией: это была настоящая, просто забытая для большинства людей Вселенная, в которую мог попасть каждый человек: стоило только найти вход. Дорога туда лежала через пещеру горы, напоминавшей по виду огромную кошку.

Девочка вдруг испугалась, вспомнив слова, написанные мамой в записке: «Я расстаюсь с этим миром». А вдруг она нашла путь в тот самый Забытый Мир? Но почему же тогда не взяла дочку с собой?! Вдвоем с мамой Саша отправилась бы даже за край света: лишь бы быть рядом.

Глава 5

Игорь, закрывшись в мастерской, сутками писал картины. Те несколько дней, пока Сашка лазила в мамином компьютере и читала книги, ей было все равно, чем он там занят. Лишь бы не забывал заказывать какую-нибудь еду хотя бы раз в день. Но даже с этим случались постоянные перебои! Жить с безумным Варшавским оказалось невыносимо – кроме своих картин, он ни на что не тратил силы и время, а на Сашу обращал не больше внимания, чем на кадку с фикусом. Раньше девочке казалось, что самый эгоистичный на свете человек – это ее мать. Теперь она видела, что в природе встречаются куда худшие варианты.

Кто знает, может, вообще все взрослые живут только своей жизнью, и им нет дела до детей.

Очень скоро Сашка поняла, что в один прекрасный момент просто-напросто сдохнет от голода в этих хоромах. Подумав, она решила, что самый простой выход из положения – сходить в магазин самой. Пока дождешься очередного ресторанного курьера! А объяснять что-то «великому художнику» бесполезно.

Сашка оделась, взяла из затейливой ключницы в прихожей запасной комплект ключей от квартиры и вышла, захлопнув за собой дверь. Сначала нужно было отыскать банкомат, чтобы снять деньги. Потом – какой-нибудь магазин продуктов.

До ближайшего банка пришлось топать пятнадцать минут, потом столько же – до магазина. Увидев местные цены, Сашка только ахнула от удивления. Это сколько же надо зарабатывать, чтобы жить в центре Москвы? Испугавшись, что ей не хватит наличных, она брала только самое нужное, стараясь выбирать недорогие продукты. Долго стояла перед деревянной полкой с ароматными булочками и пирогами по драконовским ценам, но так и не рискнула ничего взять. Вдруг денег не хватит? Конечно, в кассе этого пафосного магазина принимали и банковские карты, но Саша решила не искать приключений на свою голову – могут потребовать паспорт. Когда, уставшая и измученная, она притащила домой две полные сумки продуктов – и яйца, и масло, и молоко, и сосиски, и макароны – и начала раскладывать все по местам, то заметила, что в кухне нет ни кастрюльки, ни даже сковороды. Ругаясь на чем свет стоит и едва не плача от голода, Сашка снова вышла из дома. Предстоял прежний маршрут: сначала в банк, потом в супермаркет – на этот раз за посудой.

Самый насущный вопрос кое-как, но был решен. Мамины книги прочитаны, и Саша затосковала. Так хотелось хоть с кем-нибудь поговорить!

Не в силах дождаться, когда Игорь выйдет из мастерской, она постучала в его дверь.

– Что ты ломишься? – недовольно проворчал он, высунувшись в щель и закрывая спиной мольберт. – Выйди отсюда! Я сейчас.

Она послушно отошла от двери и села на диван в гостиной. И как только мама могла полюбить этого хама?! С ребенком обращается хуже, чем с бродячей собакой.

– Чего тебе надо? – поинтересовался он, плотно прикрыв за собой дверь и вытирая руки масляной тряпкой.

– Новости про маму есть? – как робот спросила Саша.

– Нет. Были бы, я б сказал.

– Мы собирались заявление в полицию подать, – проворчала она, – ты забыл?

– Подавай! – отмахнулся от нее Игорь.

– У меня не примут, я ребенок.

– Тоже мне «ребенок»!

– Почему ты такой злой? – накинулась на него Саша. – Что я тебе сделала?!

– Болтаешься под ногами. – Он отвернулся.

– Что?! Я сижу в своей комнате, и все!

– Как же, в своей, – недовольно пробурчал Игорь.

– А куда мне деться? – Саша чуть не плакала. – Я маму жду!

– В твоем возрасте, – Варшавский окинул девочку суровым взглядом, – я уже никого не доставал. Жил сам по себе.

– Тебя что, – спросила Саша осторожно, – тоже родители бросили?

– Нет.

– Вот видишь!

– Мне самому пришлось уйти, – он плюхнулся рядом с Сашей на диван, с наслаждением вытянув ноги, – я в семье никому не был нужен.

– Совсем? – Саша боялась дышать, чтобы не спугнуть его воспоминания: может, хоть что-то удастся узнать об этом человеке.

– Совсем, – Варшавский горько усмехнулся, – родного отца я не помню: он ушел, как только мне исполнилось два года. А мать потом опять вышла замуж.

– Тебе сколько было тогда? – заинтересовалась Саша.

– Десять.

– А тебя она спрашивала, хочешь ты нового папу?

– Избаловала тебя Инна! – бросил он, нахмурившись.

– Это еще почему?!

– Много себе позволяешь! Моей матери даже в голову не приходило разбираться в том, чего я хочу.

– А у нас что, крепостное право? – Сашу задели его слова. – Детское рабство?

– Не знаю, – он отмахнулся, – мама просто вышла замуж и родила одного за другим двоих детей от нового мужа. Меня выперли жить в кухню.

– Ужас какой!

– Это еще не страшно, – Игорь хмыкнул, – но там я тоже всему семейству мешал. Отчим, пока мать не видела, только и делал, что отвешивал подзатыльники. Сам удивляюсь, как он мне мозги не выбил.

– А ты? – Перед глазами Саши появился забитый мальчишка с несчастными глазами.

– Сначала терпел, потом пропадал целыми днями в художественной школе и спортивных секциях, чтобы не сидеть дома.

– А когда вырос, – у Саши невольно сжались кулаки, – накостылял отчиму как следует! Да?

– Нет, – Игорь отрицательно мотнул головой, – мать не хотел огорчать. Она его сильно любила.

– А тебя?

– Меня нет.

– Так не бывает! – горячо возразила Мака. – Я тоже думала, мама меня не любит. А сейчас…

– Сравнила! – усмехнулся Игорь. – Меня в итоге отправили жить в подвал. Ты хоть была там когда-нибудь? Громадные трубы, обмотанные изолятором, земляной пол, крысы. И вспомнили о «сыночке», только когда он выбился в люди.

– Как же ты выжил?!

– Как все, – Игорь смотрел на Сашу пустыми глазами, – учился, работал. Потом в художественное училище поступил.

– А мама?

– Мама младшими детьми занималась, ей не до меня было. Зато теперь, – он поморщился, – не представляешь, всем и сразу стал нужен. Куча родственников объявилась: всем помоги.

– А ты?

– Я даже слышать о них не хочу, – он поднялся с дивана, – хотя деньги матери отправляю каждый месяц. Они же там нищие, в своем Саратове.

Варшавский подошел к двери мастерской и взялся за ручку.

– Игорь, не уходи! – заныла Саша. – Поговори со мной еще, пожалуйста.

– О чем? – он обернулся.

– Ты думаешь, несчастное детство делает людей гениями?

– Не обязательно.

– А ты бы что выбрал: счастливое детство или славу?

– Картины.

– А вот я не хочу быть гением, – Саша вздохнула, – я бы выбрала счастливое детство. С мамой и папой.

– Проблема в том, – Варшавский впервые за все время подошел к Саше и осторожно погладил ее по голове, – что судьбу не интересует мнение ее подопечных.

– Жалко, – девочка, как котенок, потянулась макушкой к его руке, – а ты моей маме о своем детстве рассказывал?

– Нет, – он убрал руку, – я же не нытик.

– При чем тут это?!

– При том! – Игорь вернулся к двери в мастерскую. – Я и тебе рассказал только для того, чтобы ты перестала стонать. В твоем возрасте пора стать самостоятельной. Ясно? А у твоей мамы вполне может быть своя жизнь!

Он захлопнул за собой дверь, а Саша так и осталась сидеть на диване. Потом медленно поднялась с места и отправилась готовить обед. Она и так за последние дни стала самостоятельной! Варшавский выбора не оставил. Вот только каждому нормальному человеку, если он не какая-нибудь сумасшедшая творческая личность вроде художника, нужны тепло и забота близких. Игорь этого не понимает: у него же не было нормальной семьи.

Пока кипятила воду для макарон – вычитала, как и что, в Интернете, – пока терла сыр, Саша мысленно считала часы, которые уже прожила без мамы. Получилось около ста двадцати. Так надолго они ни разу в жизни не расставались! Если мама и ездила изредка в командировки, то только на два-три дня, не больше.

Сашкино беспокойство росло и росло с каждой минутой. Она уже была уверена в том, что с мамой случилось что-то плохое: не могла она так долго не звонить! Значит, тем более они с Игорем должны заявить в полицию. Странно, что он не хочет этого делать – сам же говорил, как мечтает о том, чтобы Инна поскорее вернулась и забрала Сашу. Девочка вздрогнула от внезапной догадки.

А вдруг это сам Игорь все и подстроил? Решил избавиться от любовницы, которая ему надоела? Правда, непонятно, каким образом и откуда в таком случае появилась мамина записка, но Саша дала себе слово, что все обязательно выяснит.

За обедом девочка сидела, насупившись, исподтишка наблюдая за тем, как поборник здорового образа жизни уплетает за обе щеки ее макароны.

– Когда мы в полицию едем? – пробурчала она.

– Куда?

– В полицию! Заявление писать.

– У меня времени нет, – отрезал он, – езжай с бабкой и дедом.

– Ты просто не хочешь, – Сашка сверлила его взглядом, – чтобы мама вернулась! Потому что она тебе не нужна!

– Что ты несешь?! – возмутился Игорь. – Просто знаю, что толку от полиции не будет. Я тебе предлагал с папашей своим созвониться: наверняка Инна уехала к нему.

– Не ври! – Сашка взвилась.

– Как же ты мне надоела. – Он с грохотом встал из-за стола.

– Я все знаю, – визжала Сашка, – ты любишь не мою маму, а эту страшилу!

Она ткнула пальцем в фотографию на стене.

– Прекрати вмешиваться в мою жизнь, – отчеканил Игорь.

– Не дождешься! – Сашка тоже вскочила с места. – Я выброшу эту крысу. Понял?! Здесь должна быть моя мама!

Она кинулась к стене в гостиной, сорвала одну фотографию, потом вернулась в кухню, схватила портрет с ребенком, ринулась в спальню Игоря.

– Кто она тебе?! – вопила Сашка как резаная, словно смерч снова залетая в кухню.

– Жена.

– Бывшая!!!

– Нет, – Игорь поднял на девочку злые глаза, – я не разводился с ней.

– Чушь! Везде написано: «разведен», «разведен»!

– Алла так захотела.

– Зачем?!

– Ей нужна была свобода!

– А ты? – Сашка немного сбавила обороты.

– Я запасной аэродром, – Игорь усмехнулся.

– И кто тогда мама?! – снова взвилась Саша.

– Твоя мама, – он смотрел на девочку, сжимавшую в руках рамки с фотографиями, – в отличие от тебя, не задавала вопросов. А ты уже достала меня!

– И правильно!

– Это еще почему?

– Потому что! – Саша грохнула стопкой фотографий о стол. – У человека должна быть семья!

Игорь смотрел на Сашу насмешливо, а она задыхалась от возмущения.

– Кто тебе такую глупость сказал?

– Знаю! – выдохнула она.

– Что ты там знаешь? – он презрительно хмыкнул. – Семья – это балласт. Без нее легче и проще. Я это понял, когда Алла бросила меня: сразу и творчество пошло в гору, и деньги полились рекой.

– Человек не может один, – ошарашенная, пролепетала Саша.

– Ошибаешься! Прекрасно может.

– А кто о нем позаботится? – не отставала девочка.

– Я что, калека? – бросил он. – Не могу позаботиться о себе сам?

– Но любовь…

– У меня море любви! Каждый день разрывают на части: то галереи, то телевидение, то радио. Телефон раскалился давно от звонков. Не успеваю встречаться даже с нужными людьми. А тут еще ты! Лезешь во все дыры.

– Я тут при чем?!

– Если б не ты, – Игорь смотрел на Сашку через прищур, – Инна тоже давно бы добилась успеха!

Девочка, не говоря ни слова, выбежала из кухни. Спряталась в своей комнате, закрыла за собой дверь и разрыдалась. Никогда в жизни она еще не слышала таких ужасных слов! И правильно сделала, что помешала маме встречаться с Игорем: хуже его никого на всем свете нет.

Через несколько минут дверь в комнату Саши содрогнулась от толчка, потом раздался стук.

– Александра, открой!

Она даже не сдвинулась с места.

– Не дождешься! – выкрикнула, захлебываясь слезами.

– Хватит валять дурочку.

– Сам такой!

– Хватит, – попросил он устало, – открой мне, пожалуйста!

Дверь распахнулась, Саша стояла перед Игорем с зареванным лицом.

– Поехали! Если тебя так уж тянет в эту полицию.

Глава 6

Едва за окном стало светать, как Инна поднялась с постели и начала собираться в дорогу. После ночи, проведенной с призраками прошлого, она чувствовала себя разбитой.

За ночь невольно прокрутила в голове каждый день своей жизни в Симеизе – когда мать Конунга была жива, а сам он еще не ушел от мирской жизни. Елена Андреевна не допускала и тени сомнения в том, что сын женится на матери своего ребенка, и с нетерпением ждала появления внучки. Будущая бабушка, казалось, уже души не чаяла в Сашеньке – это она дала еще не рожденной девочке имя.

– Вот подрастет Александра, – мечтала Елена Андреевна, глядя на Инну ласково, – будете жить в этом доме все лето. Из моей комнаты сделаете детскую.

– А как же вы? – возражала Инна. – Не нужно! Саше и гостевой комнаты хватит.

– Не спорь, милая, меня уже скоро не станет.

И от этих слов, уверенных и спокойных, на Инну накатывал ужас: казалось, мать Конунга знает и видит все. Время от времени девушка ловила на себе такой пронизывающий взгляд ведуньи, что сердце сжималось от страха.

– Иннушка, – спрашивала Елена Андреевна шепотом, – тяжело на душе? Расскажи, я помогу.

– Спасибо, – девушка делала вид, что не понимает, – вы и так помогаете! Не знаю, что бы без вас делала.

Последние месяцы, когда уже был заметен живот, Инна старалась реже попадаться Елене Андреевне на глаза. Большую часть времени просиживала в своей комнате, рисовала карты: Забытый Мир помогал отвлечься от жгучего чувства стыда. Много раз она думала о том, чтобы признаться во всем Конунгу и его матери, но язык не поворачивался произнести подобное вслух. И даже не сам поступок, а отказ рассказать правду – теперь Инна уже поняла – привел к несчастьям.

Конунг во всем, что случилось, винил только себя. Он не мог простить себе смерти Маши; считал Инну жертвой собственной похоти. А когда неожиданно, в один день, слегла мать, решил, что причина ее болезни – тоже он.

Елене Андреевне становилось хуже с каждым часом. Парализовало ноги, потом болезнь поднялась выше и перестали двигаться руки. Врачи только разводили руками: необратимый процесс. В конце она едва могла говорить, издавая лишь угрюмые протяжные звуки. Один только Конунг понимал их смысл.

В тот год в Крыму рано расцветала весна: яркое солнце растопило снег, и говорливые ручьи наполнили поселок жизнью. Симеиз разрастался: заколоченные на зиму дома открывали, по улицам начали бегать дети. Под теплыми лучами весеннего солнца, под шум, гомон и смех проснувшегося от зимней спячки поселка Елена Андреевна умерла. А ровно через сорок дней на свет появилась Саша.

Инна оглядела дом – ничего не забыла? – и почувствовала, что не может так сразу уехать. Со смерти Елены Андреевны прошло почти шестнадцать лет, а она ни разу не приехала к ней на могилу. Не попросила прощения. Она оделась и без вещей, налегке, вышла из дома.

Дорога к кладбищу показалась быстрой и легкой, несмотря на то что нужно было взбираться вверх. Пятнадцать минут, и Инна добралась до черной ограды, за которой росли деревья и возвышались могильные плиты. За прошедшие годы кладбище Симеиза разрослось, и Инна застыла перед ним в растерянности – не понимала, в какую сторону ей идти. Пошла наугад, надеясь постепенно вспомнить дорогу к могиле: раньше она была у самой ограды. Но сколько Инна ни плутала по кладбищу, Елену Андреевну Стародубову найти не смогла.

Настроение испортилось хуже некуда. У Инны появилось странное чувство, что сама Елена Андреевна не захотела видеть ее одну, без Сашеньки, а потому запутала дорогу. Инна постаралась усилием воли отогнать эти странные мысли: на подобное колдовство способна Эльза из Забытого Мира, но не обычная женщина, которая давным-давно умерла. И все же, чтобы успокоить занывшую совесть, Инна дала обещание вернуться сюда летом вместе с дочкой.

К дому она шла, понурив голову. После долгих блужданий заныл вдруг желудок. Вспомнив, что ничего не ела со вчерашнего дня, Инна решила пообедать, а потом уже отправляться в путь. На утренний поезд она все равно бы не успела, а к вечернему доберется в самый раз.

В доме нашлось все, что нужно: крупы, соль, сахар, чай. Инна приготовила кашу, заварила крепкого чая и села на свое прежнее место за стол. В голову снова прокрались воспоминания…

Одевшись и подхватив чемодан, Инна вышла на улицу. Окинула дом на прощание беглым взглядом. И как только ей в голову могло прийти, что она сможет прожить здесь, в этом склепе, полном теней прошлого, хотя бы несколько дней? Ее настоящее и будущее – это Сашенька. Лишь бы только с ней все было в порядке!

Заперев дверь на ключ, она пристроила его на место – в тайник. Пусть Павел не обижается: вернется в Москву и напишет ему. А до Рождества еще слишком много времени и провести его она хочет с Сашенькой: они так давно не были вместе. Можно сходить в театр, побывать в музеях, – в Коломенском, говорят, дворец забавный построили. Хорошо бы сводить дочку в Планетарий, потом поужинать вдвоем в ресторане. Бог с ними, с деньгами! Заработает она на жизнь, снова начнет писать на заказ: что-то Мишка подкинет, что-то Люба по старой памяти.

Но самое главное, как только закончатся зимние каникулы, нужно сразу же заняться поиском новой школы для Саши. Подобрать несколько вариантов и вместе съездить. Так важно, чтобы ребенок учился там, где ему нравится!

Инна медленно плелась вдоль пустынной улицы к автовокзалу, волоча тяжелый чемодан по заснеженной дороге. Останавливалась у каждой вывески в надежде найти телефон, чтобы позвонить Сашеньке, но, как назло, кафе и магазины были закрыты: зимой большая часть заведений в Симеизе, видимо, не работала. Инна заглядывала в окна – прилавки, столики, скатерти. Все как положено. Только ни официантов, ни продавцов в закрытых на засовы и замки помещениях не наблюдалось. Интересно, чем люди занимаются в этом курортном поселке большую часть года? Сезон, а с ним и работа, длился всего-то четыре месяца. Сама она с ума бы сошла от безделья и скуки. А еще возомнила себя отшельницей, способной жить вдали от людей!

В конце улицы Инна набрела, наконец, на единственный открытый магазин и, с трудом втащив чемодан на высокое крыльцо, вошла. За прилавком скучала молодая симпатичная продавщица.

– Девушка, доброе утро! – поздоровалась Инна, поставив, наконец, надоевший чемодан на пол.

Казалось, за эти дни, что она таскает туда-сюда свои пожитки, ноша заметно прибавила в весе. Выбегая из дома в Москве, она совершенно не чувствовала тяжести чемодана, зато сейчас было такое ощущение, словно в него кирпичей навалили.

– Здрасьте!

Маковецкая поймала на себе удивленный взгляд: посреди зимы, да еще с чемоданом в руках, она наверняка выглядела инопланетянкой. Кроме местных, которые почти все знали друг друга, зимой в этот поселок, видимо, никого было не загнать.

– Скажите, здесь есть телефон?

– Нет, – опешила продавщица.

– Мне нужно в Москву позвонить, – объяснила Инна.

– У нас только продукты, – девушка развела руками.

– Может быть, мобильный у вас найдется? – Инна почти умоляла. – Я заплачу! Сколько скажете.

Глаза девушки сверкнули.

– Не знаю, у меня на счету денег, наверно, не хватит.

– Пожалуйста! – за то, чтобы услышать сейчас голос Саши и убедиться в том, что с дочерью все в порядке, Инна готова была отдать что угодно. – Давайте попробуем!

– Деньги у вас точно есть? – опасливо озираясь, спросила девушка.

Волнуясь, Инна полезла во внутренний карман куртки и вытащила разрозненную пачку: гривны, рубли. Все, что было с собой. При виде пятитысячных купюр глаза девушки полезли на лоб.

Отсчитав несколько зеленых и красных украинских бумажек – на верхней банкноте красовался Иван Мазепа, Инна положила деньги перед продавщицей на стойку. Оставшиеся купюры снова спрятала в карман.

– Здесь хватит?

– Должно.

Девушка вытащила из кармана голубенького халата, надетого поверх толстого свитера, свой телефон. Розовая пластмассовая игрушка с потертыми кнопками выглядела такой хлипкой, что, казалось, вот-вот распадется на две половинки. Инна в который раз отругала себя за то, что в приступе ярости «перерубила мосты». Телефон-то можно было себе оставить!

Она по памяти набрала мобильный номер Саши. Звонок сорвался: то ли связь оказалась плохой, то ли телефон у дочки был уже отключен за неуплату. Инна решила, что надо звонить домой. Долго ждала, когда возьмут трубку, а когда длинные гудки прекратились, в ухе раздались только шипение и скрежет.

– Алло, Сашенька, – кричала она на весь магазин, – дочка! Да что же это такое?!

В ответ ей посыпались короткие гудки. Инна набрала еще раз, звонок снова сорвался.

– Не получается? – сочувственно спросила девица.

– Нет, – Инна положила на стойку дышащий на ладан аппарат, – деньги все равно берите. Соединение было.

– Из Симферополя точно дозвонитесь, – утешила девушка, стыдливо пряча купюры в карман, – там лучше связь. Вам, может, взять чего на дорожку, ехать-то далеко!

Инна печально посмотрела на тяжелый чемодан. Какой смысл тащить отсюда еду? Можно будет купить что-нибудь перед поездом на вокзале.

– Спасибо, не нужно.

– Нам шоколад вчера завезли, – просительно заглядывая клиентке в лицо, сообщила девушка.

– Ну, хорошо, давайте, – согласилась Инна из вежливости.

Видимо, каждый покупатель был здесь на вес золота, вот продащица и старалась изо всех сил. Окрыленная, она положила на стойку четыре плитки темного шоколада и торопливо, пока клиентка не передумала, назвала сумму в гривнах. Инна рассчиталась, сунула ненужную покупку в боковой карман куртки и, подхватив чемодан, собралась выйти из магазина.

– Вы знаете что, – крикнула ей вслед девица, – лучше на трассу идите!

– Думаете? – Инна засомневалась.

– Конечно! – продавщица убежденно кивнула. – Сейчас все по зимнему расписанию ходят, автобуса не дождешься. А там частника можно взять! Не мерзнуть же на станции, если деньги есть.

– Наверное, вы правы. Спасибо!

На улице тем временем поднялся сильный ветер, хотя с утра погода была чудесной. А теперь мело, колкие снежинки больно врезались в щеки и лоб. На такой погоде действительно невозможно долго стоять, дожидаясь автобуса. Инна надвинула на глаза капюшон – хорошо, что поехала в «аляске», а не в шубе: удобнее и теплей.

А вообще, конечно, не надо было сходить с ума и убегать, как ребенок, из дома. Повидаться с Конунгом и побывать на могиле Елены Андреевны они могли вместе с Сашенькой, в любое время – Павел действительно каждый год приглашал. Приехали бы в Симеиз летом, погостили пару недель. Но она, страшная эгоистка, боялась, что Сашенька полюбит отца: хоть в этом надо себе признаться! Вот и выдумывала отговорки, предлоги. Хотела, чтобы дочь любила только ее, принадлежала лишь ей. И что из этого вышло?!

Опустив голову и не глядя по сторонам, Инна брела к трассе: дорогу помнила наизусть, хотя уже столько лет прошло. Почти всю беременность она провела в Симеизе: самое тяжелое и, несмотря на это, счастливое время.

Сейчас поселок казался мертвым – ни машин, ни людей. Еще неизвестно, сможет ли она сегодня же уехать в Симферополь. Надо было сразу договориться с Павлом: чувствовала ведь, что надолго здесь не задержится!

Инна дошла до обочины, притулилась с чемоданом у бордюра и стала ждать.

Несколько рейсовых автобусов промчались мимо, даже не обратив внимания на ее поднятую руку. Изредка на огромной скорости пролетали машины. Инна успела пожалеть о том, что послушалась продавщицу – вряд ли кто-то здесь остановится, нужно идти на автовокзал. Со вздохом она оторвала от земли неподъемный чемодан и поковыляла вдоль трассы. Буквально через минуту сзади послышался свист тормозов. Инна обернулась и увидела старенькую, но крепенькую «шестерку» с тонированными окнами. Водитель опустил стекло и весело выкрикнул:

– Девушка, вам куда?

– В Симферополь! – ответила она, не слишком надеясь, что частник согласится ехать в такую даль.

Но молодой человек в надвинутой на брови вязаной шапке и солнцезащитных очках – еще час назад в Симеизе сияло солнце – обрадовался.

– Надо же, – заулыбался он, – и я туда еду. Маму встречать. К внукам на Рождество прилетает!

– Довезете? – Инна не поверила своему счастью. – И сколько это будет стоить?

– Да сколько не жалко. – Он потянулся и гостеприимно распахнул заднюю дверцу. – На бензин туда-обратно дадите, и хорошо! Только у меня багажник не открывается, – предупредил он, – чемодан кладите в салон.

Инна впихнула своего мучителя за спинку водительского кресла и села сама. После ветра и холода, которые не на шутку разыгрались на улице, в салоне было сказочно хорошо.

– А детишки-то у вас маленькие? – с улыбкой спросила она.

– Пять и семь, – с гордостью сообщил водитель, – два пацана.

– Надо же, – изумилась Инна, – а у меня девочка. Только постарше, конечно.

После бессонной ночи, блужданий по кладбищу и всех переживаний Инна чувствовала себя смертельно уставшей. Водитель вел машину спокойно – без рывков и резких движений, по радио звучала мелодичная музыка. Инна почувствовала, что засыпает: откинулась на спинку дивана и тут же погрузилась в спокойный приятный сон.

Разбудили ее резкие толчки. Машина, как сумасшедшая, прыгала по кочкам и по ухабам. Инна открыла глаза и изумленно посмотрела в окно – вокруг, сколько хватало взгляда, простирались заснеженные холмы. Ни дороги, ни моря не было видно.

– Господи! – испугалась она, – Где это мы?

– В объезд едем, – сухо сообщил водитель, – по короткой дороге.

Сердце Инны учащенно забилось, она впилась руками в край сиденья, стараясь удержаться на месте.

– Стойте, – жалобно вскрикнула она, ударившись головой о потолок, – мы разобьемся!

– Ни в коем случае, – хмыкнул водитель, – почти приехали.

Автомобиль действительно скоро остановился: ни города, ни людей, ни машин. Сплошное и бескрайнее пространство, занесенное снегом.

– Насиловать я вас не собираюсь, – сразу предупредил он, – давайте украшения, деньги. И не вздумайте руками махать: решим вопрос как цивилизованные люди.

Сердце Инны упало в пятки. Дрожа, она полезла во внутренний карман куртки, достала деньги, сунула их в протянутую руку в перчатке. Мысли метались, как сумасшедшие. Если бы этот человек хотел ее убить, то, наверное, не заставил бы выкладывать ценности – мог бы снять все, что ему нужно, с трупа.

Не обратив никакого внимания на внешность грабителя в самом начале, когда садилась в машину, Инна теперь старалась разглядеть, как он выглядит. Из особых примет была черная аккуратная борода, если только она настоящая. Глаза скрывались под очками, волосы под шапкой, ни роста, ни сложения сидящего в водительском кресле человека она определить не могла. Господи, какая дура!

Стараясь не делать резких движений, чтобы не напугать бандита, Инна расстегнула куртку, сняла с шеи золотую цепочку с подвеской. Потом вынула из ушей сережки. Что еще? Часы? Пусть заберет, лишь бы ее не тронул. Ради Сашеньки нужно договориться, сделать все, чтобы выжить!

– Все? – Рука в перчатке снова требовательно возникла в проеме между передними креслами.

– Все, – Инна сглотнула, – если не верите, посмотрите. Я буду молчать, никто не узнает, только отвезите меня в Ялту!

– Выходите, – бесстрастно приказал он.

– Что?!

– Я говорю, вон из машины! – В голосе прозвучала угроза.

Инна все поняла: если она будет сопротивляться, этот человек прикончит ее. И как минимум до весны, пока не растает снег и в Крым не повалят туристы, никто не найдет труп. Что тогда будет с Сашенькой?

Она дернула ручку и, сотрясаясь в немой истерике, шагнула в снег. Грабитель быстро захлопнул дверцу изнутри и, сорвавшись с места, развернулся в обратную сторону. Инна успела взглянуть на номер, но белая табличка была щедро забрызгана грязью. Ни букв, ни цифр в полумраке она не смогла разобрать.

Вишневое пятно удалялось со скоростью ракеты. Через минуту Инна осталась одна в абсолютной звенящей холодом тишине.

Глава 7

Игорь с недовольным видом припарковал машину у районного отделения полиции на окраине Москвы – Сашка заставила его тащиться в такую даль, чтобы подать заявление по месту жительства. Успела вычитать в Интернете, что расследование все равно будут проводить там, где человека видели в последний раз – по адресу проживания «на момент исчезновения». Вот и настояла на том, что ехать нужно именно сюда.

Они поднялись на крыльцо по заснеженным ступенькам – отделение расположилось с торца жилого дома, – и Варшавский нажал на кнопку. Через несколько секунд раздался писк, Игорь толкнул дверь.

Взору предстал коридор с голыми стенами, выкрашенными бежевой краской, пара стульев для посетителей и круглое лицо дежурного за узким окошком.

– Здравствуйте! – бодро произнес Игорь.

– Добрый вечер, – скучающий в окошке полицейский с любопытством посмотрел на странную парочку, – вы по какому вопросу?

– Нам заявление нужно подать.

– Что случилось?

– Человек исчез, – Игорь тяжело вздохнул.

– Времени сколько прошло?

– Больше пяти суток.

Дежурный присвистнул и начал шуршать в столе, доставая бланки, бумагу.

– Что-то вы не торопитесь с поисками, – упрекнул он.

– Так трое суток должно пройти, – попытался возразить Игорь.

– Кто вам сказал?

– Закон такой.

– Ничего подобного, – дежурный протянул Варшавскому стопку бумаг, – пишите!

– Что именно?

– Все подробно, – он зевнул, прикрыв ладонью рот, – приметы пропавшего человека, внешность. Во что был одет, что взял с собой. Мужчина пропал?

– Женщина.

– Даже так! – теперь полицейский не поленился высунуть из окошка голову, чтобы лучше разглядеть Игоря. – Кем вам приходится?

– Как сказать, – Варшавский замялся, и Сашка толкнула его в бок, – почти жена.

– Значит, сожительница, – констатировал полицейский, не обращая внимания на гневно вскинувшиеся брови Варшавского, – а это кто с вами?

– Ее дочь, – раздраженно бросил Игорь.

– Вместе живете? – уточнил дежурный, хитро прищурившись.

Игорь замялся, давая наглому полицейскому почву для новых предположений, и только потом хрипло ответил:

– Да.

– Я-а-асно, – протянул круглолицый, осклабившись, – документы с собой?

Игорь молча достал из нагрудного кармана дубленки паспорт и протянул его служителю закона. Дежурный задумчиво полистал.

– Где работаете?

– Я художник.

– М-м-м-м, – по игривой интонации полицейского даже Саша поняла, что происходит что-то не то.

– Вы меня за кого принимаете?! – не выдержав, Игорь повысил голос.

– Пошумите мне, – улыбнулся дежурный, – закрою за хулиганство на пятнадцать суток.

– Мы пришли подать заявление, – Игорь взял себя в руки: говорил спокойно и четко.

– Подавайте, господин Гумберт, – пробормотал он.

– Что?!

– Я говорю, пишите Игорь Аркадьевич, – теперь дежурный говорил громко, словно пытался докричаться до глухого, – мы во всем разберемся!

Саша смотрела и слушала молча, но в душе с каждой минутой нарастало неприятное чувство.

– Не забудьте про образ жизни, друзей, знакомых, – учил дежурный, – укажите возможные причины, мотивы.

– Какие еще мотивы?

– Вам виднее, – круглолицый пожал плечами, – по статистике за каждым вторым исчезновением скрывается преступление.

Саша вздрогнула. Красный от злости Игорь опустился на стул, и рука его заметалась над чистым листом бумаги. Через десять минут он протянул полицейскому портрет Инны. Девочка ахнула: таким точным, до мельчайших морщинок и деталей, он был.

– Такого описания будет достаточно?

– Нет, – дежурный даже не удивился, – но можем приобщить это к делу.

Из отделения они вышли только через два часа, измученные и раздосадованные, – дежурный, похоже, уже выстроил в голове собственную версию «преступления» и все это время изводил Игоря жуткими вопросами. На прощание посоветовал не отлучаться из города – дескать, скоро снова придется встретиться.

У Саши осталось мерзкое чувство, будто их обоих обманули, вместо того чтобы помочь вернуть маму. С Игорем она боялась даже заговорить: глаза его метали молнии, желваки ходуном ходили на скулах. Он рывком завел машину и, не дав двигателю прогреться, рванул с места.

– Добилась своего?!

– Я-то что? – испуганно пролепетала Сашка.

– Оставь мать в покое, – шипел Варшавский, – что ты вцепилась в нее, как в собственность? Она решила пожить своей жизнью, и все.

– Ты думаешь, дети могут обойтись без родителей?

– Могут!

Игорь махнул рукой и не стал больше ничего объяснять: спорить с избалованной девицей у него уже не было сил. Слишком распоясались современные дети: считают, что взрослые принадлежат только им. Похоже, один его сын и вырос нормальным парнем – учится спокойно в Америке, занимается своими делами, прекрасно ладит с обоими родителями и не пытается подстраивать под себя их жизнь.

Едва вернувшись в квартиру, Сашка с Игорем разбежались каждый по своим углам. Она – за мамин компьютер, он – за мольберт.

Саша снова открыла «Четвертую книгу» и вернулась в Забытый Мир. Ей нравилось ощущение того, что Инна рядом – казалось, она слышит ее голос, когда читает. Вчера девочка спросила у Игоря, знает ли он что-нибудь про «Гель» – так звали главную героиню, – и Варшавский вместо ответа сунул ей толстенную растрепанную книгу под названием «Старшая Эдда». Любопытство Сашки оказалось сильнее лени: за ночь она пролистала ее и нашла, что искала. Оказывается, Гель была могущественной валькирией, дочерью конунга, а ее имя означало «Зовущая». Девочка потом еще долго не могла уснуть, размышляя о том, почему мама назвала похожую на нее героиню именно так.

Варшавский не выходил из мастерской до самого вечера. Наверное, и до утра бы там просидел – Сашка до сих пор не могла понять, спал ли этот человек вообще, – если бы не звонок в дверь.

– Открой! – крикнул Игорь, из своего убежища. – Это Марик.

Девочка поплелась в прихожую и распахнула дверь. На пороге стоял невысокого роста чернявый мужчина. При виде юной красавицы лицо его изумленно вытянулось, а глаза с ресницами-крыльями распахнулись шире.

– Здравствуйте, – произнес он с придыханием, поедая Сашу голодным взглядом. Он даже не сразу заметил Игоря, который вышел гостю навстречу. – Позвольте представиться. Марик Блудштейн.

– Александра, – девушка хихикнула, наблюдая за реакцией гостя.

– Привет, Марик! – вмешался Варшавский и протянул Блудштейну руку.

Гость, не отводя глаз от юной блондинки, пожал перепачканную красками ладонь Игоря.

– Саша, сделай нам кофе, пожалуйста, – попросил Игорь.

Александра даже и не подумала идти в кухню: сначала ей нужно было выяснить, что это за человек. Вдруг тот самый друг, которому Игорь поручил отыскать маму?

– Сейчас! – ответила она, чтобы не раздражать хозяина дома, и продефилировала вслед за Игорем и Мариком в гостиную.

– Как у нас дела? – спросил Варшавский гостя, грозя Сашке кулаком за своей спиной.

– Превосходно! – постоянно оглядываясь на девушку, ответил Марик. – За декабрь продали десять картин.

– Неплохо, – кивнул Игорь, – но учти, это был Новый год.

– Не важно, – Марик сел в кресло перед кофейным столиком, – на тебя устойчивый спрос. Кстати, в марте и апреле планируем Европу.

– Отлично. – Игорь задумался.

– Новые картины покажешь?

– Конечно, – Вашавский метнул на Сашку суровый взгляд, – только сначала кофе. Мне черный, Марику со сливками! – произнес он громко, глядя в глаза Александре.

– Со сливками вредно, – бросила Сашка, – Марик растолстеет!

Оставив гостя с отвисшей челюстью на попечение хозяина, Саша вышла из комнаты. Уже было ясно, что к поискам мамы этот мелкотравчатый тип никакого отношения не имеет, но она все равно задержалась за дверью на всякий случай.

– Игорь, откуда этот ангел? – пропел Марик.

– Лучше не спрашивай, – отмахнулся Игорь.

– Ей хоть восемнадцать-то есть? А то смотри…

– Марик! – Игорь вспыхнул, как сухое полено. – Ты в своем уме?! Это дочь Инны. Помнишь, я вас знакомил?

Дальше Саша не слушала, отправилась варить кофе. Интересно, почему у взрослых мужчин только одно в голове? Раньше ей казалось, что самые пошлые создания – это пацаны, ее ровесники. Постоянно приходилось от них отбиваться, чтобы не попасть в такую же идиотскую историю, как Ритка. Но оказалось, переростки ничем не лучше: что Марику, что полицейскому мерещилась такая фигня! Вот пусть бы Игорь только попробовал – узнал бы, где раки зимуют.

Она вернулась с кружками, заставив мужчин прервать разговор. Игорь быстро кивнул, – мог бы хоть спасибо сказать! – взял обе чашки и знаком пригласил Марика идти за ним. Сашка, пользуясь тем, что при госте Игорь не станет ее прогонять, пошла следом.

Варшавский толкнул дверь в мастерскую ногой. Всучил Блудштейну чашки и, пробормотав: «Подержи», начал стаскивать покрывала с картин, стоявших вдоль стен. Сашка, вытянув шею, прошмыгнула внутрь и встала рядом с гостем. Освободив картины, Игорь обернулся на зрителей – как раз в тот момент, когда Марик выпустил обе чашки из дрожавших рук. Как зомби, он смотрел на мольберт. Его лицо вытянулось, глаза наполнились ужасом – он не видел ничего, кроме огромного огнедышащего дракона, на мгновение замершего в хищной позе на двугорбой скале. Блудштейн даже не заметил, что разбил кружки и теперь под его ногами растекаются громадные черные лужи.

– Что это?! – в отчаянии прошептал он, глядя на Игоря, как на умалишенного.

– Новая тема, – произнес Варшавский примирительно.

– Сумасшествие!

– Да брось ты, – возразил художник, – я наметил целый цикл.

– Какого черта?! – Марик задыхался. – Сдалось тебе фэнтези! Ты что, Макл Уэлан?

– Пока нет, – Игорь улыбнулся, – но хочу проиллюстрировать несколько книг.

– Больной?! За это не платят!

– Ты сначала узнай, – Варшавский обернулся на дракона, его глаза светились такой отеческой нежностью, словно он смотрел на собственного новорожденного младенца, – тексты книг я тебе тоже передам. Автор Инна Маковецкая. Пройдись по издательствам, ты же у нас гений переговоров.

– У меня есть телефон маминого редактора, – срывающимся от волнения голосом произнесла Сашка, – книги уже должны были напечатать. А потом, кажется, сорвалось что-то. Я не поняла.

– Вот видишь, Марик! – Игорь подмигнул Саше. – Тебе же меньше работы.

– Я не занимаюсь литературой!

– Это моя личная просьба, – Игорь подошел к своему агенту и положил разноцветную руку ему на плечо, – ты же мне друг?

– Друг, – Блудштейн кивнул, – но это сумасшествие! Понимаешь? Время на ветер…

Блудштейн безостановочно причитал, пока Игорь искал чистую тряпку и, бросив ее на пол, возил поверх нее носком ботинка, пытаясь высушить коричневые лужи. Прошло минут десять, прежде чем агент смог выйти из оцепенения. Едва взглянув на другие картины и торопливо распрощавшись, Марик ушел.

– Игорь! – тихо позвала Саша.

– Что? – неохотно ответил он.

– Спасибо тебе!

– Не за что, – Варшавский улыбался, – протри пол в мастерской. Домработница придет только после праздников.

– Ладно.

– И позвони, в конце концов, своему отцу! Что ты как маленькая?

– Хочешь избавиться от меня? – пробормотала Сашка обиженно.

– Мечтаю!

Глава 8

Девочка в который раз набрала номер телефона в Ялте, прижала трубку к уху и, дрожа от страха, прослушала три длинных гудка. Павел Семенович к аппарату не подходил. Наверное, у благочестивого батюшки было слишком много дел перед Рождеством – торчит, наверное, с утра до ночи в церкви. Сашка с облегчением шлепнула трубку на аппарат: скажет Игорю, что не смогла дозвониться, и дело с концом. Меньше всего на свете хотелось ей знакомиться со своим «папой» – бросил ее, значит, и разговаривать не о чем!

Саша решила, что позвонит в последний раз – для очистки совести, – подождет четыре гудка, и все. Мама не могла поехать к этому Стародубову! Полная чепуха.

С ненавистью вдавливая в телефон кнопки, Сашка мечтала о том, чтобы трубку не взяли. Но на этот раз, как только она мысленно произнесла «четыре», на том конце провода раздался запыхавшийся женский голос с украинским акцентом.

– Аллооу! – пропела женщина.

– Здравствуйте, – Саша уже сообразила, что ошиблась номером, но не повесила трубку: решила, что выяснит все до конца и потом наедет на Игоря за то, что дал ей не тот телефон.

– Слухаю! – забеспокоилась собеседница.

– Скажите, пожалуйста, это телефон Павла Семеновича?

– Правильно, дитятко, только отец Павел еще в храме, – услышав Сашину речь, женщина заговорила разборчивее, – шо передать?

– Ничего, – сердце девочки быстро забилось.

– Меня Мариной зовут, – бесхитростно представилась женщина, – а вас как?

– Александрой, – заторможенно выговорила Саша.

На том конце провода повисла пауза.

– А призвище как? – бесцеремонно спросила женщина упавшим голосом.

– Что? – Саша не поняла.

– Маковецкая? – уточнила Марина чуть ли не шепотом.

– Откуда вы знаете?!

Пауза затянулась, Саша уже подумала, что женщина собралась повесить трубку.

– Мамка твоя тут недавно была, – наконец вернулся голос Марины, – я сразу про тебя и подумала!

Саша сидела с трубкой, прилипшей к щеке, и не могла произнести ни слова. Не может быть! Мама приезжала к отцу?! После самого страшного в жизни предательства, после всего, что было! И кто эта женщина? Инна рассказывала, что другой родни, кроме самого Павла Стародубова, у них нет. Бабушка Лена давным-давно умерла.

– Аллоу! Аллоу! – снова беспокойно запела Марина и несколько раз подула в трубку.

– Я здесь, – ответила Саша, – а мама еще у вас?

– Не-е-е, Павел вчера заезжал, а она уж в Москву… – Марина внезапно умолкла и потом, после паузы, зачастила: – Постой-ка, дитятко! Кажется, батюшка наш вернулся!

Первым неосознанным желанием Саши было бросить на рычаг телефона трубку и убежать от аппарата подальше. Спрятаться в своей комнате, закрыться на ключ. Но мысли о маме остановили. Инна была там, Стародубов должен о ней что-то знать! Саша услышала тяжелые шаги по деревянному полу, а потом чье-то взволнованное дыхание в трубке.

– Здравствуй, Сашенька! – после паузы произнес красивый и ласковый голос.

Девочка не сумела ничего ответить, в горле застрял огромный ком – она несколько раз пыталась заговорить, но связки ее подводили.

– Не бойся, доченька, – Саша слышала, как голос Стародубова срывается, – расскажи, что случилось?

– Мама, – Саша закашлялась, потом едва слышно просипела, – мама пропала.

– С Иннушкой все в порядке, третьего дня виделись! – Саша услышала испуганные перешептывания на том конце провода, потом Стародубов снова заговорил: теперь осторожно, подбирая слова: – А она весточки о себе не давала?

– Нет.

– Ничего не думай, – ласковый голос звучал уверенно, утешал, – Иннушка в Симеизе, а с телефонами там беда. Отдохнет чуточку и вернется!

– Когда?

– Я тебе, Сашенька, завтра позвоню. – Красивый голос отогревал сердце, как Саша ни сопротивлялась его магической силе. – Расскажу все подробно. Сейчас же вот и поеду ее навестить, как раз собирался!

– Хорошо.

– А ты, детонька, спать ложись! – То ли Саше казалось, то ли в голосе мужчины стояли слезы. – С мамой все хорошо, она только устала. Ты денек-другой подожди, и вернется к тебе Иннушка!

– Ладно, – кивнула Саша, уже сама готовая расплакаться.

Она не понимала, почему ненависть к отцу, которая кипела в ней долгие годы, вдруг отступила, трусливо спрятавшись. Вот сейчас нужно было высказать ему все! Объяснить, кто он есть – предатель!

– Мама тебя очень любит, – произнес волшебный голос, чуть помолчав, – и я люблю тебя, Сашенька!

Повесив трубку, девочка еще долго смотрела на телефон. Слезы капали на колени в теплых колготах – так и не переоделась после поездки в полицию. В голове все спуталось, перемешалось: если мама поехала к отцу, которого ненавидела всеми фибрами души, значит, либо Инна сошла с ума, либо сама Сашка ничего уже не понимает. И кто эта женщина там? Неужели вот на такую простецкую тетушку Стародубов променял ее мать, а заодно и ее саму?

– Ты что телефон гипнотизируешь? – бросил Игорь, выйдя из мастерской.

– Ничего! – буркнула она.

Он пожал плечами и собрался пройти мимо Сашки в кухню.

– Игорь! Я звонила в Ялту по телефону, который ты дал.

– И что?! – Он остановился как вкопанный.

– Там живет этот батюшка, – она не смогла произнести вслух слово «папа», – и мама к нему ездила. Ты был прав.

Они уставились друг на друга, пытаясь переварить информацию, а потом одновременно услышали, как хлопнула входная дверь. Игорь встрепенулся, внезапно притих и схватился руками за голову.

– Варшавский! – позвал женский голос, сопровождаемый звонким стуком каблуков. – Встречай! Я приехала!

Саша увидела в дверях гостиной роскошную блондинку – длинная шуба, замшевые сапоги на высоких каблуках, белое трикотажное платье. Через секунду она узнала ту самую «акулу» с фотографий. Игорь поднял на жену невидящие глаза.

– Здравствуй, Алла, – произнес он тихо.

– А это еще кто? – Алла застыла на пороге.

– Где Ваня? – вместо ответа спросил Игорь.

– Завтра прилетит! – лицо женщины покрылось красными пятнами. – Повторяю вопрос: кто эта девица?

– Это не девица, – спокойно сообщил он, – знакомьтесь. Александра, дочь моего друга. Алла, моя жена.

– Вот как?! – супруга смотрела презрительно. – А твой друг в курсе, где проводит время его дочурка?!

– Алла, – Игорь поморщился, – ты все неправильно понимаешь. Дело в том, что…

– Молчи! Здесь я хозяйка! – Алла задрожала от ярости. – И водить девиц в свой дом не позволю!

– Успокойся, – негромко проговорил Варшавский, – Саша просто зашла в гости. Посмотреть на картины.

– Да?!

Как фурия, женщина сбросила с плеч шубу и швырнула ее вместе с дизайнерской сумочкой на диван. Каблуки стучали, то удаляясь, то приближаясь, по всей квартире. Варшавский стоял, как школьник, с опущенной головой. Саша смотрела на него с удивлением – впервые видела, чтобы этот уверенный в себе и даже надменный мужчина вел себя таким образом.

– Что это такое?! Гад!

Алла влетела в гостиную. На вытянутых руках, брезгливо, словно какую-то мерзость, она держала одежду Саши.

– Отдайте! – девочка бросилась за своими вещами. – Это мое!

– Варшавский, – Алла, бешено сверкнув глазами, швырнула в Сашу ее одеждой, – ты, кажется, обо всем забыл!

– Прекрасно помню, – глаза Игоря потемнели, он присел на корточки рядом с плачущей Сашей и стал аккуратно складывать в стопки ее вещи, – Саша – ребенок!

– У меня есть глаза! Пусть проваливает!

– Нет.

– Ах, так?!

Алла бросилась к своей сумке и нервно дрожащими пальцами нащупала мобильный телефон. Начала искать в нем какой-то номер.

– Куда ты собралась звонить? – Игорь с ненавистью посмотрел на жену.

– Папе!

– Зачем его беспокоить?

– Затем! В его квартире посторонние! Пусть подключает службу безопасности.

– Дорогая, хватит морочить голову папе.

Игорь быстро встал с корточек. Схватил руку жены, в которой был телефон, за запястье и коротко, но сильно тряхнул: аппарат вылетел и затерялся в складках шикарного меха.

– Эта девица уйдет! – Алла смотрела на мужа со злостью, за которой, как показалось Саше, скрывалась глубоко загнанная страсть.

– Я уже сказал тебе. Нет.

– Я этого так не оставлю!

Она дернула рукой и вырвалась из захвата Игоря. Подняла телефон, схватила шубу и направилась к выходу.

– Что ты собираешься делать?

– Вызвать полицию! – бросила Алла.

– Не беспокойся, – Игорь встал, – мы сами уйдем. Дай только собраться.

– Почему «мы»? – губы Аллы капризно задрожали. – Ты останешься здесь! Завтра Ванечка прилетит!

– Я встречу сына и поговорю с ним, – отчеканил Игорь, – а с тобой нам давно пора развестись.

– Варшавский, – голос Аллы сорвался, – ты соображаешь? У тебя ничего нет. Тебе даже негде жить!

– Алла, я давно уже не мальчик.

– Ты тупица! – закричала она. – Гад! Когда был нищим, когда приехал из своего Саратова, прицепился ко мне как банный лист! А теперь продаешь свою мазню и решил…

– Ты сама меня бросила, – он перебил, – захотела свободы!

– Она мне больше не нужна, – неожиданно тихо сказала Алла.

– Поздно, – Игорь покачал головой, – прости.

– Ты подумал о Ванечке?

– Алла, ему семнадцать лет, не сходи с ума!

Женщина замолчала, в глазах ее стояли слезы, а через минуту взорвалась дикими криками:

– Вали, гад, но ты еще пожалеешь! Ублюдок! Сломал мне жизнь! Ничтожество!

Игорь, взяв Александру за руку, увел ее в мастерскую и, не обращая больше внимания на крики жены, начал упаковывать картины. Саша помогала ему. Входная дверь снова хлопнула: Алла ушла.

– И что это было? – не выдержала Сашка.

– Начало бракоразводного процесса, – спокойно ответил Игорь, – давно пора.

– А чего она от тебя уехала, если до сих пор любит?

– Со мной ей было скучно, – Игорь пожал плечами, – я все время работал. А толку от этого было ноль. Вот она и отправилась искать себе «нормального мужика». Наверное, стало стыдно перед отцом и всеми его могущественными друзьями за мужа-неудачника.

– Но потом же ты стал известным! Она не могла подождать?

– Сашка, – он посмотрел на нее с тоской в потемневших глазах, – две вещи в этом мире несовместимы: творчество и любовь.

– Почему?

– Я не знаю, – Варшавский потянулся за мотком бумажной веревки, – но если бы Алла не ушла, оставив меня в одиночестве, я бы не стал известным художником.

– Как-то все сложно, – буркнула Саша и потом веселее добавила: – Тогда поехали к нам!

– Давай, – легко согласился он, – на первое время.

Пару часов они провозились в мастерской, потом разбрелись по своим комнатам собирать вещи. Ближе к полуночи – Сашка уже валилась с ног от усталости: такой тяжелый и длинный у них получился день – решили выпить чаю перед дорогой. Но только они сели за стол, как в квартире раздался звонок. Игорь положил руку Саше на плечо, давая понять, что откроет и разберется с бывшей женой сам.

Терпения ребенка хватило всего на минуту – поставив кружку на стол, она поплелась за Игорем следом.

К ее изумлению, перед бледным Варшавским на пороге стояла не Алла, а двое полицейских. «Толстый и тонкий», мысленно окрестила их Саша.

– Вы обвиняетесь в совершении преступления по статье 134 УК РФ, – четко произнес тонкий.

– Я не понимаю…

– Растление малолетних, – быстро пояснил полицейский, – попрошу вас следовать за нами.

– Но я не могу, – голос Игоря сорвался от страха, – как я оставлю ребенка?

– Ребенку будет оказана необходимая помощь, – возразил толстый с железными нотами в голосе.

Саша почувствовала, что у нее кружится голова. Она все поняла за секунду: Игоря сейчас увезут в тюрьму, а ее, наверное, упекут в больницу или в лучшем случае отдадут бабке с дедом.

Что же наделала мама?! Как могла так надолго бросить свою дочь?!

Глава 9

Инна шла и шла, не разбирая дороги. Временами ей казалось, что она перепутала направление – в сумерках один холм был похож на другой как две капли воды, и за каким именно скрылась машина, уже невозможно было сказать. Ветер завывал все сильнее, услышать под его заунывную песню шум трассы она не могла – даже если автомобили проезжали мимо всего в нескольких сотнях метров.

То, что сделал этот человек, выбросив ее из машины в богом забытом месте, было равносильно убийству. С той только разницей, что Инне предстояла не моментальная, возможно даже неосознанная, а долгая и мучительная смерть. Она уже поняла, что бессмысленно надеяться на спасение – здесь ей не выжить. Плелась вперед, пока были силы, только ради того, чтобы не замерзнуть: то поднималась, то спускалась, взбиралась то на один холм, то на другой. Временами приходилось продираться сквозь заснеженные кусты, и тропинка становилась такой узкой, что было ясно – проехать по ней машина никак не могла. «Шестерка» уехала совершенно другой дорогой.

Когда окончательно стемнело, метель прекратилась, и в небе одна за другой зажглись холодные звезды. Инна, пройдя уже не один километр, стояла, смотрела на них, запрокинув голову, и понимала, что не сможет сделать больше ни единого шага. Но стоило прекратить движение, как ноги стали отчаянно мерзнуть. Слезы бессилия подступили к глазам.

Превозмогая усталость, она двинулась вдоль подножия холма, который встал у нее на пути – карабкаться вверх не было сил. И только когда добрела до сугроба с подветренной стороны, сообразила, что нужно сделать: опустилась на четвереньки и, как собака, вырыла в рыхлом снегу нору. Потом наломала целую гору веток с кустов, подтащила их к землянке и, забравшись внутрь, прикрыла вход.

Инна лежала в ненадежном убежище в позе зародыша и не могла поверить в то, что все происходит на самом деле: еще вчера она была частью современного мира, человеком, которого защищали стены жилища и окружали блага цивилизации, а сейчас, в одно мгновение, превратилась в беспомощное животное, лишенное крова, пищи, тепла.

Она чувствовала, что ее существо раздваивается, распадаясь на две половины. С одной стороны, Инна ощущала собственное тело: голодное, ноющее от усталости, замерзшее, а с другой – словно наблюдала за жалким созданием со стороны. И та женщина, которая смотрела, все понимала: это ничтожество, свернувшееся калачиком в снежной норе, должно умереть! Слишком много грехов лежало на его совести. Чем яснее осознавала Инна жестокий, но справедливый замысел судьбы, тем страшнее ей становилось. Побег из дома, обиды на собственного ребенка – все это было капризом взбалмошной идиотки, у которой не было ни мудрости, ни терпения! Она искала спокойствия и одиночества? Ее желание сбылось в полной мере: винить остается только себя.

Снаружи послышалось шуршание, словно кто-то пытался раздвинуть ветки. Инна вскрикнула от ужаса, звуки тут же пропали. В голове колесом закрутились обрывки безумных мыслей. Немного придя в себя, Инна вспомнила, что в Крыму, к счастью, не водится ни волков, ни медведей. Самый крупный хищник – лисица. Она перестала дрожать и, плотнее подтянув к подбородку колени, закрыла глаза.

Сквозь тяжелую дрему – в скрюченной позе очень скоро все тело затекло – Инна видела Сашеньку. Такой, какой она была четырнадцать лет назад.

У маленькой девочки, едва научившейся ходить, обнаружили воспаление легких. Уколы, лекарства – ничего не помогало, и врач каждые пять дней назначал все более сильные антибиотики. Начался страшный дисбактериоз. Сашенька слабела, дошло до того, что ее выворачивало наизнанку даже от глотка самой обычной воды. О еде не могло быть и речи. Целыми днями и ночами Инна ходила туда-сюда по больничному коридору, держа на руках ставшую легкой, как пушинка, дочку. Полуторагодовалая девочка так ослабла, что не могла даже поднять голову – все время лежала, уткнувшись щекой в мамино плечо.

Как же ругала себя Инна тогда за то, что не уберегла! С каким неистовством молила Всевышнего о спасении! Закрывала глаза и представляла себе, что ее собственные жизненные силы искрящимся, как бенгальский огонь, потоком перетекают в Сашу. Ей ничего не было нужно, даже от собственной жизни она мысленно отказалась: лишь бы дочка была жива! Пусть бог заберет ее, Инну, а Сашу оставит.

Инна вздрогнула и проснулась. По щекам текли горячие слезы. Она вытерла их ладонью в пушистой варежке и замерла, заново переживая тот ужас. А что, если сейчас пришло время расплатиться за то, что Сашеньку удалось спасти? Тогда она готова смириться и спокойно принять смерть. Но неужели Бог не умеет забывать и прощать?! Да, она совершила немало ошибок, но многие готова исправить!

Она лежала в норе, пытаясь время от времени менять позу в тесном пространстве, и думала о Саше, о Елене Андреевне, о Павле. Инна поклялась, что расскажет Сашеньке все – не станет щадить собственных чувств, – если только Господь позволит ей выжить.

Усталость от тяжелых размышлений отозвалась в голове пронзительной болью, и Инна заставила себя остановиться, не думать. Чтобы отвлечься, стала нашептывать слова, соединенные печальной мелодией. Принимала их как лекарство от невыносимых мыслей.

Я умру – и пусть меня осудят,

Разберут, разложат на запчасти:

У кого брала какие ссуды,

С кем огнем была, а с кем – ненастьем.

Ради бога! Мне не будет дела

До того, что люди завтра скажут.

Пусть обсудят то, о чем не пела,

И того, кто болью был вчерашней.

Я умру – останется лишь слово

И Дитя, рожденное мечтою.

Пусть меня осудят, и сурово!

Жизнь важнее, что идет за мною.

Наутро появилась надежда. Крымское солнце подогревало землю так страстно, что на самых вершинах холмов снег начал таять. Инна забралась вверх, отыскала новорожденный ручей – напилась и умыла лицо. Она сидела, греясь под спасительными лучами, и размышляла о том, как выбраться из снежного лабиринта. Двигаться все время нужно было вниз, к морю – это она понимала. Вот только холмы и невысокие горы путали ее, не позволяя сообразить, куда именно нужно идти. А потом Инна обнаружила в кармане «аляски» измятые и поломанные под ее собственной тяжестью плитки шоколада и подумала, что Всевышний простил ей прежние грехи и готов дать второй шанс. Неужели услышал и принял ее клятву?!

Несмотря на сильную боль в ногах, окрыленная мыслями о скором спасении, она двинулась в путь.

День клонился к закату, а Инна все шла и шла. Иногда ей казалось, что она петляет по кругу и взбирается на одни и те же холмы, пьет из тех же ручьев. Она присматривалась внимательнее и видела, что ошиблась – не было на краю вон того куста и не лежала здесь эта каменная глыба. Но дорога не приближалась.

Вторую ночь она тоже провела в снегу, и снова в темноте ее охватило отчаяние. Она бормотала себе под нос новые строки, разговаривала сама с собой, чтобы не сойти с ума от страха в снежном склепе. Голод лишил ее сил, а нечеловеческая усталость и холод не давали уснуть: стоило расслабиться во сне, как все тело начинало пронизывать ледяными иглами.

Утро не принесло спасения: Инна по-прежнему не видела вокруг ничего, кроме низкорослых деревьев, кустов – их только стало больше – и бесконечных холмов и гор. Она заметила высокую гору, с вершины которой наверняка можно было разглядеть море и понять, куда нужно идти, и решила добраться до цели. Но не хватило сил.

Инна брела, тяжело передвигая ноги и отдыхая после каждого шага. Тело сводило судорогой, в желудке от голода кололо и резало так, что она давно перестала чувствовать что-то, кроме этой невыносимой боли. Даже холод, который вернулся на землю после того, как яркое солнце скрылось, перестал донимать: он превратился в часть ее самой. Инне казалось, что она провела в снегах целую вечность, хотя только дважды на холмы опускалась ночь и дважды возвращался рассвет. Но до третьего рассвета ей было не дожить: она это уже чувствовала.

Обессилев, Инна опустилась на четвереньки на склоне горы: идти дальше не могла. Голова кружилась, звенело в ушах. Холмы и горы проносились мимо, словно ее крутили на адской карусели. Руки и ноги задрожали, не выдерживая тяжести тела, и Инна упала лицом в снег. Последней мыслью прозвучало протяжно имя дочери: «Са-а-аша-а-а…»

Маковецкая с усилием открыла глаза. Перед ней, как в тумане, плыла белая пустыня, летели мелкие дробинки льда. Она застонала от боли – лицо невыносимо жгло.

– Иннушка! – раздался рядом знакомый голос.

Она попыталась сфокусировать взгляд, но ничего не получалось – ее безудержно клонило в сон. Пришлось снова закрыть глаза.

– Иннушка, все позади! – всхлипнул Павел. – Выходим мы тебя, и не таких выхаживали! Всего-то вторая степень обморожения, даже следов не останется.

– Где я? – простонала она, не понимая, о чем говорит Павел.

– В больнице.

– Саша…

– Не беспокойся, я Сашеньке позвонил! – торопливо произнес Конунг с непривычной дрожью в голосе. – Твои родители с ней, все в порядке. Я сказал, ты отдыхаешь в Симеизе и скоро вернешься. Телефон потеряла, вот и не можешь сама звонить.

– Поговорить, – едва прошелестела она.

– Что? – Павел не понял.

Инна собрала все силы и после паузы с трудом произнесла:

– С Сашей…

– Не надо, Иннушка, – Павел чуть не плакал, – напугаешь девочку. Ты же едва хрипишь, миленькая моя! Спи! Поспишь, сил наберешься, и позвоним!

Когда Инна во второй раз открыла глаза, то уже смогла разглядеть больничные стены, унылую палату и Павла, прикорнувшего на стуле рядом с ее кроватью. Она всмотрелась в его лицо: глубокие морщины на лбу, мешки под глазами, обвисшие щеки. Наверное, в его ранней старости виновата она.

– Конунг, – тихо позвала Инна.

Он встрепенулся и тут же открыл глаза, словно и не думал спать.

– Иннушка! – обрадовался он ее ясному голосу. – Как себя чувствуешь?

– Хорошо…

– И задала ты нам работы! – он улыбнулся. – Спасибо архимандриту, помог с МЧС: вертолеты тебя полночи искали!

– Как же нашли?

– Красную куртку заметили, – Павел улыбнулся.

– Дурак любит красное, – пробормотала Инна и отвернулась.

– Не говори глупостей, Иннушка, – засуетился Павел, – ты тут при чем? Это все Надька подстроила!

– Не понимаю…

– Продавщица из Симеиза, ты с ее телефона звонила. Помнишь? – Инна кивнула, а Павел торопливо продолжил: – Роман у нее с одним… уголовником. Все пытается человека из него сделать. То грузчиком пристроит, то придумает частный извоз. Она и отправила его, чтобы тебя подвез. Думала, он за дорогу до Симферополя возьмет и спасибо скажет. А вышло вон что!

– Павел, – Инну не волновала эта история: она знала, почему и ради чего с ней случилось несчастье, – когда я увижу Сашеньку?

– Скоро, – лицо батюшки стало серьезным, – как только врачи разрешат, а то и раньше. Не бойся, я поеду с тобой.

Глава 10

Инна смотрела в иллюминатор самолета и сходила с ума от волнения. Сумасшедшие! И Сашка, и Павел! Уж он-то взрослый человек, должен был понимать, что в Москву нужно лететь немедленно, в тот же день, как ее нашли. А не валяться целых три дня в «Скорой помощи» в Симферополе. Вскрыли бы и обработали чертовы пузыри в столичной больнице! Что врачи в Москве, не знают, как ставить капельницы и накладывать повязки с левомиколем?!

Это нужно было додуматься – рассказать о том, что произошло с Сашенькой, только сейчас! А ведь она постоянно общалась с Павлом. Он только на Рождество уезжал в Ялту. По нескольку раз в день разговаривала по телефону с Сашей. Она делала вид, что ничего не происходит. Но ее, оказывается, каждый день таскают по допросам и настаивают на какой-то там экспертизе. Хорошо, Люба подключилась и смогла благодаря связям Олежки затормозить этот процесс. Дескать, нужно дождаться возвращения матери девочки – без нее никого к ребенку не подпустят.

Боже! Ни в каком страшном сне Инна не могла себе такого представить! А что, если Павел не знает всей правды? Что, если Сашенька выгораживает Игоря? Инна вздрогнула: перед глазами пронеслась чудовищная картина. Нет! Она должна и обязана верить дочери!

Самолет, наконец, приземлился. Ополоумевшая Инна вскочила с места едва ли не сразу после того, как шасси коснулись земли. Павлу пришлось силой усаживать ее в кресло и пристегивать ремнем, пока нарушительница не ударилась головой о багажную полку при очередном толчке. Как только открыли дверь, Инна, не дожидаясь Павла, пулей выскочила вон. И, проклиная бесконечно длинные коридоры, понеслась к выходу.

– Мамочка! – закричала Сашка на весь аэропорт и бросилась к Инне, не обращая внимания на ленточные ограждения.

Повисла у мамы на шее, прижала ее к себе с такой силой, что дыхание остановилось. У Инны только теперь отлегло от сердца: с Сашенькой, слава богу, все хорошо!

– Сашенька, родная, – повторяла Инна сквозь слезы, – прости меня, доченька!

Сашка вцепилась в нее так, словно боялась, что мама вот-вот исчезнет. Как будто провели в разлуке не девять проклятых дней, а большую часть жизни. Наверное, так и было. Инна вздохнула с надрывом. Сашка испуганно отстранилась и с беспокойством на нее посмотрела.

– Что у тебя с лицом?

– Ничего страшного, – Инна отмахнулась, не в силах оторвать взгляда от дочери, – папа ведь говорил тебе, я чуть-чуть отморозила щеки, вот и попала в больницу.

– Как же так можно?! – В Сашкиных глазах стояли слезы жалости. – Надо было одеваться теплее.

– Надо, – Инна растроганно смотрела на своего повзрослевшего ребенка.

– А этот, – Саша, наконец, вспомнила об отце и сжалась в комок, – Павел Семенович с тобой прилетел?

Инна обернулась и увидела смущенного Конунга в теплых брюках, зимнем пальто с облезлым мехом, по которому раскинулась длиннющая борода. Выглядел он в такой одежде странно – Инна успела привыкнуть к его церковным одеяниям, – но перед вылетом твердо решил, что для дочери будет сложно, если в первый же день знакомства она увидит отца в рясе. И так еще неизвестно, как девочка примет чужого, по сути, мужчину; сумеет ли справиться с детской обидой.

Поймав взгляд Инны, он подошел ближе. Волнение читалось на его лице и в каждом движении. Не сумев сразу заговорить, Павел несколько раз кашлянул.

– Здравствуй, доченька, – произнес он тихо, осипшим голосом.

– Здравствуйте.

На Сашу было больно смотреть: она вся дрожала, словно от холода, и старалась отодвинуться от Конунга подальше. Инна переводила взгляд, полный отчаяния, с отца на дочь, не в силах ничего сделать, и ругала себя.

Она одна виновата в том, что ее ребенок не принял отца! Нужно исправлять ситуацию, избавлять Сашеньку от всего, что она считала «правдой о папе» долгих пятнадцать лет. Инна знала: только ради этого Господь спас ей жизнь.

– Пойдемте! – Инна взяла Павла и Сашу за руку и одновременно сжала их ладони. – Возьмем такси.

В машине она села назад рядом с Сашенькой, а Павел расположился в переднем кресле. Повисла тягостная тишина: ни дочь, ни отец не в состоянии были выйти из оцепенения, и Инна могла представить себе, что творится у них в душе. Конунг, несмотря на рассказы Инны, не ожидал, что увидит взрослую девушку. Наверное, в его воображении дочка так и осталась шестилетним ребенком и должна была выглядеть точно как на фотографиях, которые Инна давным-давно ему посылала. А у бедной Сашеньки и вовсе смешалось все в голове. Она с раннего детства считала отца исчадием ада, и переломить это отношение, каким бы открытым и добродушным Павел ни был, окажется непросто. Пройдет немало времени, прежде чем дочь осознает все и поймет.

И это после того, как Инна совершит самый сложный в своей жизни поступок – признается ей во всем. Как же страшно Инне было даже думать об этом! Она боялась потерять любовь собственного ребенка, представ перед дочерью в истинном свете.

Молча – Инна только попросила таксиста громче включить музыку – они доехали до дома, молча поднялись на второй этаж. Саша открыла дверь в квартиру и, первой проскользнув в нее, спряталась в своей комнате. Павел вошел вслед за Инной.

– Ты голоден? – спросила она.

– Нет, – он оглядывался смущенно, – в самолете кормили.

– Я не заметила…

– Иннушка, не беспокойся, – он поставил чемодан на пол, но пальто снимать не стал, – я в Москве со студенческих лет не был. Поеду, прогуляюсь по городу.

– Куда ты?!

Она выскочила вслед за ним в подъезд, но он повелительным жестом остановил ее.

– Так будет лучше, – Павел посмотрел Инне в глаза, – я скоро вернусь.

Инна, растерянная, захлопнула за Конунгом дверь. Почему она никогда не думала о том, что рано или поздно отец с дочерью могут встретиться?! Не понимала, сколько боли причинит им вся та ложь, в которой они жили долгое время?! Решительно сбросив куртку и сапоги, Инна подошла к двери в комнату дочери, но в последний момент застыла как вкопанная.

– Мама! – услышала она тихий голос Саши. – Что ты там прячешься? Заходи.

Инна вошла. Задыхаясь от волнения, приблизилась к кровати, на которой сидела Саша, скрестив по-турецки ноги.

– Можно? – робко спросила мать.

– Конечно! – дочь подвинулась.

– Как ты? – спросила Инна и опустилась рядом, осторожно заглядывая ребенку в глаза.

– Все норм.

– Сашенька, – Инна взяла дочку за руку, потом отпустила ее. Схватилась за край покрывала, начала его теребить.

– Да что с тобой? – не выдержал ребенок.

– Мне очень стыдно! – произнесла Инна, пряча глаза, и почувствовала, что перешла Рубикон: назад пути нет. – Если бы люди от стыда умирали, я давно была бы покойницей.

Саша посмотрела на мать с изумлением, и этой короткой заминки оказалось достаточно для того, чтобы решиться: волнуясь, срываясь на каждом слове и сжимая до боли переплетенные пальцы, Инна заговорила. Она рассказывала все, с самого начала – с того счастливого дня, когда повстречала Конунга, и до конца – смерти Елены Андреевны и рождения Саши. Она призналась в самом страшном своем грехе и не остановилась, даже когда Саша закрыла руками лицо, сгорая от стыда за свою сумасшедшую мать, а потом вскочила с кровати и встала к Инне спиной, глядя в окно.

Инна рассказала о письмах. О том, что Павел давно просил о встрече с дочерью, но она не позволяла: боялась, что Сашенька полюбит отца, который никогда не будет жить с ними. И дочь станет метаться меж двух огней, начнет оставлять Инну одну, забудет о матери…

Когда слова иссякли и добавить к ним было нечего, Инна сжалась в комок, предвидя реакцию дочери. Сейчас начнется крик, будет самая страшная в их жизни истерика. Разве можно рассказывать ребенку о таких вещах?! Она только что разрушила до основания мир, в котором жила ее дочь, исказила все, что раньше казалось понятным и правильным!

Саша напряженно молчала. Ее плечи то поднимались, то опускались от прерывистого шумного дыхания, словно она вот-вот готова была взорваться. И не было ничего страшнее этой паузы в ожидании приговора, после которого, возможно, Инне уже незачем будет жить.

– Мама, – не оборачиваясь, едва слышно произнесла, наконец, Саша, – не бойся! Я все равно тебя люблю.

Не выдержав, Инна уронила лицо в ладони и разрыдалась. Она не могла остановиться: все вздрагивала и вздрагивала. Со слезами сердце оставляла невыносимая тяжесть, с которой она жила все эти годы. Сашенька села рядом с мамой и положила теплую ладошку на исхудавшее плечо.

– Не плачь, – прошептала девочка, – самые большие несчастья порождают самые большие счастья.

Инна вдохнула глубоко и задержала дыхание, пытаясь унять слезы. Не скоро, но ей это удалось: она сумела заговорить.

– Кто тебе сказал?

– Не мне, а тебе, – Сашенька улыбнулась, – твой Лютанс.

– Правда? – Инна, как маленькая, вытерла щеки тыльной стороной ладони. – А я и забыла. Спасибо.

Они еще долго сидели на Сашиной кровати рядом, обнявшись в четыре руки и укачивая друг друга. Инне было так спокойно и хорошо, что она впервые за долгое время не думала ни о чем: наслаждалась драгоценными мгновениями и близостью Саши.

– Мам, – позвала девочка, – откровенность за откровенность.

От этих слов и той интонации, с которой Саша их произнесла, сердце Инны упало в пятки. Она перестала дышать, замерев в ожидании самого страшного.

– Это я утащила у тебя мобильный телефон, – Саша виновато посмотрела на маму, – и сделала так, чтобы вы с Игорем не встречались. Чтобы ты любила только меня.

– Маленькая моя! – Инна, вздохнув с облегчением, прижала дочку к груди.

– А вообще, он нормальный, – Саша улыбнулась, – от «мерседесника» меня спас. Хотя эгоист, конечно, страшный. Но это у него детство просто было тяжелое.

– Какое еще детство? – удивилась Инна.

– Ну, ты даешь! – Саша хмыкнула. – В постель с человеком ложишься, а кто он и что, не знаешь?

– Саша!!!

– Прости-прости, – извинительным тоном проворковала дочь и сообщила безо всякого перехода: – А мне мальчик один понравился. Наверное, я влюбилась!

– Господи, Сашенька, – испуганно пролепетала Инна, – где ты успела с ним познакомиться?

– Это Ваня, сын Игоря, – Саша опустила глаза. – Прикольный такой! У него все хорошие: папа хороший, мама хорошая. Только, говорит, они не понимают друг друга.

– У тебя папа тоже очень хороший!

– И мама, – задумчиво добавила Саша, а потом хитро прищурилась, – ты же добрая? Да?

– Саша, – Инна улыбнулась, – в чем дело?

– Давай Ритке с Филом поможем, а? Пусть у нас поживут.

– А в чем дело? – Инна не понимала.

– У обоих родители как с цепи сорвались, – девочка тяжело вздохнула, – выгоняют из дома. Говорят: или аборт, или вы нам больше не дети. Но так же нельзя!

– Конечно, нельзя, Сашенька, – Инна замерла, – а Рита… ты хочешь сказать?

– Да! Забеременела, на свою голову! – Саша нахмурила брови. – Как ты: по большой любви и без ведома будущего отца.

Инна молчала, пытаясь сообразить, как она должна действовать в этой ситуации. Поговорить с родителями ребят? Объяснить им, что нельзя отказываться от собственных детей – ничего дороже в их жизни не было и никогда не будет.

– Я Ритке с Филом комнату свою отдам, – Саша опередила Инну с решением, – а мы в твоей пока поживем. Да?

– Да, Сашенька! – Инна смахнула со щеки слезу: какая же замечательная у нее выросла дочь!

– И Игорю надо помочь, – Саша деловито, по-взрослому, вздохнула, – позвони тете Любе, она расскажет, что надо делать. Там какая-то дурацкая экспертиза нужна. Ты скажи, я согласна!

Эпилог

Осень в Москве выдалась не на шутку холодной. Инна успела сто раз пожалеть о том, что выбрала нарядное, но слишком тонкое платье. Сашенька оказалась куда умнее – надела серый свитер и джинсы. Сказала, что ей нет дела до всех этих камер, фоторепортеров и прочих глупостей. Если мама попросила быть на презентации, она придет. Но и только.

Дверь в галерею Игоря постоянно хлопала, впуская новых и новых гостей заодно с ледяным ветром. Инна отошла подальше от входа – с прошлой зимы не выносила холода и сквозняков.

– Начнем? – Игорь подошел к ней, когда в галерее уже было яблоку негде упасть.

– Давай, – она пожала плечами.

Инна неторопливо подошла к огромному столу, на котором лежала ее первая книга с огнедышащим драконом на блестящей обложке. «Предсказание Эльзы». Люба успела шепнуть, что роман продается отлично, но Маковецкая не питала на этот счет особых иллюзий: если бы не гениальность Марика, который превращал в деньги любые переговоры, ее бы, наверное, так и не издали. Только после вмешательства агента Игоря все удивительным образом изменилось, и главный редактор издательства дал Любе «добро» на новый проект.

А впрочем, все это не важно. Главным достижением ее жизни было то, что они с Сашенькой не потеряли друг друга; сумели понять.

Инна отыскала взглядом дочь. Саша стояла рядом с Ваней и взволнованно, во все глаза смотрела на маму. Инна улыбнулась ребенку и ободряюще помахала рукой: удивительно, но сама она не чувствовала ни капли волнения.

Игорь уже ждал Инну с микрофоном в руках. Как только она подошла, Варшавский заговорил.

Инна слушала рассеянно, выхватывая из потока слов лишь отдельные фразы. Игорь рассказывал, как прочел несколько романов молодого неизвестного автора, вдохновился идеей Забытого Мира и создал цикл картин в жанре фэнтези. Он увлеченно говорил о параллельной реальности, в которой очутился вслед за писателем, показывал то на одно, то на другое полотно. Публика крутила головами, репортеры фотографировали, Варшавский с удовольствием упражнялся в красноречии.

И все это проходило фоном мыслям Инны, которые были сейчас далеко. Она вспоминала лето. Поездку с Сашенькой в Симеиз, где они провели вдвоем целый месяц. Павел каждый вечер заезжал к ним в гости, и постепенно Саша перестала бояться его и сторониться. Папа с дочкой сдружились: бегали вдвоем на пляж, лазили вместе в горы. А когда Инна собралась все-таки с духом, привела дочь к бабушке на могилу, которую на этот раз отыскала легко, Елена Андреевна улыбалась им обеим с фотографии на мраморном памятнике.

Игорь, наконец, замолчал и передал микрофон Инне. Посыпались вопросы от журналистов.

– А что для вас стало вдохновением? – выкрикнул кто-то, упражняясь в банальности. – Или кто?

– Моя дочь Александра, – ответила Инна коротко и, подумав, добавила: – Сейчас мы с ней вместе пишем новую книгу. Думаю, весной «Подвиги Гели» уже выйдут в свет…

Наконец пресс-конференция закончилась. К столу за автографами стали пробиваться люди. Инна подписывала книгу за книгой и чувствовала на себе взгляд радостной Саши: дочка гордилась своей мамой, и лучше, важнее этого ничего для Инны не существовало.

– Это вам! – Фил пробрался к Инне сквозь толпу и протянул ей букет. – Поздравляю! И спасибо за все!

– Подожди, – Инна попыталась задержать его, но он уже убегал.

– Не могу! – Фил улыбнулся. – Сашеньку надо купать.

Когда очередь за автографами иссякла, подошла сияющая Люба, поближе протиснулись родители Инны. А потом в редеющей толпе Инна заметила смущенного Суслова. Он не решался приблизиться к ней: делал вид, что с интересом рассматривает картины.

Инна выбралась из-за стола и сама подошла к старому другу.

– Здравствуй!

– Привет! – он широко улыбнулся. – Драгоценная моя женщина!

– Какими судьбами? – Она соскучилась по этому балагуру: не видела его почти целый год.

– Заглянул поздравить тебя.

– А где же так долго пропадал? Мог бы и позвонить, – произнесла она с ласковым упреком.

– Дела-а-а, – протянул Суслов, закатывая глаза, – а заодно лечение от зависимости!

– Какая еще зависимость, Мишка? – Инна перепугалась.

– От тебя, – ответил он серьезно, – лечение проходит тяжело. Постоянная ломка.

Она ничего не ответила, подыскивая вопрос, чтобы сменить тему.

– Ты все там же, в журнале?

– Да, – Суслов кивнул, – назначили главным. Так что, если вздумаешь вернуться, добро пожаловать! Буду рад.

– Подожди, а как же Лада?

– Ее уже полгода как сняли, – Суслов прищурился, – до Худодота дошло, наконец, какие у нашей главвредины заработки!

– Сам ты теперь главвред! – Инна улыбнулась. – Сознавайся, твоих рук дело?

– Не без того! – Мишка подмигнул. – Но куда-а-а мне до Лады?! Я бы и не тронул ее, если б не узнал случайно, как она тебе отомстила. Это ведь Лада помешала твоим публикациям прошлой зимой.

– Что?! Не понимаю.

– Все просто, – Суслов пожал плечами, – Лада откуда-то узнала, что у тебя подписан контракт с крупным издательством.

– Это я случайно сказала, – пробормотала Инна.

– Ну вот! Она быстро выяснила, кто заключил с тобой договор, и пообщалась с главным редактором. Он оказался ее давним приятелем – вместе учились.

– И что?

– И все, решила вопрос! – Мишка нахмурился. – Тебя тут же сбросили со счетов. Никому не известный автор, сомнительная прибыль. В общем, для издательства никаких потерь.

– Так, значит, – Инна посмотрела ему в глаза, – если бы не Лада, мои книги давно бы уже опубликовали?

– Конечно! – он улыбнулся. – Ты же у нас талант!

Они еще поболтали – Инна все время прятала глаза от вопросительных Мишкиных взглядов, – а потом распрощались. Удивительно, но Маковецкая не почувствовала ни ненависти к Ладе, ни благодарности к Мишке за его ответную месть. Все сложилось именно так, как и должно было быть: ради их с Сашенькой счастья.

Инна оглянулась по сторонам в поисках Саши и Вани: эти двое были неразлучны, когда сын Игоря гостил в Москве. Последнее время дочка начала даже заговаривать о том, чтобы уехать учиться в Ванин колледж, хотя ей и нравилась собственная новая школа. Инна не отговаривала ее. Но надеялась, что девочка сама все поймет: такая учеба им пока не по карману. Да и не сможет она расстаться с Сашей!

Инна подошла к дочери и обняла ее: никак не могла справиться с постоянным желанием быть ближе. Саша ласково прижалась к маме.

– Сашенька, вам с Ваней было скучно? Устали?

– Ни капли! – девочка поцеловала Инну в щеку. – Ты классно держалась!

– Спасибо. Какие планы на вечер?

– Пойдем все вместе в ресторан, – Александра широко улыбалась, – будем изображать образцовую семью: мама, папа, сестра и братик. Прикольно?

– Не очень, – Инна нахмурилась.

Она заметила краем глаза, что Варшавский, распрощавшись с гостями, подошел к ним и встал рядом.

– Инна, – позвал Игорь тихо, но она услышала, обернулась к нему, – у меня через месяц выставка в Вене. Поедем вместе?

– Я подумаю, – Инна рассеянно кивнула.

– Возьмем Ваню и Сашу, – он заметно нервничал, – они, кажется, нашли общий язык.

Инна ничего не ответила. Она с нежностью смотрела на дочь, весело болтавшую с Ваней. Только теперь, когда они с Сашей стали по-настоящему близкими людьми, Инна чувствовала, что сумела «перерезать собственную пуповину». И начала жить.

Примечания

1

А сейчас запишите этот текст (англ.).

2

У вас двадцать минут! (англ.)

3

Окно распахни, слушай: дождь бьет по лужам.

Он плачет вдовой на могиле о муже,

Смеется ребенком и птицей кричит…

И всем в этом мире «Отстань» говорит (англ.).

4

Здравствуйте, у меня интервью с Сержем Лютансом (фр.).

5

Здравствуйте! Номер 353, пожалуйста (фр.).

6

Третий (фр.).

Content

Диана Владимировна Машкова
Дочки-матери

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания