Майрон Вики

Девять жизней Дьюи. Наследники кота из библиотеки, который потряс весь мир

Посвящаю Гленну за любовь и поддержку

Пролог

Дьюи

«Спасибо Вам, Вики, и тебе, Дьюи.

Я не верю в ангелов, но Дьюи очень к ним близок».

Кристина Б., Тампа, Флорида

Я не согласна с автором этих строк, ибо сама я верю, что у каждого человека есть свой ангел-хранитель. Я верю в «поучительные моменты» жизни, когда человеку дается возможность понять нечто очень важное – если душа у него добрая и чуткая.

Эти ангелы благоприятной возможности, как мне нравится их называть, могут явиться человеку в любом образе благодаря важным для него людям или в результате случайной встречи с незнакомцами. Я считаю, что одним из таких ангелов и был Дьюи Читатель Книг, знаменитый кот из библиотеки городка Спенсера, что находится в штате Айова. Он преподал всем столько полезных уроков, изменил к лучшему жизнь стольких людей, что я не могу считать его появление чистой случайностью. Да я и не верю в случайные совпадения.

Однако я понимаю, что хочет сказать эта молодая женщина. Она имеет в виду, что своим поведением и примером Дьюи изменил ее жизнь. И хотя она не сумела подобрать нужных слов для определения его влияния, она чувствует в нем нечто особенное.

Но я давно уже нашла, как мне кажется, очень точное определение: это магия Дьюи. Это выражение всплывает у меня в голове каждый раз, когда я вижу его способность заставить человека по-иному взглянуть на себя самого. Никто не наблюдал действия этой магии чаще меня, потому что я знала Дьюи лучше всех и больше всех соприкасалась с ним. Я – обыкновенная жительница штата Айова, много лет служившая директором библиотеки в маленьком городке, расположенном не очень далеко от фермы, где я родилась. И должна сказать, что этот кот действительно был особенным, необыкновенным котом. Он оказывал положительное влияние на жизнь людей. Он вдохновлял и поддерживал жителей нашего городка. И в итоге прославился на весь мир: его имя появлялось в заголовках газет и журналов, а посвященная его памяти книга «Дьюи», которую я удостоилась чести написать как «мама Дьюи», заняла первое место в списке бестселлеров «Нью-Йорк тайме». Магия Дьюи – вот что это было. Он был всего-навсего котом, но обладал уникальным даром пробуждать в людях самые чистые и благородные чувства. Его открытый и доброжелательный нрав вызывал в них глубокую симпатию и привязанность. История его жизни никого не оставила равнодушным. Человек, хоть однажды видевший Дьюи Читателя Книг, уже никогда его не забывал.

Все началось в январе 1988 года. В то утро было девятнадцать градусов ниже нуля, а это такой жгучий мороз, что кажется, будто он обжигает легкие и сдирает кожу с лица. Жестокий холод, зачастую в сопровождении сильного ветра, является отличительной чертой климата огромной северной равнины. Человек приучается терпеть его, но привыкнуть к нему невозможно. В такое время в Айове лучше всего оставаться дома, в тепле.

Однако, несмотря на сильный мороз, минимум один из жителей центрального района Спенсера выходил на улицу: ведь кто-то засунул маленького бездомного котенка в отверстие для возврата книг на задней стене здания Публичной библиотеки – сам он не мог туда забраться. Надеюсь, это было сделано из милосердия. Видимо, человек увидел дрожащего на снегу крошечного котенка и решил помочь ему. Но если он действительно думал спасти этим малыша от гибели на морозе, то заблуждался. Устройство для возврата книг представляет собой металлический желоб длиной в четыре фута, который ведет в закрытый металлический короб. В столь жестокий холод он, по сути, представлял собой морозильную камеру. Там не было ни одеял, ни подушек, никакой мягкой ткани, только ледяной металл. Да еще книги. И это несчастное существо провело несколько часов, а может, и целые сутки в кромешной тьме и диком холоде.

Рано утром в понедельник, придя на работу, я открыла короб для возврата книг и обнаружила в нем крошечного рыжего котенка. Когда я увидела его глазки, полные тоски и отчаяния, сердце мое стукнуло и замерло. Он был таким милым и… бесконечно несчастным. Я прижала его к груди и отогревала, пока он не перестал дрожать, затем наполнила библиотечный умывальник теплой водой и выкупала малыша, а затем высушила феном. Вот тогда Дьюи и завладел нашими сердцами: трогательно ковыляя на слегка обмороженных лапках, он обошел всех работников библиотеки, столпившихся вокруг него, и ласково потерся мордочкой об их ноги.

Я сразу решила оставить его при библиотеке. И не только потому, что полюбила Дьюи с первой минуты. Выражение его глаз и желание поблагодарить каждого за свое спасение внушили мне уверенность, что этот малыш способен смягчить официальную атмосферу Публичной библиотеки Спенсера. Он был таким симпатичным и трогательным, таким ласковым и дружелюбным, что, глядя на него, все невольно расцветали радостными улыбками.

А в то время именно радости нам, жителям Спенсера, Айова, больше всего и не хватало. Город переживал тяжелый сельскохозяйственный кризис. 70 процентов городских магазинов стояли с пустыми витринами, в округе одно за другим разорялись фермерские хозяйства. Мы отчаянно нуждались в какой-нибудь доброй истории, в позитивной теме для разговоров, в примере стойкости, любви и надежды. И если кто-то сунул котенка в темный и ледяной металлический короб, а этот котенок сумел выйти из такого тяжкого испытания, не утратив доверчивости и отзывчивости, значит, и мы сможем преодолеть выпавшие на нашу долю тяготы.

Но Дьюи не был неодушевленным талисманом нашего учреждения. Он был другом и товарищем, приветливо встречающим каждого посетителя у порога библиотеки. Своей доверчивой любовью он мгновенно согревал сердца людей, и самой главным его достоинством была способность инстинктивно угадывать, кто именно в данный момент больше всего нуждается в его внимании.

Я помню пенсионеров, приходивших к нам каждый день. После появления Дьюи многие стали задерживаться в библиотеке подольше и общаться со служащими.

Я помню Кристел, учащуюся средней школы, лишенную способности самостоятельно передвигаться, которая сидела в своем кресле, устремив безучастный взгляд на пол, и все время молчала. Но вот ее обнаружил Дьюи, и стоило ей теперь появиться в дверях библиотеки, как он вспрыгивал к ней в кресло на колесиках. Только тогда Кристел стала поглядывать вокруг. С тех пор каждую неделю она вкатывала свою коляску в холл и сразу издавала высокие радостные крики, призывая Дьюи, и, когда он выбегал ей навстречу и забирался к ней в кресло, она вся сияла от счастья.

Помню нашу новую помощницу детского отдела библиотеки, которой недавно пришлось переехать в Спенсер, чтобы ухаживать за больной матерью. Они с Дьюи часто и подолгу сидели рядышком. Однажды я заметила у нее слезы на глазах и поняла, как трудно и одиноко ей в чужом городе и что ее единственный друг – это Дьюи.

Помню чрезвычайно застенчивую женщину, которая очень трудно сходилась с людьми. Помню молодого человека, отчаявшегося найти работу. Помню одного бездомного, который, войдя в библиотеку, никогда ни с кем не заговаривал, а сразу шел искать Дьюи, сажал его себе на плечо (разумеется, на левое; почему-то Дьюи всегда усаживался только на левое плечо) и расхаживал с ним минут пятнадцать – двадцать. Мужчина что-то нашептывал ему, а Дьюи слушал, я в этом совершенно убеждена. И наш Дьюи всем им помогал своим вниманием и самим присутствием.

Но больше всего мне запомнились особые отношения Дьюи с детьми. Он обожал совсем маленьких детей, подходил к их коляскам и отирался рядом с самым довольным выражением мордочки, даже если они дергали его за уши. Он позволял только что начавшим ходить малышам тискать себя, тыкать в себя пальчиком и не пугался их восторженного визга. Он подружился с мальчиком-аллергиком, который очень горевал, что ему нельзя завести котенка. Он играл со школьниками младшего возраста, которые после школы проводили время в библиотеке, пока их родители были на работе, таскал у них карандаши и прятался в рукавах их курток. В «час сказки», которые мы еженедельно устраивали для детей, он обходил, касаясь своим пышным хвостом, каждого ребенка, затем выбирал одного из них, вспрыгивал ему на колени и сворачивался на них клубком – и должна заметить, каждую неделю это был другой ребенок. Да, конечно, Дьюи были свойственны типично кошачьи повадки. Он помногу спал. Не любил, когда его гладили по животику. Любил грызть резиновые колечки, которыми мы стягивали пачки абонементских карточек. Нападал на клавиши пишущих машинок (в то время у нас еще стояли пишущие машинки) и на клавиатуру компьютера. Обожал лежать на копировальном аппарате, потому что оттуда поступал теплый воздух. Забирался на светильники, висящие под потолком. Стоило открыть какую-нибудь коробку или ящик, и откуда ни возьмись появлялся Дьюи и запрыгивал внутрь. Короче, он делал то, что вообще свойственно кошкам, но у него это получалось гораздо эффективнее. Своим ласковым участием и любовью он помогал жителям Спенсера почувствовать красоту нашего замечательного города и великих равнин Айовы и проникнуться доброжелательным сочувствием друг к другу.

Вот в этом и заключалась магия Дьюи: в его поразительной способности распространять свою жизнерадостность и дружелюбие на каждого, кто переступал порог библиотеки, смягчая его отношение к невзгодам.

Каким образом он стал знаменитым? Исключительно благодаря его харизме. Я, конечно, старалась, чтобы его узнали в Спенсере, и вместе с ним стремилась изменить атмосферу библиотеки, сделать ее местом общения людей, а не просто хранилищем книг. И была поражена, узнав, что его полюбили даже люди, жившие за пределами северо-западной Айовы. Сначала изредка, а затем все чаще к нам стали наведываться люди, заинтересованные рассказами о каком-то необыкновенном коте. Первыми появились журналисты – из Де Мойна, Бостона, а также английские и японские. Затем стали приезжать посетители. Пожилая супружеская пара из Нью-Йорка, совершавшая поездку по стране на автомобиле. Познакомившись с Дьюи, они потом все годы его жизни присылали деньги на его день рождения и на Рождество. Молодожены из Род-Айленда, проводившие медовый месяц в Миннеаполисе, – оттуда до Спенсера четыре часа езды! Маленькая больная девочка из Техаса, уговорившая родителей преподнести ей в подарок поездку к Дьюи. Люди приезжали специально для того, чтобы увидеть Дьюи, проводили с ним какое-то время и уезжали, навсегда проникнувшись к нему любовью. Дома они рассказывали о нем друзьям, и те, в свою очередь, приезжали к нему в гости и, очарованные им, покидали наш городок, после чего нам вдруг звонили из какой-нибудь газеты в Лос-Анджелесе или репортер из Австралии.

Поэтому, когда Дьюи мирно почил после девятнадцати лет преданной службы общине Спенсера и его Публичной библиотеке, меня не слишком удивило, что посвященный ему некролог, появившийся в газете Су-Сити, был помещен как минимум в 275 новостных изданиях. И что в библиотеку хлынул поток сочувственных писем со всех концов света. И что сотни его почитателей расписались в книге соболезнований и присутствовали на импровизированных поминках. В течение двух месяцев со дня его кончины нас осаждали толпы репортеров и почитателей с просьбами рассказать о Дьюи. Но постепенно шумиха улеглась, и Спенсер вернулся к своей обычной, тихой и размеренной жизни маленького городка. И те из нас, кто глубоко и искренне любили Дьюи, смогли, наконец, предаться личной скорби. Знаменитый Дьюи ушел из жизни, но память о нашем друге Дьюи навсегда осталась в наших сердцах. В декабре, ранним морозным утром, я захоронила прах Дьюи в палисаднике перед окном детского отдела нашей библиотеки, на подоконнике которого он так любил сидеть, и со мной была только помощник директора. И думаю, Дьюи одобрил бы такие тихие и скромные похороны.

По тому, какое влияние оказал Дьюи на меня и сотрудников нашей библиотеки, я знала, что он не мог уйти бесследно, что он должен был оставить нам в наследство нечто важное и драгоценное. Ведь это он облегчил состояние больной девочки Кристел, он своим терпеливым сочувствием поддерживал дух бездомного посетителя, он проявлял чуткую заботу к детишкам во время «часа сказки», многие из которых со временем стали приводить познакомиться с ним своих мам и пап. Я знала силу его воздействия на людей, потому что они продолжали доверять мне свои истории, связанные с Дьюи. Он заставил измениться не только наш Спенсер. Но я думала, что хранителями его наследия будем именно мы, сотрудники библиотеки, кто близко знал и любил его.

Я была уверена в этом.

А затем произошло нечто удивительное. Я написала книгу о Дьюи, желая почтить память моего друга и выразить ему благодарность за верное служение Спенсеру и за благотворное влияние на мою жизнь. Разумеется, я знала про его многочисленных поклонников и думала, что им будет интересно узнать о его жизни в нашей библиотеке. Но такой бурной реакции я никак не ожидала. Огромное количество людей, прочитавших книгу, полюбили не просто Дьюи или книгу – они полюбили их обоих. Они были глубоко тронуты его историей, которая в чем-то изменила их отношение к жизни. Помню рассказ одной женщины о своей маме, который то и дело прерывался рыданиями. Ее мать была жительницей Спенсера, преподавала игру на фортепиано и служила в церкви органистом. По субботам она приводила свою маленькую дочку в библиотеку повидаться с Дьюи. Затем мама заболела болезнью Альцгеймера и постепенно забыла своего мужа и детей, и даже самое себя. Дочь каждую неделю садилась в машину и два часа ехала из Су-Сити в Спенсер к матери и привозила с собой свою кошку. Кошка была черной с белыми пятнами, совершенно не похожей на ярко-рыжего Дьюи, но ее мать улыбалась и говорила: «О, да это Дьюи! Спасибо, что ты привезла мне Дьюи». Последние слова дочь едва смогла выговорить сквозь слезы.

– После той нашей встречи с вами, – сказала она мне позднее, – я вышла к парковке и долго плакала, сидя в машине. Никак не могла остановиться. Мама умерла уже двенадцать лет назад, но в тот раз я впервые плакала о ней. Мысль о Дьюи, о том, как сильно любила его мама, помогла мне, наконец, выплакать всю горечь тяжелой утраты.

Удивительно, не правда ли? Я не знала эту женщину, Марго Чезеброу, не знала ее мать, Грейс Барлоу-Чезеброу, хотя, судя по описанию, которое дала ей дочь: умная, сильная, независимая женщина, верившая в магию животных, – думаю, она мне понравилась бы. Но они знали и любили нашего Дьюи. Он занимал в их жизни настолько важное место, что Грейс каким-то образом удержала память о нем в своем поврежденном болезнью мозгу, хотя совершенно забыла имена своих детей и была убеждена, что ее муж – это ее брат, уже давно умерший. И тогда я поняла, что мне никогда не узнать точного количества людей, испытавших на себе действенное обаяние Дьюи.

А ведь были еще люди, никогда не видевшие и не знавшие Дьюи, которых его история растрогала до такой степени, что у них появилось настоятельное желание написать мне. Это началось почти сразу после опубликования книги. «Я никогда не писала авторам книг, но меня так тронула история Дьюи…» Или: «Дьюи был ангелом, спасибо, что вы подарили его миру».

Проходили месяц за месяцем, книга заняла верхнее место в списке национальных бестселлеров, и писем стало поступать еще больше, уже по дюжине в день. Через год у меня было уже больше трех тысяч писем – посланий по электронной почте и в почтовых конвертах – и почти все от людей, которые узнали о Дьюи из книги. Мне прислали в дар подушку, на которой крестиком был вышит портрет Дьюи с обложки книги. Бывший житель Спенсера, который давно переехал в другое место, но никогда не забывал родной город, заказал для библиотеки статуэтку Дьюи. (Я поняла, что магия Дьюи продолжает действовать, когда узнала, где расположена студия скульптора – город Дьюи, Аризона). Невозможно сосчитать, сколько рисунков, вышивок и вырезанных из дерева фигурок Дьюи прислали мне его поклонники. Дома я выделила для них целый шкаф, и он уже переполнен.

Один человек прислал двадцать долларов, чтобы я купила розы для Дьюи. Другой – пять долларов с просьбой засеять его могилку кошачьей мятой. Женщина из колл-центра в Айдахо рассказала, что, когда ей звонят из Айовы, она спрашивает о Дьюи, надеясь, что кто-то из звонивших знал его. Еще один человек прислал мне фото кружки с портретом Дьюи, в которую он бросает мелочь, сдачу после покупок. Накопленные деньги он жертвует на спасение животных.

Я читала все без исключения открытки, письма и электронные послания. Я хотела бы ответить каждому, но с таким потоком справиться невозможно, тем более что с тех пор я часто нахожусь в разъездах, встречаясь с поклонниками Дьюи. (Но заверяю вас, дорогие авторы писем, что я посеяла кошачью мяту на его могилке и возложила на нее розы, приобретенные на присланные деньги.) Чувства, выраженные в этих письмах, и то, что Дьюи продолжает положительно влиять на людей, тронули меня больше, чем это можно представить.

Один молодой человек, тяжело переживший развод с женой и крушение служебной карьеры, признался в своем письме, что жизнь Дьюи «открыла мне сердце».

Женщина, страдающая рассеянным склерозом, рассказала, что, прочитав книгу про Дьюи, спустилась на пол и поцеловала в мордочку собаку, жившую в ее групповом доме[1]. Потом она смогла улечься в постель только с посторонней помощью, но она была рада, что сделала это, потому что спустя неделю старый пес скончался.

У одного человека из Англии несколько лет назад умерла жена, оставив двух кошек, которых он возненавидел после ее кончины. И, только прочитав «Дьюи», он понял, что они помогли ему пережить тяжелую утрату. Без вынужденной заботы об этих кошках, писал он, скорее всего, до сих пор пребывал бы в «черной депрессии».

Очень характерным было письмо одной молодой женщины из Флориды. Незадолго до того, как она прочла «Дьюи», она порвала двухлетние невыносимые отношения с безнадежным алкоголиком, который лишил ее самоуважения и оставил в долгах, без права выкупа закладной. «Я чувствовала себя глупой, – писала она, – и главное, полной неудачницей. А потом прочла вашу книгу. И теперь с радостью сообщаю, – продолжала она, – что в понедельник снова вернусь в школу. Я решила заново построить свою жизнь. Это произошло не из-за вашей книги, просто она придала мне силу и решимость. А главное, она напомнила мне, что жизнь еще не кончена. Вот поэтому я благодарю Вас, Вики, и Дьюи… Я не верю в существование ангелов, но Дьюи очень к ним близок. Даже умерший, он продолжает благодаря вам изменять жизнь людей, как мою. Вам воистину повезло, что рядом с вами было такое необыкновенное существо, но вы это знаете и без меня. И я тоже считаю огромной удачей, что в моей жизни оказался Дьюи, хотя я никогда его не видела».

Разве можно было остаться равнодушной после такого письма? Так глубоко тронуть человека, помочь ему увидеть свет надежды – это дар, который я всегда буду ценить и лелеять. И этот дар передал мне Дьюи.

После публикации книги ко мне снова потянулись старые друзья и родственники, связь с которыми давно была утеряна. Я познакомилась и с новыми людьми, такими как соавтор, редакторы и литературный агент, ставшими моими верными друзьями. (Иллюстратором книжки про Дьюи для детей оказался художник по имени Стивен Джеймс – полный тезка моего любимого брата, умершего от рака в двадцать два года. Это снова магия Дьюи!) Я даже получила письмо от своего бывшего мужа. Он был красивым умным человеком, но вместе с тем тяжелым алкоголиком, причинившим мне – да и себе самому – множество бед и страданий. Хотя у нас с ним есть дочь, я ничего не знала о нем целых одиннадцать лет, пока он, прочитав книгу, не написал мне. Вот уже целых десять лет он ведет трезвый образ жизни, женился на своей первой школьной возлюбленной, и они счастливо живут в Аризоне. Он прислал мне фотографии, на которых выглядит просто замечательно. Впрочем, он всегда был красавцем. Он и его жена радостно улыбаются на фото. Он прислал мне футболку с надписью «Будь осторожна, а то я помещу тебя в свой рассказ!» – это одна из его шуток. За книгу он не обиделся, ведь все так и было. «Прости», – только и написал он, закончив письмо фразой: «Я тобой горжусь». И я тоже горжусь им.

Я получала письма от моих коллег-библиотекарей, от детей, выросших, как и я, на ферме, от земляков из Айовы, от других матерей-одиночек, от людей, чьи любимые тоже когда-то покончили жизнь самоубийством (как мой родной брат), и от моих сестер по несчастью, так же как я, переживших рак молочной железы. Мне писали женщины, которым, как и мне в 1970-х годах, произвели операцию по удалению матки без медицинской необходимости. В их числе оказалась женщина из Форт-Доджа, Айова, операцию которой делал тот же хирург и приблизительно в то же время, что и мне. «Эта операция едва меня не убила, – сказала она мне, когда я надписывала свою книгу. – Я целую неделю находилась в коме. Как и вам, она навсегда подорвала мое здоровье». Мы обнялись, и она заплакала. Я поняла, что порой приятно сознавать, что ты не одинока.

Община – вот как мы называем это чувство локтя. Община. Я очень верю в силу общины, и не важно, кого она объединяет: жителей города, приверженцев одной и той же религии или любителей кошек. Я считаю, что «Дьюи» повествует о простых и скромных жителях маленького городка, о том, что и в обыденной жизни существуют возможности для свершения добрых и общеполезных дел. И это – одна из причин ее воздействия на такое множество людей. Люди прониклись уважением к Спенсеру и его обитателям. Они полюбили наши кукурузные поля и своеобразную архитектуру города и оценили простую, тяжелую, не очень престижную работу на полях, нашу приверженность своим взглядам и любовь. (Доктор Коулграф, который дважды помогал мне во время удаления молочной железы, рассказал, как после двадцати лет уговоров ему удалось переманить из Калифорнии хирурга высокой квалификации. После моей книги у нее появилось желание поселиться в таком маленьком городке, как Спенсер.) Моральные принципы, выраженные в книге – «Найди свое место в жизни. Довольствуйся тем, что имеешь. Относись ко всем с добротой. Живи честно и порядочно. Думай не о материальных благах, а о любви. И тогда тебе не нужно будет ждать любви, она всегда будет с тобой», – преодолевают все границы. Я говорю и о границах между государствами. История Дьюи стала бестселлером в Англии, Португалии, Китае и Корее. Я получила приглашение из Турции. Один человек долго добирался из Милана только для того, чтобы увидеть город, где жил Дьюи. Люди со всего мира пишут о своем намерении посетить знаменитый Спенсер, Айова, и, что самое главное, они хранят эту книгу и передают ее молодому поколению как семейное наследие, потому что им хочется поделиться со своими детьми силой любви, какой дышат страницы этой книги.

Другими словами, они хотят, чтобы их дети тоже почувствовали на себе магию Дьюи Читателя Книг, особенного кота, которому каким-то чудесным образом удалось из стен маленькой библиотеки в Айове распространить свое обаяние на весь мир. И как я сказала в самом начале, все это происходит благодаря Дьюи. Без него не было бы и книги. Как написала одна женщина из Флориды, каждый читатель книги испытал на себе магию Дьюи, хотя сами никогда его не видели.

Значит, Дьюи живет! И хотя он умер, он живет в памяти людей как образец добра и справедливости. И, читая многочисленные письма, я поняла самое главное – он живет во всех других животных, которые, подобно ему, относятся к своему хозяину с преданной любовью и участием. Больше всего меня радует то, что 30 процентов этих писем пришли от мужчин, включая двух шерифов, обожающих кошек, и все они начинаются словами: «Уверен, вы никогда не получали таких писем от мужчин…» Не смущайтесь! Настоящие мужчины тоже любят кошек. И еще одно, очень важное признание во множестве писем: «Дьюи глубоко тронул меня, потому что напомнил моего собственного любимца».

Постепенно я осознала: Дьюи открыл, что люди по всему миру очень любят своих домашних животных. И что книга «Дьюи» подарила этим людям возможность рассказать об этой любви, они поняли, что нет ничего постыдного в том, чтобы сказать совершенно незнакомому человеку, хотя бы мне одной: «Я люблю своих кошек. Они для меня очень важны, они – мои друзья. Они изменили мою жизнь. И когда их не стало, я отчаянно по ним тосковал». Как написал один молодой человек, рассказав о своем ужасном состоянии после мучительного развода, когда две его кошки были для него единственным светлым пятном:

«Сначала я поражался: Господи, как я могу так сильно любить каких-то животных! Наверное, со мной не все в порядке. Я стеснялся самому себе признаться, что эти кошки так много для меня значат. Но потом я прочитал Вашу книгу и понял, что в такой сильной любви к животному нет ничего плохого и неестественного. Ваша книга оправдала мою бесконечную любовь к двум моим кошкам, позволила мне и дальше без оглядки извлекать радость из нашей взаимной привязанности, которая с годами становится все крепче.

Спасибо Вам».

Издавна люди реагируют на сообщение о глубокой привязанности человека к кошке восклицанием: «Это ужасно!» Но я горячо любила своего кота. И я не была единственной. Ничего подобного! Я думаю, что именно великодушие и любовь маленького сердечка Дьюи, его природное обаяние и приветливость и сделали его символом благотворной жизненной связи, какую ощущают со своими любимыми животными миллионы людей.

В «Девяти жизнях Дьюи» вы найдете девять рассказов о необыкновенных кошках и о людях, которые их любили. Три главы тем или иным образом касаются Спенсера, Айова, и тех подробностей жизни Дьюи, что не попали в первую книгу, – тогда я еще о них не знала. Другие шесть рассказов повествуют о людях, написавших мне после выхода книги о Дьюи. Эти люди хотели выразить свое восхищение Дьюи и поведать о любви к собственным животным, ничего не ожидая взамен.

Являются ли их истории самыми интересными из полученных мною трех тысяч? Не могу сказать. Чаще всего мое внимание привлекали две-три фразы:

«Мы забирали домой бездомных кошек, которые подвергались жестокому обращению, и выхаживали их…», «Он пережил нападение койота, удар лапой от медведя и прошел целых тридцать миль, чтобы вернуться ко мне после того, как одна мстительная женщина, желая мне насолить, увезла его в другое место…», «Никто и никогда не любил меня больше – даже мои родители и дочери, – чем мой Куки…».

Порой, когда мой соавтор и я звонили по указанным в письмах телефонам, нам приходилось услышать совершенно неожиданную историю об отношениях между людьми и кошками. Среди них были истории интересные и не очень, но в них рассказывалось о реальных людях и их животных. После «Дьюи» люди советовали мне написать о кошке, обнаруженной в диване, который был подарен группе «Гудвилл». О сгоревшей кошке, про которую рассказывали в местных новостях. Об одноглазой кошке с отрубленным ухом, которая всю жизнь прожила в пивном баре в Чикаго. Но я думала: «Зачем? Какая здесь связь с Дьюи? Истории интересные, но где тут любовь?» Уж если рассказывать какие-то другие истории, то они должны иметь ту же подоплеку, что в истории Дьюи: особые отношения и связи между кошкой и человеком. Я хотела писать о людях, чью жизнь изменила их любовь к кошке.

Люди в этой книге не считают себя героями. Они не совершили ничего такого, чтобы о них написали в утренних газетах или пригласили в программу «Сегодня». Это обыкновенные люди, которые ведут ничем не примечательный образ жизни и имеют дома обыкновенных животных. Не могу утверждать, что их истории самые занимательные или поучительные, но одно могу сказать определенно: мне нравится каждый человек, о котором я рассказываю в этой книге. Вместе со своими кошками все эти люди олицетворяют качества, которые воплощал в себе Дьюи: доброту, стойкость, трудолюбие и способность, какими бы ни были обстоятельства, оставаться верными себе и своим нравственным принципам. Поскольку живой отклик на историю Дьюи объяснялся сочувствием людей этим принципам или некоторым из них, то мне хотелось бы, чтобы и в характере рассказчиков своих историй о кошках тоже были подобные черты. И я думаю, что так оно и есть. Я горжусь тем, что познакомилась с ними.

Вряд ли вы одобрите все поступки героев моей книги. Говорю так, потому что и сама не все их одобряю. В частности, как бы я ни старалась, я просто не могу смириться с тем, что Мэри Нэн Эванс слишком поздно стерилизовала своих кошек. Другие хозяева позволяют своим кошкам выходить на улицу, хотя известно, что это подвергает животных, привыкших к домашней жизни, огромной опасности. Некоторых кошек слишком холят, нежат и укутывают, или очеловечивают. Я знаю, что это вызовет возражения. Ведь получала же я после моей первой книги возмущенные выговоры за то, что в последние годы жизни кормила Дьюи сэндвичами с ветчиной. Я любила кота всей душой, давала ему все, что было в моих силах; он прожил девятнадцать замечательных лет – девятнадцать! – и все равно люди упрекают меня, называют убийцей из-за того, что в конце его жизни, желая избавить его от страданий, от которых у меня сердце разрывалось, я позволила его усыпить.

Если что-то вызовет у вас суровое осуждение, не спешите его высказать, поразмыслите. Все герои этой книги глубоко и преданно любили своих животных. И каждый действовал ради блага своего животного, как он себе его представлял. И если они приняли решение, с которым вы не можете согласиться, то это не потому, что они плохие. Просто они другие, не такие, как вы. Я не изменила ни одной истории, ничего не приукрасила. Эта книга не «Кот Шептун» и не руководство об уходе за котятами. Это несколько историй о том, как живут реальные кошки и реальные люди.

И эта книжка вовсе не продолжение «Дьюи», я и не думала о каком-то продолжении. Существует только один «Дьюи» (книга), как есть только один Дьюи (мой любимый кот). Но историй о кошках – тысячи. На свете множество кошек, которые способны изменить человека, если им представится такая возможность. Они живут у людей, описанных в этой книге, и у миллионов других. Или ведут жизнь в очень тяжелых условиях: в приютах для бездомных животных, в кошачьих колониях, где царят жестокие нравы, или в одиночку пытаются выжить на страшном холоде, в надежде на помощь со стороны людей.

Из всего, что мне пришлось усвоить поучительного за последние двадцать лет, самое главное, пожалуй, следующее. Ангелы нисходят к людям в самом разном обличье. Любовь может появиться нежданно-негаданно и откуда угодно. Одно конкретное животное способно изменить вашу жизнь к лучшему. И не только вашу жизнь, но и жизнь целого города и, пусть немного, даже всего света.

И вам это тоже по силам.

Глава 1

Дьюи и Тоби

«Она была тихой спокойной кошкой и… никогда ни с кем не ссорилась, она просто хотела жить и давала возможность другим жить как им хочется – если вы понимаете, что я хочу сказать».

Большинство людей сочтут мой любимый Спенсер, Айова, с населением около десяти тысяч, очень маленьким городком. В плане он представляет собой четырехугольник, одна сторона которого – с севера на юг – тянется на двадцать девять кварталов, разделенных рекой, а другая – с запада на восток – на двадцать пять кварталов. Улицы пересекаются под прямыми углами и в основном названы порядковыми номерами, так что ориентироваться в городе очень легко. Большая часть магазинов находятся на Гранд-авеню, нашей главной улице. В самом центре города, недалеко от пересечения Гранд-авеню и Третьей улицы, стоит скромное и уютное одноэтажное здание библиотеки.

Но размер – показатель относительный, особенно в таком штате, как Айова, население которого составляет всего одну шестую от населения Флориды, хотя здесь в два раза больше населенных пунктов. Многие жители Спенсера приехали сюда из еще более мелких городков, вроде Монеты, который я считаю родным городом, хотя выросла на ферме в двух милях от него. В Монете всего шесть кварталов и пять коммерческих заведений, включая бар и танцевальный зал. В нем насчитывалось чуть больше двухсот жителей. Это меньше, чем ежедневное количество посетителей Публичной библиотеки Спенсера.

Так что для фермерского края Айовы Спенсер – город вполне солидный и значимый. Люди специально едут сюда по разным делам, а не просто проезжают мимо по дороге куда-то. В таком городе ты знаешь почти всех его жителей в лицо, хотя можешь и не знать их по имени. Если кто-то закрывает свой бизнес, об этом моментально становится известно всем и каждому, и каждый имеет на этот счет свое мнение, хотя не имеет никакого отношения к конкретному бизнесу. Мы можем не помнить владельца какой-то конкретной фермы в округе Клейн, к которому относится Спенсер, но мы знаем других, таких же, как он, простых и трудолюбивых фермеров, поэтому беспокоимся о них и хорошо понимаем их жизнь и проблемы. И не имеет значения, происходим ли мы из старинного рода фермеров, так называемых «синих воротничков», или являемся потомками сравнительно недавних испанских иммигрантов, которые во множестве трудятся в экономике сельскохозяйственного производства, – нас объединяет не только четко очерченный участок земли под названием Спенсер, Айова. У нас одинаковые жизненные позиции, отношение к работе, взгляды на мир и на будущее.

Но далеко не все из нас знакомы друг с другом. Как директор Публичной библиотеки, я это давно уже поняла. Проходя по залам библиотеки, я, конечно, узнавала в лицо постоянных посетителей, многих знала по именам. С большинством из них я училась в школе, поэтому знала их семьи. Помню, лет десять назад один наш постоянный читатель не появлялся в течение нескольких месяцев. Я знала его еще по школе, знала его прошлое. Он долго принимал наркотики, потом отказался от них, но, видимо, снова к ним вернулся, и это меня очень встревожило. Поэтому я позвонила его брату, своему давнему другу, и он приехал в город, чтобы позаботиться о нашем посетителе. Давние, глубокие связи – вот в чем состоит преимущество небольших городков вроде Спенсера. Зачастую достаточно позвонить по телефону – и помощь и дружеское участие вам обеспечены.

Но библиотека притягивает к себе посетителей из девяти округов – когда я уходила на пенсию, у нас было восемнадцать тысяч постоянных абонентов, что почти вдвое превышало численность населения Спенсера. Понятно, что я не могла знать каждого из них. Одной из наших постоянных читательниц, которую я знала только в лицо, была Ивонна Бэрри. Она моложе меня на пятнадцать лет, поэтому мы посещали школу в разное время. Она жила не в нашем округе, поэтому я не была знакома с ее семьей. Сотрудники библиотеки следили, каждый ли день приходит тот бездомный мужчина, который беседовал с Дьюи по душам, потому что беспокоились за него. Но Ивонна всегда была хорошо одета и ухожена, так что, казалось, за нее можно было не волноваться. К тому же она была крайне замкнутой и молчаливой, никогда ни с кем не заговаривала. Если ты поздороваешься с ней: «Доброе утро, Ивонна», то в ответ едва расслышишь. Она любила просматривать журналы и обязательно брала какую-нибудь новую книгу. Кроме этого, я знала о ней только одно: она любила Дьюи. Это было видно по улыбке, освещавшей ее лицо при появлении Дьюи.

Каждый считал, что у него с Дьюи особенные отношения. Уж и не знаю, сколько раз мне под строгим секретом шепотом сообщали: «Только никому не говорите, а то они начнут ревновать, но между мною и Дьюи совершенно особые отношения». Я с улыбкой кивала, зная, что вскоре меня ожидает точно такое же тайное признание. Дьюи так щедро одаривал людей своим расположением и вниманием, что буквально все чувствовали себя связанным с ним дружескими узами. Для каждого из них Дьюи был единственным в своем роде. Но для самого Дьюи данный посетитель был одним из трехсот… из пятисот… из тысячи друзей, регулярно посещающих нашу библиотеку. Думаю, вряд ли он сильно любил каждого из них.

Таким образом, я считала Ивонну просто одной из компаньонок Дьюи. И хотя они порой подолгу сиживали рядом, я не помню, чтобы Дьюи ждал ее, бежал ей настречу. Но почему-то они непременно оказывались вместе и бродили по залам, оба невероятно довольные друг другом.

Ивонна стала общаться с нами только после смерти Дьюи, и то понемногу. На протяжении девятнадцати лет мне постоянно приходилось разговаривать с посетителями о Дьюи. После его смерти, казалось, мы все только о нем и говорили. Наконец, улеглась шумиха по поводу его кончины, наступил февраль, ударили крепкие морозы, и мы все окончательно поняли, что Дьюи с нами нет… И однажды Ивонна вдруг робко подошла ко мне и, сильно волнуясь, заговорила о

Дьюи: о том, как она нетерпеливо ждала каждой встречи с ним, как тонко он ее понимал, каким он был ласковым и храбрым. Несколько раз она вспоминала тот день, когда Дьюи целый час проспал у нее на коленях, и какие особенные чувства это вызвало в ней.

– Очень приятно было слышать, – сказала я. – Спасибо вам.

Я с уважением отнеслась к ее рассказу, понимая, какого труда ей стоило завести этот разговор. Но я была очень занята и не стала ее расспрашивать более подробно. Да и зачем? Ведь Дьюи спал на коленях у многих, а то, что он был котом уникальным, особенным, все давно знают.

После нескольких коротких бесед Ивонна снова замолчала и в очередные посещения держалась совершенно незаметно. Но спустя два года, когда Ивонна сказала, как она обрадовалась, что ее имя было упомянуто в «Дьюи», я решила поговорить с ней и села рядом. К тому времени у меня набралось множество приятных, но простеньких историй о Дьюи – большинство их сводились к типичной фразе: «Не могу объяснить, но он сделал меня счастливой», и я надеялась услышать что-либо более интересное.

Но рассказ Ивонны оказался особенным. В ее общении с Дьюи присутствовало нечто неуловимое, напомнившее, почему мне всегда нравились библиотеки, небольшие уютные города и кошки. Должна сказать, что Ивонна настолько сдержанно говорила о себе, что я почти ничего нового о ней не узнала. То есть тогда я этого не осознавала, но, прочитав записанную с ее слов историю, я поняла: в ней есть какая-то загадка, которую я никогда не смогу отгадать.

Но зато я узнала, какой разной может быть жизнь людей, даже если они живут в одном с тобой городе. И как легко почувствовать себя потерянной даже в таком четко распланированном городе, как Спенсер.

Я узнала, как трудно понять человека и что это вовсе не обязательно. Мы можем его не понимать, но не имеем права относиться к нему пренебрежительно и безразлично.

И этому тоже я научилась у Дьюи. В этом и состояла его магия. Так что в конечном счете это еще одна история о Дьюи.

Ивонна выросла в Сатерленде, Айова, в тридцати милях на северо-запад от Спенсера, где насчитывалось всего восемьсот жителей. Ее отец, по профессии лудильщик, обрабатывал маленькую арендованную ферму недалеко от окружного шоссе М-12 и занимал различные незначительные должности в управлении округа. Кроме того, у него был собственный грузовой автомобиль с цистерной, которую он наполнял водой из колодца на своем участке и доставлял ее в местные кафе и тому подобные заведения. Я знавала таких рабочих людей: молчаливых, немного неуклюжих и незаметных, но всегда занятых работой; эти незлобивые трудолюбивые парни в одиночку переносят все трудности, не надеясь на помощь со стороны. В конце концов, когда его уволили со службы, семья оставила ферму и переехала в городской дом. Отец устроился работать на местную фабрику. А пятилетнюю Ивонну, младшую из пяти детей, занимали кошки, постоянно рыскающие вокруг дома.

Я помню свое детство в деревне: долгие, медленно сменяющие друг друга времена года, игры с братьями, пока родители трудились на ферме и в поле. Я до сих пор помню, словно это было вчера, тот день, когда папа принес домой Снежинку, мое самое первое и любимое домашнее животное. Это было в начале лета, стояла страшная жара, и я видела, как отец появился из зарослей кукурузы, которая была ему по колено, и направился к дому. Из-под его соломенной шляпы на лицо стекал обильный пот, казалось, оно залито слезами. Идя следом за ним в дом, я увидела, что он держит что-то в руках.

– Видно, он родился в поле, – сказал он моей матери, – потому что там их пряталось штук пять-шесть. Мать и других малышей насмерть зарезало плугом, а у этого, – он поднял на ладони крохотного окровавленного котенка, – отрезаны обе задние лапки.

Большинство фермеров оставили бы тяжело раненное животное умирать, предоставив природе делать свое дело, но мой отец, увидев, что котенок еще жив, подобрал его и поспешил домой. Моя мама, которая тоже очень любила животных, стала за ним ухаживать и около месяца кормила молоком из бутылочки. По ночам она укладывала его на предварительно нагретое одеяло, а днем держала в кухне, где от плиты все время полыхало жаром. Я через мамино плечо смотрела, как она ухаживает за ним, и радовалась его выздоровлению. К середине лета раны на культях Снежинки совсем зажили. Люди считают кошек ленивыми, но видели бы вы, с каким упорством и решимостью Снежинка училась передвигаться! Буквально через пару дней она уже стояла на передних лапках, балансируя задранным вверх тельцем. Потом научилась прыгать, виляя в воздухе попкой, как развязная девица, а ее крошечный хвостик торчал прямо вверх. Мы обожали друг друга. В то лето мы целыми днями играли с ней, я с криком и смехом носилась по ферме, а Снежинка прыгала за мной, удерживая равновесие взмахами туловища. Осенью, возвращаясь из школы, я выскакивала из автобуса, бежала в дом, бросала ранец на стул и выбегала во двор, подзывая к себе мою любимую Снежинку. Она жила не очень долго, и после ее смерти я долго плакала. Но я никогда не забуду, как Снежинка, подпрыгивая, танцевала по двору, будто исполняла джиттербаг[2]. С того лета мне навсегда запомнились воля к жизни и решимость Снежинки, а также полученный от родителей урок бережного и уважительного отношения к любому живому существу.

Насколько отличался жизненный опыт пятилетней Ивонны от моих впечатлений? Не знаю. Она не рассказывала мне, играла ли со своими братьями и сестрами, или ее оставляли одну во дворе. Предпочитала ли она общество кошек из-за одиночества или из любви к ним? Но я знаю, что ее родители, как многие сельчане, были равнодушны к кошкам и не помогали ей ухаживать за теми из них, что появлялись у них во дворе.

«Эти кошки все время умирали или пропадали, – говорила Ивонна. – Ия очень расстраивалась и плакала. Но как я ни просила, родители никогда не покупали для них еду, говорили, что не могут себе этого позволить».

Мое самое первое отчетливое детское воспоминание – мой отец с тем раненым котенком на ладони объясняет маме, какая беда с ним случилась. Самое первое воспоминание Ивонны – это история с фотографированием. Ее мама захотела сделать снимок детей с их любимыми кошками. Ивонна никак не могла найти своего котенка, которого по окрасу шерсти назвала Черно-белым. Мать велела ей прекратить поиски, встать рядом с братом и сестрой, которые подняли вырывающихся кошек к камере.

– Ну-ка, улыбнись! – скомандовала мать.

– Я не могу найти своего котенка…

– Не важно. Улыбайся, я снимаю!

Ивонна вымученно улыбнулась, а потом, закусив губу, перевела тоскливый взгляд на окружающие поля. В Айове повсюду, даже вокруг городов, раскинулись огромные плоские пространства. Девочка долго смотрела на расстилающийся перед нею мир, а потом подошла к матери и спросила, сфотографирует ли она ее с какой-нибудь другой кошкой.

– Нет, – сказала ей мать. – У меня кончилась пленка.

– Я так огорчилась, что едва не заплакала, но удержалась, – сказала мне Ивонна. – Я знала, что надо мной будут смеяться.

Через десять лет, когда Ивонне было шестнадцать, ее отец устроился работать на завод Уитко, и вся семья перебралась в Спенсер. Я помню, как я подростком жила в Хартли и ездила учиться в Спенсер. Это было ужасно. Девочки из школы казались мне взрослыми и опытными, их наряды просто шикарными, они не стеснялись разговаривать с мальчиками, стоя на перекрестках улиц, как будто были героинями из фильма «Бриолин»[3]. Помню, я считала их более развитыми в физическом отношении, чем мы, деревенские дети, мне казалось, что им ничего не стоит нас одолеть. Таким был для меня Спенсер, хотя по сравнению с Ивонной у меня были определенные преимущества. Моя бабушка жила в городе, поэтому я уже была знакома с улицами и магазинами; до этого я посещала школу в Хартли, одну из самых больших школ в округе; с моим характером, открытым и общительным, меня не так-то просто было запугать или смутить. Но я легко могу представить, каково было крайне застенчивой Ивонне, которая впервые оказалась в Спенсере, не очень успевала в школе и никогда не чувствовала себя непринужденно в обществе посторонних людей, даже в Сатерленде. И когда она сказала, что проведенные ею в школе Спенсера полтора года были сплошным мучением, я хорошо ее поняла. Единственное, что позволяло ей чуть меньше страдать от одиночества, – это котика. Перед самым переездом в Спенсер у тетушки Мэй кошка родила несколько котят с сиамской помесью. Увидев их, Ивонна пришла в восторг и умолила родителей позволить ей взять одного котенка. Когда они пришли за ним, успевшие подрасти малыши носились по двору, спотыкаясь на неокрепших еще лапках, то и дело падая в лужи. Ивонна растерялась: «Как же я найду среди них своего котенка?»

Тут один из них вылез из убежища, где он прятался, робко подошел и застенчиво посмотрел на нее, словно говоря: «Здравствуй!»

– Хорошо, я возьму тебя, – прошептала Ивонна.

Она назвала котенка, оказавшегося девочкой, Тоби.

От обычных сиамских кошек она отличалась более темным коричневым цветом и более коротким и округлым туловищем, зато у нее были типичные для сиамок красивые голубые глаза и очень мягкая шерстка. Мягкой была не только ее шерстка – она была необыкновенно мягкого и кроткого нрава, что сказывалось во всех ее повадках и даже в тоненьком голоске. И Тоби была явно не из храброго десятка. Она пряталась, как только кто-то входил в комнату; убегала, если где-то в доме открывалась дверь; спасалась на кровати Ивонны, если слышала шаги на лестнице. На улицу она выскочила только один раз, незаметно прошмыгнув мимо стоявшей на пороге Ивонны. Девочка выбежала во двор и увидела, как Тоби свернула за угол родительского дома. Она обогнула дом с другой стороны и встретила кошку на заднем дворе. Тоби бросилась вперед и вспрыгнула ей прямо на руки, вся дрожа от пережитого страха.

– Ох, Тоби, больше никогда не убегай! – попросила ее Ивонна. – Пожалуйста, никогда так не делай, хорошо?

Трудно сказать, кто из них больше испугался.

– Тоби была очень ласковой и нежной. Любила лежать у меня на животе. По ночам она всегда спала рядом со мной, – рассказывала Ивонна.

– Уверена, вам это было очень приятно, – ответила я.

– Да, очень.

Окончив школу, Ивонна стала работать с отцом на заводе Уитко. Завод занимался производством ручного гидравлического инструмента, известного под названием шприц для смазки, предназначенного для разбрызгивания масла в тесном пространстве автомобильного мотора и других машин. После мучений в школе Спенсера работа на конвейере стала для девушки желанным прибежищем. Работа велась в быстром темпе и требовала больших физических затрат, но Ивонна была молодой и сильной. Она научилась закреплять болты быстро, не задерживая ленту конвейера, а главное, ей не нужно было разговаривать с другими работницами.

– Конечно, это не самая интересная работа, – говорила она, будто стесняясь своей гордости за то, что хорошо справлялась с заданием, – но все-таки это была работа.

А я хорошо знаю, что нет ничего лучше сосредоточенной работы.

За воротами завода Ивонна почти ни с кем не общалась, но, возвращаясь после смены домой, она была уверена: ее ждет Тоби. Малышка предпочитала сидеть где-нибудь наверху, подальше от людей, которые могут наступить на нее или задеть руками, и частенько подстерегала приход хозяйки, устроившись на книжном шкафу. Иногда, открывая входную дверь, Ивонна заставала ее на верхней ступеньке лестницы. Если дома никого не было, Тоби сбегала вниз и ходила за ней по пятам: в кухню, в столовую. Но как только кто-то приходил, Ивонна подхватывала ее на руки, поднималась в свою комнату и закрывала за собой дверь. Скоро девушка поняла, что большую часть дня Тоби проводила на ее кровати под одеялом, дожидаясь возвращения единственного человека, в обществе которого она чувствовала себя спокойно и уютно. Именно это и нужно было Ивонне: друг, который всегда рядом с ней.

Когда Ивонне исполнилось двадцать с небольшим, она со старшей сестрой переехала от родителей в четырехквартирный дом. Тоби любила тишину, а Ивонна любила быть одна. На работе дела у нее шли хорошо, она наловчилась очень быстро привертывать болты к маленьким шприцам для масла. Но на протяжении многих лет пронумерованные улицы Спенсера наводили на нее ужас, а каждый прохожий казался незнакомцем. Постепенно она привыкла, стала разбираться в топографии города и узнавать примелькавшиеся лица. Она делала покупки в магазинах на Гранд-авеню или в торговой галерее в южном районе. Она приобретала одежду в «Фэйшн Баг» и любимую еду Тоби «Тендер Витлс» в маленьком магазинчике товаров для животных. Однажды на Хеллоуин Ивонна купила себе страшную маску. Надев ее, она громко затопала вверх по лестнице и, открыв дверь в спальню, зарычала. Бедняжка Тоби испуганно вытаращила свои прелестные голубые глазки, вся ощетинилась и стала пятиться. Ивонна поспешно сдернула с себя маску.

– Тоби! Это же я!

Малышка несколько секунд внимательно смотрела на нее, затем отвела взгляд в сторону, словно хотела сказать: «А я знала!»

На следующий день Ивонна решила еще раз напугать Тоби. Она надела маску и с топотом вошла в комнату. Тоби кинула на нее всего один взгляд и отвернулась: «Перестань, я знаю, что это ты».

Ивонна рассмеялась.

– Ты у меня умница, правда, Тоби? – И крепко ее обняла.

Так Ивонна Бэрри нашла свою нишу в жизни, где ей было спокойно и уютно, нашла себе верную подругу и была счастлива. Дни протекали за днями без шумных событий, но с маленькими скромными радостями. На Рождество Ивонна построила небольшой туннель из коробок из-под подарков, и Тоби целыми днями сидела в этом туннеле.

– Ах, как Тоби любила рождественскую елку! Я думала, в этом она была уникальна, а потом узнала, что ее любят многие кошки.

По вечерам она катала Тоби на вертящемся кресле в своей спальне, и та шаловливо пыталась ударить ее лапой каждый раз, когда пролетала мимо. Даже спустя десять лет Ивонна улыбнулась, вспоминая эту игру, которую так любила Тоби. А то, что нравилось Тоби, нравилось и самой Ивонне.

Когда в 1980-х местная экономика переживала кризис и Ивонне сократили рабочую неделю, она возвратилась к родителям. Ивонна не сказала, как она отнеслась к этому факту, но, думаю, это мало что изменило в ее жизни.

– Квартплата стала для меня слишком высокой, поэтому я спросила родителей, можно ли мне вернуться домой, и они приняли меня. Иногда отец шуршал пальцем под газетой, – продолжала она, – а Тоби воинственно нападала на нее, и отец смеялся.

Но чаще, когда Тоби оставалась с родителями, она просто сидела на спинке кресла и смотрела в окно, а отец читал свою газету. Сестра и брат Ивонны уже начали самостоятельную жизнь и уехали из родительского дома.

Ну, что тут скажешь? Может быть, в доме было больше веселых моментов и смеха, чем я представляла? Может, Тоби удалось пробить брешь в молчаливой стене, какой отгораживался от всех отец Ивонны? Или игра с газетой лишь изредка нарушала царящую в доме суровую тишину? Хотелось бы так думать, но почему-то в моем воображении вставала следующая грустная картина: бесконечные дни, недели и даже месяцы – если я правильно поняла Ивонну – проходят в суровой, давящей тишине, лишь изредка нарушаемой веселой игрой с газетой. А в остальное время старый человек сидит в своем кресле, закрывшись свежим номером газеты; маленькая кошка пристально смотрит в окно, и молодая женщина выглядывает из-за полуоткрытой двери. Или отец смотрит по телевизору бейсбол, мать в своей комнате читает бесконечные романы, а Ивонна с кошкой тихонько поднимается к себе в комнату играть.

Но всего в двух кварталах от ее дома был Дьюи.

Библиотека не только хранилище книг. Большинство моих знакомых библиотекарей вовсе не считают своей главной обязанностью заниматься книгами. Главное – это создать атмосферу открытости и доступности. Многие люди испытывают затруднения в общении, зато они могут запросто зайти в библиотеку. Уверена, вам не раз приходилось слышать, как выросший в бедности ребенок, ныне преуспевающий, говорит, что его спасла библиотека. Да, конечно, знания, собранные в книгах, а теперь еще и в компьютерах, значительно расширяли его горизонт. Но библиотека предоставляла ему еще и место. Если дома происходила крупная ссора или драка, ребенок мог убежать от нее в тихую библиотеку. Если дома его не замечали, здесь он мог найти возможность общения с людьми. И при этом не обязательно было вступать в разговоры. Удивительные связи порой образуются между людьми. Зачастую достаточно чувствовать присутствие человека, даже если вы и словом с ним не обмолвились.

Когда я стала директором Публичной библиотеки Спенсера, я поставила перед собой задачу сделать ее более открытой, доступной и привлекательной для посетителей. Разумеется, я не забывала заботиться о поступлении новых книг, но больше всего мне хотелось изменить царящую в ней атмосферу. Чтобы люди чувствовали себя у нас комфортно, ощущали себя членами общины, а не просто посетителями муниципального учреждения. Я попросила выкрасить стены в более яркие цвета, заменила внушительную темную мебель на более удобные столы и стулья. Я организовала сбор средств для приобретения картин и бюстов знаменитых писателей, поэтов и ученых, которые мечтала расставить на стеллажах. Я просила сотрудников встречать посетителей с приветливой улыбкой, обязательно с ними здороваться. Примерно через полгода в коробе для возврата книг я нашла крошечного Дьюи и сразу поняла, что он отлично подходит для осуществления моих планов. Несмотря на перенесенные испытания, он оказался спокойным котенком с уравновешенной психикой и дружелюбным нравом. Но я думала, что он будет всего лишь ярким, живым пятном в убранстве библиотеки, что если он изредка выйдет из своего укромного уголка и пройдется по залам библиотеки, у людей возникнет ощущение уютного дома.

Но Дьюи и не собирался держаться в тени. Как только подушечки у него на лапках зажили (он отморозил их за время пребывания в металлическом коробе для книг) и малыш стал передвигаться более уверенно, он сразу занял среди сотрудников ведущую роль. Парадокс в нашей работе заключается в том, что библиотекарь не может вести себя слишком дружелюбно. Люди должны чувствовать себя у нас желанными визитерами, но ты не должен им навязываться. Библиотека – не среда для общения. Человек может зайти сюда в любое время, но не обязан вступать в пространные разговоры, если у него нет на это желания. Это зависит от него самого. Если ему хочется поговорить, он может это делать хоть целый день. Если он хочет оставаться наедине с собой, библиотека дает ему и эту возможность. Многие люди, особенно предпочитающие одиночество или не очень уверенные в себе, ценят библиотеку именно за это сочетание уединенности и публичности, за возможность побыть среди людей без необходимости поддерживать с ними общение.

Дьюи загадал библиотекарям загадку, в частности, в случае с Биллом Малленбергом. В течение многих лет Билл занимал должность директора школы Спенсера. Эта серьезная и уважаемая работа предполагала необходимость еженедельно беседовать с сотнями людей. Билл тяжело перенес уход на пенсию, так как внезапно оказался не у дел после стольких лет работы. Ситуация осложнилась тем, что как раз в это время у него умерла жена, которую он очень любил.

После ее кончины он стал каждый день приходить в библиотеку и читать газеты – не из желания сэкономить деньги на подписку. Просто дома ему было слишком одиноко. Как должны были вести себя сотрудники? Мы с ним здоровались, перебрасывались парой фраз, но втягивать его в более серьезные разговоры было бы нарушением этических правил. К тому же у нас была работа. Город платил нам не за то, чтобы мы поддерживали с людьми дружеские отношения или оказывали бы им терапевтическую помощь. Чтобы библиотека функционировала, каждый из нас работал минимум сорок часов в неделю.

И тут появился Дьюи. У него не было ограничений, сковывающих сотрудников библиотеки, и как наш общественный директор и официальный встречающий, он был свободен от работы. Дьюи не задумываясь подходил к незнакомцам и вспрыгивал к ним на колени. Если его сталкивали, он возвращался два-три раза, пока не понимал, что его присутствие нежелательно. И тогда он просто удалялся, ничем не выразив своего разочарования. Бесцеремонный кот не так раздражает, как чересчур назойливый и сочувствующий библиотекарь, потому что он не осуждает, не оказывает морального давления, не задает неприятных или тяжелых вопросов.

Однако, если посетитель принимал Дьюи, результат оказывался поистине поразительным. Со временем Биллу стало нравиться, что Дьюи сидит или даже спит у него на коленях, и уже через месяц его поведение изменилось. Главное – он начал улыбаться! Думаю, он улыбнулся впервые после смерти жены, когда Дьюи второй или третий раз забрался к нему на колени, оттолкнул газету и потребовал ласки. Теперь Билл постоянно улыбался, как раньше на работе. Он стал чаще разговаривать с персоналом, каждое утро проводил у нас все больше времени. Наблюдая за Биллом, я в первый раз осознала, что Дьюи не просто яркое и пушистое дополнение к убранству библиотеки.

После появления Дьюи количество посетителей резко возросло. Я не уверена, что это из-за него многие пришли сюда в первый раз, но нет сомнений, что именно его присутствие заставило их посещать нас снова и снова. Например, Ивонна пришла сюда, когда Дьюи было уже около полугода. Она прочла о его спасении в «Спенсер дейли репортер», но решилась зайти только летом. К тому времени Дьюи уже заметно подрос. С пушистым хвостом, блестящей рыжей шерсткой и «воротником», он чувствовал себя в библиотеке спокойно и уверенно. Ивонна увидела его, когда он величественно шествовал по залу, как король по своим владениям.

Какой красивый кот, подумала она. Я не видела, как они встретились. Думаю, это Дьюи первым подошел к Ивонне, потому что он всегда так делал. Но вполне может быть, что она сама потянулась к нему. Видимо, они успели подружиться, потому что как-то раз я обратила внимание, что Дьюи обычно держится рядом с ней. Он терся об ее ноги, обнюхивал ей пальцы, когда она его гладила, прислушивался к ее шепоту. Она комкала газету в мяч, кидала ему, и он хватал его, падал на спину и подбрасывал в воздух задними лапками. И эта игра продолжалась минут по пять, пока ему не надоедало.

Ивонна покупала ему разные мелкие игрушки, такие же, как своей Тоби. Она высоко поднимала руку с игрушкой, предлагал Дьюи подпрыгнуть и выхватить ее. Однажды она подняла игрушку на уровень своей головы, около пяти футов от пола.

– Ну, Дьюи, прыгай! У тебя получится.

Дьюи внимательно посмотрел на игрушку, затем опустил голову. Наверное, он не сможет так высоко прыгнуть, подумала Ивонна, и тут Дьюи повернулся, взвился в воздух – как ракета, вспоминала Ивонна, прямо как ракета – и выхватил игрушку из ее руки. Она изумленно уставилась на него и рассмеялась:

– Ты обманул меня, Дьюи! Вот плутишка!

В ноябре она пришла на день рождения Дьюи. Ее нет на видео, но это не удивительно. Ивонна из тех людей, которые могут стоять рядом с тобой целый час, когда ты вдруг увидишь и скажешь: «Ой, я и не заметила, что вы здесь». К таким людям относится молчаливый, но усердный работник, который, кажется, никогда не выходит из кабинета; соседка, которую вы редко видите, пассажирка в автобусе, не поднимающая взгляда от книги. В этом нет ничего грустного или досадного, ибо кто мы, чтобы судить о внутренней жизни человека? Откуда нам знать, что у него сегодня на душе? Соседи Эмили Дикинсон считали ее замкнутой старой девой, которая тихо и незаметно живет с родителями, тогда как она была величайшей американской поэтессой и поддерживала оживленную переписку с самыми блестящими писателями своего времени. Застенчивость не болезнь, а свойство личности.

А Дьюи был полной противоположностью Ивонны. Видеозапись того дня рождения запечатлела его во всей его красе и мастерстве уверенного в себе актера. Вокруг него толпились дети, отталкивая друг друга, чтобы занять выгодную позицию перед объективом, но Дьюи это нисколько не раздражало. Его хватали на руки, визжали от восторга, а он явно наслаждался вниманием. То он вспрыгивал кому-то на колени, то с аппетитом лизал именинный пирог – оформленный в виде мышки торт из кошачьего корма, украшенный тертым сыром, взбитым со сливками, – и нисколько не смущался, что на него с обожанием смотрят десятки детских глаз. Он подошел к Ивонне – по крайней мере, посмотрел ей в глаза, – и она почувствовала, что пришла не зря.

Я знаю это по тому, что произошло год спустя, в 1989-м, на вечеринке в библиотеке. Около двухсот людей пришли отпраздновать открытие библиотеки после перепланировки и ремонта, и я водила гостей по залам, показывая, что мы изменили. Ивонна тоже пришла, но держалась в тени, как когда-то в школе. Одно дело быть незаметной в библиотеке, но оставаться незамеченной на вечеринке крайне неприятно и неловко. Но вдруг она увидела, как сквозь толпу пробирается Дьюи, явно недовольный отсутствием внимания к его персоне. Тут он заметил Ивонну и направился к ней. Она взяла его на руки, прижала к себе, и он положил головку ей на плечо и удовлетворенно замурлыкал.

– Кто-то сфотографировал нас, – сказала мне Ивонна во время нашего разговора. – Не знаю, кто это был, но в этот момент я увидела вспышку. Я стояла спиной к фотографу, а Дьюи смотрел прямо в камеру. Но это не важно, главное – на том снимке мы с ним вместе.

Я вовсе не хочу сказать, что вся жизнь Ивонны сосредоточилась на библиотеке, где она встречалась с Дьюи. Замкнутая и стеснительная по природе, она скрывала от посторонних свои переживания, хотя и переписывалась со своими друзьями. Как у большинства из нас, с работой ее не все было легко и просто. С одной стороны, она гордилась своими успехами, с другой – огорчалась, что ее не переводят на более оплачиваемую работу. Ивонна любила своих молчаливых и сдержанных родителей, ее связывали с ними очень сложные отношения, о сущности которых она предпочитала умалчивать.

Зато с удовольствием рассказывала мне о Тоби. Думаю, Дьюи, именно потому, что обладал совершенно другим характером, давал ей возможность удовлетворить свою потребность в общении. А Тоби была ее самым близким другом. Ивонне, безусловно, нравилось быть с Дьюи, но любила она Тоби, которая платила ей такой же нежной и самозабвенной любовью. Во всем мире для Тоби существовала одна Ивонна Бэрри, и стоило ей войти в дом, как она радостно бросалась ей навстречу. Их связывало родство душ. Когда Ивонна сказала: «Тоби была тихой, спокойной кошкой, и очень ласковой. Она никогда ни с кем не ссорилась, она просто хотела жить и давала возможность другим жить так, как им хочется, если вы понимаете, что я хочу сказать», я сразу подумала, что она говорит о себе.

Они были очень преданны друг другу.

– Я никогда не уезжала из дома на ночь, потому что не могла оставить Тоби одну.

Однажды они вместе отправились в Миннеаполис, к сестре Ивонны Дороти. Первые миль пятнадцать Тоби отчаянно кричала и прижималась мордочкой к сетке переносной сумки, словно хотела вырваться. Только в районе Милфорда кошка поняла, что ее везут не к ветеринару, и успокоилась. Но зато стала мяукать, обращаясь к Ивонне, будто просила сказать, куда они едут. Ну как ей объяснить, что такое Миннесота? Наконец она уползла в дальний уголок сумки и тихо лежала там целых пять часов. Приехав в дом сестры, Ивонна сразу отнесла Тоби в комнату для гостей. Там она пользовалась своим туалетом, ела любимый корм «Тендер Витлс» и пряталась под кроватью, пока Ивонна не поднималась в спальню. Тогда Тоби живо забиралась к ней на руки, уютно располагалась на плече и лизала в ушко, радуясь ее возвращению. «Я люблю тебя, Тоби», – нежно шептала ей Ивонна. Если не считать длительной поездки, это был такой же выходной день, как и все другие.

Казалось бы, можно было объяснить столь сильную привязанность Ивонны к Тоби тем, что постоянное присутствие этой ласковой и преданной кошки давало ей ощущение спокойствия и стабильности бытия. Однако жизнь Ивонны вообще не отличалась разнообразием. Из года в год постоянное стояние у конвейера и все те же шприцы для смазки, повседневные домашние заботы, однообразные молчаливые вечера с родителями. Даже в ее общении с Дьюи важную составляющую играло приятное сознание, что, зайдя в библиотеку, она непременно застанет его на месте. Так что, хотя отношения между Ивонной и Тоби не назовешь слишком эмоциональными, каждый радовался тому, что у него есть друг. И этого было достаточно.

Но, как это ни прискорбно, мы всегда должны помнить, что жизнь кошки короче человеческой. Для Ивонны тринадцать лет любви и дружбы с Тоби были сравнительно небольшим отрезком ее жизни, но для Тоби это была целая жизнь. К 1990 году кошка стала заметно сдавать, развившийся в суставах артрит не позволял ей, как прежде, бегать по лестнице вверх-вниз. Шерстка ее поредела, и, возвращаясь вечером домой, Ивонна все чаще заставала ее на кровати свернувшейся калачиком и не желающей просыпаться.

Приблизительно в это время Ивонна открыла для себя Библию. Она сказала, что к этому ее подтолкнули приготовления к первой «войне в заливе»[4]. Угроза войны вызвала у нее тревогу и неуверенность в будущем. У меня нет причин в этом сомневаться, но могли быть и другие причины, о которых ей трудно было говорить. Это и огорчало, отказ управления завода Уитко перевести ее на лучшую работу, хотя она была уверена, что справится. И болезнь суставов колена, проявившаяся после долгих лет работы на ногах за конвейером. И ухудшение здоровья матери. И наверняка неизбежное и очевидное старение и все возрастающая немощь Тоби, которая столько для нее значила.

Чем неотвратимее приближалась война и чем больше слабела Тоби, тем глубже погружалась Ивонна в религиозное чтение. Сначала она с ужасом читала библейские пророчества войны и конца света, но затем она стала искать в Боге утешение и поддержку. Через полгода после того, как она впервые взяла в руки Библию, войска пересекли границу Ирака и небо над Багдадом затянули клубы взрывов. Вот тогда Ивонна Бэрри опустилась на колени у кровати и вознесла Иисусу свою первую молитву.

– У меня возникло ощущение, будто меня током пронзило, – описывала она этот момент. – Я сразу почувствовала себя иначе и после этого спала так спокойно, как никогда в жизни. И я поняла: что-то изменилось.

Ивонна стала читать Библию минимум по часу в день, начала посещать Первую Баптистскую церковь: два раза по воскресеньям и один раз по четвергам, ходила на молитвенные собрания. Вскоре Ивонна оказалась втянутой в жизнь общины. По вечерам, сидя дома, она находила в Библии спокойствие и утешение. Иногда Тоби сворачивалась клубком рядом с ней, но большую часть времени она проводила в корзине с накидкой, куда Ивонна положила овечью шерсть, чтобы ее любимица не мерзла. Ивонна услышала, что кошачий корм «Фэнси Фист» продлевает кошкам жизнь, и стала покупать его вместо «Тендер Уитлс», хотя ей это было не по средствам. Она обожала Тоби и, как всегда, заботилась о ней. Но после обеда, вместо того чтобы покатать кошку в вертящемся кресле, она возвращалась к чтению Библии, все чаще оставляя ее одну.

А спустя год после того, как Ивонна стала верующей, Тоби начала спотыкаться при ходьбе. Однажды летним вечером она упала в спальне и сделала лужицу. Тоби испуганно и тревожно смотрела на Ивонну, не понимая, как такое могло с ней случиться. Ивонна принесла ее к доктору Эстерли, который обследовал кошку и поставил страшный диагноз: у Тоби безнадежное поражение печени. Он мог продлить ее жизнь на несколько дней, но предупредил, что все это время она будет очень страдать.

Ивонна опустила голову и прошептала:

– Я не хочу, чтобы она мучилась.

Она держала Тоби на руках и гладила, пока доктор Эстерли готовил шприц. Кошка положила головку на локоть Ивонны и закрыла глаза, как будто чувствовала себя в безопасности рядом со своим другом. Ощутив укол, Тоби издала отчаянный вопль, но даже не дернулась. Она только с ужасом и недоумением посмотрела в глаза Ивонны, затем внезапно ослабла и уснула навеки. С помощью отца Ивонна похоронила ее в дальнем углу их двора.

У нее осталось множество радостных воспоминаний о любимой кошке: рождественская елка, вертящееся кресло, ночи, когда кошка спала рядом с нею в кровати. Но этот последний вопль, совершенно не похожий на те, что обычно издавала Тоби… Ивонна не могла его забыть. Он разрывал ей сердце, и внезапно ее охватило гнетущее чувство вины. Тоби всю свою жизнь посвятила Ивонне, но, когда она состарилась, стала болеть и больше нуждаться во внимании, Ивонна отвернулась от нее. Она перестала катать ее в кресле, не строила для нее туннель из коробок от подарков, не замечала, как тяжело она больна.

В тот вечер она пришла на молитву. Глаза ее опухли, по щекам еще лились слезы, и члены общины спрашивали:

– Что случилось, Ивонна? Почему ты плачешь?

– Сегодня умерла моя кошка, – сказала она.

– О, какая жалость, – говорили они, похлопывая ее по плечу и, не зная, что еще сказать, отходили.

Они действительно жалели ее, эти добрые люди, но не понимали ее горе. Для них это была всего-навсего кошка. Как и все мы, они даже не знали ее клички.

Когда на следующий день Ивонна пришла в библиотеку, ей не только не стало легче – она еще острее испытывала чувство вины, горькой утраты и бесконечного одиночества. У нее не было желания заглянуть в книгу, поэтому она сразу уселась на стул и погрузилась в скорбь о Тоби.

Минуту спустя из-за стеллажа вышел Дьюи и медленно направился к ней. Обычно каждый раз – по крайней мере, последние несколько лет, – завидев ее, Дьюи мяукал и вел ее к женскому туалету. Ивонна открывала дверь, Дьюи вспрыгивал на умывальник и требовал, чтобы она пустила воду. Внимательно поглядев на льющуюся из крана воду, он ударял по струе лапой, испуганно отскакивал, затем снова осторожно подкрадывался, и так повторялось снова и снова. Это была их особенная игра, можно сказать ритуал, установившийся за время их давнего знакомства. И Дьюи никогда не пропускал возможности поиграть со струей воды.

Но на этот раз он остановился, склонил головку набок и пристально посмотрел на Ивонну. Затем вспрыгнул ей на колени, несколько раз ласково потерся о ее руку мордочкой и свернулся клубочком. Она тихо поглаживала его, время от времени смахивая слезы, пока он не уснул.

Она продолжала медленно и нежно гладить его. Через какое-то время печаль ее стала ослабевать и постепенно совсем исчезла. И не потому, что Дьюи понял ее боль, не потому, что он был ей другом. Просто пока она глядела на мирно спящего Дьюи, чувство вины перед любимой кошкой оставило ее. Она поняла, что совершила доброе дело, избавив Тоби от мучительных страданий. Она любила свою маленькую и кроткую кошечку, и вовсе не обязательно каждую минуту это доказывать. И нет ничего дурного в том, чтобы дальше жить своей жизнью. Настало время окончательно проститься с Тоби.

У моего друга Брета Уиттера, который помогал мне писать эти книги, есть так называемая больная мозоль. Он терпеть не может, когда его спрашивают: «Так чего же такого особенного было в Дьюи?»

– Вики исписала двести восемьдесят восемь страниц, объясняя это, – говорит он. – Если бы это можно было выразить в одном предложении, она написала бы просто почтовую открытку.

Он считал свой ответ очень остроумным. Затем он понял, что этот вопрос всегда заставляет его подумать о случаях из своей собственной жизни – не обязательно связанных с кошками, с библиотеками и даже с Айовой, – но которые могли бы ему подсказать короткий ответ. Поэтому он перестал упоминать о почтовой открытке и рассказал историю из своего детства, проведенного в городе Хантсвиль, Алабама. По соседству с ним жил мальчик, умственно и физически отсталый. Они посещали одну школу, ходили в одну церковь, так что, когда в седьмом классе произошел поразивший Брета случай, он уже очень хорошо знал этого мальчика. За все это время мальчик, который не умел даже говорить, никогда не выражал свои эмоции, ни радость, ни раздражение, никогда и ничем не привлекал к себе внимание.

И вдруг во время занятий в воскресной школе он начал кричать. Он оттолкнул стул, схватил пенал с карандашами и стал с бешенством разбрасывать их по комнате. Остальные дети притихли и с удивлением смотрели на него. Учительница воскресной школы сперва растерялась, а затем закричала ему, чтобы он успокоился, вел себя осторожно и перестал будоражить класс. Мальчик продолжал пронзительно визжать. Учительница уже хотела выставить его из класса, как вдруг один ученик по имени Тим встал, подошел к мальчику, обнял его, «как будто он был обычным человеком», как всегда говорил об этом Брет, и сказал: «Все в порядке, Кайл, все хорошо, успокойся».

И Кайл успокоился. Он прекратил колотить рукой по столу, выронил карандаши и заплакал. И Брет подумал: «Хотелось бы мне оказаться на месте Тима. Жаль, что я не понял, что было нужно Кайлу».

Таким был и Дьюи. Казалось, он всегда понимал состояние человека и знал, что ему нужно. Я далека от того, чтобы считать Дьюи равным Тиму, – ведь Дьюи был котом, а не человеком, – но он был наделен редким даром сочувствия, сопереживания. Он чутьем улавливал состояние человека и откликался на него.

И это не так просто, как может показаться. Чаще всего мы настолько заняты или поглощены своими переживаниями, что даже не замечаем, что упускаем шанс оказать человеку помощь. Оглядываясь назад, я вспоминаю, что еще до игры со струей воды Ивонна приносила Дьюи кошачью мяту. Каждый день она состригала у себя во дворе пучок этого растения и клала его на ковер в библиотеке. Дьюи моментально прибегал и нюхал ее. Несколько раз глубоко втянув в себя манящий, отдающий лимоном запах, он зарывался в мяту головой и принимался жадно жевать, громко чавкая и высовывая язычок. Он катался по полу на спине, так что мелкие зеленые листочки застревали в его шерсти. Потом переворачивался, ерзал на животе, прижимаясь к ковру подбородком, как Гринч[5], который крадется за рождественскими подарками. Ивонна присаживалась рядом и шептала: «Неужели тебе так нравится эта травка, Дьюи? Ах, как нравится!» А он дико молотил лапками по воздуху, затем в изнеможении падал на спину, разбросав их в сторону, и затихал.

Однажды, когда Дьюи впал в состояние полного возбуждения из-за кошачьей мяты (сотрудники говорили, что Дьюи танцует мамбу), Ивонна подняла голову и поймала мой пристальный взгляд. Тогда я ничего не сказала, но через несколько дней остановила ее и попросила: «Ивонна, пожалуйста, не надо так часто приносить Дьюи кошачью мяту. Он ее страшно любит, но ему это не очень полезно».

Ничего не ответив, она опустила голову и ушла. Я хотела, чтобы она сократила эти подарки до одного раза в неделю, но больше она никогда не приносила в библиотеку это растение.

Тогда я была уверена, что поступаю правильно, потому что эта трава вызывала у Дьюи сильнейшее возбуждение. Минут двадцать он буквально сходил с ума, потом Ивонна уходила, а Дьюи несколько часов лежал без сознания. Мне это казалось несправедливым по отношению к другим посетителям. Ивонна наслаждалась общением с котом, лишая их этого удовольствия.

И только позже я поняла, что должна была подойти к этой проблеме более деликатно. Мне следовало догадаться, что для Ивонны игра с Дьюи имела огромное значение. Вместо того чтобы задуматься о том, что заставляло ее играть с Дьюи, я поверхностно оценивала ее поведение и, в конце концов, велела прекратить эти игры. Вместо того чтобы обнять, я оттолкнула ее.

А вот Дьюи никогда этого не делал. Он всегда оказывался рядом, когда люди испытывали потребность в его присутствии. Уверена, он совершал это чудо для множества людей, которые просто не говорили мне об этом. Он поддержал Билла Маленберга и Ивонну точно так же, как Тим поддержал Кайла. Когда еще никто не догадывался, что происходит с человеком, Дьюи уже действовал. Конечно, он не понимал причины проблемы, но чувствовал, что человеку плохо. И действовал, подчиняясь своему инстинкту. Дьюи как бы обнял Ивонну и сказал ей: «Все хорошо, не бойся. Я с тобой. Все будет хорошо».

Я не говорю, что Дьюи изменил жизнь Ивонны, но он облегчал ей бремя печали. Она долго сносила свое униженное положение, и смерть Тоби оказалась последней каплей. Через месяц после смерти Тоби как-то на работе Ивонна потеряла терпение и высказала все, что у нее наболело. Ее не просто сразу уволили, но и демонстративно выпроводили за ворота завода.

Но на этом ее беды не закончились. Спустя два года от рака толстой кишки скончалась ее мать. Еще через два года у Ивонны нашли рак матки. В течение полу-года она ездила в Айова-Сити на лечение в больницу, тратя на дорогу шесть часов. Не успела она одолеть рак, как у нее стали отказывать ноги. В течение долгих лет она простаивала у конвейера по сорок часов в неделю, и это тяжело сказалось на коленных суставах.

Но у нее оставались вера в Бога, домашние дела и – Дьюи. После кончины Тоби он прожил еще пятнадцать лет, и все эти годы Ивонна Бэрри несколько раз в неделю приходила с ним повидаться. Если бы меня тогда спросили, я не сказала бы, что в их отношениях было что-то особенное. Библиотеку регулярно посещало множество людей, и почти все уделяли время Дьюи. Откуда мне было знать разницу между теми, кто находил Дьюи очаровательным, и теми, кто нуждался в его любви и дружбе и очень ими дорожил?

По окончании поминок по Дьюи Ивонна рассказала мне о том, как Дьюи уселся у нее на коленях и утешил ее. Значит, и после стольких лет его поступок сохранял для нее огромное значение. И это меня тронуло. До этого я не подозревала, что у нее была своя кошка, не знала, как она к ней относилась, но Дьюи утешил ее, как всегда утешал меня, одним своим присутствием. Такие на первый взгляд незначительные моменты могут быть чрезвычайно важными. Они способны изменить жизнь. Этому научил меня Дьюи. И история Ивонны (когда я наконец-то нашла время ее выслушать) подтверждает это.

Я не заметила, когда именно – после смерти Дьюи – Ивонна перестала посещать библиотеку. Ее визиты становились все реже, она исчезла так же, как появилась когда-то – тихо и бесшумно, как тень. Через два года после того, как Дьюи с нами не стало, я отправилась навестить ее, но застала ее уже в реабилитационном центре с прооперированным правым коленом. Ей было немногим больше пятидесяти, но доктора сомневались, что она снова сможет ходить. Но даже если бы она выздоровела, ходить ей было некуда. Отец ее жил в доме престарелых, а их дом был продан. Ивонна попросила новых хозяев: «Не копайте землю в этом углу двора, там похоронена моя Тоби».

– Тоби все еще там, – сказала она мне. – Во всяком случае, ее тело.

Рядом на тумбочке лежала Библия, над кроватью был прикреплен к стене лист с цитатой из Библии. Отец Ивонны, худой и хрупкий старик, сидел в ее комнате в кресле на колесиках, но он уже утратил зрение и слух. Она познакомила нас, а потом показала мне маленькую статуэтку сиамской кошки, стоявшую на подносе рядом с ее кроватью. Статуэтку в память о Тоби подарила ей тетушка Мардж. Нет, она не может дать мне снимок Тоби, у нее его нет. Ее сестра поместила все ее имущество на хранение, и у нее нет ключа. Если мне нужна фотография, сказала она, то есть фотография, сделанная в библиотеке двадцать лет назад, где она вместе с Дьюи. У кого-нибудь должен был остаться этот снимок.

Когда я спросила ее о Дьюи, она улыбнулась. А потом рассказала об играх с ним в женском туалете, о вечеринке в честь дня его рождения и о том дне, когда он спал у нее на коленях. Затем опустила взгляд и грустно покачала головой.

– Я несколько раз приходила к библиотеке, чтобы навестить его могилку. Потом заходила внутрь, оглядывалась вокруг. И мне казалось, что все изменилось. Не было Дьюи. Я видела его скульптурное изображение и думала: «Портрет получился очень удачным, в точности Дьюи, но он не передает реального ощущения присутствия Дьюи». И я перестала туда ходить. Я же ходила из-за него, из-за Дьюи, понимаете? Даже если он где-нибудь прятался, я думала, ничего страшного, увижу его в следующий раз. А потом я пришла, а Дьюи уже не было. Я посмотрела на то место, где он любил сидеть, и сказала себе: «Что ж, больше мне здесь делать нечего». Теперь для меня это просто библиотека, здание, где хранятся книги.

Мне хотелось еще о многом расспросить ее, узнать что-то очень важное и полезное относительно кошек и библиотек, о том, как встречаются глубинные потоки одиночества и любви даже в самых тихих и безмятежных городах. Я хотела лучше узнать ее, потому что ее присутствие в ее собственной истории едва чувствуется.

Но Ивонна только улыбнулась. Вспомнила ли она тот момент, когда Дьюи забрался к ней на колени? Или думала о чем-то другом, спрятанном глубоко в ее душе, что понимает только одна она?

– Он был моим мальчиком Дьюи, – только и сказала она. – Большим Дьюи.

Глава 2

Мистер Сэр Боб Киттенс (известный под кличками Ниндзя и Мистер Пампкит Пантс)

«Я только хотела поблагодарить Вас за столь глубокое и правдивое изображение чувств, которые многие из нас испытывают по отношению к любимым кошкам или любым другим животным. Они становятся членами нашей семьи, и мы так же сильно любим их и так же тяжело тоскуем по ним, когда они оставляют нас».

Множество знакомых кошек у меня было за мою жизнь, поэтому я могу с уверенностью заявить, что у любой кошки есть нечто свое, отличающее ее от других. У некоторых кошек мы видим эту особенность в их необыкновенной ласковости; у других – в жизненной стойкости. Третьи покоряют нас удивительным свойством отзываться на наши переживания – эти кошки обладают родственной с нами душой, они наши собратья, верные друзья. А есть кошки положительно сумасшедшие.

Именно таким является Мистер Сэр Боб Киттенс, ранее известный под кличкой Ниндзя, который живет в обычном загородном доме в Мичигане с семьей, состоящей из супругов Джеймса и Барбары Лэджинесс и их дочери-подростка Аманды. Мистер Киттенс не любит всякие нежности. Это очень независимый кот со своим видением мира, поведение которого не всегда понятно даже хозяину. Может быть, поэтому из всего помета, однажды появившегося на свет в «Обществе гуманности долины Гурона», в городе Анн-Арбор, Мичиган, его забрали последним. А скорее всего, из-за таблички на его клетке, где значилось: «Кличка Ниндзя. Неприязненно относится к кошкам и собакам».

Барбара вовсе не полюбила его с первого взгляда. Да, конечно, котенок был великолепен: большие янтарные глаза, ярко-рыжая шерстка и невероятной длины усы! Он казался умным и благовоспитанным котиком, но не проявлял ни малейшей активности. Он не лез к людям, не требовал внимания, как другие котята в этом приюте, а просто лежал один в большой пустой клетке, даже не глядя на проходящих мимо людей.

– Он прекрасно относится к людям, – заметив, что Барбара смотрит на Ниндзю, сказал работник приюта. – Только вот не ладит с другими животными.

Мужу и дочери Барбары котенок очень понравился. Им показалось, что за этими озорными глазами и притворно спокойной позой кроется нечто особенное.

Барбара взяла его на руки и тоже это почувствовала – мощную, едва сдерживаемую энергию. Поэтому она вернула его в клетку и извинилась перед дочерью, сказав, что еще не готова его взять. Всего месяц назад у них умерла любимая кошка. Барбара не сказала дочери, что боится привязаться к другому существу, которое снова умрет у нее на руках.

Но Ниндзя был таким красивым и пушистым, что Джеймс и Аманда настаивали на своем. И каждый раз, когда Барбара против своей воли заходила в приют, ей становилось ясно, что бедного Ниндзя никогда не заберут. Тем более что в этой клетке он производил впечатление преступника, заключенного в тюрьму. Да еще эта табличка. «Он явно не был ласковым котенком, который урчит, как товарный поезд, – вспоминала она, – но ему тоже нужен был дом, как любому животному. Грустно было сознавать, что его никто не хочет забрать к себе». Барбара всегда сочувствовала бездомным животным, и вот перед ней был котенок, который явно нуждался в доме, где живет дружная семья, но нет других животных, каким и был ее дом. Она не могла его бросить. Верная дочь своей матери, Барбара никогда не проходила мимо обездоленного животного.

– А почему вы назвали его Ниндзя? – спросила она, подписав нужные документы и заплатив приюту.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся работавший там доброволец. – Скоро вы сами это поймете.

Родители Барбары развелись в 1976 году, и, хотя ей было всего восемь лет, она уже понимала, что между ними нет согласия. Родители давно не ладили друг с другом, и атмосфера в доме становилась все более напряженной и тягостной, поскольку у каждого были свои интересы. Мать отдавала все силы, внимание и любовь мужу и детям. Отца же тянуло к легкой, приятной жизни, что в его представлении сводилось к выпивке с друзьями, возможности проводить время вне дома без детей, развлекательным поездкам в другие штаты. Вернувшись домой, он выплескивал на домашних свою злость и недовольство жизнью. У Барбары было двое братьев-подростков, которым не нравились ни долгое отсутствие отца, ни его злобные выходки, неизменно заканчивающиеся шумным скандалом. Потом в доме нависало угрюмое отчуждение, все переставали разговаривать друг с другом. Уже в этом раннем возрасте Барбара находила утешение в домашней кошке Саманте. «Вот и хорошо, – подумала она, когда братья сказали, что отец навсегда ушел от них. – Теперь дома будет тихо и спокойно». Невыразимо грустно, когда так думает восьмилетняя девочка!

Но вскоре выяснилось, что без отца стало намного хуже, во всяком случае в финансовом отношении. Еще недавно хорошо обеспеченная семья оказалась на грани нищеты. Отец имел постоянную работу в «Мичиган Белл», местной телефонной компании. Мать до замужества служила в этой же компании телефонным оператором, но ушла с работы, чтобы растить и воспитывать детей. Спустя восемнадцать лет она обнаружила, что женщине средних лет даже в лучшие времена трудно найти работу с таким маленьким трудовым опытом, как у нее. А в 1976 году в бедных общинах вокруг города Флинт, Мичиган, люди влачили жалкое существование. Рабочих мест едва хватало даже для мужчин, которые раньше работали в «Дженерал моторе», но оказались безработными, когда компания перевела производство за границу. Единственное место, которое удалось найти Эвелин Ламберт, была работа кухарки в доме престарелых. Ее смена начиналась в три часа утра, и ей платили нищенскую зарплату.

Эта работа не считалась приличной для матери семейства. Впрочем, в 1976-м в маленьком городке Фентон, что находится в пригороде Флинта, где жили

Ламберты, любая работа считалась для матери неприличной. Женщины в Фентоне не разводились с мужьями, не ходили на работу, не оставляли своих детей без присмотра. Никто не хотел понимать того, что произошла с Эвелин Ламберт. Ее беда казалась слишком реальной и в каком-то смысле заразной. Кое-кто из соседей открыто жалели Эвелин, чего она не выносила. Остальные избегали с ней общаться. В школе над Барбарой насмехались, казалось, там все знали про ее маму. Ее подружкам запретили приходить к ней играть, потому что в доме не было взрослых, чтобы присмотреть за детьми. Уже через несколько месяцев Барбара поняла, что вместе с потерей денег семья лишилась и прежнего уважения. Униженное положение усугублялось слухами об отце Барбары, который обосновался в Гранд-Бланк, городке неподалеку от Флинта, и тратил свои деньги на женщину, одобрявшую его легкомысленный образ жизни.

И вдруг как-то раз к Ламбертам пришла жившая с ними на одной улице миссис Мерс. Миссис Мерс вместе с другими местными жительницами организовала общество под названием «Прими животное». Существовавшее в те дни местное гуманитарное общество, по сути, было организацией по избавлению от бездомных животных, которая держала у себя животных один-два дня, а затем усыпляла их. Эта организация сотнями убивала животных, и миссис Мерс и ее друзья считали, что для цивилизованного общества такое отношение к животным неприемлемо. «Прими животное» держало у себя животных столько времени, сколько требовалось для того, чтобы подыскать им дом. В наше время нигде в мире нет приютов, где убивали бы животных, но тридцать лет назад во Флинте, Мичиган, такой гуманный подход к животным вызывал насмешки и недоумение. Ведь бездомные кошки и собаки – это просто животные, жизнь которых не имеет особой ценности. Они были живыми игрушками, которые, если они умирали или сбегали из дома, легко можно заменить другими. «Прими животное» восстало против всей общины.

На вопрос миссис Мерс, готова ли Эвелин принимать в свой дом бездомных животных, та ответила живым согласием. Когда я спросила почему, Барбара долго раздумывала, но затем сказала: «Думаю, у мамы была врожденная любовь к животным». Скорее всего, так оно и было. Эвелин Ламберт всегда отличалась странной (по тем временам) заботой обо всем живом. Она не любила гербицидов, поэтому на лужайке перед ее домом всегда было полно сорняков. Она терпеть не могла бесполезных отходов, поэтому использовала старые пищевые контейнеры в качестве горшков для растений. Визитам к доктору она предпочитала лекарственные растения и не пользовалась средствами от насекомых. Она считала священной жизнь каждого существа, даже насекомого.

Но вместе с тем в тот момент она была бесконечно одинока, угнетена тяжелой беспросветной работой, уязвлена уходом мужа и отношением окружающих. И ей отчаянно хотелось утвердиться, взяв на себя серьезное дело, хотя его никогда не одобрил бы ни бывший муж, ни ограниченные соседи. То, что началось с услуги, оказанной обществу «Прими животное», буквально за одну ночь стало для нее делом жизни. И почти так же стремительно смутная идея помощи животным реализовалась в виде десяти кошек разного пола, возраста, цвета и состояния здоровья, поселившихся в маленьком загородном домике.

Времена были нелегкие. Денег постоянно не хватало. Мать Барбары разводила молоко водой, чтобы растянуть его на несколько дней, и каждое воскресенье составляла список продуктов для детей. Самым роскошным угощением была банка содовой, которую делили между собой Барбара и ее брат Скотт, ожесточенно споря из-за того, кто выпил больше своей доли.

Порой к пятнице еды почти совсем не оставалось, тогда как отец Барбары жил совсем рядом, с другой женщиной, обедал в дорогих ресторанах и позволял себе увеселительные поездки в другие штаты.

Поскольку мать целыми днями пропадала на работе, Барбара, движимая страхом и любовью, сочла своей обязанностью заниматься домом. Дело в том, что через несколько недель после развода родителей соседи пригласили ее в туристическую поездку. Но как только домик на колесах достиг конца квартала, Барбара расплакалась и стала проситься домой: она смертельно испугалась, что за время ее отсутствия мама тоже уйдет, как это сделал отец. И маленькая девочка претворила свой страх оказаться покинутой в неустанную деятельность. Она кормила и поила кошек, убирала их поддоны для туалета, убиралась в комнатах, готовила еду в микроволновой печи и мыла посуду после обеда со Скоттом. Прежде чем лечь спать, она проверяла, все ли в доме в порядке, чтобы маме не приходилось снова трудиться, когда она ночью вернется с работы. Если шел снег, девятилетняя Барбара надевала куртку и расчищала дорожку, чтобы мама могла въехать прямо в гараж. Она старалась по-своему поддержать их совместную жизнь, работая так же усердно, как и ее мама.

О подарках они и не мечтали, даже на Рождество. В первый год после ухода отца они поехали покупать елку только в сочельник, когда цена на них опустилась до минимума. По дороге домой Барбара и пятнадцатилетний Скотт (старшему брату Марку было восемнадцать, и он редко бывал дома), которые сидели на заднем сиденье, подрались. Когда они свернули на подъездную дорожку к дому, мама замахала рукой, чтобы они прекратили возню.

– Тише! – крикнула она.

Они продолжали толкаться.

– Я кому говорю! Тихо!

Дети испуганно затихли и вместе с матерью стали смотреть на дом с темными окнами. Сначала они слышали только завывание ветра и шуршание снега по стеклу. Затем послышалось тоненькое мяуканье. Эвелин выскочила из машины и зашагала по глубокому снегу. Ее слава «леди, помешанной на кошках» уже разнеслась по всему Фентону, и если кто-то хотел избавиться от кошки, то подкидывал ее во двор Ламбертам. В течение нескольких следующих лет, сворачивая на подъездную дорожку, семья множество раз обнаруживали подкидыша, грустно смотрящего на их автомобиль. Если он оказывался собакой, они отвозили его в офис общества «Прими животное». Если кошкой, то забирали себе… просто потому, что это было делом Ламбертов – помогать попавшим в беду кошкам.

В конце концов Скотт нашел кошку. Люди наверняка хотели подбросить котенка к дому «кошачьей» леди, но, видимо, ошиблись адресом, потому что мокрый и дрожащий малыш оказался в сугробе на другой стороне улицы. Барбара живо помнит своего брата в теплых наушниках со счастливой улыбкой на лице, который приближается к ней по подъездной дорожке, а свет из гаража падает на искрящийся снег и на крошечного дрожащего котенка, чья черная мордочка высовывается у него из-за пазухи.

Она вынула котенка, прижала его к щеке и сказала: «Он пахнет как «Гамбургер Хелпер».

И радостно улыбнулась. В то Рождества она не ждала подарка, и вдруг он чудом появился.

Она назвала котенка Смоки. Из обитавших в доме Ламбертов кошек некоторых забирали быстро, а другим приходилось ждать этого месяцами. Со Смоки получилось иначе. Как только Барбара взяла его на руки, он обнял ее за шею лапками и уткнулся ей в щеку своей холодной мордочкой. Барбара сразу почувствовала, что этот малыш станет ее котенком. Мать Барбары с усмешкой называла его Черный Спагетти, потому что при ней он был как вареная лапша. Смоки так полюбил свою маленькую хозяйку, что позволял ей вытворять с ним что угодно. Она надевала на него кукольные платья, катала его в детской коляске, укачивала, как новорожденного, уложив себе на сгиб локтя вверх животиком. Как любая девочка, она обожала наряжаться в разные платья и укладывала Смоки себе на плечи, где он изображал пышный меховой воротник. В ее руках он делался мягким и послушным. Тогда как другие кошки спали на первом этаже или в подвале, Смоки каждый вечер сворачивался клубочком рядом с Барбарой у нее на кровати.

Других кошек она тоже любила. Они помогали ей скрасить дневное одиночество, когда мама была на работе, а подруги пренебрегали ее обществом. Но ее самым близким и верным другом стал Смоки. С ним она делилась своими проблемами, не желая обременять ими маму, у которой и без нее их хватало. Они усаживались рядышком в ее комнате с закрытой дверью, и девочка шептала ему: «Сегодня мне очень-очень грустно» или «Мне страшно и одиноко. Я не знаю, что будет дальше». Если мать ругала Барбару за то, что, моя посуду, она забрызгала пол водой, Смоки понимал, что она не виновата, она еще маленькая и очень старается. Когда она возвращалась домой после очередного тягостного визита к отцу, к которому уже не испытывала дочерней любви, Смоки прижимался к ней и успокаивал громким мурлыканьем. Он позволял ей гладить себя по головке и играть со своими лапками. Ничто так не развлекало Барбару, как эта незатейливая игра: слегка ударив его по подушечке на лапке, она с восторгом наблюдала, как он выпускает и втягивает когти, выпускает и втягивает. И только смотрит на нее, сонно помаргивая, как это свойственно кошкам, и громко урчит, никогда не капризничая и не жалуясь.

Барбаре было десять лет, когда отец ошеломил ее новостью. К этому моменту он завел себе новую подружку, с которой роскошно жил в фешенебельном пригороде Детройта: модная одежда, превосходные вина, увлекательный отпуск. Однажды в выходной день он повел Барбару и Скотта в кино, чего мать не могла себе позволить. Когда они уселись на свои места, он повернулся к Барбаре и сказал:

– А я женился.

– Не может быть!

– Да, Барбара, женился, в прошлом месяце.

Барбара сидела в темном зале и плакала. Она сама

не знала, чего ожидала и почему так расстроилась. Ее отец женился на другой женщине. Все кончено! Это уже произошло. Она не понимала, почему это так ее взволновало. Ведь она давно знала, что папа никогда к ним не вернется.

Она не рассказала об этом Смоки, просто прижимала его к себе и плакала. А он ласково тыкался ей в плечо мордочкой и мурлыкал.

Для ее матери это известие тоже стало ударом. Тяжело было сознавать, что ее муж ведет роскошный образ жизни и при этом совсем не заботится о детях (по словам Барбары, он крайне редко покупал им вещи, которые не могла приобрести мать); тяжело было сознавать, что он нашел свое счастье с другой женщиной. В конце 1970-х во всей стране ощущалось резкое падение экономики; Флинт, Мичиган, испытал на себе все тяготы спада. Производство сокращалось, горели брошенные дома, уровень безработицы достигал 20 процентов и выше. Когда «Дженерал моторе» закрыл сборочные цеха, это стало настоящей катастрофой, и рабочие часто устраивали забастовки. Однажды, когда вся семья уехала за покупками в «Куртленд Молл», кто-то украл у них запасные шины. Одно это показывает, насколько отчаянной и безнадежной была ситуация во Флинте. И в это тяжелое время мать Барбары училась в местном колледже, чтобы получить профессию повара, при этом продолжая работать полную смену и заботиться о детях. Она хотела стать поваром, а не просто кухаркой, но ее мечтам добиться повышения помешали частые увольнения, острая конкуренция даже за менее престижную работу, а также закрытие одного за другим домов престарелых.

Мать Барбары не испытывала сочувствия к рабочим автозавода. Она не одобряла управляющих «Дженерал моторе», которые срочно перенесли работы в Мексику, но и рабочие не вызывали у нее горячего сочувствия. Она получала всего 3,35 доллара в час за каторжную работу, начинавшуюся до рассвета, без выходных дней. Служащие «Дженерал моторе» получали в пять раз больше плюс медицинскую страховку и пенсию. В городе ходили слухи о рабочих, которые к началу смены появлялись на работе, потом отправлялись на охоту и возвращались на завод только к концу смены, чтобы им зачислялся для оплаты полный рабочий день. Люди говорили, что инспекторы нередко находили в не до конца собранных автобусах и грузовиках пустые бутылки из-под водки. Каждый раз, когда рабочие автозаводов выходили на забастовку, половина жителей поддерживали их криками. Но вторая половина населения, куда входили и бессердечные управляющие, но в основном состоявшая из безработных или тех, кто получал за свою работу жалкие гроши, испытывали такие же чувства, что и Эвелин Ламберт, которая частенько говорила: «На что им жаловаться?!».

– Я сразу же согласилась бы занять их место, – с горечью говорила она о рабочих автозаводов. – Я бы рада получать такую зарплату, хотя бы даже половину.

Но работу в Шопе, как называли автомобильные заводы, можно было получить только через знакомых, которых не было у Эвелин Ламберт. Поэтому она продолжала работать целыми днями за 3,35 доллара в час в заводских кухнях Флинта. Рабочий день тянулся долго, к тому же Эвелин хваталась за любую работу, так что порой Барбара целую неделю не видела мать. Когда Барбара приходила из школы, она была на работе и возвращалась домой с последней смены лишь утром следующего дня, когда Барбара уже сидела на первом уроке. Если матери выпадал свободный от работы день, она надолго уходила из дома – как казалось тогда Барбаре, чтобы хоть на время избавиться от забот. Но, оглядываясь назад, она вспоминала, что мать всегда возвращалась с охапкой дров или с сумкой, набитой банками с содовой водой. Дрова предназначались для обогрева дома зимой, а содовую она покупала всего по 10 центов в центре по переработке отходов, куда сдавала пустые жестянки. Экономя деньги на покупке содовой и старательно высчитывая срок отрезания купона для предъявления его в банк[6], мать Барбары ухитрялась удерживать на плаву свое маленькое домашнее хозяйство. Она часто уходила на работу голодной, но остальные всегда имели еду.

В том числе и кошки, которых обычно насчитывалось двенадцать душ. Содержание такого количества кошек стоило очень дорого, особенно когда вы вынуждены считать каждый цент, но мать Барбары никогда не ограничивала их в потребностях и отдавала их только тем, кто принимал их в законном порядке. Только очень недалекий человек не понял бы, что эти кошки придавали жизни Эвелин Ламберт цель и смысл. Это видела даже двенадцатилетняя Барбара. Но, кроме того, девочка видела, что ее мать любит кошек. Она понимала и любила каждую из них, и эта любовь согревала ей сердце. Одно из любимых воспоминаний Барбары таково. В редкие минуты отдыха мама сидит в любимом кресле с большим красивым Гарри на коленях. Гарри непрерывно мурлычет, причем так громко, что все называли его Мистер Счастливчик, – казалось, своим мурлыканьем он выражал постоянно бурлящую в нем радость.

Гарри был любимцем матери Барбары – большой, как медведь, симпатичный кот, обожавший расположиться у нее на коленях, как только она присаживалась отдохнуть. Учитывая его ласковый нрав и эффектную внешность, все не сомневались, что его быстро приютят. Так оно и произошло. Но через две недели новые владельцы принесли его обратно. В таких случаях называют самые разные причины: он дерет когтями мой диван, он царапает моих детей, от его туалета плохо пахнет или даже – он оказался не таким, как я думала. Какова же была причина возврата Гарри? Барбара не могла сказать, только помнит, что Большой Гарри снова оказался у них.

В этот период, в течение одного-двух лет с начала заботы о бездомных кошках, Эвелин позволяла им расхаживать по дому и бродить по двору. Но однажды кошка Рози сожрала яд для крыс, которую разбросал у себя во дворе один из соседей. Мать Барбары бросилась с ней к ветеринару, но было уже поздно, и бедняжку пришлось усыпить. Спустя несколько недель Гарри выбежал на проезжую дорогу и был сбит фургоном. Это заставило Эвелин Ламберт изменить свои взгляды на содержание кошек – с тех пор кошек не выпускали на улицу. После несчастного случая с Гарри она стала горячо отстаивать идею содержания кошек в закрытом доме. Сейчас этой идеи придерживаются все спасательные службы, но в 1978 году она опередила свое время.

К счастью, Гарри выжил. Сосед увидел его лежащим на обочине и позвонил «кошачьей» леди. Эвелин прибежала с одеялом, как можно более осторожно переложила на него несчастного кота и помчалась в ветеринарную клинику. Бедного Гарри сначала подбросило в воздух, после чего он упал прямо на фургон, раздробив себе бедро. Но единственным последствием было то, что всю оставшуюся жизнь он передвигался вперед боком. Усевшись в кресло с Гарри на коленях, Эвелин частенько задремывала от усталости. Лапа Гарри неловко торчала в сторону, но его знаменитое басовитое урчание по-прежнему раздавалось на всю комнату.

У брата Барбары Скотта тоже была любимица по имени Грейси – маленькая изящная кошечка, в два раза меньше Счастливчика Гарри. Прежний хозяин отказался от нее, потому что она страдала недержанием, отчего не всегда успевала добежать до туалета. У нее была лейкемия, но тогда такого диагноза не существовало, ветеринары считали, что у нее какие-то проблемы с пищеварительным трактом. Котенок с такой проблемой серьезно осложнял ситуацию в доме, полном кошек, но Скотт и Барбара готовы были на все ради своей мамы. Конечно, они любили кошек, но эта любовь усиливалась гордостью и восхищением матерью. Материнское сочувствие к животным, ее готовность пожертвовать собой ради их спасения сопровождали все их детство. Весь их жизненный опыт состоял в этих двух понятиях: сочувствие и жертвенность; все, что они делали для любимой мамы, определялось этими понятиями. Присутствовала ли здесь жалость? Возможно. Барбара всегда защищала свою мать. Когда кто-нибудь называл ее ненормальной, она возражала: «Ну, а кто же еще поможет этим несчастным кошкам? Кто, я вас спрашиваю?»

Не один раз Барбара думала: «Если бы не все эти кошки, я могла бы больше помогать маме». Она следила за сроком предоставления в банк купонов, за обедом отказывалась от второго блюда, делая вид, что наелась. В тринадцать лет она стала работать в ветеринарной клинике на добровольных началах. Ламберты не имели возможности оплачивать регулярный медицинский уход за кошками, но теперь в случае необходимости Барбара могла прибегнуть к экстренной медицинской помощи.

Поскольку Эвелин Ламберт не могла отвергнуть Грейси – это противоречило ее взглядам, – ее взял себе Скотт. Он оклеил стены кладовки газетами, застелил ими пол, перенес туда поддон для туалета, миску для кошачьей еды, несколько игрушек и поставил стул. Он подолгу сидел с Грейси в этой кладовке, даже делал там уроки. Когда с Грейси случалась неприятность, он выбрасывал испачканные газеты и стелил новые. Он не считал это неприятной работой, никто не заставляя его заниматься этим. Просто он любил эту маленькую кошечку.

Но Грейси была тяжело больна, и поскольку не получала никакого лечения (или хотя бы точного диагноза), то прожила совсем мало. Она умерла в феврале, когда стояли морозы. Но Скотт все равно решил ее похоронить. Утром он вышел во двор и, несмотря на холод и ветер, начал рыть могилку. Но земля была будто каменная. Он чертыхался, плакал и колотил по земле, пока у него не онемели лицо и руки. В полном отчаянии он занес лопату над головой, с размаху вонзил ее в маленькую трещину, которую ему удалось выдолбить в мерзлой земле… и перерубил телевизионную антенну.

В этот момент в доме зазвенел телефон. Звонили из общества «Прими животное». Кто-то выбросил котенка в мусорный контейнер за пиццерией. Сейчас малышка находилась в хирургическом отделении ветеринарной клиники, потому что за ночь отморозила себе кончики ушей и половину хвостика. Несмотря на ампутацию, врачи считали, что она выживет. Операция была оплачена, но клиника не располагала ни средствами, ни местом, чтобы принять больную после того, как она придет в себя после анестезии. Мать Барбары не колебалась ни минуты: «Мы заберем ее, сейчас приедем».

Эту кошку тоже никто не принял к себе в дом. Ее назвали Эмбер, и она прожила у матери Барбары девятнадцать лет. У нее были короткие лапки и длинное туловище, маленькие чашечки вместо ушей и крошечный обрубок вместо хвостика, но все, кто знал Эмбер, обожали ее. Несмотря на жестокое равнодушие, с которым ее выбросили в мусорный контейнер, она относилась к людям с доброжелательной приветливостью, любила пристроиться кому-нибудь на колени и мурлыкать. Она была очень милой и привязчивой, но вместе с тем и строгой. Она никому ничего не спускала, как взыскательная директриса школы. Единственная кошка, которая жила в доме постоянно, она была королевой, и остальные кошки это чувствовали. Как вспоминает Барбара, у них постоянно находилось примерно двенадцать кошек. Эмбер первой ела, первой пила и вообще все делала первой. Она была хозяйкой и из уважения к матери Барбары следила за поведением своих подчиненных. Под домом находился подвал, куда кошек периодически отправляли, чтобы произвести в доме тщательную уборку. Эмбер загоняла туда всех кошек и не позволяла им ссориться. Затем время от времени посылала одного за другим мальчиков наверх на лестницу, помяукать под дверью. Когда к двери подходила сама Эмбер, это означало, что время для уборки вышло. Королеву слушалась даже Эвелин Ламберт.

Итак, у Эвелин был Гарри, у Скотта Грейси, у всех них Эмбер, а у Барбары, конечно, был Смоки. В то время как Эвелин ходила на работу, собирала жестянки из-под содовой и пива или находилась дома и без сил лежала в кресле, Смоки постоянно был рядом с Барбарой.

В конце концов они стали дружной семьей: стойкая мать, двое трудолюбивых детей, три постоянно живущие с ними кошки – Смоки, Гарри и Эмбер, – принимавшей непрерывный поток посетителей, которые побуждали членов семьи еще крепче держаться друг друга. И хотя эта семья была не совсем обычной, в ней царила любовь, что не всегда скажешь о традиционных семьях. Правда, возникали и сложности, особенно когда дети подросли. К последнему году учебы в школе Барбаре надоели вечные жалобы матери на работу и ее обыкновение считать свое мнение или поступки единственно правильными. (Позднее ее мать честно говорила, что не хотела признавать свои ошибки, опасаясь, что этим подорвет свой авторитет в глазах дочери.) Девочка устала от постоянной борьбы с бедностью. Она не понимала, почему мама не найдет себе работу получше, почему они должны так отличаться от окружающих, почему она должна ходить в поношенных джинсах и жить с помешанной на кошках мамой.

Окончив школу, она перебралась в общежитие колледжа во Флинте и целый месяц не виделась с мамой. Но вскоре Барбара поняла, какой жестокой может быть жизнь и как трудно учиться, если ты измучен постоянной борьбой за выживание. Ее часто одолевала тоска по родному дому и прежней жизни: Смоки на руках, непрестанное мурлыканье Гарри и нежное мяуканье Эмбер. «Нормальная» жизнь без ограничений, которые накладывали кошки и бедность, оказалась слишком… обыкновенной и скучной. Ей недоставало общества ее кошек. Но еще больше она беспокоилась о матери, которой была многим обязана. Отец ни разу не дал Барбаре почувствовать, что он ее любит. Из родителей у нее осталась одна мама, и девочка ощущала ее любовь каждый день, каждую минуту.

При ней мама потеряла Гарри, затем Эмбер. На ее глазах дело помощи бездомным животным заслужило такое уважение и популярность, что общество «Прими животное» перестало нуждаться в услугах Эвелин. Барбара вернулась в свою милую комнатку и заметила, что у Смоки, такого же ласкового и милого, поседела шерсть на мордочке. Он любил ее так же горячо, как и прежде, но постарел и стал уставать, как уставала всегда Эвелин Ламберт. Прижимая к себе Смоки и вспоминая прежнюю жизнь, Барбара почувствовала, как у нее на глазах выступили слезы. К этому моменту она уже пересмотрела свое негативное отношение к детским годам и к эксцентричной матери; старые джинсы и отчужденное положение в общине родного города стали восприниматься ею как важные уроки стойкости и любви. Даже в самые тяжелые моменты своей жизни она не переставала с любовью относиться к кошкам. Лелеяла Смоки до конца его жизни и похоронила его под старой яблоней на заднем дворе, как и всех других кошек, нашедших любовь и заботу только в доме Ламбертов.

Но хотя «кошачий» дом приобрел для Барбары новую притягательность, ее матери жизнь не давала спуску. В день окончания Барбарой школы Эвелин потеряла свою вторую работу. Спустя одиннадцать лет Барбара вышла замуж и переехала в Анн-Арбор, а ее мать продолжала работать кухаркой в доме престарелых во Флинте. Машина ее сломалась, денег на починку не было, и ей приходилось каждый день ходить пешком туда и обратно. В конце недели она ездила на автобусе во Флинт за продуктами. Каждый день после развода с мужем по-прежнему проходил в борьбе за выживание.

В возрасте шестидесяти пяти лет Эвелин ушла на пенсию, и Барбара перевезла мать в маленькую квартирку в нескольких кварталах от своего дома в Анн-Арбор. Гарри, Эмбер и Смоки уже не было на свете, от всего кошачьего племени, обитавшего в старом доме Ламбертов в Фентоне, осталась одна Бонкерс, пожилая кошка, несколько лет назад брошенная соседом. У нее была пышная черная шерстка с белоснежной манишкой и спокойный нрав. Обычно она предпочитала лежать на солнышке или у кого-нибудь на коленях. Она ничего не царапала и не портила, за исключением, пожалуй, стен, которые почему-то атаковала, яростно бодая их головой. Поэтому ее и назвали Бонкерс[7]. Такая вот была очаровательная и безвредная чудачка.

К сожалению, в доме, где поселилась Эвелин, не разрешалось держать животных, и Барбаре с мужем Джеймсом пришлось забрать Бонкерс к себе. Так Эвелин Ламберт впервые в жизни оказалась в полном одиночестве. Она почти каждый день приходила в их семейный дом, но не столько для того, чтобы увидеть дочь, сколько побыть с Бонкерс. Барбара это знала и не обижалась на мать. Та сидела на крыльце или в кресле, поглаживая Бонкерс и опустив голову, словно вспоминая прошлое. Иногда она говорила дочери: «Знаешь, милая, ведь я больна», но Барбара считала, что она страдает депрессией. Эвелин тосковала по своему дому, где провела самые трудные годы своей жизни, тосковала по садику, где были похоронены любимые кошки. Оглядываясь на свою жизнь, что она могла вспомнить, кроме непрерывного тяжелого труда, горечи и разочарования? Что ждет ее в будущем? Эвелин Ламберт покинула дом, навечно связанный в ее памяти с любовью и отчаянной борьбой с бедностью, и оказалась в чужом для нее городе, в одинокой квартире, где даже не могла держать при себе любимую кошку.

– Мне плохо здесь, ты не понимаешь, – говорила она дочери.

Но Барбара надеялась, что со временем мать привыкнет. Гарри, Эмбер, Грейси, Смоки… Она всегда находила способ преодолеть все трудности, всегда находила новую цель в жизни. Но однажды утром мать позвонила и сказала:

– Я больше не могу это выносить. У меня в квартире сидит смерть.

Барбара тут же примчалась к маме. Та мучилась сильными болями, не спала всю ночь.

– Почему ты не позвонила мне? – в отчаянии спрашивала Барбара, везя ее в больницу. – Почему ты прямо ночью мне не позвонила?

– Я не хотела тебя будить.

У Эвелин оказался застарелый рак молочной железы, уже давший метастазы в позвоночник и ноги. Врачи ничего не могли сделать, кроме облегчения болей, которые, как поняла Барбара, мать втайне терпела несколько лет. Выдав лекарства, доктора отправили Эвелин домой, но болезнь зашла слишком далеко, причиняя ей невыносимые страдания, так что уже через месяц она снова оказалась в больнице.

– Как Бонкерс? – задыхаясь, спросила она у Барбары. Она была так слаба, что едва говорила.

Барбара бережно отвела с ее лба прядку седых волос.

– С ней все хорошо, не волнуйся, – солгала она, с трудом удерживая слезы.

На самом деле Бонкерс пропала, и накануне вечером Барбара искала ее несколько часов, но так и не нашла.

Мать кивнула, слабо улыбнулась и закрыла глаза.

– Бонкерс… – еле донесся до слуха Барбары ее шепот.

На следующий день она уже не приходила в сознание и утратила способность самостоятельно дышать, поэтому ее подключили к аппарату искусственного дыхания.

Эвелин неоднократно говорила дочери, что не хочет, чтобы ей продлевали жизнь при помощи какой-либо аппаратуры. Но она не оставила «заблаговременного распоряжения»[8], не подписала нужных документов. После ожесточенного спора Барбаре, истерзанной горячим состраданием к матери и сознанием совершаемого ею рокового шага, удалось убедить докторов отключить аппарат. Инъекции морфия избавляли мать от болей, но не могли продлить ей жизнь. Ей оставались считаные дни.

В ту ночь Барбаре приснился сон. Она увидела маму рядом с Бонкерс на далеком расстоянии от себя, в каком-то непонятном, не поддающемся описанию месте. Мама помахала ей рукой и произнесла: «Все хорошо, не волнуйся, все хорошо!»

Утром Барбара вышла на крыльцо за газетой и случайно взглянула на подъездную дорожку соседнего дома. И там, в густой тени под сломанным пикапом, увидела неподвижно лежавшую Бонкерс. Барбара только теперь поняла, что Бонкерс ушла из дома умирать и что она мирно почила во сне. Не отрывая от нее взгляда, Барбара застыла на крыльце, затем разразилась отчаянными рыданиями, машинально продолжая держать чашку с дымящимся кофе…

Потом она позвала Джеймса, и они похоронили Бонкерс на заднем дворе, под кустом сирени, который Эвелин помогла вернуть к жизни при помощи естественных удобрений и яичной скорлупы.

На следующий день Эвелин Ламберт скончалась. Ей было всего шестьдесят шесть лет.

Барбаре Лэджинесс нелегко говорить о матери. Даже спустя восемь лет, имея любящего и любимого мужа, замечательную дочку и шумного друга Ниндзя, теперь носящего важное имя Мистер Сэр Боб Киттенс, она то и дело прерывается, чтобы вытереть слезы.

– Я ею восхищаюсь, – говорит она. – Маму во многом можно было бы упрекнуть, но то, что она больше беспокоилась о кошках, чем о себе… это воистину достойно восхищения! Что бы ни говорили о ней, о ее пристрастии к кошкам, важно то, что она любила всех и каждого чрезмерно, до полного самозабвения.

– Вы думаете, она слишком сильно их любила?

– Да, иногда мне так кажется. Но, понимаете, на самом деле невозможно любить слишком сильно. Она действительно любила все живое, что не может подать за себя голос. Когда я была маленькой, в нашем городе решили распылять какую-то отраву против москитов. И по всему городу стали разъезжать грузовики с оранжевыми фарами на крыше и распылять эту жидкость. И вскоре мать как-то спросила меня: «Ты слышишь?» Я прислушалась и сказала: «Нет, я ничего не слышу». И она ответила: «Эта отрава убила не только москитов, но и всех насекомых. Вот потому ты и не слышишь пения птиц!»

Помолчав, чтобы собраться с силами, Барбара добавила:

– Видите, какой умницей была моя мама?

После смерти мамы и Бонкерс она два года не могла

заставить себя принять в дом новую кошку – ее приводила в ужас одна мысль, что придется перенести смерть еще одного любимого существа. У нее была крепкая семья, чудесная дочка, постоянная работа и прекрасный дом – все то, что начинаешь по-настоящему ценить только тогда, когда потеряешь. Они держали рыбок, несколько хомячков и черепаху, но Барбара не решалась снова завести кошку, боясь привязаться к ней всем сердцем. Однако девятилетняя Аманда очень просила кошку, и мать не смогла ей отказать.

И вот они взяли кота по имени Макс. Это было очаровательное и очень ласковое существо с забавным обыкновением спать на холодильнике, свесив хвост. Но через два года, когда ему было всего четыре, с ним случилась беда. Он шел по кухне, как вдруг внезапно рухнул на пол и забился в конвульсиях. Барбару охватила настоящая паника: Макс, такой молодой и здоровый кот, умирал у нее на глазах! Произошло то, чего она так боялась. Пока Джеймс, как безумный, названивал по телефону, Барбара держала на руках несчастного Макса, который извивался от судорог. Сердце его бешено колотилось, веки дергались, глаза подернулись пленкой. Не соображая, что делает, Барбара позвала дочь.

Аманда прибежала и, увидев, что Макс весь извивается в конвульсиях, а изо рта у него идет кровь, отчаянно зарыдала. Для одиннадцатилетней девочки зрелище было слишком тягостным, но, когда через час Барбара с Джеймсом вернулись домой и сказали, что Макс умер, Аманда бросилась маме на грудь.

– Спасибо, мама! Я успела попрощаться с Максом, когда он еще был живой.

Она была сильной девочкой, поняла Барбара, впервые увидев в уравновешенной дочери испуганную девочку, которой когда-то была сама, девочку, которая так долго и стоически сражалась с бедностью в семье без отца.

В течение месяца они трижды приходили в приют посмотреть на Ниндзя, прежде чем Барбара решила забрать его домой. Она не была к этому готова, но дочь и особенно муж чувствовали себя потерянными без пушистого друга. «Может быть, – думала она, – я смогу просто жить с ним в одном доме. Ради Аманды и Джеймса. Может, я смогу относиться к Ниндзя, как другие относятся к своей кошке: просто как к животному, живущему с ними в одном месте».

Между тем Джеймс буквально без памяти влюбился в Ниндзя. Утром он приносил его в кухню на руках, как грудного ребенка. Спрашивал, не хочет ли она его погладить, на что она отвечала: «Нет, пока не хочу. Он мне нравится, но между нами нет привязанности». И она из раза в раз отстраняла от себя Ниндзя.

В трехмесячном возрасте Ниндзя подхватил какой-то вирус, и Барбара помчалась с ним к ветеринару. Стоя в кабинете врача и глядя, как он осматривает котенка, она вдруг разрыдалась – так же отчаянно, как в далеком детстве, когда ее увозили в туристическую поездку, а она испугалась, что за это время мама уйдет из дома.

– Я только что потеряла кошку, – сквозь слезы объясняла она. – Я не могу потерять и этого котенка, просто не могу. Вы должны ему помочь.

Ветеринар обнял ее за плечи.

– Не волнуйтесь, он просто простудился.

Барбара поняла, почему котенка назвали Ниндзя,

на второй или третий день, когда, открыв дверь в холл, увидела его припавшим к полу в дальнем углу. Страшно испугавшись, котенок вскочил на задние лапы, а передние выбросил вперед, как потерявший равновесие зомби. Он постоял несколько секунд, следя за Барбарой. Затем боком поскакал к ней, отчаянно размахивая перед собой передними лапами, как какой-нибудь обезумевший каратист. Так он проскакал по всему холлу, склонив шею набок, и ни разу не коснулся пола передними лапками. Ничего более странного Барбара в жизни не видела! И это не было случайной выходкой. Как вскоре увидела Барбара, Ниндзя исполнял свой дикий танец-карате в состоянии испуга, недовольства или возбуждения. Особенно остро он реагировал на подростковые проблемы Аманды. Стоило Барбаре услышать восклицание дочери: «Господи, Ниндзя!», она уже знала, что кот надвигается на нее, как безумный, колотя по воздуху передними лапками.

Однако драчливым или забиякой Ниндзю никак нельзя было назвать: он никогда не царапался, не кусался. Просто у него были свои странности. А вообще он отличался ленивой грацией и очень важной осанкой. И когда Барбара наконец признала глубину их взаимной привязанности, то сочла, что кличка Ниндзя не совсем соответствует его облику. К тому же это была приютская кличка.

И Барбара стала подумывать о том, чтобы дать ему новое, домашнее имя. Как-то вечером они с Амандой смотрели передачу о рысях и подметили поразительное сходство мордочки Ниндзя с рысьей.

– Только он должен быть не рысью, – возразила Аманда, – а рысенком!

Боб Киттен[9]. Хорошо, но не передает присущей котенку величавой важности. Поэтому Барбара назвала его Сэр Боб Киттенс. В очередной визит к ветеринару она сообщила, что котенка теперь зовут не Ниндзя, а Мистер Сэр Боб Киттенс, и тот торжественно внес новую кличку в регистрационный бланк.

Но, разумеется, одного имени для такого кота, как Мистер Сэр Боб Киттенс, было недостаточно, даже если оно состояло из четырех слов. Вскоре он стал еще и Мистер Пампкин Пантс[10] – ведь он был ярко-рыжим котенком с пышными штанишками на задних лапках. По той же причине он получил прозвище Мистер Спаркл[11] Пантс. Со временем Джеймс стал величать его Флафелишес (думаю, это составное слово из флаффи и делишес[12]). Аманда считала, что ее родители совершенно сошли с ума. Но им было все равно, они обожали мистера Спаркла Пампкина Киттен Пантса!

Их отношения нельзя было назвать идеальными. Как говорит Барбара, у Мистера Киттенса есть характер, он не любитель ластиться к человеку. Он никогда не упускал Барбару из вида, но предпочитал занимать величественную позу в каком-нибудь уютном местечке, будто они по чистой случайности оказались в одном помещении. Он соглашался на ласки, только когда находился в соответствующем расположении духа, что случалось не часто, а потому все особенно ценили эти моменты. В дополнение к его индивидуальным особенностям он, казалось, не испытывал потребности в беседах с людьми – почти никогда не мурлыкал, не урчал, не мяукал. Но если он очень хотел что-то получить, то обращался к Барбаре или Джеймсу. Обычно это происходило, когда он чуял запах любимого лакомства, бекона. Стоило ему уловить этот неотразимый аромат, как он скакал в комнату на задних лапках, возбужденно размахивая перед собой передними. Если бекон оказывался хрустящим, как он любил, он начинал буквально сходить с ума. Однажды Джеймс допустил ошибку, угостив его беконом на обеденном столе. С тех пор он каждый вечер устраивал на столе свой танец, требуя бекона и отказываясь от другой еды.

Но при всем этом он был добрым мальчиком. Правда, когда Барбара поднималась по лестнице из подвала, он хватал ее за ноги, так что она спотыкалась. Видимо, ему нравилось, что она вдруг вскрикивает и едва не падает. И стоило Джеймсу открыть ноутбук и приняться за работу, как он тут же вскакивал на письменный стол и укладывался прямо на клавиатуру и не трогался с места, даже если Джеймс опускал на него крышку ноутбука. Он просто продолжал лежать поперек клавиатуры, свесив с одной стороны свою пушистую физиономию с лукавой ухмылкой и передние лапы, а с другой – задние лапы и хвост. Но мистер Сэр Боб Киттенс был не только веселым клоуном. Каждое утро, когда Аманда собиралась в школу, он обходил ее комнату, тщательно обнюхивая все углы. Он вел себя как старший брат, надменный и неприступный, порой позволяющий себе бестактные шутки, но всегда заботливый по отношению к младшей сестре.

А может, так нравилось думать Барбаре. Может, утреннее обследование было одним из каждодневных ритуалов Мистера Сэра Боба Киттенса, который был приверженцем стабильности и определенного порядка. Каждое утро он будил Барбару ровно в пять утра, чтобы она накормила его завтраком. В будние дни, когда ей нужно было собираться на работу, это ее вполне устраивало, но в выходные! Тем более что в благодарность за ее услугу этот эгоист даже не давал себя погладить! Он предпочитал получить утреннюю порцию поглаживания от Джеймса, который входил в кухню, когда аромат готового кофе уже разносился по всему дому. Он разрешал себя погладить только утром и только Джеймсу – это началось в те первые недели, когда Барбара держала его на расстоянии, опасаясь слишком к нему привязаться.

Да, он умел доставить беспокойство, был диковатым. Но взгляните на это с другой стороны. Его неудержимая страсть к бекону, шалое, хитроватое выражение его глаз, боязнь громких звуков и фольги, его необыкновенные пушистые и пышные штанишки и особенно безумные танцы в стиле карате – ведь все это невероятно интересно! Кто же устоит перед таким котом, как Мистер Киттенс? Несмотря на отвращение к ласкам, он был так же близок Барбаре, как Смоки, Гарри, Эмбер, Макс или любая другая ее любимая кошка. Когда Барбара заболевала, он сидел рядом и не сводил с нее взгляда. Как-то утром она почувствовала слабость, и он сразу подбежал к ней, положил передние лапки ей на колени и озабоченно замяукал. Когда Барбара потеряла сознание на кухне – сначала упала на стол, затем отчаянно вцепилась в стул, но не удержалась и распростерлась на полу, – Мистер Киттенс примчался в ту же секунду, вспрыгнул на нее, заглянул в ее закатившиеся в беспамятстве глаза и замяукал так громко, как только мог.

Причиной обморока оказалась язва желудка, при которой произошло прободение кровеносных сосудов, и Барбара потеряла три пинты крови. Краткий курс лечения и диета решили эту проблему, но во время дополнительных исследований доктора обнаружили более серьезную болезнь – рак молочной железы, ставший причиной смерти ее матери. Благополучная и спокойная жизнь Барбары, которую она с таким трудом выстраивала на фундаменте своего детства, полного разочарований, рухнула в одно мгновение. Она перенесла операцию, затем облучение. Когда доктора порекомендовали продолжить лечение химическими препаратами, для чего требовалось ее согласие, она подумала о последних днях жизни своей матери. Барбаре было сорок два, она не хотела в сорок пять лежать под аппаратом для искусственного дыхания, не хотела, чтобы ее дочь сидела рядом и смотрела, как она умирает.

Барбара предпочла химию и до сих пор принимает лекарства. У нее выпали все волосы, зато она радуется тому, что уже пять месяцев ей не нужно сбривать волосы с ног. И находит свою болезнь отличным предлогом для избавления от ужасной суеты с отпуском. Ее дочь, типичный подросток, говорит ей, что она не очень хорошо выглядит и что ей нужно бы подкраситься, но зачем? Кого это волнует? Ведь каждый день может оказаться ее последним днем, и если ты не можешь ему радоваться, то к чему и жить? Она изредка позволяет себе побаловаться кексом, и при этом не испытывает вины за нарушение диеты, а наслаждается полученным удовольствием. Она дорожит каждым мгновением, даже не очень приятным обыкновением Мистера Киттенса будить ее в пять утра. Она кормит его и ласкает – да, теперь он иногда разрешает ей эту вольность, – потом сидит в кухне, с удовольствием пьет кофе и любуется красавцем Мистером Сэром Бобом Киттенсом.

У нее есть муж, Джеймс. Их брак, и до того крепкий, стал еще надежнее. У нее есть дочь, Аманда, и огромное желание увидеть ее взрослой. У нее есть Мистер Сэр Боб Киттенс – когда она лежала дома, набираясь сил после лечения химией, он стал спать у нее в ногах, а иногда даже ложился рядом. И хотя он не любитель всяких нежностей и сантиментов, но его поступки доказывают, что ее он любит. Так что жизнь прекрасна!

Да и когда она была плохой? И Барбара Лэджинесс по-прежнему с восхищением смотрит, как Мистер Сэр Боб Киттенс встает на задние лапки, размахивая передними, и скачет по холлу в своем диком, потрясающе безумном танце карате.

Ну, скажите, как тут удержаться от смеха?

Глава 3

Спуки

«Мой кот прожил двадцать один год… Он мог погибнуть… но выжил и все эти годы дарил мне радость. Мне до сих пор иногда чудится прикосновение его влажного носика к ноге – так он просил, чтобы его приласкали».

Билл Безансон вырос на ферме отца рядом с маленьким городком Ромео, Мичиган. Даже сегодня в нем всего триста жителей, зато имеется своя газета стоимостью годовой подписки в восемнадцать долларов и центр, который прославился тем, что ни разу не горел, хотя в лесистом округе Мэкомб пожары – частое дело. Тридцать лет прожив в Спенсере, Айова, где в 1931 году сгорел дотла весь центр, я могу подтвердить, что это действительно достижение.

Мне так же понятна изолированная жизнь на ферме, по крайней мере каковой она была в 1950-х и в начале 1960-х, поскольку я тоже родилась и выросла на ферме. В те времена у нас не было ни телевизоров, ни компьютеров для связи с внешним миром. Только радио и любительские радиоприемники. Еще в семье мог быть старый грузовик с установленной в нем портативной двухсторонней радиостанцией с радиусом действия около пяти миль. И телефон с местным оператором и общим телефонным проводом для нескольких абонентов, но зачастую на линии был такой шум и треск, что разговаривать было просто невозможно. Когда мои родители примерно в 1960-м купили телевизор, отец позвонил родственникам в Южную Дакоту, чтобы сообщить о приобретении TV. Но связь была такой плохой, что бедные родственники перепугались, решив, что в нашей семье кто-то заболел туберкулезом, ТВ, и молились за нас целый год.

И еще у нас была, конечно, семья и работа. Во время сбора урожая даже дети трудились с рассвета до темноты. Все ложились спать уже после захода солнца. Если же тебе не спалось, ты мог смотреть в окно и видеть абсолютно черное небо, усыпанное миллионами сверкающих звезд, и где-то вдали одно-единственное освещенное окошко. Во всяком случае, я видела этот сиротливый огонек из своего окна. А вот Билл Безансон, какой бы темной ни была ночь, не мог увидеть дом ближайшей к ним фермы, а что касается соседских ребятишек, то никаких детей поблизости не было. Так и рос мальчик с фермы, расположенной около городка Ромео, Мичиган, в окружении лесов и полей.

И конечно, животных.

У Безансонов было два сарая, и в одном из них отец отвел Биллу маленькое помещение, где он мог держать своих животных. Билл подбирал любое животное, оказавшееся в беде – лисиц, опоссумов, собак, кошек, – и бережно их выхаживал. У него был даже скунс, который бегал по плечам и играл с ним в прятки на сеновале. Если к сараю с животными Билла подходил кто-то незнакомый, скунс поднимал хвост торчком, но с любимым хозяином он был ласков и игрив, как котенок.

Но больше всех Билл любил своего енота. Его маму сбила машина, и детеныши сбились в кучку у подножия дерева рядом с дорогой и беспомощно таращились на ее неподвижное тело. Крошечные детеныши были растерянными, замерзшими и голодными, от охватившего их страха они не смели и шевельнуться. Из них выжил всего один. Его звали Пьер Ла-Пуп в честь сошедшего с ума от любви французского скунса Пепел ле Пью из мультфильма, который показывали в воскресенье утром. Эту кличку дала ему бабушка, к которой малыш енот сразу прыгнул на колени.

Пьер был добрым, преданным и любящим енотом. Билл играл с ним в сарае, бегал во дворе и гулял по полям, как типичный мальчик Среднего Запада со своим верным псом, иногда Билл брал удочку и ходил с ним на рыбалку. Но еноты – не собаки. Эти дикие животные очень любопытны, проказливы и, не будем скрывать, намного сообразительнее и ловчее обыкновенных дворняжек. Пьер ловил рыбу лапками, объедал кукурузные початки, старательно выбирая зерна, и открывал любую дверь. Однажды вся семья вошла в дом и застала Пьера в кухне на полке. Он сбрасывал вниз одну за другой тарелки, с любопытством глядя, как они грохаются об пол и разлетаются на мелкие осколки. Уже весь пол был усыпан битым фаянсом. Эта неожиданная выходка Пьера, которому до сих пор прощались типичные для енота повадки – умение справляться с любыми запорами и задвижками, мелкие кражи и бесконечное мытье лапок в баке для стока дождевой воды, – оказалась последней каплей, переполнившей терпение хозяина дома. На этот раз никакие доводы не смогли спасти Пьера от изгнания. Отец Билла швырнул его в свой грузовик, уехал за двадцать восемь миль и оставил в заброшенном сарае.

Недели через три Билл с отцом удили рыбу в ближнем озере, и вдруг на дереве заверещал енот. Билл вгляделся в сплетение ветвей и крикнул:

– Пьер, это ты?!

Пьер стремительно спустился с дерева, взобрался по ноге Билла к нему на руки и стал радостно облизывать ему лицо и покусывать за нос.

– Что ж, придется его взять, – проворчал отец Билла. – Денег на самолет у меня нет.

На самом деле старого фермера несказанно растрогала привязанность дикого зверька к сыну, и, даже если бы у него был собственный самолет, на этот раз он не увез бы Пьера.

Возможно, из-за Пьера Билл мечтал стать лесничим. Остальные думали, что он будет ветеринаром: у него был редкий дар находить с животными общий язык. Но все изменилось. Пьер возмужал и стал подумывать о том, чтобы обзавестись семейством. В ранние годы жизни еноты легко приручаются, но с достижением половой зрелости становятся очень агрессивными. Впрочем, Пьер агрессии не проявлял, а просто ушел из сарая, подыскал себе жену и устроился жить в дальнем конце фермы. Однажды Билл с отцом сидели на заднем крыльце дома. Билл посмотрел в сторону поля и увидел, что к нему бежит Пьер, а рядом с ним катятся четыре коричневых колобка. Его подруга тревожно расхаживала у края поля, тогда как Пьер перенес в пасти по очереди всех детенышей на крыльцо, таким оригинальным образом представив их своему давнему другу. Билл и отец подержали каждого малыша, затем вся компания вернулась к полю и побежала домой.

– Ну, такого я никогда не видывал! – с изумлением сказал отец Билла, когда все семейство скрылось из вида.

Билл видел Пьера в последний раз. Енот переселился в лес и больше не показывался. Мальчик понял, что он приходил проститься.

Через несколько лет Билл окончил школу, и настала его очередь проститься с домом. Но он уходил не учиться на ветеринара, на лесничего или просто в колледж. Шел июнь 1964 года, и он добровольно вступил в армию, в пехотные войска. К 1 июля он уже ехал к месту учебы. Тремя годами позже он оказался во Вьетнаме – ему едва исполнилось двадцать лет.

Билл получил назначение в группу В войск США, 123-й авиационный батальон. Боги войны – так их называли. Их назначение: поддержка с воздуха наземных сил, стремительные налеты, разведка, секретные задания в тылу врага. Отделение Билла состояло из двадцати одного солдата, по семь человек на вертолет, не считая двух пилотов и двух пулеметчиков. Если пехота или подрывники докладывали о предполагаемом расположении неприятеля где-нибудь в горах, начальство звонило в их батальон. Им ставили задачу: проверить территорию, поливая ее мощным огнем, чтобы по ответному огню установить, насколько серьезные силы сосредоточены в данном месте. Билл был «туннельной крысой». В его задачу входило: одному, без связи и прикрытия, обследовать все находящиеся на данной территории пещеры и вырытые ходы и выкурить оттуда вьетконговцев.

Нечего и говорить, насколько грязной, опасной и непредсказуемой была эта работа. Через несколько месяцев человек начинал себя чувствовать непобедимым только потому, что остался в живых. Билл перенес бессчетное количество перестрелок в адской темноте вьетконговских пещер и туннелей. После одной операции он с товарищами насчитал в корпусе своего вертолета более тысячи пулевых отверстий. Из восьми человек экипажа у нескольких оказалась простреленной форма, но ни один не был ранен. Так проходила его служба в батальоне. Легкие ранения, «маленькая медаль «Пурпурное сердце» и прочая ерунда», как называет Билл свои воинские награды, – за все это время не погиб ни один из его товарищей.

Наступил злосчастный сентябрь 1968-го. Сначала получил ранение в голову один из близких друзей Билла – в батальоне всех связывала крепкая дружба, но с этим парнем у него были особенно тесные отношения. Билл держал голову товарища на коленях, залитых его кровью, когда вертолет направлялся к медсанбату, и с ужасом смотрел на огромную рану, обнажившую мозг раненого, пульсирующий в такт сердцебиению. «Я думал, что больше никогда его не увижу, – сказал Билл. – И вдруг в 1996 году получил от него письмо. Всю жизнь его мучили осложнения, но он остался в живых!»

Спустя несколько дней вертолеты его отделения летели над демилитаризованной зоной, известной как Груда Камней, недалеко от Ке Сан, где в начале года огонь неприятеля на 122 дня парализовал морскую базу. Как обычно, они выбросились с парашютами, но на этот раз попали прямо на фланг крупного военного лагеря вьетконговцев. Каждый вертолет богов войны сопровождали два тяжело вооруженных вертолета и один вертолет-разведчик, но, как только заговорили сотни пушек, небо сразу опустело. Первый тяжелый вертолет рухнул на землю, пилот второго был ранен в пятку, каким-то образом сумел вывести машину из штопора и неуверенно направился в сторону аэродрома, оставив людей на земле. Их вызволила только 196-я пехотная бригада. К тому времени все парашютисты были ранены, а лучший друг Билла Ларч (Ричард Ларрик, мир его праху!) погиб от вьетконговской пули. Сам он вернулся на базу, постарался поскорее забыть этот жуткий месяц и продолжал воевать.

Возвратившись домой в ноябре 1968 года, Билл Безансон уже не захотел иметь ничего общего ни с армией США, ни с войной во Вьетнаме. У него пропало желание стать ветеринаром или лесничим. На его родном доме в Мичигане отец укрепил плакат «Добро пожаловать домой, сынок!», но он не чувствовал себя дома. Он выходил с отцом на рыбную ловлю в плоскодонке, которую отец смастерил своими руками. Обычно на озере, вдали от матери, они вели свои мужские разговоры, но теперь в основном молчали, лишь изредка перекидываясь односложными словами.

Билл не знал, чем заняться, куда приложить руки. Как-то он поехал к родственникам, показаться им в военной форме и при наградах, и на обратном пути его остановил полицейский, посмотрел на мундир и мрачно проворчал: «Так ты один из тех парней, что убивали детишек!» Его, как героя, попросили выступить в школе, где он учился, и он произнес горячую речь против войны. Узнав об этом, мать пришла в ужас. Она была истовой католичкой и собственными руками стирала покрывало церковного алтаря. Она любила своего сына, но он очень изменился, стал угрюмым и раздражительным и пристрастился к выпивке. А теперь еще выступил против войны. Эта война велась за Бога, страну и за все, во что верит и что отстаивает Америка, во всяком случае, так считала его мать и «молчаливое большинство» американского народа, которые принципиально занимали сторону правительства. После нескольких месяцев напряженных отношений мать в буквальном смысле захлопнула перед сыном дверь дома.

Билл стал пить, затем ушел бродяжничать. В качестве активного члена общества «Ветераны войны во Вьетнаме против войны» выступал на родительских собраниях в школах, в церквях и везде, куда его приглашали. Люди все больше узнавали об убийствах, совершаемых американскими солдатами, и большая часть народа прониклась антивоенными настроениями. Выступая, он не знал, поддерживает ли данная аудитория войну или нет, но рассказывал всю правду.

Сам он потерял веру в войну, когда по приказу своего правительства стрелял и стрелял по неприятелю: он на всю жизнь запомнил горы трупов, горящие деревни, убитых горем людей. Он рассказал, как однажды направил М-16 на своего же солдата, захватившего в плен женщину, и сказал ему: «Если ты зарежешь ее, я убью тебя!» Солдат не имеет права целиться в своего товарища, тем более в зоне военных действий, находясь в окружении неприятеля. Его товарищи считали, что этой женщине известно нечто важное, правда, у них не было никаких доказательств, но они думали, что, вырвав у нее пытками ценные сведения, смогут спасти однополчан. Билл считал, что день за днем они утрачивали ценности, за которые сражались, и отказался стать таким же, как они, не отличающими добро от зла.

– Там легко было пересечь эту грань, – объяснил мне Билл. – Даже порядочные люди теряли себя.

А что же потерял Билл? Думаю, не только веру в войну, но и в жизнь. Он уже не видел в ней смысла, поскольку зло все больше переплеталось с добром. И он не хотел, чтобы такое произошло с другими молодыми людьми, не хотел, чтобы родители продолжали отправлять во Вьетнам своих сыновей.

Но что он мог сделать, помимо этих выступлений? Он бродил с места на место, временно устраивался на какую-нибудь работу, но вскоре снова срывался и уходил куда глаза глядят. У него появлялись друзья, так же, как и он, не выпускающие бутылку из рук. С одними он расставался, потому что они ему не нравились, с другими – опасаясь слишком сблизиться. Однажды летом он добрался до самой Аляски, купил себе мотоцикл «Харлей Дэвидсон» и отправился на нем в нижние штаты. Как он сказал, это было глупо, ведь ему пришлось двести миль трястись по размытым дорогам с рытвинами и ухабами, после чего целый месяц не мог прийти в себя.

Но какое это имело значение? Биллу Безансону исполнилось двадцать пять лет, и он был абсолютно уверен, что до тридцати не доживет. Эта уверенность появилась на войне. Он принес ее домой вместе со своими шрамами и медалями, но тогда он этого не понимал. Большинство молодых людей возвращались с ощущением собственной обреченности. Выкинутые из нормальной жизни, они находили друг друга. В то время они только и говорили, что проживают одолженные у судьбы годы.

Но Билл не умер, а продолжал мотаться по стране, пока не осознал, что ему уже перевалило за тридцать, что 1970-е годы подходят к концу, а он очутился почти в том же месте, откуда двенадцать лет назад начались его странствия. Война окончилась, его злость и возмущение остыли, или, во всяком случае, залегли на дно его души. Теперь он больше проживал на востоке разросшихся пригородов Лос-Анджелеса, по-прежнему работая то здесь, то там, каждые несколько месяцев переезжая с места на место, и, как только его снова охватывал страх, начинал пить и бродяжничать. Между делом он окончил в Алта-Лома колледж Чаффи, получил диплом лесничего, но оставался свободным, как и раньше: ни друзей, ни вещей, ни крыши над головой. В июне 1979-го он оказался в одном местечке под Лос-Анджелесом, где работал в маленькой компании, производящей трейлеры для туристов и подвесные кровати для кабин грузовиков (название компании он не мог вспомнить). Однажды Билл остановился перед светофором на безымянной дороге в центре маленького городка Сан-Бернардино, глядя, как на горизонте разгорается еще одно калифорнийское утро, и в этот момент нежданно-негаданно жизнь его круто изменилась.

Буквально над головой он услышал мощный удар, подобный взрыву гранаты, и инстинктивно пригнулся. Несколько секунд выжидал, но вокруг царила тишина.

Тогда Билл осторожно приподнял голову над приборным щитком. В этот ранний час, в половине шестого утра, улица с двумя рядами домов и темными витринами магазинов была совершенно пустой, не было видно ни людей, ни машин. Он приоткрыл дверцу и вылез осмотреть крышу своей машины, решив, что стал жертвой нападения хулиганствующих подростков. Действительно, на крыше появилась вмятина, в которой лежал какой-то черный комок, и оттуда в разных направлениях стекала красная жидкость.

Потом он понял, что это кровь. А комок – это не пакет, как он подумал сначала, а котенок. Кто-то швырнул котенка в его автомобиль. И судя по виду его распростертого тельца, с порядочного расстояния.

Билл осторожно достал котенка. Тот лежал у него на ладони с закрытыми глазами, с беспомощно свесившейся головкой, поджав лапки. Единственным признаком жизни было судорожное сокращение грудной клетки и сопровождавший каждый тяжелый вдох булькающий звук. Билл знал, что это означает: проникающее ранение легких, которых он достаточно навидался во Вьетнаме. Солдаты его батальона стаскивали с сигаретных пачек целлофановые обертки и прятали их в подсумок. Если приложить такую обертку к ране на легких, на нее тампон, а потом туго обмотать чем-нибудь подручным грудную клетку, можно было спасти жизнь товарищу. В то утро в Сан-Бернардино у Билла не было целлофановой обертки, поэтому он просто зажал отверстие раны большим пальцем, другой рукой провел по мордочке котенка, очистив его ноздри от крови, и оглядел улицу в поисках помощи.

Чуть дальше он заметил вывеску ветеринарной клиники. Окна ее были темными, но Билл издали увидел, что туда вошел человек. Бросив машину на перекрестке, он добежал до двери и стал стучаться. Внутри у котенка продолжало булькать, он истекал кровью.

Какой-то человек открыл дверь, и Билл сунул ему несчастное животное.

– Вызовите врача. Пусть он им займется. Я все оплачу вечером, а сейчас опаздываю на работу.

Человек забрал котенка, и Билл бегом вернулся к машине и успел вовремя примчаться на работу.

Когда вы спасаете животное, между ним и вами возникает особая связь. Допустим, вы вытащили из пруда тонущую собаку или освободили ее от цепи, стянувшей ей горло, или обнаружили где-то на заднем дворе брошенного без еды и питья пса и накормили его. Для вас это было просто волнующим событием дня, но собака отлично понимает, что попала в беду, а вы ее выручили. То же происходит и с кошкой, которую вы не только прикармливаете, так что она уже не хочет от вас уходить, а забираете домой, когда она больна или умирает от голода, и навсегда оставляете у себя. Так случилось с Дьюи, когда зимой 1988 года я достала его из короба для возврата книг. Подобно Дьюи, большинство животных на всю жизнь сохраняют благодарность своему избавителю, в противовес многим людям, которые – что бы вы для них ни сделали – находят повод отвернуться от вас.

А если животное ранено и нуждается в серьезном уходе? Тогда связи становятся еще крепче. Мы с Дьюи привязались друг к другу за ту неделю после его спасения, когда я лечила его обмороженные подушечки лапок. Дьюи сразу понял, что моя доброта не сиюминутна, что я буду с ним до тех пор, пока он во мне нуждается. И я тоже его узнала. Это звучит банально, но как иначе сказать? Я узнала его открытый и приветливый нрав, его доверчивость и дружелюбие. Я видела его в беспомощном состоянии, поэтому поняла его истинную натуру. Я знала, что он мне благодарен, даже любит меня, хотя мы провели вместе всего несколько дней, и что он никогда меня не оставит. Мне нравится говорить, что мы смотрели друг другу в душу, и, возможно, так оно и было. Думаю, между нами действительно зародилась глубокая взаимная связь, становившаяся все сильнее в течение последующих девятнадцати лет. А может, просто мы слишком много были вместе и поняли, что мы оба существа с открытым сердцем, готовым к любви.

Нечто подобное произошло и с Биллом Безансоном. Он еще не любил котенка, когда бежал с ним к ветеринару. Это был просто акт милосердия со стороны человека с добрым сердцем, который никогда не оставлял без помощи попавшее в беду животное. И наверное, было бы преувеличением думать, что он полюбил малыша, когда пришел к ветеринару после работы и узнал, что каким-то чудом котенок выжил. Ведь с того памятного сентября 1968-го Билл Безансон ни с кем не завязывал серьезных отношений. Напротив, он двенадцать лет старательно избегал таких отношений и ожесточал свое сердце против любой связи.

Будет более правильным сказать, что Билл Безансон пришел в восхищение от стойкости и живучести котенка. Это крошечное создание весом всего в несколько фунтов и возрастом не старше полутора месяцев оказалось настоящим борцом за жизнь! Билл ошибался, когда думал, что котенка швырнули в машину или что он сорвался с балкона. Нет, он выпал из когтей хищной птицы. Ранним утром охотится за пищей только сова. Она пикирует на маленькое животное, наносит сильный удар своим острым клювом, стараясь перебить позвоночник, и только в гнезде окончательно его добивает. Котенок выдержал первый удар и стал драться с совой, поэтому у него на мордочке были следы от ее когтей, и во время схватки сова случайно выпустила его.

– Да, ну и кот! Просто ужас берет! – изумленно повторял ветеринар, которым оказался человек, утром вышедший навстречу Биллу, описывая ему полученные котенком повреждения. – Надо же, упал с неба прямо вам на крышу… Даже представить страшно!

– Так он и получил свою кличку, – обычно заканчивал Билл рассказ о том случае. – С того момента он стал называться Спуки[13].

Спуки оставался в клинике целую неделю. Восхищенный им доктор лечил его бесплатно, Биллу приходилось только покупать лекарства, правда в большом количестве. Спуки нуждался в серьезном лечении и уходе. Он получил травму от удара, колотую рану и в дополнение ко всему инфекцию. Все его крошечное тельце было в синяках и глубоких царапинах, к тому же у него были настолько серьезные внутренние повреждения, что в течение месяца он не мог принимать твердую пищу. Билл кормил его с ложечки несколько раз в день. Спуки зашили рану на груди, нанесенную острым клювом совы, поэтому на шею ему надели защитный конус из пластика, чтобы он не мог порвать швы зубами. В этом воротнике, похожем на мегафон, малыш выглядел невероятно жалким и трогательным.

Но даже в таком виде он был прелестным. Хотя ему не было еще и двух месяцев, можно было представить, что он станет стройным и худощавым. У него была длинная узкая мордочка, похожая на морду пантеры, в посадке головы с большими умными и спокойными глазами чувствовалось нечто царственное, как у кошек на древних египетских резных изображениях. При обычном освещении он казался совершенно черным, но на солнце, которое он очень любил, высвечивался блестящий рыжеватый подшерсток. Вел себя Спуки ровно, на людей не бросался, не приставал к ним с жалобным мяуканьем, не таскал карандаши, но этот медный оттенок шерстки выразительно говорил о таящейся под внешним благодушием смелой и сильной натуре. Уже теперь было ясно, что он не даст себя в обиду.

Привязался ли Билл к Спуки всей душой за тот месяц, когда кормил его с ложечки? Если допытываться, вероятно, он сказал бы, что именно тогда и полюбил котенка. Но спустя тридцать лет это трудно было бы утверждать. Да и кто может точно сказать, когда и от чего зарождается любовь?

Впрочем, это не так уж важно. Важно то, что сам кот полюбил Билла Безансона сразу и навсегда. Перебравшись в новое жилище, Билл первым делом вырезал отверстие в натянутой на дверную раму москитной сетке, чтобы Спуки мог свободно входить и выходить. Пока Билл работал на конвейере или в гараже, Спуки разгуливал по улицам и по окрестностям городка. Но как только Билл возвращался с работы, он мчался домой. Если Билл не заставал его сидящим у двери в дом, то стоило ему крикнуть «Спуки!», и тот летел на зов сломя голову. Зачастую он бежал издали, и Билл видел, как кот буквально перелетает через забор. Он с разбегу налетал на Билла, терся и вился вокруг его ног, не давая ему шагу сделать. Билл укладывался с банкой пива на диван, а Спуки ложился ему на живот, вытянув на его груди лапы, и лизал его в нос. Улица его уже не интересовала, он предпочитал находиться со своим другом. Иногда они целый вечер сидели рядом.

Их связывала не просто дружба, а родство душ и похожий жизненный опыт. Подобно Биллу, Спуки столкнулся с темной стороной жизни. Подобно Биллу, он мог погибнуть, но остался живым и здоровым, не утратив природной жизнерадостности, которая смягчала тяжелое нравственное состояние Билла. Ночью Спуки забирался к нему в кровать. Билл всегда спал на боку, а Спуки укладывался на подушке, прижавшись мордочкой к его бороде. Затем лапкой тянул его руку к себе, пока Билл не обнимал его. Даже если Билл засыпал один, проснувшись, он всегда обнаруживал, что Спуки лежит клубочком в его объятиях. И это было очень важно: спустя десять лет после возвращения с войны он впервые стал спать спокойно, без кошмаров, постоянно чувствуя во сне маленькое теплое тельце своего друга и стараясь не придавить его.

Однако не каждый вечер проходил так мирно и спокойно. Как многие ветераны войны во Вьетнаме, Билл частенько устраивал вечеринки, и тогда в его доме шумели мужские голоса, гремела музыка, рекой лилось пиво и всю комнату застилали клубы дыма от сигарет. Бродила ли еще в них молодая кровь, пытались ли они таким образом заглушить страшные воспоминания или пускались во все тяжкие от ощущения собственной обреченности, но так или иначе это был не просто разгульный образ жизни. Если в доме становилось чересчур шумно, Спуки уходил в заднюю комнату и укладывался на рюкзак Билла или забирался в его спальный мешок, но вообще против гостей он не возражал. Обыкновенно он сидел на спинке дивана и принюхивался к дыму или соскакивал на пол и тыкался холодным влажным носом кому-нибудь в ногу. Это был коронный номер Спуки – подкрасться к человеку и прижаться носом к оголенной коже между носками и брюками. Ощущение было такое, как будто на это место плеснули холодной водой. Так он привлекал к себе внимание. Человек нагибался, чесал ему за ушком, гладил по спинке, и если кот чувствовал в нем дружелюбие, то забирался к нему на колени и сворачивался клубочком. Ему очень нравилось лежать на коленях.

Холодный носик Спуки был его визитной карточкой, его предупреждением. Что бы ни происходило вечером, Билл Безансон был уверен, что ровно в половине шестого утра ощутит на себе прикосновение холодного носа друга. Как многие кошки, Спуки обладал внутренним чутьем времени. Он точно знал, во сколько ему должны подать еду, и задержек не терпел. Как бы отвратительно ни чувствовал себя Билл, в половине шестого он брел в темную кухню и ставил перед Спуки мисочку с едой.

– Он очень ко мне привязался, – объяснял Билл. – Он очень ко мне привязался.

И Билл Безансон тоже испытывал к нему сильную привязанность, без кота никуда не ходил. Если Билл находился дома, Спуки был рядом с ним, если выходил погулять, Спуки степенно следовал сзади. Теперь, если на Билла накатывала тоска, гнавшая его бродяжничать, он уже не был одинок, с ним был Спуки. Походный котелок, рюкзак с небольшим запасом продуктов – вот и все, что они брали с собой в дорогу. Пока Билл голосовал у обочины, Спуки охотился в траве на кузнечиков, наскакивал на бледно-желтые головки нарциссов, которые покачивал легкий ветерок, или играл со своей тенью. Как только какая-нибудь машина тормозила, Билл окликал кота, и тот моментально подбегал, вскакивал на сиденье, и они отправлялись в путь.

Если Билл выводил свой «Харлей» – тот, что приобрел на Аляске, – он привязывал переноску Спуки к багажной сетке за собой. Но однажды он увидел человека с чихуахуа, который сидел на бензиновом баке, прямо за рукоятками мопеда, и подумал, что Спуки это наверняка понравится. Понимая, что лапки Спуки будут съезжать с металлического корпуса бензобака, он нашел кусок ковра и прикрепил его к баку двусторонним скотчем, но ковер сползал, и тогда он приклеил его к поверхности бензобака. Когда Билл снижал скорость до двадцати миль в час, Спуки щурил глазки, прижимал уши к голове и наслаждался встречным ветром, который ерошил его шерстку. Но как только Билл превышал эту скорость, Спуки сразу спрыгивал со своего сиденья. Он не злился, просто ему не нравилась слишком большая скорость. Сидя в своей переноске позади Билла, он спокойно переносил любую скорость, но только не на бензобаке. Однажды Билл решил принять участие в ралли на мотоцикле, которое проводилось в Стерджисе, Южная Дакота, и, преодолев расстояние больше тысячи миль, въехал на главную улицу городка с сидящим на бензобаке Спуки. Встречающие хохотали, выкрикивали приветствия, отпускали грубые шутки, но Спуки хранил презрительное молчание. Прижав уши, он проследовал через городок, как самый крутой и хладнокровный мотоциклист.

Они повсюду разъезжали вместе. Разбивали лагерь в лесу, собирали насекомых для коллекции Билла, карабкались по горам Сьерра-Невада, на попутных машинах добирались до Аризоны, чтобы увидеть громадные валуны и залежи кварцитов и песчаника, ездили на фестивали рок-музыки, и Спуки сидел с Биллом рядом на одеяле, брошенном на траву. Когда Билл переезжал в новое жилище, что он делал теперь каждый сентябрь, Спуки безропотно перебирался вместе с ним. За исключением пивного бара и работы, они повсюду были вместе – неразлучные друзья Билл и Спуки.

В 1981 году их семья пополнилась еще одним членом – женщиной. Во время извержения вулкана Святой Елены на западе штата Вашингтон ее дом накрыло толстым слоем пепла, и так случилось, что она сняла комнату у Билла, когда он жил в Южной Калифорнии. Билл заправлял пивным баром, а его квартирантка обслуживала посетителей придорожной закусочной, и они частенько сиживали вместе за кружкой пива. Билл и Спуки по-прежнему вели скитальческую жизнь, каждый сентябрь меняя место жительства, и, когда после какой-то ссоры эта женщина вернулась в родной штат Вашингтон, они последовали за ней. Билл и опомниться не успел, как они поженились. Билл устроился на металлообрабатывающий завод, остепенился и… стал пить.

– Все они были поверхностными, – позднее говорил он о своих отношениях с людьми. – Ничего глубокого и серьезного. Только у животного душа верная и преданная.

В тот сентябрь они снова снялись с места, и на следующий год, и через год. Он и не думал о том страшном сентябре 1968 года во Вьетнаме, прошло уже пятнадцать лет, и он не видел здесь связи. Просто каждый сентябрь его охватывало непреодолимое стремление снова отправиться в дорогу, и он уже не думал ни о жене, ни о работе, даже о Спуки. Страх, который преследовал Билла все эти годы, был сильнее всего.

Нечего и говорить, что брак Билла длился недолго. Он был обречен на неудачу в самый день венчания, когда Билл встал и в ответ на вопрос священника, желает ли он взять эту женщину в жены, произнес «Да» и подумал: «Что я делаю?» Отношения резко испортились уже через год, когда как-то ночью Билла разбудил испуганный вопль жены. Спуки, по ночам бродивший по лесу, принес им подарок – большую и толстую садовую змею, которая извивалась на простынях.

– Прогони этого проклятого кота! – потребовала жена. – Чтобы его духу здесь не было!

Стало ясно, что их отношения скоро прервутся. Они разошлись на год, затем еще год прожили вместе, но в 1986-м развелись официально. Спуки снова устраивался на коленях у Билла, спал с ним рядом на подушке. С тех пор их семья состояла из одних мужчин.

Спуки притащил змею в постель супругам вовсе не из ревности и не от одиночества. Ему не требовалось доказательств любви хозяина, потому что они оба чувствовали сильнейшую связь друг с другом. Уют и спокойствие – вот как я определяла такие же отношения с Дьюи. Уверенность во взаимной любви. А змея? На то он и был отважным Спуки.

Он был непоседливым, живым и игривым котом, готовым к любым приключениям. Однажды Билл с женой жили в доме у самого озера. В каждой квартире имелся балкон, а квартира Билла находилась на первом этаже, всего в нескольких футах от земли. Каждое утро жившая этажом выше женщина бросала со своего балкона пригоршни зерен кукурузы обитавшим на озере уткам и канадским гусям. Спуки стоял у задвигающейся застекленной двери и мяукал на птиц, а его хвост подрагивал от возбуждения. Таким уж он был, никогда не упускал возможности поиграть.

Однажды Билл отодвинул дверь балкона, но Спуки не бросился сразу на балкон, а попятился в глубь комнаты, разбежался и, перелетев через перила, плюхнулся прямо в стаю уток и гусей. Те с перепуганным гоготом бросились спасаться, всполошенно хлопая крыльями и в панике наскакивая друг на друга. Задрав хвост и голову над водой, Спуки выплыл на берег и, гордый собой, важно зашагал к дому. С тех пор, стоило Спуки завидеть стаю, он мяукал и терся о ноги Билла, пока тот не открывал ему дверь.

Но однажды Спуки разогнался и прыгнул… прямо на голову громадному гусю. Испуганный гусь выскочил из воды футов на пять, загоготал, опять плюхнулся в воду и, с шумом хлопая крыльями, из которых так и летели перья, побежал по воде, подпрыгивая и пытаясь взлететь. Спуки изо всех сил прижался к его спине и быстро оглянулся на Билла. Билл успел увидеть его обезумевшие от страха глаза. Затем гусь оторвался от поверхности воды, пролетел около десяти футов и, рухнув на землю, покатился вниз по берегу. Перед взглядом Билла мелькали то клюв, то красные лапы гуся, то кошачий мех. Потом гусю удалось встать на ноги, и он опрометью побежал к озеру. А Спуки припустился домой. С тех пор он больше не рисковал прыгать в гущу стаи.

Но он оставался собой и вечно что-нибудь выкидывал. Не раздумывая, бросался он навстречу опасности, а потом со всех ног мчался домой. В этом и было его очарование: он был самым любящим и ласковым существом, но при этом неутомимым искателем приключений. Он мог, уютно свернувшись, дремать у вас на коленях, а в следующую секунду броситься вслед прошуршавшей в траве змее.

Когда в их семье появился черный кот по кличке Зиппо, Спуки встретил его очень приветливо. Это произошло вскоре после знакомства Билла со своей будущей женой, когда после работы он часто задерживался за игрой в бильярд и решил, что Спуки нужен приятель. Где-то во время путешествий Спуки заразился кошачьей разновидностью СПИДа, поэтому Билл поместил в местной газете объявление, что ищет дружелюбного кота с положительной реакцией на ФИВ. Нашлась одна молодая семья, у которой не было средств на лечение своего больного котенка, и через несколько дней в доме Билла появился Зиппо.

Спуки сразу его полюбил. Он не только принял его, а стал относиться к котенку, как к младшему брату. Они удивительно дополняли друг друга. Спуки был лидером, вечно что-нибудь затевавшим, а Зиппо был толстым и добродушным лежебокой. Спуки гонялся за насекомыми, а Зиппо валялся в доме. Спуки сопровождал Билла на улице, а Зиппо следил за ними из окна. В те редкие случаи, когда Зиппо выходил из дома, он забывал, что нужно вернуться домой, когда его зовут. Его внимание отвлекали высокие стебли травы или пляшущие тени на заборе, так что он возвращался в дом, только когда на пол ставили его миску с едой. Однажды Зиппо решился выйти на прогулку и встретил в траве очень большого паука. Он играл с этим пауком весь день и вернулся домой, когда игра ему наскучила. Спуки дремал на кровати. Зиппо прыгнул к нему и стал пристально на него смотреть. Спуки вскинул голову. Выслушав бессловесное сообщение, он спрыгнул на пол, побежал прямо к пауку и в свою очередь затеял с ним игру.

Насколько близки они были? Как-то раз Билл сделал одну за другой три фотографии. На первой Зиппо лизал Спуки ухо. На второй Зиппо высунул язык с таким видом, как будто только что попробовал что-то ужасно неприятное, а Спуки выглядел усмехающимся. На третьем снимке уже Спуки лизал ухо Зиппо, будто хотел сказать: «Все в порядке, братишка, в тот раз я тебя провел, но мы все равно друзья».

Трое мужчин жили очень дружно, но не все было так гладко. После развода Билл чувствовал себя растерянным. Он не мог понять, что произошло между ним и женой, но был уверен, что с ним не все нормально. Почему его не может любить женщина? Почему его семейная жизнь не удалась? Между ними была стена. За пять лет супружеской жизни они ни разу не поговорили друг с другом откровенно, по душам, но он винил не жену, а себя.

– После развода я некоторое время сильно пил, – признается Билл. – И нагружал себя всякой тяжелой работой.

Ребенком, на ферме родителей в Мичигане, Билл мечтал стать лесничим. Он получил эту специальность, участвовал в тушении лесных пожаров, даже работал в Бюро охраны природы, но в течение нескольких лет на свои заявления в Службу леса получал вежливые отказы. На экзаменах у него всегда были высокие оценки, но работа почему-то доставалась менее квалифицированным соискателям. После одиннадцатого отказа и развода он пришел в такое отчаяние, что заглянул в контору первого же завода, которое встретилось ему на пути. Когда он заполнял заявление, вошел мастер, швырнул на стол секретарю пачку бумаг и сказал о ком-то:

– Подпишите ему последний чек. Он уволен. – Потом повернулся к Биллу и спросил: – Ты умеешь «тушить мясо»?

– Конечно, – не моргнув глазом, солгал Билл.

– Тогда ты принят. Утром приходи с заявлением.

Билл сразу направился в библиотеку узнать, что значит «тушить мясо». Он понятия не имел об этой работе. Оказалось, это означало спаивать разные медные части, как делает водопроводчик, когда спаивает вместе трубы. Биллу почудилось в этой работе какое-то сходство с двумя одинаковыми существами (человеком и кошкой), которые становятся крепким и неразрывным единством. К тому же эта работа обещала карьеру. Завод производил лопасти для вертолетных двигателей, и с «тушения мяса» он постепенно перешел к сборке вертолетов. Билл работал на «Боинге» двадцать лет с небольшими перерывами, пока не ушел на пенсию в 2001 году. И отдавал тяжелой работе все силы, стараясь заглушить неудовлетворенность жизнью.

И по мере того, как месяцы работы на заводе превращались в годы, с ним были Спуки и Зиппо. Порой Билл Безансон проводил на заводе по шестнадцать часов и даже несколько дней, но когда он возвращался домой, усталый или пьяный, Спуки неизменно встречал его у дверей. Прежде чем расположиться на отдых перед телевизором, Билл ставил на столик все, что могло понадобиться: пиво, чипсы, бумажные салфетки, телевизионный пульт и книги. Он знал, что стоит ему усесться на диван, Спуки сразу вспрыгнет ему на колени, и не хотел потом вставать, чтобы не беспокоить кота. Потом он ложился спать, и Спуки пристраивался у самого его лица, требовал, чтобы он его обнял, и Билл засыпал под его равномерное урчание и вдыхал запах его мягкой шерстки. А Зиппо сворачивался клубочком за спиной у Билла.

Наконец Билл почувствовал себя готовым к переменам. Он устал от монотонного чередования пьянства, отупляющей работы и жизни в дешевых наемных квартирах; компанию ему составляли только Спуки и Зиппо.

В Калифорнии, как раз перед женитьбой Билла, одна из его подружек заболела СПИДом. Это было в начале 1980-х, все страшно боялись этой болезни и сразу от нее отдалились. Один Билл не испугался и стал за ней ухаживать. Готовил ей еду, мыл, убирал за ней – словом, делал все, кроме инъекций анестетиков. Он оставался рядом до самой ее смерти. Впервые с 1968 года Билл почувствовал себя нужным.

Спустя десять лет он снова бросил пить и начал искать подобную работу в системе здравоохранения. Простояв у конвейера на вертолетном заводе десять часов смены, он отправлялся на десятичасовое ночное дежурство в центре реабилитации наркоманов, но от постоянного недосыпания едва держался на ногах. Когда один из его приятелей заболел раком мозга, Билл устроился на работу в медицинский центр по мозговым травмам, где помогал выхаживать пострадавших во время серьезных аварий на дороге. Он стал лечить гипнозом, помогая жертвам преступлений, несчастных случаев и насилия справиться с посттравматическим стрессом, не осознавая, что и сам был такой же жертвой. Работа была невероятно утомительной физически, эмоционально и умственно.

Но почему он ею занимался?

– У меня было такое чувство, что я возвращаю долг.

– Как это?

Пауза.

– Потому что я вышел живым и невредимым из некоторых тяжелых ситуаций. – Снова долгая пауза. – Благодаря тому, что мне кто-нибудь помогал.

Во время особенно долгого прекращения деятельности завода Билл поступил на работу в хоспис, ухаживал за умирающими у них в доме. В первый раз компания направила его к одной из самых трудных пациенток в списке. Она была очень раздражительной, невоздержанной на язык и изводила тех, кто за ней ухаживал, непрерывным нытьем и жалобами. Неудивительно, что санитары менялись у нее через каждую неделю. На второй день работы Билла она грубо закричала на него, а он повернулся к ней и спросил:

– Вы смерти боитесь, да?

Она замолчала, возмущенно уставилась на него и хотела что-то сказать, но опустила взгляд. Билл присел к ней на кровать, и они стали разговаривать о жизни, о прошлом и будущем. Он не вставал, пока она не выговорилась до конца.

Через несколько дней, когда у него был выходной, ему позвонили дети этой женщины.

– Мама умирает и хочет вас видеть.

Он пришел, и она выслала детей из комнаты.

– Расскажите мне, на что это похоже, – дрожащим голосом попросила она.

– Представьте себе самое красивое место, где вам приходилось бывать, – сказал Билл, – и вы перенесетесь туда.

Она закрыла глаза. И когда снова заговорила, казалось, будто ее голос доносится откуда-то издалека.

– Вы были правы, Билл.

И с этими словами умерла.

«Вот это и есть мое предназначение», – подумал Билл.

Он оставил работу на вертолетном заводе и посвятил все свое время ухаживанию за безнадежно больными. Он нашел медицинскую сестру, которой полностью доверял, и организовал компанию. Они работали по очереди по пять дней, обеспечивая больным постоянный уход и внимание. Уходя на работу, он оставлял Спуки и Зиппо пятигаллонную емкость с кормом, который поступал из его днища в миску котам. В москитной сетке было отверстие, так что коты могли в любую минуту выйти наружу. Зиппо предпочитал оставаться дома и спать, а Спуки обожал бродить по лесам, окружавшим такие городки на северо-западе штата Вашингтон, как Дарлингтон и Греннит-Фолс, в которые Билл постоянно возвращался из своих долгих странствий. Лес с высокими деревьями, каких никогда не видел Спуки, подходил к самым домам. В погоне за белкой он опрометью взлетал на сорокафутовую сосну, затем ложился на ветку и отдыхал, а белка с верещанием пряталась от него на самом конце тонкой ветви. Спуки невероятно привлекали эти проворные красивые зверьки. Ему казалось, что они созданы исключительно для того, чтобы доставлять удовольствие кошкам – в отличие от мышек-полевок, которые жили у подножия деревьев под толстым слоем хвои и существовали для того, чтобы их есть. Спуки разрывал хвойное одеяло, танцевал на задних лапках, когда находил мышь, и потом бросался на беззащитное существо. Если бы это зависело от Спуки, он охотился бы на полевок целыми днями.

Но как только Билл приходил домой и звал его «Спуки! Спуки!», кот бросал свое любимое занятие и бегом мчался домой. Иногда он оказывался на заднем дворе, иногда за десять домов от своего жилища, но на оклик Билла стремглав несся к нему. Минута – и вот он перескакивает через забор. Билл понятия не имел, чем Спуки занимался, но очень любил смотреть, как он взлетает над забором и приземляется во дворе. Не в силах остановиться, кот с разлета скользил по траве и врезался Биллу в башмаки. И они проводили дома весь день, лежа на диване. Билл отдыхал от эмоционального напряжения пяти дней, посвященных уходу за умирающими, а Спуки приходил в себя после пяти дней без Билла, с одним Зиппо.

Но природа не терпит постоянства. Сегодня ты охотник, а завтра – добыча. Однажды вечером, в Греннит-Фолс, Билл вышел выбросить мусор и услышал где-то рядом злобное рычание койотов. Он уловил какое-то движение, мелькнувший в тени хвост койота, и вдруг увидел Спуки. Кот висел в воздухе, буквально цепляясь лапами за морды четырех койотов, которые с яростным рычанием щелкали клыками. Схватив топор, Билл заорал «Спуки!» и бросился бежать на выручку своему любимцу. Тот продолжал болтаться в воздухе, отталкивая от себя морды хищников, но как раз в тот момент, когда на помощь подоспел Билл, один койот сомкнул челюсти на мордочке Спуки и стал тащить его в сторону. Со страшным криком Билл замахнулся топором, и койоты бросили добычу и стремительно скрылись в лесу. Спуки вскочил и помчался в другую сторону, к дому. Войдя в дом, Билл увидел Спуки, лежавшего на своей любимой подушке в луже крови. Билл побежал с ним к ветеринару. У кота оказалась глубокая рана и сломанная челюсть, но, принимая в течение нескольких недель только жидкую пищу, он полностью выздоровел. Несмотря на нанесенные койотами раны, Спуки не утратил жажды жизни и прежнего величественного облика египетской кошки.

В Даррингтоне, Вашингтон, маленьком неприглядном городке на северо-востоке от Сиэтла, расположенном на окраине Национального заповедника на горе Бейкер-Сноукалми, Спуки повстречался с медведем. Дом, в котором в тот год поселился Билл, стоял на берегу реки Сок, и каждый день медведь, тяжело переваливаясь с боку на бок, брел через двор к реке, вылавливал лосося и, усевшись на берегу, с аппетитом закусывал. И каждый раз Спуки потихоньку подкрадывался, проскальзывал между мохнатыми лапами медведя, хватал кусок рыбины и убегал. Косолапый лениво взмахивал лапой, но Спуки успевал удрать. И вот однажды Билл смотрел в окно и увидел, что медведь поймал большую рыбину. И Спуки тут же скользнул между его лапами, чтобы ухватить кусочек. Медведь лениво занес для удара лапу… Но на этот раз Спуки вцепился в мясо рыбы, еще не отделенное от скелета, который медведь прижимал к земле другой лапой, так что коту пришлось напрячь все силы, чтобы оторвать лакомый кусок. В этот момент его и настиг мощный удар медвежьей лапы и отшвырнул через кусты в соседний двор.

Билл обомлел от ужаса. Все, Скупи погиб! Как только медведь уйдет, нужно будет забрать оттуда его тело, с щемящей болью в сердце думал он.

Однако спустя минуты две Спуки, пошатываясь, пролез через отверстие в москитной сетке в дом. У него было сломано три ребра, на боку зияла большая рана, но он так и не выпустил из пасти тот лакомый кусок лосося.

Вот таким был Спуки – безмерно преданным другом Билла, но при этом самозабвенно гоняющимся за белками на высоченных деревьях и отважно рискующим жизнью, воруя у медведя куски рыбы. И еще он был стойким и поразительно живучим. Казалось, не существовало травмы, полученной либо от противника, либо в результате несчастного случая, которая могла бы его остановить. Он отважно бросался в любое рискованное приключение: прокатиться на гусе, поймать змею, дразнить медведя, но в одном Билл был уверен: Спуки всегда вернется домой.

Но однажды он не вернулся.

Это было в 1990-х годах. Через восемь лет Билл отказался от своей работы по уходу за безнадежно больными. Он чувствовал себя совершенно опустошенным тяжелыми переживаниями, связанными с вынужденным прощанием со своими подопечными. Поэтому вернулся к своей прежней работе механика, сначала на вертолетном заводе, а после того, как прошла новая волна сокращений, – на кораблестроительном заводе. Однажды в пятницу владелец завода пришел в цех и сказал: «Дела идут очень плохо, хуже некуда. С понедельника все, кто носит бороду, считаются уволенными». Казалось бы, совершенно нелепое решение, но хозяин не шутил. Он терпеть не мог людей с бородой, а в штате Вашингтон вас запросто могли уволить только потому, что боссу не нравится ваша прическа.

Билл пришел домой и все выходные думал, как быть. Во Вьетнаме он получил серьезное ранение, о котором до сих пор не хочет говорить, и провел на лечении в госпитале три месяца. Когда с него наконец сняли все повязки, он посмотрелся в зеркало и увидел, что у него выросла борода. Он больше не хотел иметь ничего общего с армией, которой он тоже не был нужен, но борода ему понравилась, и он не сбривал ее больше двадцати лет. И решил, что и сейчас не станет этого делать. В понедельник утром его уволили – из-за бороды! Но и те, кто сбрил бороду, в течение месяца тоже были уволены.

Спустя несколько дней как-то вечером он разговорился с барменшей местного охотничьего клуба, объяснил свое положение, и она предложила ему несколько месяцев пожить в ее доме. Она уезжала на лето, и ей нужен был кто-нибудь, кто стал бы кормить ее коз. Уже через два дня Билл, Спуки и Зиппо перебрались в красивый дом на северо-западе штата Вашингтон. А еще через два дня неожиданно вернулась его хозяйка. Она поссорилась с мужчиной, у которого думала погостить, и теперь не собиралась никуда уезжать, а Биллу с его котами предложила убираться вон.

К несчастью, в самый разгар спада производства найти новое жилье было непросто. Билл не мог снимать квартиру, не имел постоянного заработка или счета в банке, и его собственный квартирный кризис затянулся. В течение двух недель Билл мотался по окрестностям в поисках работы, а хозяйка с каждым днем злилась все больше. Наконец он нашел место медбрата по ухаживанию за тяжелобольным. В условиях спада это была хорошая работа, и Билл испытал огромное облегчение. Придя домой после первого дня новой работы, Билл первым делом позвал Спуки, чтобы отпраздновать это событие.

Спуки не появился.

Не пришел он и к ужину, и к тому времени, когда Билл обычно ложился спать.

Билл понял: что-то случилось. Он искал его в ближайших окрестностях, но Спуки нигде не было. Хозяйка дома предположила, что его могли схватить койоты. Но у Билла не было ощущения смерти друга. Он думал, что Спуки по ошибке заперли в гараже или в рабочем сарае, и, когда он вырвется на свободу, обязательно придет домой. С наступлением темноты Билл выходил на крыльцо и долго стоял, прислушиваясь, не идет ли Спуки. И каждый раз ему казалось, что он слышит вдали мяуканье своего любимца. Зиппо тоже всюду искал Спуки, так что, возможно, ветер доносил его мяуканье. Но Билл так не думал. Он просыпался среди ночи, уверенный, что слышал Спуки. Он стал думать, что Спуки упал в заброшенный колодец или провалился в какую-нибудь яму, и начал обходить задние дворы и часами бродить по лесу в поисках кота. За свою жизнь Биллу много приходилось ходить пешком, но ни разу в поисках Скупи.

Но проходили день за днем, а Спуки все не было. Хозяйка требовала, чтобы Билл с Зиппо ушли, она уверяла, что Спуки наверняка стал добычей койотов. Но вообще этот паршивый старый кот ей был безразличен, она хотела снова стать хозяйкой в своем доме. Билл каждый день ссорился с ней, убеждал, что он просто не может уйти без Спуки.

Спустя три недели хозяйка появилась на пороге его комнаты и с криком потребовала, чтобы Билл убирался к черту. Билл снова отказался, объясняя, что без Спуки он не уйдет. Ведь Спуки может оказаться живым. Разъяренная женщина отвернулась, взглянула на задний двор и, побелев как мел, схватилась за косяк, чтобы не упасть. По двору шел Спуки. Он вконец отощал и был невероятно грязный, но живой!

Билл схватил его на руки и зарылся лицом в его клочковатую шерсть.

– Спуки, Спуки! Я знал, что ты вернешься!

В тот же вечер они покинули негостеприимный дом. Им некуда было идти. Билл просто забрал своих друзей, изможденного Спуки и толстого, как сарделька, Зиппо, немногочисленные пожитки и ушел. Пока Билл не получил первую зарплату, они ночевали в его автомобиле.

Примерно через год он сидел в баре, и между ним и соседом по столику завязался случайный разговор. Сосед выслушал историю о пропаже Спуки и воскликнул:

– Постой, так ты и есть тот парень, что жил у моей матери! Так она же отвезла твоего кота на свалку, приятель! Помню, ее едва удар не хватил, когда кот вернулся…

Свалка находилась в двадцати милях от городка. Целых три недели понадобилось Спуки, чтобы преодолеть это расстояние, но он не сдался и все-таки дошел до дома! Он пережил схватку с совой, сумел вырваться из хищной хватки четырех койотов, уцелел после мощного удара медведя! Да, Спуки был истинным борцом и стоиком!

Однако со временем наступает момент, когда мы уже не можем вернуться. Зиппо первым достиг этого момента в июне 2001 года, в возрасте восемнадцати лет. Рано утром Билл отвез его в ветеринарную клинику для заурядной операции по удалению новообразования и днем позвонил узнать, как там Зиппо, совершенно уверенный, что с ним все в порядке. Доктор Колл занимался Зиппо и Спуки уже в течение пятнадцати лет, когда они только переехали в штат Вашингтон. Вскоре после переезда на глазах у Билла машина сбила собаку. Он выбежал на дорогу, поднял собаку и отвез в ближайшую клинику для животных. Собака кусала себя и визжала от жуткой боли. Когда Билл протянул к ней руки, она зарычала и укусила его в плечо и шею. На столе в кабинете врача, обезумев от ужаса, она билась и отчаянно скулила. Вошел доктор Колл, ласково провел по ее спине рукой, и она мгновенно успокоилась.

На Билла это произвело столь сильное впечатление, что на следующий день он привез к доктору Коллу Спуки и попросил осмотреть его. Спуки и доктор Колл сразу прониклись друг к другу любовью. Позднее он лечил Спуки после нападения койотов и удара медведя. Он с изумлением выслушал историю о схватке кота с совой и назвал Спуки чудо-котом.

Но сейчас доктор Колл отвечал по телефону, шмыгая носом и едва удерживаясь от слез. Организм Зиппо отрицательно отреагировал на анестезию, и во время операции он скончался. Бедняга Зиппо! Еще накануне этот славный толстячок был так полон жизни, и вдруг его не стало… Билл и Спуки тяжело переживали его смерть.

Впрочем, и у самого Спуки за последние несколько лет здоровье серьезно пошатнулось. Ему было около двадцати одного года, и его стал одолевать кошачий СПИД. Кот с трудом принимал пищу и был подвержен внезапному и резкому появлению высокой температуры, отчего все его тело сотрясала неудержимая дрожь. Он стал вялым и грустным, сильно тоскуя по своему ленивому младшему брату и верному другу. Приходя с работы, Билл закрывал все двери в доме. Их открывал Спуки в поисках Зиппо.

Билл взял другого котенка, такого же черного, как Зиппо, чтобы у Спуки был товарищ. Но тот отнесся к нему с полным равнодушием. Он ни к кому не испытывал неприязни или вражды, даже к несчастным полевкам, охотиться на которых побуждал его врожденный инстинкт, но новый котенок ему был не нужен.

Приступы лихорадки становились все сильнее, все чаще он отказывался от еды. Спуки очень похудел, сердце его ослабело. Билл приехал с ним к доктору Коллу, и тот сказал, что ничем не может помочь бедному Спуки, которому осталось жить всего несколько дней, во время которых ему придется тяжело мучиться от болей.

Спуки был неутомимым борцом за жизнь, отважным воином и искателем приключений, верным другом и постоянным спутником Билла вот уже больше двадцати лет. Когда Билл нуждался в его поддержке, он всегда оказывался рядом и спасал его от смертной тоски, от ночных кошмаров и одолевавших его временами депрессии и страха. И всегда возвращался домой, стоило ему услышать зов Билла. И даже в конце жизни он не хотел умирать. Большинство кошек, когда им делают последний укол, ложатся и спокойно засыпают вечным сном. А Спуки вскричал, как только игла коснулась его кожи, отчаянно замяукал и попытался вырваться. Затем обернулся, посмотрел Биллу прямо в глаза и зарычал, как лев. Он будто заявлял, что продолжает бороться, что не готов к смерти, что Билл допустил страшную ошибку.

Этот крик отозвался в сердце Билла Безансона как удар молотом. Он преследовал его во сне и наяву. Доктор Колл уверял, что Билл поступил правильно, милосердно, что Спуки оставалось жить не больше недели, что ему предстояли тяжкие муки. Но отчаянный, возмущенный крик Спуки не давал Биллу покоя, чувство вины непрестанно грызло его. Спуки хотел жить! Даже страдая от боли, даже чувствуя, что умирает, он хотел жить.

Спустя несколько недель, 11 сентября 2001 года, в Нью-Йорке были взорваны башни-близнецы. Билл Безансон поднял взгляд от сборочного конвейера на «Боинге» и посмотрел на потолок цеха, гадая, летят ли еще другие самолеты с террористами, останется ли он в живых. Ему было невыносимо тоскливо без Спуки и Зиппо, он утратил смысл существования, который ему давало их присутствие. На этот раз он остался по-настоящему одиноким.

Затем он получил письмо без адреса отправителя. (Позднее он выяснил, что оно было послано из клиники доктора Колла.) Услышав через семь лет о смерти Дьюи, Билл прислал мне копию этого письма. «Я знаю, – писал он, – как вы страдаете из-за кота, потому что я сам так поступил со своим любимым котом». Он надеялся, что это письмо поможет мне, как помогло ему. Вот что было в нем написано:

ЗАВЕЩАНИЕ

Я, Спуки Безансон, находясь в добром здравии, настоящим объявляю своему другу и хозяину свое завещание, чтобы он с любовью вспоминал меня каждый раз, когда подумает обо мне.

Я прожил счастливую жизнь, полную радостных воспоминаний и беззаботности. Я не забираю с собой никакого имущества, поскольку никогда не придавал ему значения. Главным для меня всегда было стремление заработать твое доверие и одобрение, стараться быть послушным и вечно преданным. Единственное, что у меня есть и чем я дорожу больше всего, – это любовь моего хозяина, потому что никто не любил меня сильнее, чем он.

Когда меня не станет, а тебе случится подумать обо мне, не печалься – ведь я больше не страдаю от боли. Все болезни, которые возраст и обстоятельства обрушили на мое физическое тело, перестали меня беспокоить. Я наслаждаюсь ощущением встречного ветра и травы, щекочущей мне подушечки лап. Я дремлю, согретый солнцем, и сплю под звездным одеялом. И в этой радости ожидаю тебя.

Вспоминая те счастливые годы, что мы провели вместе, ты, наверное, думаешь, что меня никто не сможет заменить и что остаток твоей жизни тебе придется прожить без другого любимца и верного товарища. Друг мой, не пытайся заменить меня, ибо это действительно невозможно. Мы вместе росли и мужали, переживая тяжелые (и холодные) времена. Но не лишай себя тепла и любви, которые сможет тебе подарить новый товарищ. Мне не хотелось бы, чтобы ты жил одиноким.

А главное, помни, дорогой мой хозяин, я всегда буду с тобой, в твоем сердце и в памяти. Ибо то, что было у нас с тобой, неповторимо и непреходяще. И если ты вдруг ощутишь прикосновение к твоей коже холодного носа, а рядом не будет ни одного животного, знай, что это я приветствую тебя.

Сейчас Биллу Безансону намного лучше. Страх и ощущение безысходности, возникшие в его душе в связи с катастрофой 11 сентября 2001 года, заставили Билла обратиться за консультацией в местный центр помощи ветеранам, где ему помогли преодолеть тяжелые воспоминания о войне во Вьетнаме и особенно о сентябре 1968 года. У него был синдром «сражайся или беги», столь распространенный среди людей, переживших тяжелую психическую травму, реакция организма на подсознательную уверенность, что мир полон опасности, что для того, чтобы уцелеть, ты должен или бежать, или защищаться. И более тридцати лет Билл Безансон убегал от страха.

– Что бы вы рассказали мне о своей жизни до этого прорыва?

– Я бы просто не стал с вами разговаривать.

Вот так это было.

Спустя несколько месяцев, в конце 2001 года, Билл ушел на пенсию. Он взял в дом еще одного котенка, чтобы тому, которого он принес домой во время болезни Спуки, не было одиноко. После долгих лет скитаний по съемным квартирам он стал совладельцем дома на северо-западе штата Вашингтон. У него больше не возникает стремления уйти бродяжничать, и в сентябре того же года он один покрасил весь дом. Это занятие отвлекло его и успокоило.

В 2002 году он купил себе дом около Мэпл-Фолс, Вашингтон, в маленьком городке недалеко от горы Бейкер и границы с Канадой. Он по-прежнему не думает, что обзаведется женой, но теперь у него есть свой, настоящий дом и друзья-соседи. Они называют его наш мистер Хелпфул. Он построил крыльцо для соседа, сражающегося с раком. Возит по делам другую соседку, бывшую учительницу, которой девяносто восемь лет, ослепшую в результате возрастного заболевания глаз. Десять лет назад, после долгих мучений, от рака скончался его отец. Он рассказывал медсестрам единственную историю – о любви к его сыну одного енота, который спрыгнул к нему с высокого дерева, чтобы поздороваться, и принес на крыльцо своих детенышей, чтобы познакомить с ним. Но теперь Билл восстановил отношения с матерью и два-три раза в неделю звонит ей в Мичиган.

Время от времени он приглашает к себе друзей: знакомых пенсионеров, соседей, людей, с которыми общался по работе за последние несколько лет. Они весело проводят время. И в какой-то момент кто-нибудь обязательно наклонится и потрет щиколотку. «Мне показалось, я что-то почувствовал, – объясняет гость, видя, что на него смотрит Билл. – Ощущение, что коснулся чего-то холодного. Но там ничего нет».

Билл ничего не говорит, но он знает, что это было.

– Это мог быть Зиппо, – говорит он мне, но я вижу, что это он от доброты по отношению к старому другу. В глубине души он знает, что это было прикосновение холодного носа Спуки. Кот не оставляет его. Он по-прежнему приходит иногда к нему, чтобы поздороваться. Он ждет, когда Билл придет домой.

Глава 4

Табита, Буги, Гейл, Би-Джей, Чимили, Кит, Мисс Грей, Майра, Миднайт и другие

«Когда я читала Вашу книгу, мне подумалось, какая получилась бы интересная книга, если бы я вела дневник о нашей жизни здесь, на острове Санибел, во Флориде. Мой муж заведует местным курортом, а я занимаюсь резервацией номеров и регистрацией гостей. Однажды вечером мы с ним гуляли, и одна очаровательная кошечка шла за нами до самого дома, ну и, конечно, я ее накормила, а она, естественно, стала к нам приходить… Одним словом, вскоре у нас насчитывалось 28 кошек».

Очень нравится мне остров Санибел во Флориде. Мне приходилось разъезжать по всей стране для участия на конференциях библиотекарей – и все они проходили очень интересно и весело, – но, на мой взгляд, с этим замечательным островом ничто не может сравниться. Благодаря моему брату Майку, который дружил с бывшим управляющим курортом «Премьер Пропертис оф Пойнт Санто де Санибел», я отдыхала там больше двадцати лет. И даже находилась на острове через неделю после смерти Дьюи. Дочь Майка выходила замуж, и я уже собирала вещи для поездки, когда мне позвонили и сказали, что Дьюи как-то странно себя ведет.

Я примчалась на машине в библиотеку и отвезла его к ветеринару. Я думала, причина его плохого самочувствия в запоре, что нередко случалось с нашим стареньким котиком. Но доктор заговорил об опухоли, раке, сильной боли и отсутствии надежды. Я была просто потрясена, раздавлена! Но, посмотрев в глаза Дьюи, поняла, что все это правда. Он скрывал от меня свои страдания в течение многих недель, возможно, месяцев, но больше уже не мог и просил у меня помощи.

Я подписала нужные документы, взяла его на руки, прижала к своей груди… Я смотрела, как закрылись его глаза… Потом, оглушенная утратой, организовала кремацию. Все еще находясь в каком-то тумане, я вернулась домой, закончила упаковку вещей, заехала за отцом, и мы отправились в Омаху. Там я вбежала в дом моей дочери, крепко обняла моих внуков-близ-нецов, и все вместе мы очертя голову помчались в аэропорт и ворвались в самолет за две секунды до взлета. Тут у наших близнецов, которым было всего по два годика, заболели ушки, и нам пришлось отвлекать их соком, цветными мелками и ласково прижимать к себе, пока самолет не набрал высоту и выровнялся. Когда, наконец, я отдышалась, где-то над

Миссури, я взяла с соседнего кресла старый журнал. Кто-то уже заполнил кроссворд – карандашом, фу! Но на другой странице я увидела фотографию кошки и разрыдалась. Я не могла унять слезы до самого острова Санибел.

Лучшего места для человека, убитого скорбью, не существует. Остров Санибел и особенно курорт «Премьер Пропертис оф Пойнт Санто» – самое успокаивающее место на свете. Морской берег с ослепительно-белым песком практически всегда тих и пустынен. Правда, там встречаются злые крошечные создания, безжалостно жалящие вас в пятки. Но это совсем незначительная цена за этот рай на земле, где можно бродить – лучше в шлепанцах – вдоль моря, подбирая причудливо изогнутые раковины кораллового цвета, или сидеть на балконе, глядя, как вдали мать-дельфиниха и ее детеныши резвятся и выпрыгивают из воды. Мне нравится отдыхать под перекличку пересмешников. Один кричит: «Что?» (думаю, это самец), а другой, видно самка, отвечает: «Ух-ух!» Даже четырехфутовый аллигатор в этом месте поражает своим спокойствием и безмятежностью. Я не раз видела, как он лениво ползет через лужайку к морю, не обращая ни малейшего внимания на шезлонги.

А эти закаты! У нас в Айове лишь изредка в конце дня небо на западе окрашивается полосами розового, оранжевого и золотого цвета. Здесь же, на острове Санибел, ты каждый вечер имеешь возможность любоваться роскошным зрелищем заходящего светила в окружении пылающих облаков, которое медленно садится в изумительную синеву вод залива, а вместо него на небе зажигаются огромные звезды. Ты смотришь в небо, сидя на пляже или на балконе за чашечкой кофе, и чувствуешь себя свободной и счастливой, восторгаясь неиссякаемой красотой природы и испытывая благодарность за великолепное завершение еще одного прекрасного дня.

Во всяком случае, при нормальных обстоятельствах. Но мне предстояло помогать готовиться к свадьбе, встречаться с дальними родственниками, которых нужно было развлекать, поэтому эта неделя после смерти Дьюи обещала стать настоящим безумием, едва ли не более тяжелым, чем потрясение от его кончины. К счастью, моя внучка Ханна отвлекла меня от скорби своеобразным детским способом – заразила гриппом. Большую часть недели я лежала рядом с Ханной и смотрела мультики, и провела больше времени стоя на коленях над унитазом, чем любуясь игривыми дельфинами. Я была слишком слаба, чтобы разговаривать по телефону, смотреть новости по телевизору или заглядывать в электронную почту (мне едва хватило сил следить за приключениями Доры Исследователя Животных – Ханна обожала эту игру), поэтому я даже не догадывалась, что Дьюи приобрел бешеную популярность, в результате чего в библиотеке не умолкают телефонные звонки. Я могла только смотреть из окна на океан, осознавая ничтожность человека и испытывая удовлетворение при мысли, что ванная так близко от телевизора. Даже если тебя по пять раз в день одолевают приступы рвоты, на свете нет более умиротворяющего места, чем остров Санибел.

Так что я отлично понимаю Мэри Нэн Эванс, когда, увидев Санибел в первый раз, она грустно подумала: «Я никогда не смогу себе позволить жить здесь!» Ведь рай издавна предназначался для богатых и могущественных, а Мэри Нэн, как и я, была девушкой из маленького городка, расположенного на Среднем Западе. Ее муж Ларри, работник технического обслуживания больницы в Вэверли, Миссури, получил звание «служащий года» от западного района штата и в качестве приза – отдых на четыре дня на этом маленьком островке у юго-западного берега Флориды. До этого Мэри Нэн уже бывала во Флориде – ее тетушка жила в Форт-Майерс, выше по берегу, – но ничего подобного этой узкой живописной полоске зелени в обрамлении сияющего синего неба и сверкающей лазури моря ей не приходилось видеть. Маленькие беленькие домики, виднеющиеся на горизонте, казались легкими облачками. И когда она ехала по длинной дамбе, соединяющей остров с материком, она твердила себе: «Запоминай все, Мэри Нэн, потому что больше тебе здесь не бывать!»

Четыре года спустя, в 1984-м, они с Ларри оказались в этих местах, во всяком случае во Флориде. На этот раз они приехали не для четырехдневного отдыха, а в поисках работы. Поскольку у Ларри был пятнадцатилетний стаж работы в качестве техника, они не сомневались, что он без труда найдет работу в одном из многочисленных курортов, усеивающих побережье. К тому же курорты предоставляли своим работникам жилье, поскольку должность директора технической службы для комплекса зданий, полных туристов, которые не могут прожить не то что два часа, а и двадцати минут со сломанным аппаратом для льда, обязывает его находиться на работе двадцать четыре часа в сутки и оперативно реагировать на все претензии и самые непредсказуемые просьбы гостей. Но как только Ларри говорил, что у него есть кошка, ему вежливо, но твердо отказывали: животные на территорию курорта не допускаются.

О том, чтобы отказаться от Табиты, обожаемой сиамской кошки, речи даже не шло. Супруги забрали ее к себе пятнадцать лет назад, в 1969 году, когда Ларри под конец своей воинской службы находился в Калифорнии. Перед самым Днем благодарения Мэри Нэн увидела в газете рекламу: предлагаются новорожденные котята. У них было всего двадцать долларов, накопленных в результате строжайшей экономии из жалованья военнослужащего, но Мэри Нэн уговорила мужа сходить посмотреть котят. Как только они вошли в квартиру, из дальней комнаты к ним навстречу выкатился целый клубок крошечных сиамских котят. Большинство едва передвигались на дрожащих лапках, но один котенок подошел прямо к Мэри Нэн и упал в ее подставленные руки. Она прижала его к груди, и он вытянулся и лизнул ее в подбородок.

– Вообще-то мы хотели девочку, – сказала она хозяйке.

– А это как раз девочка! – улыбнулась та.

Мэри Нэн отдала женщине десять долларов на расходы, связанные с содержанием кошек, и принесла Табиту домой. Основную часть оставшихся денег она истратила на покупку поддона и кошачьего корма. В тот День благодарения Мэри Нэн и Ларри Эванс сидели за столом и перед ними стояли два накрытых подноса. Мэри Нэн смутно вспоминает, что на них, кажется, были индейка с соусом и вишневый пирог. После покупки еды кошке только такой обед они и смогли себе позволить.

Но Табита стоила любых жертв, ведь она оказалась такой красивой, такой кроткой и ласковой. Она никогда и ничего не просила, кроме еды, причем самым нежным и деликатным мяуканьем. Никогда не проявляла грубости по отношению к гостям или рабочим, но предпочитала общество своих «родителей». Поселившись в доме, Табита жила спокойно и безмятежно. Подолгу спала, нежилась на диване или в кресле. Она позволяла Ларри чистить пылесосом свою шею и головку – да, да, шлангом пылесоса, – закрыв глаза, пока воздухом всасывало в шланг ее линяющую шерсть. «Она даже с мышкой подружилась», – с восхищением сказал мне Ларри. Не один раз он заставал ее в гостиной, где она невозмутимо смотрела, как престарелая, с седыми усами мышь (если верить Ларри, который, очевидно, разбирается в мышиных усах), мелко перебирая лапками, трусит к своей норке. Понятия не имею, как могла с этим мириться Мэри Нэн. Я бы потребовала, чтобы кошка или хотя бы Ларри избавились от этой мыши. Но она никогда не ставила в вину Табите этот акт милосердия. Каждую ночь кошка укладывалась спать между Ларри и Мэри Нэн. Проснувшись среди ночи, она частенько находила Табиту сидящей у нее на груди и пристально смотрящей ей в лицо. И конечно, без пойманной мышки.

Мэри Нэн никогда не скрывала ни от себя самой, ни от Ларри, ни от друзей, какое место занимает в их семье Табита. У них с Ларри не могло быть детей (как и у Табиты, хотя это решение было принято ее хозяевами), и Табита была им вроде дочери, с которой им не приходилось ссориться, уговаривать, чтобы она не встречалась с этим «плохим мальчиком», на которого засматриваются все девушки. Какое-то время Мэри Нэн даже носила Табиту в одеяльце, которое связала для нее самой бабушка.

Но кошки – не дети, и в квартире на военной базе их не разрешали держать, поэтому Мэри Нэн скрывала Табиту от соседей. Когда ей нужно было отвезти Табиту к ветеринару, она выносила ее к машине не в переноске, а в бумажном пакете с ручками, в каких носят покупки. И Табита никогда не протестовала, больше того, эти пакеты стали ее любимой игрушкой: она могла часами кататься по полу, засунув голову в пакет. Еще она очень любила автомобиль и мяукала, стоя у двери и упрашивая отнести ее в машину. В хорошую погоду, какая по преимуществу и стоит в Южной Калифорнии, Мэри Нэн оставляла Табби на заднем сиденье, которое она изодрала своими коготками. Табби обожала жить в машине, довольствуясь небольшим количеством корма и водой.

Но к тому времени, когда супруги отдыхали те четыре дня на острове Санибел, Табби уже состарилась. После того как Ларри оставил службу в армии, они вернулись в его родной город Карролтон в Миссури с населением всего четыре тысячи человек, где он и познакомился с Мэри Нэн на катке; ей было шестнадцать, а ему только что исполнилось двадцать лет. В Миссури Ларри работал в технической службе, Мэри Нэн занималась домашним хозяйством, и оба были довольны своей жизнью. Однако холодные зимы плохо влияли на состояние суставов Табби, и через добрых двенадцать лет она стала сдавать. Мэри Нэн расстелила на полу перед обогревателем шерстяное одеяло, связанное бабушкой Ларри, и Табби лежала на нем, но эта сауна не помогла ее больным суставам. Супруги нежно любили Табби и тяжело переживали резкое ухудшение ее здоровья.

Ни при каких обстоятельствах Ларри и Мэри Нэн не расстались бы с Табби. Ни на месяц, ни на неделю – даже если это означало конец мечтам Мэри Нэн жить во Флориде (а это была ее мечта, а не Ларри) и долгий обратный путь в Карролтон.

– У меня осталось еще одно место, – сказал жене Ларри после двух недель поисков работы. – Если и на этот раз ничего не получится, придется вернуться домой.

Он позвонил и сказал:

– Только должен сразу вас предупредить: у меня есть кошка, и я не собираюсь ее бросать.

– Ну и что? – ответил человек на другом конце провода. – У меня у самого две кошки.

Спустя несколько недель Ларри, Мэри Нэн и Табби Эванс перевезли свои вещи в маленькое бунгало напротив курорта «Колони Ресорт» на острове Санибел. Только теперь Мэри Нэн поверила, что будет жить в этом райском месте. Курорт находился на восточном, жилом краю острова, в стороне от переполненных туристами магазинов и высотных строений. Отдельные бунгало и домики на две-три семьи, окруженные живыми изгородями из кустарника, уютно расположены на зеленых лужайках «Колони Ресорт» с извилистыми дорожками и высокими пальмами. Для спуска на широкий пляж из ослепительно-белого песка к сверкающему лазурью Мексиканскому заливу служил специально возведенный над поросшими редкой растительностью дюнами дощатый настил, променад, длиной шестьдесят футов. От берега по короткой дорожке можно было попасть к мысу острова с его знаменитым маяком. После захода солнца черное небо усеивали мириады звезд – здесь не позволяли зажигать уличные фонари, чтобы люди могли без помех любоваться ночным волшебством острова Санибел. Благодатный климат помог значительно окрепнуть пятнадцатилетней Табби с ее застарелым артритом. Мэри Нэн сменила джинсы на шорты, приобрела велосипед с толстыми шинами, с укрепленной впереди корзиной, и повсюду разъезжала с Табитой. Пока они неторопливо ездили за покупками, Ларри затягивал москитной сеткой веранду в задней части бунгало. И теперь после напряженного сидения в корзине на велосипеде (этот ветер так треплет кошачью шерсть!) по утрам Табита нежилась там целыми днями, греясь на солнышке и освежаясь прохладным ветерком. Мэри Нэн и Табби подолгу сидели рядышком на этой уютной веранде, Мэри Нэн со своим вышиванием, а Табби – просто наслаждаясь покоем.

Возможно, вид блаженно отдыхающей на веранде Табби привлек маленькую пятнистую кошку, а может, явная любовь (и пища), которой Мэри Нэн одаривала свою любимицу. Впрочем, это было неизбежно. В 1980-х годах Санибел буквально кишел бродячими кошками. Они встречались на каждом шагу: шныряли в кустарнике вдоль улиц, бродили вокруг жарившегося на решетке мяса на заднем дворе, пробирались в высокой траве, покрывающей пустые участки, которые с годами застроились виллами с видом на море, отелями и многоэтажными жилыми домами. Возможно, пятнистая кошка просто искала более легкий способ существования в этом раю, когда однажды ночью пришла следом за Мэри Нэн и Ларри к их дому. Проникнуть на веранду она не могла, но стоило им выйти из дома, как они натыкались на сидящую у дверей кошку.

– Пожалуй, дам этой кошке молока, – сказала Мэри Нэн мужу спустя несколько дней. Бедняжка была худой и пугливой, как птица-перевозчик, но с тех пор, как Мэри Нэн стала ее кормить, уже не уходила.

– Я так и думал, что она приживется, – задумчиво улыбнулся Ларри.

– Как мне ее назвать? – спросила Мэри Нэн соседских ребятишек.

– Буги, – сказали они.

– А что это такое?

Мальчики переглянулись.

– Я не знаю, – пробормотал один из них.

– Хорошо, – улыбнулась Мэри Нэн, – Буги так Буги.

Через два дня Ларри вышел из дому, собираясь идти на работу, и вдруг остановился.

– Мэри Нэн! – с веселым отчаянием позвал он жену. – Выйди посмотри, что ты наделала.

На переднем крыльце возились три прелестных котенка – детенышей Буги.

– Выходит, теперь у нас пять кошек, – сказала Мэри Нэн, входя в дом за кувшином молока. – Четыре на дворе и Табби, спящая на веранде.

Через год управляющий курортом ушел на пенсию, и его место занял Ларри. Мэри Нэн стала регистратором, и все семейство перебралось на другую сторону улицы, в бунгало, принадлежащее курорту. К тому времени Табиты уже не стало. Здоровье ее серьезно ухудшалось, но Мэри Нэн и Ларри не могли заставить себя усыпить ее. Как-то раз Ларри пришлось поехать по делам на материк, и, конечно, с ним отправились и жена, и кошка. Мэри Нэн катала Табиту на машине, что нравилось ей гораздо больше, чем прогулка на велосипеде или отдых на веранде. Чтобы незаметно проносить кошку в отель, Мэри Нэн приходилось закутывать ее в одеяло, как если бы Табита была их ребенком.

Вернувшись домой, они повезли Табиту к ветеринару.

– Пора, – просто сказал он.

Супруги промолчали. Они понимали, что он прав, но от этого было не легче. Табита была для них вроде дочки, утешала и успокаивала их своим присутствием, постоянной любовью и нежеланием встречаться с плохими людьми. И хотя они знали, что она страдает, усыпить ее было равносильно тому, чтобы вырвать кусок из сердца. В тот день Ларри и Мэри Нэн сидели, обнявшись, на скамье и плакали, глядя на океан.

Но у них оставались еще четыре кошки: Буги, оригинальная пятнистая кошка, нашедшая любовь в сердце Мэри Нэн, и три ее котенка. Правда, это были бродячие кошки, но они и не думали их покидать. Поскольку погода на Санибел чаще всего очень жаркая, Ларри соорудил рядом с верандой домик для кошек размером четыре на четыре фута, с деревянной крышей, которая давала тень, и стенами из сетки, чтобы домик продувался освежающим ветром. Он даже установил вентилятор, закрыв его предохранительной сеткой, чтобы котятам было прохладно в те дни удушающей жары, когда в воздухе не было даже намека на ветерок.

Уютно устроившись на веранде, Мэри Нэн смотрела на своих кошек, вспоминая мирные дни с Табитой и жалея, что в ее доме нет такого замечательного вентилятора. Вскоре буквально у нее на глазах одна из кошек забралась на крышу и произвела на свет несколько мокрых и голеньких котят. А на следующий день один из жалобно мяукающих крошек, с еще не открывшимися глазками и не умеющих ходить, скатился с крыши и пропал из вида. Мэри Нэн побежала за домик, ожидая найти разбившегося или мертвого котенка, но он приземлился на густую траву и остался целым и невредимым и только тоненьким, едва слышным голоском звал свою маму.

«Нужно как-то обезопасить этих котят», – подумала она.

Теперь у них оказалось семь кошек, и Ларри поставил у двери в бунгало целый ряд мисок, и по утрам, прежде чем самому сесть за завтрак, наполнял эти миски кормом. И кошки бежали… к одной и той же миске. Несмотря на то что для каждой предназначалась отдельная миска, все кошки предпочитали есть из одной одновременно. Котята карабкались друг на друга, толкались, падали, затевали свалку, тогда как взрослые кошки утыкались мордочками в миску и, отпихивая соперниц, уничтожали все в считаные минуты. Мэри Нэн и Ларри буквально умирали со смеху.

Между тем еда привлекала все больше и больше бездомных кошек. Сначала их было десять, потом двенадцать. Затем…

– А эта откуда взялась? – недоумевал Ларри. – Ты знаешь эту кошку? Она ведет себя так уверенно! Но… А, какая разница! Дай им еще корма.

Мэри Нэн решила давать им клички, поскольку задумала стерилизовать тех кошек, которых считала своими, чтобы поддерживать в колонии порядок. Но кошки срывали все ее планы. Они приходили и уходили, но затем появлялись еще в больших количествах. Скоро в «Колони Ресорт» и шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на кошку. У Мэри Нэн и Ларри вошло в привычку по вечерам гулять по пляжу, взявшись за руки, – они не изменяли ей в течение двадцати лет, – и каждый вечер за ними шествовала шеренга кошек, как утята за мамой. Они слышали за спиной дробный топот их лапок по дощатому настилу, затем, когда они спускались к морю, он начинал заглушаться шумом прибоя. Некоторые кошки возились в песчаных дюнах, как это свойственно всем кошкам, остальные ждали возвращения хозяев с прогулки на настиле, отдыхая или гоняясь за невидимыми мошками. Затем все поворачивали назад и в том же порядке шли к дому.

Чаззи, Тэффи, Баффи, Мисс Грей.

Майра, Миднайт, Блэки, Канди, Ники, Изи.

– Ты помнишь других? – спросила Мэри Нэн, не отрывая от уха телефонную трубку.

– Мм, не знаю… – донесся из нее голос Ларри. – Ты назвала Чимили?

– Конечно, назвала, Ларри, ведь он мой любимец!

В детстве Чимили серьезно повредил себе переднюю лапку, вероятно в драке, и операция стоила сто шестьдесят долларов. Забрав его из больницы, Мэри Нэн сказала мужу:

– Он будет моим котом. Он мне слишком дорого стоит, чтобы его отпустить.

Так Чимили – по утверждению Мэри Нэн, очень похожий на Дьюи – поселился в их бунгало. Это был крупный красивый рыжий кот, который обожал лежать рядом с Мэри Нэн и Ларри, но при этом дружелюбно уступал место своим пушистым приятелям, число которых неизменно возрастало. После Чимили Мэри Нэн рассудила, что нет причин запрещать другим кошкам заглядывать в дом, и вечером стала открывать окно, чтобы в комнату залетал ветерок. Она думала, что большинство кошек не полезут в дом, когда им достаточно уютно и на открытом воздухе. Только однажды во сне Ларри захотелось повернуться на бок, но он почувствовал, что ему мешает какая-то тяжесть, придавливающая его. Что за черт, подумал он, протянул руку и нащупал на своем животе целый клубок теплых кошачьих тел.

– Их было штук двадцать! – со смехом рассказывал он мне.

– Ну, Ларри, не преувеличивай, – поправила его Мэри Нэн. – Кошек было всего пять, правда очень толстых. Так что каждую ночь мы спали под грузом больше восьмидесяти фунтов.

Через несколько дней она закрыла окно, и в доме действительно оставалось только пять кошек, за исключением особенно жарких и душных ночей, когда она вынуждена была оставлять окно открытым, и тогда их набиралось штук десять – двенадцать. Мэри Нэн не столько беспокоила толпа кошек в постели и то, что они раздирали обивку дивана и стульев, вечно покрытых разномастной шерстью, сколько их обыкновение приносить в гостиную ящериц и мучить их. А однажды они притащили настоящую живую змею!

– Это был тяжелый труд, – вздохнула Мэри Нэн, вызвав саркастический смех Ларри.

Ведь это он убирал их поддоны и раздавал пищу, он вставал среди ночи, когда эти проклятые кошки с шумом царапали дверцы кухонного шкафчика, где хранилась их еда. Он отвозил их в случае нужды к ветеринару и соорудил клетку для Би-Джея, когда тот был ранен во время драки с другими котами. Ветеринар дал ему лекарство и пластырь под названием «новая кожа», чтобы закрыть рану. У Би-Джея не было зубов – по выражению Ларри, его пасть напоминала камнедробилку, – но это не мешало ему постоянно участвовать в потасовках, во время которых пластырь отклеивался. Садовник Карл называл его Мистер Бандаж, потому что в течение полугода Би-Джей бегал с болтающимся сбоку пластырем или терял его где-нибудь на дорожке. В конце концов Ларри соорудил специальную клетку, где Би-Джей благополучно дождался выздоровления лапы. Не успел Ларри решить эту проблему, как ему пришлось чинить порванные кошками сетки от москитов во всех домиках курорта. Потом ремонтировать кошачий домик. Потом менять или штопать разодранные ими занавески. И время от времени отгонять их от фонтана на заднем дворе, куда они прибегали попить.

Как-то раз Мэри Нэн проходила мимо приставной лестницы и увидела, что на каждой ее ступеньке сидят по две кошки. «Нужно будет сказать Ларри, чтобы он ее убрал», – рассеянно подумала она. Через несколько дней Ларри открыл ящик для барбекю, собираясь развести в нем огонь, и обнаружил в нем кошку. Он подобрал выброшенное на берег бревно и привез во двор, чтобы кошки могли точить об него когти. «Это отвлечет их от нашей мебели», – надеялся он. Через несколько лет от бревна остался жалкий обрубок, а на обивке дивана все равно красовались широкие дорожки, процарапанные до самого каркаса. Каждый вечер Ларри вытаскивал пылесос и убирал с пола щепки и клочки материи от обивки.

Когда кошек развелось столько, что мисок около бунгало уже не хватало, Ларри решил расставить их по всей территории. Утром, пока Мэри Нэн готовила завтрак, Ларри объезжал на тележке для гольфа все миски. При этом сзади на тележку непременно пристраивались две-три кошки, а другие набрасывались сбоку, пытаясь добраться до пакетов с кормом. Сначала Ларри боялся, как бы они не пострадали, но потом уже спокойно разъезжал по всей территории, а кошки время от времени срывались с тележки и катились по траве. Рейд с раздачей корма длился около часа, и, когда наконец Ларри усаживался за завтрак и случайно бросал взгляд на окно, там уже сидели пять или шесть кошек, жадно поглядывающие на его тосты и джем.

– Они опять голодные, – говорил он Мэри Нэн перед тем, как отправить в рот ложку овсяной каши, которой она его усиленно потчевала, хотя он предпочел бы яичницу с беконом.

И они разражались хохотом, потому что кошки постоянно просили еду. Они лезли к Ларри, когда он развозил для них корм. Лезли в машину Мэри Нэн, и ей приходилось крайне осторожно разворачиваться, чтобы не задавить этих попрошаек. Они забегали в ее офис, ходили за ней по пятам, когда она обходила тротуары и подбирала хвосты ящериц, которые эти безобидные рептилии сбрасывали от испуга, а на территории «Колони Ресорт» было столько кошек, что вся их жизнь проходила в вечном страхе. Кошки исчезали только во время так называемой «бомбежки». В эти дни над островом низко, над самыми верхушками деревьев, летали старые бомбардировщики, разбрызгивая ядовитое средство против москитов. Их внезапное появление в чистом, ясном небе и оглушительный рев двигателей вселяли в кошек неописуемый ужас – они испуганно вскакивали и бросались наутек. И хотя Мэри Нэн жалела их, но вид улепетывающих со всех ног в разные стороны разномастных кошек вызывал у нее невольный смех.

Однажды Мэри Нэн наткнулась у одного из дальних бунгало на Карла, который с самым невозмутимым видом собирал граблями подстриженную траву, точно не замечая, что на каждой его штанине висело по кошке.

– Они пытаются добраться до угощения, – объяснил Мэри Нэн садовник, очевидно не видевший ничего странного в том, что кошки чуют запах своего корма, исходящий из его карманов, и пытаются его вытащить.

– Мы тратили на этих кошек не только уйму времени, но и кучу денег, – смеялся Ларри.

Но иной жизни бездетные супруги себе не представляли. В шумном обществе кошек, персонала и гостей курорта они были окружены любовью и дружелюбием.

ОДИН ДЕНЬ ЛАРРИ

7.30. Подъем. Спихиваю с кровати около сорока фунтов кошек. Открываю шкафчик с кормом. Как обычно, оттуда вылезает какая-нибудь кошка и удовлетворенно облизывает мордочку.

7.40. На тележке для гольфа объезжаю все «девять лунок» с мисками, наполняю их кормом. Еду медленно, чтобы не сбить выскакивающих из-за угла и кидающихся к тележке питомцев.

8.30. Завтрак. Опять овсяная каша вместо яичницы. Черт бы побрал эти вздорные представления Мэри Нэн о здоровом питании!

9.00. Начало рабочего дня. Как только открываю дверь мастерской, оттуда опрометью выскакивают кошки, которые спят там, когда температура ниже 40 градусов, что для них страшный холод. Причина № 103 – почему на земле нет лучшего места, чем остров Санибел! Баффи опять спит в ящике с инструментами.

9.18. Забираю в офисе заявки на работу, поступившие за ночь. По дороге целую Мэри Нэн, уже занявшую свое место за стойкой регистрации. Кошкам вход запрещен, но Гейл, как обычно, незаметно прокралась внутрь.

9.32. Проверяю разорванные сетки от москитов, застрявшие кошачьи когти.

9.45. Открываю гараж, чтобы достать новую сетку для починки дверей. Ура, ни одной кошки! Как же! Одна, конечно, спит на лестнице.

11.18. Заканчиваю починку дверей с сетками. За работой наблюдают мальчуган и кошка – оба с разочарованным видом.

11.38. Проверяю уровень химикатов в воде бассейна. Замечаю кошку, лакающую воду на мелководье. Затем понимаю, что это не кошка, а енот – он остановился, чтобы отведать кошачьей еды.

12.02. Завтрак в офисе вместе с Мэри Нэн под наблюдением Гейл, но никаких подачек!

12.32. Выгоняю из-под машины кошек, дважды ее обхожу, чтобы убедиться, что под ней никого нет, затем очень осторожно разворачиваюсь и еду в город за почтой.

13.13. Выезжаю на тележке для гольфа для осмотра территории. На козлах спят кошки, сбившись в кучку, но так тесно, что невозможно понять, сколько их там, то ли четыре, то ли пять. Спящие вдоль дорожки кошки на мгновение открывают глаза и снова засыпают – знают, что это еще не рейд с кормом.

13.40. Обрезаю деревья вместе с садовником Карлом. Кошки собираются вокруг и наблюдают за работой. Одна вдруг стала давиться и отрыгнула хвостик ящерицы – забираю его из травы.

17.00. Конец рабочего дня, но нужно еще убрать три срезанные ветки дерева.

17.35. Вечерняя раздача корма. Сзади на тележке пристроилась Гейл и чавкает кормом из пакета.

18.23. Прогулка с Мэри Нэн к берегу. Делаем вид, что не замечаем идущих следом кошек.

19.28. Поздний обед. Кошки заглядывают в окно и просят подачку. Где шторы?

19.31. Снова вешаю карниз, сорванный кошками, когда они взлетали вверх по шторам. Втихомолку отмечаю, что на них уже тринадцать дорожек от их когтей, а не восемь, как было вчера.

19.42. Снова сажусь за обед, и опять передо мной эти огромные голодные глаза!

19.43. Ладно, чего уж там, бросаю им несколько горстей корма.

20.15. Осматриваю бунгало в поисках причиненного кошками вреда. Ничего, кроме щепок на полу. Нахожу трех кошек, как обычно забившихся в щель между изголовьем кровати и матрацем.

21.10. Сгоняю с шезлонга Майру и Чими и усаживаюсь перед телевизором.

21.36. Строго выговариваю Чими, что нельзя точить когти о диван, но тут же вспоминаю, что обивка спереди на обоих подлокотниках давно уже разодрана до самого каркаса. Решаю вместо этого выпить содовой. Хотелось бы, чтобы это была содовая, но оказалась обычная вода. Черт возьми все эти заботы о здоровье.

23.30. Окончание выпуска местных новостей. Пора ложиться. Укладываемся на кровать в обычном порядке: кошка, Мэри Нэн, кошка, Ларри, кошка.

23.35. Выключаю свет, трижды заставляю кошек изменить позицию, занимаю удобное положение и наконец засыпаю.

00.34. Просыпаюсь от поскребывания в кухне – кошки снова пытаются открыть шкафчик со своим кормом. Догадываюсь, что это продолжалось минут пятнадцать, и в результате они его открыли. Размышляю, вставать или нет, но потом решаю, что выгоню утром этих проклятых кошек, наверняка довольно облизывающих свои усы. Снова засыпаю с невольной улыбкой на губах.

Как-то вечером, когда супруги пристально рассматривали разодранные кошками сиденья на стульях, в дверь постучали. Снаружи стоял мальчик лет семи, который вот уже несколько лет приезжал сюда с родителями. У него на руках сидел очаровательный темнорыжий котенок.

– Можно мне забрать этого котенка? – умоляюще спросил мальчуган. – Он мне так нравится!

Мэри Нэн нерешительно задумалась. Семья мальчика ей нравилась, но она понятия не имела, сумеют ли они позаботиться о котенке. И по правде сказать, она не знала, откуда взялся этот котенок. Никак не могла вспомнить, видела ли она его раньше. А если он принадлежит кому-то другому, то разве она может распоряжаться его судьбой? Судя по всему, котенок, вопреки правилам, жил в домике этой семьи – следовательно, являлся постоянным обитателем курорта. Но поскольку родители мальчика тоже хотели приютить этого котенка, да и сам малыш, видно, привязался к их семье, Мэри Нэн разрешила увезти его к ним домой, на север Флориды.

И несколько недель не могла успокоиться. Что она наделала? Что станет с этим бедным котенком? Почему она решила, что имеет право раздавать котят налево и направо? Мэри Нэн буквально сходила с ума от волнения, как вдруг получила благодарственное письмо с фотографией котенка. С тех пор каждые несколько месяцев эта семья присылала ей все новые снимки кота в его новом доме. Было видно, что он окружен вниманием и любовью. И, приезжая снова на курорт, они рассказывали разные истории о своем любимце, который стал членом их семьи, и дарили ей фотографии.

Один частый гость из Майами решительно, без обиняков заявил Мэри Нэн: «Я забираю этих двух кошек». У нее в доме уже жили пять кошек, но она не могла расстаться с этими друзьями, к которым так привязалась за время их частых визитов. «Разве только ради их блага», – размышляла она, тогда как еще десять кошек, усевшихся на ступеньках лестницы, внимательно следили за ней. Этот Ларри вечно забывает убрать лестницу!

Разумеется, Мэри Нэн хорошо знала гостей курорта. Он был ориентирован на семейный отдых, и большинство гостей приезжали сюда на протяжении многих лет. Среди них появились уже их дети со своими семьями; некоторые приезжали погреться на солнышке Санибела с детьми, внуками и даже правнуками. За большинством отдыхающих постоянно резервировались одни и те же бунгало или квартиры примерно на одно и то же время и срок. И, приехав два-три раза, они уже знали, что встретят здесь кошек. Часто, подтверждая свой приезд, они интересовались, как поживают кошки. А потом, загорая в шезлонгах около бассейна, обсуждали кошачьи проказы – как они во время схватки свалились в короб с полотенцами, как забирались и преспокойно спали в мешках для мусора на пляже, как с аппетитом закусывали хвостами ящериц. Особенно дети любили кормить, тискать и обнимать самых избалованных бродячих кошек, наследниц Эрнеста Хемингуэя, добравшихся с Ки-Уэст до острова Санибел. (В своем завещании он оставил свой дом потомкам всех его кошек для постоянного проживания, и они принялись размножаться как сумасшедшие.) Почти у каждого гостя курорта «Колони Ресорт» была одна или две любимые кошки.

Но звездой курорта всегда была Гейл, единственная киска из помета Буги. У Гейл была белоснежная пушистая шубка без единого пятнышка, сияющая на солнце, и очаровательный розовый носик. Невозможно было равнодушно пройти мимо нее, каждый с восхищением отмечал ее необыкновенную прелесть и царственную осанку. И, подобно Дьюи, в дополнение к внешней красоте она была невероятно теплым, спокойным и дружелюбным созданием.

Одна постоянная гостья, доктор Ники Кимлинг, психолог из Стамфорда, Коннектикут, испытывала к Гейл особенную привязанность. Вообще она любила всех кошек курорта, всегда привозила им необыкновенные игрушки, а однажды на Рождество оставила для них двадцать пять банок дорогого корма, который понравился им гораздо больше обычного сухого корма. Однако, хотя она баловала всех кошек, ее любимицей была Гейл. Каждый год доктор Кимлинг звонила за несколько недель до приезда и просила, чтобы Гейл позволили жить в ее домике. И хотя кошкам не разрешалось находиться в жилых помещениях, восемь дней в году Гейл жила у доктора Кимлинг, которая кормила ее изысканной едой, расчесывала щеткой ее чудесную шубку, укладывала спать с собой и вообще всячески холила и баловала. То есть если бы Гейл можно было избаловать. Внимание и любовь окружающих нисколько не портили ее кроткий и дружелюбный нрав. И в остальное время года она не проявляла упорного желания жить в доме. Но она помнила доктора Кимлинг и все восемь дней блаженствовала рядом с ней.

Словом, если вы вообще любитель кошек, то «Колони Ресорт» будто создан для вас. Спустя десять лет после того, как Мэри Нэн и Ларри всем сердцем полюбили Буги, этот курорт стал обетованным для кошек местом на райском островке Санибел. Во время прогулки вы то и дело встречали кошек: они прятались в кустах, перебегали вам дорогу или носились друг за другом по лужайкам. Мэри Нэн чуть ли не каждый день замечала целую ватагу кошек, свернувшихся клубочком и сладко спящих на защищенной от солнца веранде или выходящих из бунгало с радостными гостями, хотя правила не допускали их пребывание в доме.

Среди них встречались и другие животные. Однажды зимой Мэри Нэн выглянула в окно и увидела восемь кошек и двух енотов, рядком устроившихся на скамейке и греющихся под теплым солнышком. В другой раз один из гостей заметил енота, моющего лапки в бассейне. Оказалось, дикие животные без смущения и боязни пробирались на территорию курорта и прекрасно уживались с местными кошками. И кошки явно не возражали против пришельцев, кроме пальмовых крыс. Наименее приятными обитателями острова Санибел (не считая больших тропических тараканов) были крысы, которые имели обыкновение прятаться среди листьев пальм. На нескольких акрах территории курорта обитали двадцать восемь кошек, так что Мэри Нэн ни разу не видела крыс. И это были те кошки, которых она различала по виду и которым давала клички.

Как я знаю по своему опыту с Дьюи, разумеется, всегда находятся люди, которые не питают любви к кошкам. Уверена, что правлению курорта поступало множество жалоб, но оно наверняка скрывало их от Мэри Нэн. Правление оказывало ей поддержку, возможно выходя за рамки разумного, но в конце концов даже его терпение стало иссякать. Оно не возражало против присутствия кошек, но все возрастающая численность этих четвероногих стала мешать комфорту отдыхающих. Несмотря на протесты некоторых гостей, Мэри Нэн и Ларри согласились, что колонию кошек следует как-то ограничить. К тому же на них уходила уйма времени. Ларри приходилось как минимум дважды в день наполнять кормом множество мисок, осматривать кошек, не заболел ли кто, не получил ли какую-нибудь травму, постоянно чинить порванные ими вещи. Хотя о бродячих кошках хорошо заботились, они были не такими здоровыми, как домашние, и среди них многие страдали такие болезнями, как лейкемия и кошачья разновидность СПИДа. Они жили не больше восьми-девяти лет, и необходимость усыплять такое множество кошек тяжело сказывалась на эмоциональном состоянии Мэри Нэн и Ларри.

Особенно это отражалось на Ларри, который, собственно, и отвозил их в последний путь к ветеринару. Самым трудным испытанием оказалось усыпление Изи, любимицы садовника Карла. Она была очень старой и слабой, кровообращение у нее совершенно нарушилось, и Ларри пришлось придерживать ее на столе, пока ветеринар делал ей в бок несколько уколов. Она визжала и смотрела в глаза Ларри с ужасом и укором, так что он чувствовал себя последним негодяем. Затем глаза у нее закрылись, и она умерла. Заливаясь слезами, он забрал ее обмякшее тельце и привез домой, чтобы похоронить. Ларри был настолько потрясен, что забыл заплатить доктору.

Постепенно количество кошек, обитающих на территории курорта, стало сокращаться. Кто-то из них умирал, кого-то Мэри Нэн позволяла гостям забрать с собой. С помощью пожертвований доктора Кимлинг, друга и благодетельницы Гейл, а также благотворительных взносов больницы для животных «Саут Трейл» в Форт-Майерс она приступила к постепенной кастрации остальных кошек. Недавно появившаяся на острове Санибел некоммерческая организация «Пос Рескью» занималась кастрированием бродячих кошек и подыскиванием для них дома. Как-то раз Мэри Нэн сказала члену этой организации:

– Мне хотелось бы больше вам помогать.

– Не беспокойтесь, – ответила женщина. – У вас у самой такая же организация, как наша.

Большинство кошек спокойно отправлялись на визит к ветеринару – либо по причине полного доверия к Мэри Нэн и Ларри, либо потому, что не знали, что их ждет. Некоторых стоило труда загнать в переноску. Но бывали и более тяжелые случаи. У Мэри Нэн ушло несколько недель, чтобы выследить и схватить Присси[14], огромного сильного кота, характером абсолютно не соответствующего данной ему кличке. Кое-как она засунула его в переноску, чтобы ехать к ветеринару, но потом совершила ошибку, решив расправить под ним одеяльце, чтобы ему было удобнее. Присси мгновенно занес лапу и распорол ей руку от локтя до кисти, после чего благополучно удрал из машины. Порез оказался настолько глубоким, что кровь так и хлынула наружу, залив все вокруг, и Мэри Нэн пришлось сразу обратиться к хирургу. Поскольку Мэри Нэн страдала диабетом, а рана могла быть инфицирована, врачи решили удалить содранную кожу. Операция стоила восемь тысяч долларов и привлекла внимание местной службы надзора за животными, но Мэри Нэн уверяла, что Присси в этом не виноват. Он впервые оказался в переноске и страшно испугался, а может, втайне сердился на свою кличку. Через несколько недель Ларри удалось поймать кота, но тот и на этот раз вырвался, так сильно ранив Ларри, что тот подумывал обратиться в больницу. Однако Мэри, и Ларри поняли, что с таким агрессивным нравом Присси несдобровать. Поэтому на следующий день они подложили ему в корм таблетки снотворного. Каким-то образом Присси удалось доковылять до кустов и спрятаться. Должно быть, его сразил глубокий сон, потому что Мэри Нэн и Ларри не видели его два дня. В итоге на территории «Колони Ресорт» подверглись кастрации двадцать пять кошек, но Присси среди них не было.

Теперь, когда супруги кастрировали большинство своих кошек, а «Пос Рескью» – тех, что населяли улицы между рядами пальм или поросшие травой дюны, число четвероногих обитателей «Колони Ресорт» постепенно стало уменьшаться. Любимица Мэри Нэн Чимили умерла от лейкемии и была похоронена у крытой веранды рядом с Табитой. Полосатый котик с такими черными губами, что, казалось, они подкрашены маркером, был похоронен напротив окна ванной комнаты, где он любил сидеть. Двух кошек похоронили у фонтана в центре двора, который они считали предназначенным исключительно для них обеих. В конце 1990-х, после смерти мужа, доктор Кимлинг перестала приезжать на курорт, а вскоре после этого, в возрасте двенадцати лет, умерла ее любимица Гейл. Ее похоронили недалеко от номера 34, где каждый год жила доктор Кимлинг.

Последняя кошка, которая жила в «Колони Ресорт», была Майра, прямой потомок Буги, той самой пятнистой кошки, которой Мэри Нэн вынесла блюдечко с молоком двадцать лет назад, не подозревая, чем это обернется. Майра всегда любила одиночество и даже в самый расцвет кошачьей колонии предпочитала держаться поближе к Мэри Нэн и Ларри. Теперь же, когда она осталась одна, Майра окончательно перебралась в дом и стала настоящим членом их семьи. Она не отличалась особенной тягой к ласке, но, куда бы они ни пошли, всегда следовала за ними по пятам. С годами она стала более ленивой, но при этом и более ласковой, как будто понимала, что является для хозяев последним связующим звеном с прекрасным прошлым, когда на протяжении двадцати лет на территории курорта обитало многочисленное и шумное племя ее разношерстных товарищей и жизнь била ключом. Она умерла в 2004 году – последний живой член коммуны замечательных кошек «Колони Ресорт».

Мэри Нэн и Ларри по-прежнему живут и работают в «Колони Ресорт» на восточном берегу острова Санибел. Многие из давних постоянных гостей все так же приезжают провести недельку в этом раю и вспоминают кошек, приносивших им столько радости. Гости и персонал «Колони Ресорт» представляют собой некую общину, и, как членов каждой общины, их объединяет общий жизненный опыт. Гейл, Буги, Чимили, Майра и другие кошки по-прежнему с ними, как предки или герои любимых телешоу, они оживают в их разговорах тихими вечерами, когда они отдыхают под пологом усыпанного звездами черного неба острова Санибел.

Надо сказать, что кошки исчезли не только из «Колони Ресорт». Остров Санибел, когда-то перенаселенный бродячими кошками, лишился их, как и тех страшно гудящих самолетов, разбрызгивающих ядовитые инсектициды. Двадцать лет назад, когда я впервые приехала сюда на отдых, на каждом шагу встречались кошки с торчащим из пасти хвостом ящерицы или выпрашивающие подачку у придорожных кафе. Сейчас можно пересечь весь остров с юга на север и не встретить ни одной бродячей кошки. Мэри Нэн понимает, что это хорошо. Это хорошо для бродячих кошек, многие из которых были тощими, больными и вели настоящую борьбу за выживание. Это хорошо для домашних питомцев, которым больше не грозит опасность заразиться от бродячих кошек. Особенно хорошо для местных животных и птиц, столь часто становившихся жертвой кошачьего природного инстинкта. И хотя отсутствие бродячих кошек сделало более безопасным и вольготным существование пальмовых крыс, что ж, согласитесь, это не слишком высокая цена за восстановление естественного баланса в этом райском уголке земли.

Но вместе с тем Мэри Нэн тоскует без кошек. Она тоскует без восьмидесяти фунтов кошек, которые спали в их кровати. Тоскует без приятной необходимости кормить их, ухаживать за ними и гладить. С грустью вспоминает она, как, бывало, выглянув из окна, видела, что крыша веранды сплошь покрыта распростершимися в блаженном сне разноцветными кошками или что на скамейке дремлет пушистый кот рядом со своим другом – енотом. Или как кошки бросаются врассыпную, заслышав наводящий ужас гул самолетов. Как тихонько открывается дверь и, в нарушение всех правил гигиены и содержания жилых помещений, в дом осторожно входит кошка. Но больше всего ей не хватает ощущения принадлежности к шумному и оживленному сообществу людей и кошек, когда все они доставляют друг другу истинное удовольствие.

На острове больше нет кошек, во всяком случае в «Колони Ресорт». Но Мэри Нэн и Ларри подумывают уйти на пенсию и перебраться на материк. И тогда уж они точно заведут себе кошку. Ларри всегда больше любил собак, точнее, кокер-спаниелей, но после того памятного Дня благодарения, когда они вместе с Табитой смотрели по телевизору благодарственную трапезу, он навсегда изменил свое отношение к кошкам. Он любил Табиту, любил каждую из двадцати восьми кошек в «Колони Ресорт», как любила их и Мэри Нэн. Как и она, он мечтает о том, чтобы провести последние десятки лет под солнцем Флориды, лежа рядом с пушистым другом и вспоминая те лихорадочные, но счастливые дни, когда вокруг, казалось, существовали только море, пальмы, кошки и любовь.

Глава 5

Кристмас Кэт

«Пока я держала котенка на ладони и обсуждала с хозяйкой, как быть, он вдруг кашлянул. Точнее, чихнул. И с этого его чиха в нашей жизни началась глава, о которой я до сих пор вспоминаю с улыбкой сквозь слезы».

Вики Клювер никогда не испытывала симпатии к кошкам. В детстве ни у нее самой, ни у ее подружек не было кошек. Но, разумеется, вокруг их было достаточно, чтобы она поняла, что эти животные ей не подходят. Кошки вечно терлись около людей, забирались на колени, требовали внимания и ласки. Вики родилась и выросла на большом скалистом острове Кодиак, неподалеку от юго-западного берега Аляски. Молоко там было только порошковое, а единственное доступное мясо – рыба, которую вылавливали в холодном Беринговом море. Она считала себя сильной и независимой, как все женщины ее рода, и уж если иметь рядом животное, то оно тоже должно быть сильным и независимым. А кошки существа слишком слабые и изнеженные.

Но ее четырехлетняя дочка Свити очень просила какое-нибудь домашнее животное. Вики предложила собаку. Ведь она сама росла с собакой. Одной из ее любимых детских фотографий была та, на которой оба ее глаза украшали синяки, полученные от падения с крыльца по вине разыгравшегося домашнего пса. Но хозяин дома не уступал: никаких собак! Правда, против кошек он не возражал и даже сказал, что они могут держать даже двух, если этого хочет ребенок. Мысль насчет двух кошек Вики вполне устраивала, она надеялась, что они будут занимать друг друга и не приставать к ней. И когда в ноябре у кошки одной из ее коллег появились котята, она решила, что котенок будет отличным рождественским подарком для Свити, который ей позволено держать в недорогом четырехквартирном домике в городе Анкоридж, Аляска.

За две недели до Рождества, когда котята перестали питаться только материнским молоком, Вики поехала посмотреть на них. Они, конечно, оказались невероятно прелестными, крошечными, еще неуверенно ходили и старались держаться ближе к матери. Однако один из них, черный как уголек котенок без единого белого пятнышка, был посмелее, покусывал братишек и сестренок за хвостики и лез по их головам, когда они тыкались мордочками в соски матери. Вики он сразу понравился, и она подобрала ему подружку совершенно иного характера: очаровательную, похожую на сиамскую кошку, которая казалась самой кроткой из всего помета.

Вики планировала забрать их в сочельник. Она с дочкой была приглашена на обед к своему другу Майклу и попросила его забрать Свити из садика. (Кстати, настоящее имя дочки было Адриенна, но Вики стала называть ее Свити, когда малышке было всего несколько недель.) А сама хотела поехать за котятами, рассчитывая, что после обеда, когда им нужно будет ехать домой, дочка будет настолько сонной, что не заметит лежащую на заднем сиденье коробку. Свити должна была обнаружить эту коробку с котятами под елкой только в рождественское утро.

Великолепный план, радовалась Вики, получится настоящий сюрприз! Но, приехав за котятами, она не нашла ни одного малыша! За день до этого коллега уехала отдыхать, и за сутки котята ухитрились выбраться из коробки. Сестра коллеги, встретившая Вики уже в дверях, была явно недовольна задержкой, однако стала помогать Вики в поисках. Через полчаса они нашли всех, кроме того самого энергичного и смелого черного котенка. Вики растерялась, но нужно было на что-то решаться, потому что ее ждали к обеду. Забрать только ту кроткую киску? Или подобрать ей приятеля вместо исчезнувшего живчика?

И тут Вики вдруг бросилась в ванную – хотя потом никак не могла объяснить, что ее к этому подтолкнуло. Так или иначе, но она включила свет, взглянула на унитаз – и сердце у нее оборвалось! На дне белой чаши лежал в воде бедный черный котенок.

Вики достала его. Он был не больше теннисного мячика и свободно уместился на ладони. Котенок лежал холодный и безжизненный, как губка для мытья посуды. У него не было ни пульса, ни дыхания, глазки закатились, так что было ясно, что он мертвый. А ведь был таким бойким и смелым котенком! Вики была уверена, что он первым перелез через борт коробки. Должно быть, он заглянул через край унитаза, а может, потянулся попить, но поскользнулся и упал вниз. Он был таким крошечным, что находившейся там воды хватило, чтобы накрыть его с головой. И он наверняка пытался выбраться по скользким бокам чаши, но вскоре выдохся. Авантюрный характер и бесстрашие, которые так привлекли Вики, стоили котенку жизни. Ведь это надо – погибнуть в вечер накануне Рождества!

– И что мы будем делать?

Этот вопрос вывел Вики из задумчивости. Должно быть, увидев котенка, она вскрикнула от ужаса, сестра ее коллеги стояла у нее за плечом и смотрела на его безжизненное тельце.

– Нужно его похоронить, – сказала Вики.

– Я не могу, опаздываю на работу.

– Ну не можем же мы оставить мертвого котенка…

И вдруг котенок кашлянул! Точнее, издал такой звук, будто поперхнулся. Вики только теперь поняла, что машинально водила большим пальцем по грудке и животику малыша. Может, этим она выгнала воду из его легких? Что это было – признак жизни или последний вздох? Но малыш не двигался и был по-преж-нему холодным и безжизненным. Как он мог…

У крохи снова вырвался слабый звук, словно у него в горлышке что-то застряло. Но на этот раз он вздрогнул и изверг из себя немного воды.

– Он жив! – воскликнула Вики, поглаживая его по животику.

В горле малыша опять послышалось бульканье, затем изо рта вылетело еще несколько капель воды, но он продолжал оставаться неподвижным, слегка приоткрытые глазки остекленели.

– Он не умер, он живой! – обрадовалась Вики, когда котенок чихнул в четвертый раз и облил водой ее ладонь.

Сестра коллеги только покачала головой и взглянула на свои часы, выразительно намекая, что у нее нет времени возиться с воскрешением котенка. В ее оправдание можно предположить, что этот чих казался ей последней агонией. Невозможно было и подумать, что несчастный котенок, бог знает сколько времени пролежавший под водой, мог остаться в живых.

Вики завернула котенка в полотенце, довольно сильно поглаживая его животик, так что он продолжал извергать воду из легких, и позвонила своей давней подруге Шэрон, жившей по соседству. Вики и Шэрон помогали друг другу на протяжении всей жизни, так что, когда Вики сказала ей, что произошло несчастье и ей нужно прийти к ней, та даже не спросила зачем.

Оставив киску в квартире, Вики побежала к подруге, решив, что не может подарить Свити этого больного котенка. Он был жив, но выглядел просто ужасно. И вряд ли он долго проживет. Вики выросла в рыбацком городке на Аляске и понимала, что шансы котенка на выживание ничтожно малы. Но этот кроха обладал стойким характером, несмотря на свое презрение к кошкам, она не могла оставить его без помощи.

Подруга ее была потрясена видом его безжизненного тельца.

– Я нашла его в туалете, под водой, – объяснила Вики. – Но он кашляет и выплевывает воду.

– Он страшно замерз, его нужно как следует согреть, – сказала Шэрон.

Они завернули в полотенце электрогрелку, поставили ее на минимальный уровень и положили на нее котенка. Пока Шэрон успокаивающе поглаживала котенка по головке, Вики осторожно высушивала его феном. Вскоре котенок стал судорожно подергиваться. Ротик его полуоткрылся, веки затрепетали, казалось, у него начался припадок. Он извивался всем жалким тельцем, затем его стала бить дрожь и появились позывы на рвоту. Казалось, его тело разрывается на части, как паковый лед Аляски во время весеннего таяния, но реакция тела была бессознательной. Если не принимать во внимание этих спазмов, он оставался неподвижным; прошел уже час после его спасения, а он так и не открыл глазки.

Чувствуя, что уже опаздывает на обед, Вики позвонила Майклу:

– Я приеду, скажи дочке, что я уже еду, просто опаздываю. Да! И счастливого Рождества!

Затем она стала обзванивать всех ветеринаров, телефоны которых нашла в справочнике. Никто не отвечал. И неудивительно – приближался сочельник. Оставить котенка у Шэрон она не могла, потому что у ее старшей дочери была аллергия на кошачью шерсть. Но и покинуть его Вики уже не могла. Спустя час, когда его перестали бить конвульсии, она бережно уложила его, по-прежнему завернутого в полотенце и с грелкой, в коробку из-под обуви и поехала к Майклу.

– Это котенок Шэрон, – сказала она Свити, когда та подбежала посмотреть, что у мамы в коробке. – Он очень болен. Но Шэрон нужно было идти на работу, поэтому я обещала ей позаботиться о нем в течение ночи.

Свити посмотрела на неподвижное тельце котенка, закатившиеся глазки и открытый ротик, и по ее задрожавшей губке Вики поняла, что она вот-вот расплачется.

– Свити, он может умереть. – Вики обняла дочку. – Мне очень жаль, но он очень серьезно болен, так что мы с тобой не оставим его одного, правда?

– Да, мама, – прошептала Свити и прижалась к матери.

Они отнесли коробку в ванную, поставили около обогревателя и уселись за обед. Настроение у всех было подавленное, ели без аппетита и едва разговаривали. Каждые несколько минут Вики и Свити на цыпочках подходили к ванной и смотрели, как там котенок. Конвульсии и рвота у него прекратились, но дыхание оставалось очень слабым, казалось, ему с трудом давался каждый вздох. И спустя четыре часа после спасения у него так и не открылись глазки. В начале десятого они попрощались с Майклом. Вики наконец удалось дозвониться до срочной ветеринарной службы, и там ей посоветовали купить какой-нибудь протеин, развести его до жидкого состояния и попробовать дать котенку – может, проглотит несколько капель. По пути домой Вики и Свити остановились у нужного магазина, который как раз закрывался на праздники. Свити, которой совсем не хотелось спать, ждала с малышом в машине.

– Мы же не можем оставить его одного, мамочка!

В магазине оказалась одна банка мясного детского

питания. Вики купила ее и пипетку. Она попыталась дать котенку одну каплю коричневой кашеобразной массы, но он ею давился. Она подливала в кашицу воду, пока та не стала совсем жидкой, и, наконец, около одиннадцати вечера он проглотил две капли. Это был его лимит – две капли протеиновой воды.

– Пора спать, Свити, – сказала Вики, снова завернув котенка в одеяло.

– Но, мама… – Девочке не хотелось уходить от котенка, но она так устала, что заснула, как только легла в постель.

Вики поцеловала ее, пожелала спокойной ночи – ничего себе счастливое Рождество, подумала она – и заварила себе чашку чаю. Час за часом всю ночь она давала котенку по две капли разведенного корма. Каждый раз, когда она видела его неподвижно лежащим на боку, сердце у нее сжималось и ей казалось, что он умер. Но стоило ей подойти, как он начинал поднимать головку. Он позволял ей открыть ему ротик (глаза он по-прежнему не открывал) и влить две капли пищи. Затем она возвращалась на диван, включала рождественскую музыку и еще час боролась со сном.

Должно быть, после четырехчасового кормления она все-таки заснула, потому что вдруг поняла, что уже утро. Она вскочила и побежала в ванную, где несколько часов назад завернутый в одеяло котенок лежал около обогревателя. Увидев его, она ахнула. Котенок стоял на дрожащих лапках и пытался вылезти из коробки.

– Мама, что случилось? – испуганно спросила прибежавшая Свити.

– Ах, Свити, посмотри! Он жив! Котенок живой!

Вики обняла дочку за плечи, и они вместе смотрели, как малыш утвердился на тоненьких лапках и с огромным усилием перенес лапку из коробки. Затем подтянул вторую лапку, остановился передохнуть и устало посмотрел на мать с дочкой. И наконец последним отчаянным усилием выбрался наружу.

Игрушки и подарки были забыты, Вики даже не стала пить свой любимый русский чай – порошковый чай с сухой апельсиновой смесью и пряностями, а дочка оставила на столе остывать чашку с шоколадом. Весь день они наблюдали за своим рождественским чудом. Большую часть времени из-за крайней слабости котенок лежал на боку, но, как только к нему подносили пипетку, он привставал на передних лапках и вытягивал шейку. Вики никогда не думала, что четырехлетняя девочка способна проявлять такую нежную заботливость, но еще больше ее поражала тяга к жизни крошечного котенка. К середине дня Кристмас Кэт (как они назвали котенка), или сокращенно Кики, проглатывал уже три-четыре капли за одно кормление. Капля за каплей они вливали в него жизнь, и с каждым разом у него прибавлялись силы. В тот вечер, когда Свити ложилась спать, ее последним вопросом было:

– Он выздоровеет?

– Надеюсь, Свити. Ты держалась молодцом, дорогая.

Девочка улыбнулась и заснула. Вики подоткнула ей одеяло, погасила свет, оставив гореть огоньки на елке, и, поглаживая Кики по худому тельцу, включила радио. «Он будет жить», – думала она под звуки музыки и вспыхивающие на елке огоньки, разгоняющие глухую черноту долгой зимней ночи. Она покачивала головой, удивляясь поразительной живучести котенка и своей радости за него.

На следующий день, в пятницу, Вики наконец дозвонилась до ветеринара. Оказалось, что в течение трех дней у доктора заняты все часы приема, но она заверила Вики, что та делала все правильно. «Поддерживайте и дальше этот режим питания, ведь до сих пор он давал неплохие результаты», – сказала она.

В понедельник Вики вышла на работу. Из-за недавней болезни она уже использовала все больничные дни и, как одинокая мать, не могла себе позволить взять отгул. Поэтому несколько раз в день – во время утреннего перерыва, перерывов на ланч и на полдник – она мчалась домой и давала Кики несколько капель разведенной пищи. Ее коллеги считали, что она сходит с ума, ведь она несколько недель сокрушалась, что ей придется взять в дом кошку. «Сама не понимаю, почему я на это соглашаюсь, – недоуменно покачивала она головой. – Надеюсь, моя дочь оценит эту жертву», – словно она собиралась пожертвовать дочке свою почку! И вот теперь она каждую свободную минуту неслась домой, чтобы вернуть к жизни умирающего котенка!

– Я думала, вы не любите кошек, – засмеялась одна из ее коллег, когда Вики вернулась на работу и поспешно снимала куртку.

– Я действительно их не люблю, – отвечала Вики. – А что я могла сделать?

И она говорила правду: кошек она действительно не любила, а вот Кики пробудил в ней любовь. Почему? Потому что он оправдал себя в ее глазах. Потому что он оказался сильной натурой с невероятной волей к жизни. Как только он смог подняться на лапки, еще шатаясь от слабости, он заставил себя вылезти из коробки. Испытание не сломило его, не заставило его сдаться. Он не был слабовольным существом. И этим завоевал восхищение и уважение Вики.

Вики попала на прием к ветеринару только на четвертый день после спасения котенка. Четыре раза она пыталась дать Кики чуточку более густой пищи, но каждый раз он ее отвергал, поэтому приходилось кормить его только из пипетки. Больше четырех капель жидкой пищи он не мог принимать.

– С ним что-то не в порядке, – сказала доктор и прощупала котенку бока и животик. Кики весил не больше фунта. – На жидкой диете он не сможет набрать вес. Ведь он не получает достаточного количества питательных веществ. Мне очень жаль, но он умирает от истощения. – Она сделала какую-то пометку в его карточке, затем взглянула на потрясенную Вики. – Почему бы вам не оставить его здесь, у меня?

– Зачем? Что вы собираетесь с ним делать?

– Возьмем у него анализы. Сделаем то, что будет для него самым лучшим исходом.

Вики мгновенно схватила Кристмас Кэта и прижала его к груди. Он весь трясся, и Вики, вероятно, тоже.

– Нет! – твердо заявила она, плечом загородив Кики от ветеринара. – Никогда! До сих пор мы справлялись, и постараемся справиться и дальше. – Ее гнев и возмущение росли. Эта женщина ей не верит, хочет усыпить ее кота! – Нет, мы не сдаемся!

Затем, не находя слов от негодования, она круто повернулась и ушла.

В специальном магазине она нашла протеиновую пасту для кошек. Оказалось, паста содержала те же питательные вещества, что и питание для котят, и она стала разводить пасту водой и кормить ею Кики из пипетки. Свити помогала с неизменной готовностью и нежностью, но в основном заботы о кормлении Кики падали на плечи Вики. В два с половиной месяца он оставался невероятно худеньким и по-прежнему умещался у нее на ладони одной руки, а другой она подносила пипетку с протеиновой жидкостью к его нетерпеливо раскрытому ротику. Она выдавливала одну каплю, а он неотрывно на нее смотрел подернутыми пленкой глазами, затем с едва слышным вздохом закрывал рот и чмокал. Она и раньше чувствовала, что привязывается к нему – в тот момент, когда он впервые чихнул, лежа у нее на ладони; когда на ее глазах он, пошатываясь на слабых лапках, мужественно вылез из коробки; в кабинете ветеринара, когда поняла, что не даст его усыпить. Но процедура кормления, когда она изо дня в день ощущала у себя на ладони это хрупкое невесомое существо с поразительной жаждой жизни, породила между ними такую крепкую связь, о существовании которой Вики и не подозревала. Она спасла ему жизнь, но не могла бы этого сделать, если бы ей не помогала его живучая, волевая натура.

Еще через неделю котенок стал захватывать руку Вики своей лапкой и тянуть ее с пипеткой ко рту. Вики видела, как его горлышко сокращается, когда он проглатывает очередную живительную каплю, и уверяла, что чувствовала каждую унцию прибавляемого им веса. Его черная шерстка стала густой и блестящей, а глаза с каждым днем казались яснее и ярче. Она была настолько уверена в его выздоровлении, что однажды даже призналась Свити, что Кики не чужой котик, а ее подарок дочке на Рождество. Какая радость засияла в глазах девочки! Вскоре после этого Вики отправилась к другому ветеринару, чтобы сделать котенку прививку. Тот был поражен и изумлен историей Кики.

– Вы делали все абсолютно правильно, – одобрил он.

«Как и Кики», – подумала она и пожаловалась, что

он до сих пор не принимает твердую пищу.

– Возможно, он родился с такой пищеварительной системой, – сказал доктор, – или его внутренние органы подверглись сильному повреждению за то время, что пребывал без сознания. Но я советую придерживаться вашей системы питания.

«Придерживаться вашей системы питания»! Вот что ожидало Вики – и дальше выхаживать больного котенка. Два месяца назад одна мысль об этом показалась бы Вики кошмаром. Сейчас же это ее не пугало. Кто это так не любил кошек?

К марту Кики снова стал самим собой, отважным бесенком, который когда-то кусал за хвостики своих братишек и сестренок и лез по их головам, когда они пристраивались к опустевшим соскам мамы. Шерстка его приобрела иссиня-черный окрас, глаза стали больше и поблескивали озорным огоньком. Предполагалось, что он будет котенком Свити, но они с Вики так привязались друг к другу за время кормления с помощью пипетки, что бедная Свити невольно оставалась в стороне. Он наблюдал только за Вики, прислушивался к ее шагам и голосу. Но он не был назойливым котенком, который так и норовит вспрыгнуть к вам на колени или лезть под ноги. Он оставался бесстрашным и независимым, совершенно забыв о том, что не так давно балансировал на грани между жизнью и смертью, и, казалось, не сомневался, что способен выйти победителем из любого испытания, которое только пошлет ему судьба. Короче, для Вики он был идеальным котом.

Однако даже через полгода, когда перед Вики неожиданно открылась перспектива карьеры, о которой она мечтала всю жизнь, – организовать работу нового офиса, Кики по-прежнему не ел ничего, кроме жидкой пищи из пипетки. С годами его здоровье окрепло, и он мог проглотить небольшие порции взбитого в блендере протеина с водой, но полностью он так и не оправился после того, как едва не утонул в унитазе накануне Рождества.

В письме Вики Клювер сказала, что ее поразило сходство между ею и мной. И дело не только в том, что у нас одинаковые имена. Прочитав про Кристмас Кэта, я сразу почувствовала в нем родство с Дьюи. Оба котенка едва не погибли в самом нежном возрасте – один в туалете, а другой в коробе для возврата книг. Оба были спасены одинокими матерями с пустотой в душе, которую мог заполнить котенок. Ни она, ни я не искали кошки, которая одарила бы нас своей любовью и дружбой, это они нас нашли. Они посвятили нам свою жизнь и не позволили трагедии, случившейся с ними в самом начале их пути, изменить свою натуру. Благоприятный случай помог им найти свое место в жизни. В конце концов каждый стал жить счастливо и благополучно, но не благодаря их спасительницам, а благодаря воле и врожденной силе характера.

По переписке с Вики я поняла, что обеим нам свойственна внутренняя сила. Каждой из нас довелось пережить неудачный брак и неудовлетворенность работой в начале карьеры, но мы упорно держались своих нравственных принципов и взглядов на работу и в итоге нашли дело своей жизни: я в библиотеке, а Вики в ипотечном бизнесе. Каждая из нас добилась успеха, потому что нас не удовлетворял средний уровень, мы всегда стремились добиться большего.

Хотя я никогда с нею не встречалась, я хорошо представляю ее себе в строгом и изящном деловом костюме в тот вечер, когда ей вручали ежегодный приз от общества риелторов долины Матануска. Она удостоилась этого приза за то, что изменила тяжелое положение с ипотекой в городке Уасилла, Аляска. Филиал, который был на грани закрытия, когда она стала его директором, превратился в самое прибыльное предприятие в штате. Но главным своим достижением Вики считала то, что ей удалось изменить самый смысл работы офиса. В то время как в связи с внезапно возросшим спросом на строительство жилья (я имею в виду бум 1980-х на Аляске, а не 2005 года по всей Америке, но, как видите, история повторяется!) ипотечный бизнес стала разъедать коррупция, Вики не соглашалась жертвовать ради прибыли своими нравственными принципами. Она от-называла в ссуде, если сделка готовилась с нарушением закона, разъясняла невыгодные для клиентов условия получения ссуды – даже если из-за этого сделка срывалась. Она уволила из филиала недобросовестных риелторов, отобрала двенадцать самых порядочных брокеров, которым могла доверять и которые по-настоящему заботились о клиентах, и обещала им свою постоянную поддержку, потому что ее тоже в первую очередь волновали интересы клиентов. И тогда дело сразу стало налаживаться.

Вики приехала в Уасиллу, вооруженная лишь доставшимся ей тяжелым трудом опытом работы. Местное сообщество риелторов не доверяло ей лишь потому, что она взяла на себя руководство офисом, не вызывавшим у них доверия. Теперь она стала лидером ротари-клуба[15] и организатором сбора средств на благотворительные цели. Она состояла в правлении общества, которое устраивало для бедняков бесплатные рождественские обеды. В самые тяжелые моменты жизни Вики потеряла веру в Бога, но по примеру дочери вновь стала активным и энергичным членом церковной общины. Награждение этим призом было приятно потому, что он отмечал не только ее финансовые успехи, но и ее верную службу обществу. И пожалуй, нет более важной награды, чем признание и уважение народа.

Но Вики неохотно говорила на эту тему, мне стоило большого труда узнать про ее награждение. Зато она с удовольствием рассказывала о людях, которым сумела помочь. О брокерах, в погоне за долларом растерявших свои нравственные ценности, которым она помогла вернуться в офис. О молодых сотрудниках, которых она учила. О клиентах, которым помогла осуществить их мечту о доме. Ее клиенткой однажды была женщина, не говорившая по-английски, и Вики понадобилось целых два года, чтобы помочь ей завоевать доверие и получить ссуду на условиях, отвечавших ее скромным средствам. Через год сын этой женщины пришел к ней в офис.

– Вы меня помните? – спросил он.

– Конечно!

– Я пришел сказать вам, что поступил в колледж, учусь на финансовом отделении, потому что видел, как вы помогали моей маме приобрести собственный дом. Благодаря вам мы стали жить намного лучше.

Вики считает такое признание самой ценной наградой. Она не может рассказывать об этой истории без волнения. Сознание своего долга перед людьми – вот что побуждает ее проводить на работе долгие дни.

– Я считаю, что наличие дома является для людей стабилизирующим моментом, – сказала она. – Дом помогает создавать счастливую семейную жизнь. Это я и делаю, когда подписываю разрешение на ссуду – предоставляю данной семье шанс на успех.

У меня примерно такие же взгляды на роль библиотеки. Я считаю ее стабилизирующим фактором для общества. Хорошо организованная библиотечная работа сплачивает людей, что дано далеко не всем общественным институтам. Я всегда стремилась к тому, чтобы библиотека работала на благо каждого из жителей Спенсера, а в итоге – на благо всего города. Я не думала ни о деньгах, ни о славе – да и как их заработаешь на данном поприще? Но я верила, что если поставить себе достойную цель и упорно и добросовестно добиваться ее, то можно изменить к лучшему тот уголок мира, который я считаю своим. Точно так же полагала и Вики Клювер. В конце концов мы обе достигли поставленных целей.

Однако при всей нашей схожести я вижу и много различий. Мы родились и выросли в совершенно разных условиях. Что общего у нас могло быть? Северо-запад Айовы, где я провела большую часть своей жизни, – это огромная равнина, отсюда до ближайшего океана больше тысячи миль. У нас жестокие зимы, как и на Аляске, зато летом температура поднимается до девяноста градусов. И хотя огромные поля кукурузы и соевых бобов по-своему прекрасны, иногда очень хочется увидеть на горизонте что-либо более интересное, чем редкие деревья.

Остров Кодиак, где Вики провела большую часть своей жизни, состоит из скалистых гор, крутые склоны которых вырастают из океана. Береговая линия то приближается к воде, то отступает в зависимости от мощных приливных волн, в течение столетий обрушивающихся на скалы вулканического происхождения. Ландшафт острова поражает разнообразием – от плоских безлесных равнин до гористой местности, поросшей густыми хвойными лесами. Луга и горные долины, шесть месяцев скрытые под толщей снега, с началом весны покрываются изумрудно-зеленой травой, летом пестреют яркими цветами, а осенью одаривают местных жителей обильным урожаем ягод. Бескрайние поля Айовы медленно накапливают органические вещества, то радуя фермеров своим плодородием, то постепенно оскудевая; на Кодиак один за другим обрушиваются бешеные штормы, не давая покоя его обитателям. В Айове годовой цикл определяется сезонами посева, жатвы и подготовки почвы к зиме; на Кодиаке цикл начинается с появления в море лосося, которым питаются медведи, на место их трапезы позже слетаются белоголовые орлы и сбегаются лисицы, оставляя после себя лишь кости и рыбью чешую, удобряющие почву. В Айове вся земля тщательно возделана, разделена на участки в форме строгих квадратов и продается на аукционах покупателям, предложившим самую высокую цену; на Кодиаке она дикая и жестокая, находится во владении оленя Ситка и кодиакского медведя, самого крупного млекопитающего Северной Америки и одного из самых крупных медведей в мире. И говорят, там повсюду витает запах рыбы.

И тем не менее… Мы с Вики примерно одного возраста. Обе выросли в рабочей среде, где рождение мальчика означало продолжение рода, а девочкам предстояло оказывать им эмоциональную поддержку и заботу. Обе мы были хорошими дочерьми в больших и дружных семьях. Когда на ферме становилось слишком шумно или скучно, я уходила в необозримые кукурузные поля, где меня не мог бы обнаружить даже спутник. Вики находила убежище от ссор и непрерывного курения в родительском доме в лесу или на берегу океана. Кодиак и Спенсер, разделенные тремя тысячами миль, были классическими маленькими городками с небольшой школой и с параллельными телефонами. Здесь все знали друг друга и либо сплетничали о вас, либо помогали вам, а зачастую и сплетничали и помогали. В Айове мы жили тем, что давала земля. На Кодиаке люди добывали пищу из океана. Их транспортом были лодки; их магазином служили баржи с материка, часто запаздывающие из-за разыгравшегося шторма и доставляющие продукты только в виде порошка или консервов. Местом игр для них служили водоемы, заполняющиеся во время прилива, и берег океана. Разве такая жизнь походила на жизнь на ферме, где мы слышали стук моторов трактора, а поля снабжали нас самой полезной и здоровой пищей?

Мы и не могли не вырасти сильными. И Вики и я гордимся многими поколениями наших предков, женщин сильных и независимых. Моя двоюродная прабабка Луна Морган Стилл основала первую школу в округе Клей – строение с единственным помещением, стены которого были сложены из навоза, смешанного с соломой, ибо даже во времена первых поселенцев здесь не было леса для построек. Моя бабушка после ранней смерти мужа стала надежной опорой для всей семьи, ее сила характера и доброта служили мне достойным примером. Моя мать работала в семейном ресторане, когда училась еще в начальных классах; затем она вырастила шестерых детей на ферме, где не было кондиционера и стиральной машины; в течение тридцати лет она сражалась с раком, без жалоб перенося боль и унижение. Она опиралась на меня, свою старшую дочь, и сознание этого придавало мне силы.

Шесть поколений семьи Вики Клювер жили на острове Кодиак, предками их были алеуты, которые на протяжении десяти тысяч лет выживали в этих суровых услояих. Она любит вспоминать, как гуляла в лесу со своей собакой, о походах в конце лета с матерью и тетками за ягодами, но главным примером для нее служила ее бабушка. В жилах Лауры Ольсен текла алеутская, русская и норвежская кровь, что очень характерно для исконных обитателей Кодиака. В возрасте шестидесяти двух лет, давно похоронив мужа, она перебралась из города Кодиак на землю ее предков – крошечный островок Ларсен. Остров был назван в честь ее отца, Антона Ларсена, норвежца, который в одиннадцать лет один, без взрослых добрался до Кодиака на пароходе. Для Вики поездка к бабушке означала сначала долгое путешествие на машине по горным перевалам, затем спуск по скользкой грязной дороге к заливу Антона Ларсена, затем двадцать минут по волнам на ялике, и потом еще крутой подъем на берег. В доме бабушки Лауры не было ни электричества, ни центрального отопления, ни водопровода. У нее был большой сад и колодец, белье она стирала в стиральной машине, где нужно было вертеть ручку; она сама колола дрова, держала кур и козу. У нее была своя рыболовная сеть и снасти. Дверь ее маленького домика была всегда открыта, в комнатах царили чистота и порядок, и почти всегда Вики, поднимавшуюся по крутому берегу к ее дому, встречали аппетитные ароматы свежеиспеченных булочек и хлеба. Бабушка Лаура не нуждалась в сигаретах, электрическом свете и порошковом молоке, без которых не обходились в доме Клюверов. Она довольствовалась тем, что добывала из земли и из океана, как алеуты и первые поселенцы, зато всегда была довольной и счастливой.

Старые школы с крышей из дерна, деревянные дома без отопления. Ни мне, ни Вики не приходилось жить в столь суровых условиях, но это не означает, что наша жизнь была легкой. И на ферме, и в рыболовецком городке жизнь полна труда и опасностей. Преждевременная смерть, несчастные случаи, разорение, финансовые кризисы… В 1930-х центр города Спенсера уничтожил пожар, и это трагическое событие до сих пор свидетельствует о ненадежности жизни в сельском районе и сплоченности жителей, которые с помощью только силы воли и мускулов возродили свой город и сделали его еще более красивым, чем прежде.

На Кодиаке таким определяющим событием стало извержение вулкана Новарупта, в результате которого весь остров накрыл толстый слой пепла, и землетрясение 1964 года, которое вызвало вспучивание каменистой почвы на шесть футов. Однако сам город был уничтожен тремя гигантскими приливными волнами, обрушившимися на него в Страстную пятницу. Отец Вики, работавший на электростанции, простоял два дня по горло в воде. Через день после его спасения, в Пасхальное воскресенье, к их дому подъехал на грузовике кузен Вики и объявил, что идет очередная волна. Тогда Вики впервые узнала, что такое страх, – она увидела его на лице бабушки. Все население провело тот день на вершине горы Пиллар, глядя на океан. Наконец, перед наступлением сумерек, мать Вики заявила: «Мне нужны сигареты» – и прыгнула в грузовик племянника. Остальные последовали ее примеру, и к ночи все вернулись домой. Известие о четвертой волне оказалось ложной тревогой.

Снесенные дома были восстановлены. Уцелели только лодки, якорные цепи выдержали мощный напор воды. Именно тогда бабушка Вики, чей дом был смыт волнами, построила себе примитивное жилище на острове Антона Ларсена и уехала из Кодиака. Вики, которой тогда было семь лет, сразу повзрослела. Она осознала неодолимую силу природы и хрупкость человеческой жизни.

И Вики, и я покинули родной дом в восемнадцать лет. Жизнь была короткой, а возможности наших родных городков ограниченны; нам обеим хотелось увидеть мир. Как выразилась Вики: «Мне нужно было набить шишки и наделать ошибок, но только чтобы не быть под надзором моей семьи. В Кодиаке, что бы я ни сделала, мама знала об этом еще до того, как я приходила домой».

Я хотела посещать колледж, но родители не могли оплачивать мою учебу. Окончив школу с отличием, Вики получила возможность учиться в университете Аляски, но она предпочла пойти на работу и сама себя обеспечивать, чем еще четыре года жить за счет и по правилам родителей. Каждая из нас нашла себе первоначальную работу – я на картонной фабрике в Манкато, Миннесота, Вики – в банке в городе Анкоридж – и стала жить самостоятельно. И через несколько лет вышли замуж. Были ли мы влюблены? Трудно сказать. В те времена в маленьких городках девушки рано выходили замуж. Что еще мы знали? И только когда уже каждая была беременна, мы поняли, насколько замужество меняет твою жизнь – к лучшему или к худшему. К сожалению, для нас это изменение оказалось к худшему.

Вскоре после свадьбы муж Вики получил работу охранника на Аляскинском трубопроводе и перевез жену в город Валдиз, расположенный в горной местности, известной как аляскинские Альпы, до которого было триста миль езды по единственной дороге. Их дочка Адриенна (или Свити) родилась в День благодарения, когда разыгрался мощный буран, занесший все вокруг четырехфутовым слоем снега. Спустя две недели муж Вики согласился занять должность офицера полиции на Уналашке, одном из Алеутских островов, цепочкой длиною около тысячи миль протянувшихся в океан от юго-западной оконечности полуострова Аляска. Уже и Валдиз был достаточно отдаленным и изолированным местом, отрезанным от всего света снегами. Что уж говорить об Уналашке – это был настоящий край света! С востока его омывали волны самого жестокого и коварного Берингова моря. Паромы с Аляски добирались на Уналашку семь дней и ходили всего три раза в год. Единственный самолет совершал всего два рейса в неделю, но билеты стоили немыслимо дорого. Необходимые продукты и товары приходилось заказывать по почте.

Вики страшилась переезда на Уналашку, тем более с крошечной дочуркой. Но муж был непреклонен. Получив назначение, он сразу уехал на остров, оставив жену в Валдизе собирать вещи. Вот тогда она впервые осознала, что замужество полностью лишило ее самостоятельности, к которой она стремилась с ранней юности. Она уже оставила работу, друзей, родственников и свой дом. Теперь ей приходилось окончательно расстаться с собственной независимостью и свободой передвижений.

Но, как послушная жена, она отправилась с малюткой дочерью в двухнедельное путешествие к новому дому на берегу Берингова моря. Остров оказался удручающе мрачным и негостеприимным – лишенные растительности горы, по которым проложены древние тропы. От огромного военного склада, опустевшего после Второй мировой войны, остались только изуродованные рельсы подъездных путей, прогнившие и обрушившиеся причалы и ржавые остатки искореженных пушек. По всему горизонту тянулась спиралью колючая проволока. Впрочем, этому пустынному и дикому месту присуща была и своеобразная красота. Мало кому удавалось оказаться на самом краю земли и наслаждаться зрелищем мощных морских волн, с ревом налетающих на крутые каменистые берега. Но при всем этом человеком овладевало гнетущее чувство одиночества и оторванности от мира, а колючая проволока придавала острову вид неприступной тюрьмы, со всех сторон окруженной бурным холодным морем.

В ту зиму у Вики случился выкидыш. Для нее началась в полном смысле слова черная полоса жизни, так как солнце показывалось всего на несколько часов в день. Она уже давно чувствовала, что между нею и мужем нет настоящей любви и взаимопонимания, а за долгие месяцы зимних сумерек брак стал явно разваливаться, как ломаются ветки деревьев под тяжестью снега. Когда я вышла замуж и поняла, что мой муж алкоголик, меня охватило ощущение полной безысходности и отчаяния. Постоянное безразличие мужа лишало меня даже крохотной надежды на счастье. Но рядом со мной были мои друзья и родственники, у которых я могла найти утешение. У Вики не было такой отдушины, ей не к кому было обратиться. Она страстно молилась Богу, просила Его о помощи, но не слышала никакого ответа, кроме неистового завывания ветра. И она утратила веру в Бога. Когда, наконец, весна сорвала с острова снежные оковы, она приняла трудное решение, подобное тому, которое с болью далось и мне, и многим другим женщинам. Она заявила мужу, что уходит от него. Через месяц пришел паром, и она вернулась в Анкоридж с маленькой дочкой и небольшим чемоданом.

Когда человек растет в маленьком городке, он с ранних лет начинает понимать, что в жизни ничто не дается даром. Напротив, часто даже то немногое, что он имеет, отнимается неподвластными ему явлениями: наводнением, засухой, штормом, разорвавшим в клочья невод, загрязнением окружающей среды. Но какими бы ужасными ни были последствия этих явлений, пережив их, человек продолжает жить дальше. Он принимает как закон жизни – у тебя нет права на богатство, на счастье и даже на стабильное существование. И если ты хочешь иметь все это, то должен заработать.

Вернувшись в Анкоридж, Вики принялась зарабатывать свое право на счастье. Она устроилась на должность мелкого клерка в ипотечном бизнесе, где работала до замужества, и стала добиваться продвижения. Это было в начале 1980-х годов, когда процентные ставки по ссудам стремительно падали и вся Аляска оказалась охваченной ипотечной лихорадкой. Вики приходилось работать по семьдесят часов в неделю и забирать документы домой. Ее босс был человеком несдержанного и вспыльчивого нрава, но Вики уже выделялась из женщин, занятых в этой области, своей исполнительностью и знаниями. Вскоре ее перевели на должность служащего, ответственного за выдачу ссуды, и за год она ознакомилась со всеми тонкостями жилищной программы штата Аляска, признанной одной из лучших в стране. Вики добивалась не только осуществления своей мечты стать независимой, но и другим помогала претворить в явь мечту о собственном доме.

Но это было не так легко. Комиссионного вознаграждения, которое она получала с каждой сделки, особенно поначалу, едва хватало на самые насущные нужды. Она вынуждена была ездить на стареньком, постоянно ломающемся автомобиле, оставаться без ланча или обеда, чтобы ее дочь не испытывала голода. Она старалась уделять своей дочери как можно больше внимания и заботы, но чаще всего успевала только уложить ее в постель и поцеловать перед сном. Вики была физически сильной, но все чаще у нее резко менялось настроение, все чаще ею овладевали мрачные мысли и усталость.

Я твердо уверена (и знаю по личному опыту), что основной причиной плохого здоровья является нервный стресс; вместе с тем мало что требует столь сильного нервного напряжения, как жизнь одинокой женщины, вынужденной растить ребенка и одновременно работать. Но не только стресс приводит к ухудшению здоровья. Возможно, последним барьером для нашего поколения женщин была необходимость убедить докторов – большинство из которых мужчины, – что наши проблемы с пищеварением, метеоризм, головная боль, ослабление памяти и физическое переутомление существуют не только в нашем воображении. «Успокойтесь, – говорят они нам, – расслабьтесь. Это всего лишь задержка жидкости в организме. Принимайте транквилизаторы».

Вики чувствовала, что с ней происходит что-то серьезное. И вместо того, чтобы сдаться, она проводила много часов в библиотеке (это было до появления Интернета), изучая признаки своего заболевания. Спустя несколько лет чтения, исследований и прилежного ведения ежедневных записей о том, что она ела и какие симптомы возникали после данной еды, она узнала, что в Лондоне есть врач, занимающийся проблемами нарушения у женщин гормонального баланса. Один из ее учеников работал в Анкоридже и помог Вики устроить с ней встречу. Молодая женщина-врач изучила записи Вики и провела серию измерения уровня гормонов. В результате она заверила Вики, что проблема существует не только у нее в голове. После выкидыша, случившегося у Вики на Уналашке, ее организм прекратил вырабатывать необходимое количество гормонов. Врач порекомендовала принимать очень высокие дозы гормонов под наблюдением одного известного доктора-мужчины. Хотя в Англии это лечение было признано, оно еще не получило одобрения в США.

Вики согласилась на рекомендованные процедуры. Даже сегодня она живо помнит, как подписывала свое заявление с отказом от претензий в случае неудачного лечения. Она так радовалась, что после долгих лет страданий к ее болезни наконец-то отнеслись всерьез, что подписала бы что угодно. Медицинская страховка не покрывала стоимости лечения, поэтому ей пришлось влезть в долги.

К счастью, лечение помогало… на протяжении трех месяцев. Затем у Вики начались боли в брюшной полости. Вскоре у нее определили наличие в матке новообразований. Она была настолько испугана и ошеломлена, что даже не стала спрашивать, есть ли другие способы лечения помимо операции. Через два дня в возрасте двадцати семи лет она оказалась на операционном столе, где ей удалили матку.

Это было ужасным поражением, но вместе с тем означало свободу от страданий. К весне, несмотря на перенесенную операцию, Вики Клювер чувствовала себя окрепшей и уверенной в себе. Неприятные симптомы навсегда исчезли, но главное – к ней вернулись мечты о будущем и целеустремленность. Ей приходилось принимать мучительные, тяжелые решения, они дорого ей давались, но она выстояла и теперь преисполнилась уверенности, что способна достичь успехов в карьере и стать хорошей матерью.

Вики предстояло совершить еще один, очень серьезный шаг. Работа в ипотечном бизнесе доставляла ей удовольствие, но ей не хотелось и дальше жить в промышленном районе с отравленным воздухом, тем более растить здесь дочь. Ей хотелось, чтобы Свити узнала ту жизнь, какой она сама когда-то жила: тесное сообщество жителей, сильные, волевые женщины, мощь океана. Услышав, что их компания открывает новый офис, она подала заявление на место заведующего. Они предложили ей выбор: Кодиак или Кетчикан.

Она решила ехать в родной город.

Летом 1986 года, как раз перед операцией, Вики с дочкой перебрались на квартиру в Анкоридже, где разрешалось иметь кошку. В Уналашке они подкармливали бездомную кошку, главным образом из-за того, что она ловила огромных крыс, которых там было великое множество и которые обитали в остовах кораблей. Возможно, поэтому Свити так просила кошку. Вики не питала к ним симпатии, но в тот момент она готова была сделать для дочки все, что угодно. В ноябре, когда она выбрала Кристмас Кэта, она еще не совсем оправилась после операции. И в сочельник, когда она спасла котенка, ее силы еще не восстановились полностью.

Трудно удержаться и не провести разграничительную линию между моментом драматического спасения Кики и становлением карьеры Вики. Люди часто думают, что любовь возникает вследствие удачного сочетания обстоятельств и времени. Нужный человек (или кошка) появляется рядом в нужную минуту – и ваша жизнь резко меняется. Большинство людей думают так обо мне и Дьюи – что нашей любви сопутствовали обстоятельства. Ведь я лишь недавно была назначена директором библиотеки и горела желанием доказать, что городской совет не ошибся в моей кандидатуре. Я поставила перед собой цель превратить библиотеку в привлекательное для общения жителей место и прилагала много усилий для ее осуществления.

И когда на моем жизненном пути столь внезапно оказался Дьюи, я сразу поняла, что он сможет мне помочь. Он был приветливым, открытым и дружелюбным котом, даже по отношению к тем, кто не горел желанием оказывать ему внимание. Он был бесконечно предан Публичной библиотеке Спенсера. Можно сказать, в нем выражались лучшие стороны моей души. Своей стойкостью, волей к жизни и неизменным стремлением к общению он показывал пример не только мне, но и всему городку.

Вероятно, то же самое произошло с Вики Клювер и Кики. Возможно, она увидела в этом котенке собственные черты: дух искателя приключений, независимый нрав, стойкость. И думаю, то, что этот кроха сумел выжить после такой страшной трагедии, тоже их сблизило. Ведь ей тоже пришлось пережить предательство собственного тела, вынуждавшее ее забыть о своих жизненных целях. А Кики не сдался. Как только у него прибавилось силенок, он сразу встал на еще дрожащие лапки и вылез из коробки – образно говоря, отправился на исследование окружающего мира. Может быть, именно эта неуемность и жажда открытий так восхитили Вики – больше, чем его общительный нрав, блестящая черная шерстка и озорные золотистые глаза. В маленьком черном котенке Вики почувствовала родственную ей душу. Она не раз признавалась мне в этом, хотя и другими словами.

Их сближению, безусловно, помогло и то, что Кики отлично вписывался в ее новую жизнь в Кодиаке. На Аляске необходимым условием существования является сила характера и выносливость. В маленьких городках, рассыпанных по побережью, людям приходится собственным трудом добывать средства к существованию: еду, топливо, одежду. Такую жизнь вели бесчисленные поколения уроженцев Кодиака и других каменистых островов Аляски. Так жил прадед Вики Антон Ларсен с тех пор, как поселился на островке, позднее названном его именем, и его дочь Лаура, бабушка Вики, когда вернулась на него после разрушительного наводнения в 1964 году.

Вики тоже всей душой одобряла простой образ жизни, хотя и не такой суровый, какой вела бабушка Лаура, поэтому она сняла маленький домик в лесу. Прежде чем приступить к наему служащих в новый филиал своей компании, она принялась создавать для него крепкий и надежный фундамент. С помощью матери (к великой радости Свити, в ее доме был телевизор) она подарила своей дочке привольное детство, без чрезмерной опеки и строгого распорядка дня, столь распространенных в современных семьях. Свити часами бродила в лесу и по усеянному валунами берегу Кодиака, собирая мусор.

Кристмас Кэт тоже любил исследовать лесные просторы. Он охотился за мышами, пауками и другими насекомыми, которых вынюхивал в кустах, и часто приносил их домой в качестве подарка или игрушки, гоняя их во дворе. Вместе со Свити он лазил по деревьям и, когда девочка с матерью отправлялись на прогулки, провожал их некоторое время, а потом садился на тропинке и смотрел, как они углубляются в лес. Территория штата Аляска в два раза больше территории штата Техас, а населения всего около 700 тысяч – примерно столько же, сколько в Луисвилле, Кентукки, и наполовину меньше, чем в Колумбусе, Огайо. Потому здесь такие огромные и пустынные пространства. Вики любовалась на Кодиаке высокими горами, нависающими над узкими руслами рек, парящими высоко в небе огромными орлами, ей нравилось, что ее дом стоит в окружении шумного зеленого леса, что в городе есть все необходимые магазинчики. Часто она с дочкой гуляла по берегу и восхищалась мощью безбрежного океана, улитками, прилипшими к камням вокруг образованных приливами водоемов, отпечатками древних растений на скалах, выброшенными приливной волной мидиями и рыбацкими сетями, в ячейках которых бились небольшие рыбки. Когда шел лосось, Вики и Свити пропадали на реке целыми днями. Больше всего Вики любила ловить лосося, так как это было всего трудней – попавший на крючок лосось часто срывался, борясь за свою жизнь. А как радовалась Свити, когда ей удавалось поймать рыбку!

Спустя год Вики удалось накопить немного денег на приобретение в городе старого дома. Крыша его протекала, стены заметно покосились, но это был ее собственный дом, что придавало ей чувство уверенности и самостоятельности. В первую же зиму лопнул водопровод, и подвал затопила вода. Через два дня после этого во время шторма на крышу дома рухнули три дерева, и Вики с дочкой целый год приходилось во время дождя расставлять по всему дому тазы и миски для сбора воды. Но Вики никогда не впадала в панику, по мере появления денег постепенно приводя дом в порядок. А Кики даже пришлась по вкусу дождевая вода, наполняющая миски, напившись которой он увлеченно носился вверх и вниз по лестнице. И поскольку Свити в доме было уютно и приятно, Вики удовлетворяла эта простая и скромная жизнь.

Котенок легко привык к новому дому и новому лесу. Он ни в чем не нуждался и, за исключением проблем с питанием – он по-прежнему ел только пастообразную пищу и лишь иногда насекомых, – вел совершенно самостоятельный образ жизни, соответствующий его вкусам и привычкам. Вики никогда не знала, что он задумал, но неизменно поражалась его способностям, даже если он просто рылся под домом в поисках сверчков. Возвращаясь домой после рыбной ловли или долгой воскресной прогулки, она видела Кики, уютно устроившегося на своем любимом месте – на столбе высокого забора в конце участка – и дразнящего соседских собак. Они истошно лаяли и рычали, безуспешно пытаясь добраться до него, а он смотрел в сторону леса, лишь изредка с уверенным презрением поглядывая вниз.

Но при всей своей независимости Кики был верным и преданным котом. Как только Вики приходила с работы домой, он появлялся на выступе за кухонным окном. Обычно по состоянию его шерстки можно было с уверенностью сказать, где он провел день: прилипшая сосновая смола означала, что он охотился в лесу, клочки засохшей грязи указывали на путешествие по улицам, клочья паутины говорили, что он опять охотился под домом за сверчками. Вики шла к дверям с мокрым полотенцем, чтобы вытереть Кики, но тот врывался в дом, оставляя по всему дому грязные следы.

Однако он никогда сразу не лез к Вики, добиваясь ее ласки. Вики очень дорожила своим профессиональным имиджем и старалась одеваться как можно эффектнее. Кики знал, что она не потерпит, чтобы ее деловой костюм был в кошачьей шерсти, не говоря уже о следах от мокрых и грязных лап. Поэтому он терпеливо ждал, пока она сменит его на свитер и джинсы, после чего вставал на задние лапки, а передними слегка хватал ее за бедра, требуя, чтобы она взяла его на руки. И тогда он брал ее лицо в обе лапки и заглядывал ей в глаза.

– Привет, Кики, – шептала она. – Как поживаешь?

Он терся щекой о ее подбородок, затем тянулся вперед и утыкался мордочкой ей в шею. Она подталкивала его повыше, и он укладывался у нее на шее и начинал довольно урчать – таков был ежедневный пятиминутный ритуал их встречи по вечерам. Он не был большим любителем сидеть на коленях, но, если Вики хотелось его общества, она просто садилась в деревянное кресло-качалку, приобретенное еще во время беременности, и Кики сразу прибегал и сворачивался клубочком у нее на коленях. Они проводили вместе множество долгих зимних вечеров, сидя в этом кресле перед печкой, где потрескивали горящие дрова: Вики читала, Кики сонно урчал, а Свити уже давно спала крепким сном.

Когда у Вики спрашивали, что особенного было в их отношениях, она отвечала:

– Его преданная и безграничная любовь. Он всегда оказывался рядом. И считал меня главной.

Со временем Вики стала встречаться с Тедом (имя изменено). Он был очень привлекательным и любезным, и, честно говоря, его внимание доставляло ей удовольствие. Думаю, это давало ей ощущение, что она нужна ему. Ее друзья не очень верили Теду, а его отношение к Свити временами было слишком суровым, но Вики не придавала этому значения. Ее не насторожила даже явная неприязнь к нему Кики. Потом она научилась доверять инстинкту кошек. Если ее коту не нравился какой-то человек или наоборот, человек не допускался в дом. Но в то время, еще недостаточно разбираясь в психологии кошек, она считала отношение Кики к Теду проявлением ревности, не больше. В течение трех лет кот был ее единственным мужчиной, который давал ей почувствовать себя желанной и нужной. Теперь ему приходилось делить ее с Тедом.

Спустя несколько месяцев Вики узнала, что Тед просматривает ее электронную почту и изучает расписание деловых встреч, но выслушала его извинения и простила его. Но когда он стал появляться в ресторанах во время ее встреч с клиентами, она дважды выгоняла его. Но каждый раз он просил прощения, объяснял свою назойливость тревогой о ее безопасности, потому что очень ее любит, заверял, что усвоил урок и больше этого не повторится. Она не замечала, что теряет контроль, до тех пор пока он не начал разговаривать с нею в оскорбительном тоне. Но было уже поздно.

– Плохие отношения подобны воронке, – говорит Вики. – В нее легко соскользнуть, но выбраться назад очень трудно. И тебя все время тянет вниз. Чем больше я старалась отстоять свою независимость, тем больше он пытался подмять меня под себя.

Со стороны казалось, что Вики преуспевает. Под ее руководством филиал процветал, штат увеличился, и постепенно он стал одним из самых успешных предприятий штата в ипотечном бизнесе. При мысли о том, чтобы вернуться жить к матери, она испытывала затаенный страх, поскольку неприятные воспоминания о совместной жизни перевешивали соображения пользы проживать с бабушкой для ребенка. Свити так привязалась к бабушке, что проводила у нее целые дни, чем избавляла Вики от тревоги, когда ее рабочий день затягивался до темноты. Одновременно девочка ощущала благотворную связь с прошлым. По средам Вики играла в кегельбане, стала членом команды по софтболу. Благодаря постоянному ремонту и обновлению через два года покосившийся домик с протекающей крышей начинал все больше походить на жилище, о котором она мечтала. Но ее личная жизнь грозила разрушиться.

– Я руковожу бизнесом, который оперирует цифрами в миллион долларов, – жаловалась она Кики, сидящему на краю ванны, пока она смывала с себя усталость, – но не в состоянии построить свою личную жизнь. Что со мной происходит?

Кики тянулся к ней и втягивал носом запах пены для ванн, при этом на его блестящей шерстке почти всегда красовались обрывки паутины и следы пыли.

– Тоже хочешь помыться?

Он смотрел на нее, не изъявляя желания окунуться, но и не отшатываясь от воды.

– Как тебе угодно, – смеялась она и закрывала глаза, чтобы не видеть синяков у себя на руках, и чувствуя, как под ласковое урчание Кики ее покидает тревога из-за Теда.

Затем, в апреле, ее брат совершил самоубийство. Я понимаю ее боль, потому что мой брат тоже покончил с собой. Внезапная кончина любимого человека всегда потрясает. Подробности, сопровождающие такую смерть, наводят ужас; в моем случае это было воспоминание о том, как, поднявшись к нему в квартиру, я увидела кровь. И вам не дает покоя мысль, что вы могли как-то предупредить столь трагичный исход. Помню, за десять лет до смерти брат как-то отшагал четыре мили глухой морозной ночью, без куртки, постучался в дверь моего дома и, войдя, сказал:

– Со мной что-то происходит, Вики, только не говори папе и маме.

Мне было всего девятнадцать лет, и я не нашла что ему сказать. Как я потом жалела об этом!

Для Вики Клювер месяцы после самоубийства Джонни прошли как в тумане. Она почти не помнит то лето – ни одного конкретного воспоминания, кроме страшной темноты, хотя солнце сияло на небе двадцать четыре часа в сутки. Она со Свити впервые позволила себе полноценный отдых на Гавайях. Брат позвонил ей в отель, сказал, что очень ее любит, и попросил беречь себя. У нее возникло дурное предчувствие, но что она могла сделать? Ведь их разделяли тысячи миль. Через несколько часов он покончил с собой.

Известие о самоубийстве брата поразило ее как гром среди ясного неба. Сердце ее преисполнилось скорби и боли. Ей нечем было успокоить свою мать и дочь, которая очень любила дядю Джонни. Он был крутым: ездил на мотоцикле и носил кожаную куртку. Девочка не могла понять, что значит – он умер. Мать Вики не могла смириться с гибелью сына. В поисках поддержки она, как всегда, оперлась на Вики. Я хорошо помню, что значит дочерний долг, необходимость быть сильной. Когда я приехала к матери после смерти брата, первыми ее словами были: «Только не плачь. Если ты заплачешь, то и я расплачусь и не смогу остановиться».

И Вики, как всегда, сдерживала слезы. За то ужасное лето жителей Кодиака потрясли еще четыре самоубийства, и ради матери и дочери Вики скрывала свои переживания. Она искала поддержки где только могла: в работе, среди друзей, даже у Теда. Но больше всего у Кики.

И вдруг он пропал. Это случилось в августе. Через три дня поисков Вики нашла в кустах под забором его избитое тело. И сразу поняла, что произошло. Кики наверняка сидел на своем любимом столбе и дразнил соседских собак, когда на него налетел орел. Размах могучих крыльев белоголовых орлов Кодиака достигает восьми футов и более, им ничего не стоит выхватить из моря рыбу весом в двенадцать фунтов, что уж говорить о девятифунтовом коте, сидящем на заборе. Она смотрела на небо, такое бездонное и пустое, но не знала, чего ищет ее взор. Она вспомнила Кики в давно прошедший сочельник, его судорожное откашливание, его храбрую попытку вылезти из коробки. Она, Вики Клювер, сильная и независимая деловая женщина, никогда не плакала. Но сейчас она разрыдалась, рыдания росли у нее глубоко внутри, сдавливали горло, так что на следующий день каждый вздох доставлял ей боль. Возможно, некоторым такие переживания из-за смерти какой-то кошки покажутся по меньшей мере странными, но, если у вас было любимое животное, вы поймете ее горе. Вики потеряла еще одного члена семьи, потеряла друга, который утешал ее, дарил ей свою поддержку. Что теперь ей делать?

Видя ее отчаяние, Тед принес ей другую кошку. Вики, желая его оправдать, говорит, что он нашел Шэ-доу рядом со своим офисом; Свити, которая, как и Кики, недолюбливала Теда, утверждает, что он подобрал ее у сарая. На самом деле, поскольку после гибели Кики прошло всего около месяца, Вики не хотела другой кошки, вообще никакой кошки. Хотите – верьте, хотите – нет, но до сих пор она не до конца смирилась с мыслью о пребывании в ее доме кошки, тем более считала невозможным найти замену Кики. Но она приняла подаренное ей создание, с помощью которого Тед хотел снова к ней вернуться. Она была слишком измучена и одинока, чтобы отказаться.

Но когда через несколько месяцев горечь утраты стала ослабевать, она с изумлением осознала, что успела полюбить эту малышку. Шэдоу очень походила на Кики, особенно своей жаждой приключений и огромными проказливыми глазами, что больше всего любила в нем Вики. Вместе с тем у нее был совершенно иной характер. В отличие от Кики она не испытывала страсти к путешествиям по окрестностям, не обладала его величавым достоинством и – не позволяла Вики считать себя ее хозяйкой и повелительницей. А Вики нравилось повелевать. Зато Шэдоу обладала бешеной энергией, побуждавшей ее носиться по дому и взлетать на стены, что совершенно нарушило привычную жизнь Вики. Другими словами, она постоянно находилась дома, но не вертелась под ногами. Ей не нравилось сидеть на коленях, зато она обожала играть в салки. Если Вики была в домашней одежде – действовал прежний запрет оставлять шерсть на деловом костюме, – Шэдоу тихонько подкрадывалась сзади, ударяла ей лапкой по пятке и мчалась прочь. Обычно Вики догоняла ее, слегка щипала за хвостик или щекотала ей живот и тоже убегала, и Шэдоу гналась за ней сломя голову. Но иногда Шэдоу взбегала на второй этаж и пряталась так ловко, что Вики не удавалось ее найти. Киске ничего не стоило выждать целый час, после чего она с победным видом выходила из своего убежища навстречу объятиям и поздравлениям. Это была наивная детская игра, но Вики она нравилась, потому что заставляла ее смеяться и хотя бы на время забыть о неприятностях. Сначала ее растрогал Кристмас Кэт, теперь Шэдоу… Уж не помешалась ли она на котиках?

Как она теперь понимает, следующее событие в ее жизни было неизбежным. Тед медленно, но уверенно становился все более властным и наглым, и, набравшись храбрости, Вики окончательно с ним рассталась. Сперва он принял этот разрыв довольно спокойно, но затем стал сильно пить, заявляться к ней в офис в конце рабочего дня. Встречаясь со своими клиентами на ланче, она частенько замечала, что он следит за ней. Он постоянно попадался ей на спортивном поле, когда она играла в софтбол, или в переулке после занятий в кегельбане. Она отказывалась вернуться к нему, и его домогательства сменились угрозами. Вики обратилась в полицию с просьбой оградить ее от преследований Теда. Ей было отказано. Но однажды, когда она сидела с друзьями за столиком, он выдернул ее оттуда и на глазах десятка свидетелей силой потащил за собой через весь ресторан. Уже на следующий день ее просьба была удовлетворена.

В течение какого-то времени Тед не появлялся. Ипотечный бизнес процветал; корабли, пыхтя двигателями, отваливали от берега; горы покрылись шапками льда; медведи улеглись в своих берлогах. Океан обрушивал на берег Кодиака громадные волны. Вики уютно жила в доме со Свити и Шэдоу, предвкушая долгие, длинные и мирные зимние вечера. Однажды, придя с работы, она обнаружила, что входная дверь отперта. Осмотрев дом, она обнаружила пропажу куртки, подаренной Тедом. Она сменила замок, но вещи продолжали исчезать.

Незадолго до Рождества Вики со Свити отправились в настоящее путешествие – сначала на машине, затем на лыжах, а потом уже пешком – к бабушке Лауре на остров Ларсен. У бабушки обнаружился рак, но то, что на самом деле разрушало ее здоровье, было спрятано в тайниках ее души. В тот день она казалась такой же сильной и крепкой, как всегда: испекла хлеб, налила кофе, подложила в огонь поленьев, как всегда зимой на протяжении почти тридцати лет. Единственное ее желание, сказала она детям и внукам, – умереть на острове Ларсен. Когда Вики упомянула про свои проблемы с Тедом, бабушка покачала головой и сказала:

– Любовь не слепа, но видит все как-то криво.

Затем обернулась к кузине Вики, у которой тоже были сложные отношения с мужчиной, и заявила обеим:

– Вам не нужен мужчина. Может, вы хотите его, но он вам не нужен. Запомните это.

Они провели у бабушки два дня, и, когда в сочельник вернулись домой, Вики ощущала прилив энергии от бабушкиной мудрости и твердости. В радостном настроении она уложила в постель засыпающую на ходу Свити и улыбнулась, вспомнив, как ровно шесть лет назад дочка так же долго не спала, ухаживая за Кики.

– Мы не можем оставить его одного, мамочка, – сказала она тогда, – даже если он умирает.

Погасив свет, она спустилась в гостиную и увидела в ней Теда.

– Ты испортила мне всю жизнь, – заявил он. – И в ответ я разрушу жизнь тебе. Я сожгу дотла этот проклятый дом и надеюсь, что ты сгоришь вместе с ним.

Она позвонила в полицию тому же офицеру, который помог ей с заявлением оградить ее от домогательств Теда.

Когда он приехал, Тед уже ретировался.

– Я знаю этот тип людей, – сказал он, выслушав Вики. – Мне известно его прошлое, и как ни жалко, но лучше он не станет.

В течение двух месяцев полицейский заходил в дом Вики дважды в день, меняя время своих визитов. Ближе к апрелю, когда под напором воды начал трескаться лед, он зашел к ней и сказал, что Тед почти каждый день навещает ее соседей.

– Этот парень умеет взламывать любые замки. Вы можете каждый час менять их, но он все равно проникнет в дом. А приказ оградить вас от приставаний помогает только в том случае, если офицер находится здесь и ждет его появления.

Помолчав, офицер сказал то, что Вики никогда не могла забыть.

– У вас есть оружие?

– Да.

– А вы умеете им пользоваться?

– Да.

– Вы можете застрелить человека?

У Вики громко застучало сердце.

– Что вы сказали?

– Понимаете, он очень опасен.

– И вы предлагаете мне застрелить человека, с которым я провела два года?!

– Я говорю, что, если он проникнет к вам в дом, а у вас в руках будет пистолет, вам лучше убить его.

В ту ночь Вики легла в постель и положила под подушку пистолет. Шэдоу спала рядом, Свити в своей комнате. На следующую ночь она перестала себя обманывать: она не могла убить человека.

И она решила позвонить своему боссу в Анкоридж.

– Мне очень неприятно об этом говорить, но мне придется уехать отсюда, – сказала она и объяснила причину своего решения.

Они обсудили разные варианты, и босс устроил ей перевод в отделение в Уасиллу, который представлял собой вовсе не забытый богом городок, а скорее был похож на Анкоридж. Компания собиралась закрыть офис в Уасилле как убыточный, и Вики предложили, чтобы она вдохнула в него новую жизнь.

Она сняла квартиру в Уасилле и начала готовиться к переезду. Ей хотелось уехать как можно скорее, но нужно было переговорить с клиентами, закончить оставшиеся дела, продать дом, попрощаться с родственниками и друзьями, устроить перевод дочки в новую школу. За пять дней до назначенного переезда ее разбудил среди ночи крик Свити.

– С Шэдоу что-то случилось! – сказала она, когда Вики вбежала в ее комнату.

Кошка лежала на боку посередине подушки и тяжело, судорожно дышала. Ее шерсть и подушка были испачканы кровью. Когда Тед принес эту киску, Вики почему-то решила, что она стерилизована, а когда пошла с Шэдоу к ветеринару для прививки, было уже поздно ее стерилизовать. Поглощенная трагическим событием в семье, она совсем об этом забыла. И вот теперь у кошки начались роды прямо на подушке дочери.

– Ничего страшного, – успокоила она Свити. – Просто у Шэдоу появятся детишки.

Найдя пустую коробку, она постелила в нее одеяльце, осторожно переложила на него Шэдоу и перенесла в уже пустой шкаф для одежды в прихожей. Затем они со Свити взяли подушки и улеглись рядом на полу. Они помогли Шэдоу освободить одного котенка от околоплодной оболочки и, несмотря на царивший в доме хаос, почувствовали себя счастливыми, когда к утру около них возились пятеро котят.

Через несколько дней Вики пришлось лететь в Анкоридж. Она забрала с собой Шэдоу с котятами, а Свити оставила у своей матери. Новое жилье она сняла не видя его. У нее не было мебели, не было ребенка, чтобы о нем заботиться. Она не была уверена, понравится ли ей жить в Уасилле. Но она понимала, что, по меньшей мере на данный момент, Свити будет лучше в Кодиаке. Но Шэдоу? Она никому не могла доверить ухаживать за ее котятами.

Квартира оказалась в ужасном состоянии. На полу лежал грязный ковер, окна были без москитных сеток, плита разломана, в стенах щели. Вики взяла с собой всего один чемодан, так что у нее не было даже посуды. Паром был поставлен в Кодиаке на ремонт, поэтому она летела в самолете, поставив переноску с Шэдоу и котятами под сиденье. Без своей машины она не могла ездить по Уасилле. Кстати сказать, Вики с шестью кошками четыре раза летала в Кодиак, чтобы навестить Свити и окончательно подготовиться к переезду. Она шутила, что было бы намного проще, если бы кошек приучали к столь частым полетам. Посетив свой новый офис, она поняла, что единственный выход – это уволить половину штата и надеяться, что оставшиеся служащие смогут изменить положение дел к лучшему. В тот день над Аляской разразилась сильная гроза с резким ветром, окутав город мрачной темнотой. Вики сидела в пустой квартире, не имея возможности приготовить какую-нибудь еду, и прислушивалась к шуму дождя. Она тосковала по Кодиаку, по своему старому дому, который она сама перестроила, скучала по прежней работе, по друзьям и городу, но больше всего – по Свити.

За окном бушевала гроза, раздирая небо и поливая землю дождем и градом, который барабанил по стеклам. Чемодан Вики лежал в углу, два деловых костюма она спрятала от кошек в шкафу. Она нагнулась и погладила Шэдоу. Котята ковыляли вокруг нее по грязному ковру, сталкиваясь друг с другом и тыча мордочками ей в живот. Самый маленький был черным с рыжими пятнами, но остальные – угольно-черными, как Шэдоу и Кристмас Кэт. Вики протянула палец к одному из котят, он подкатился ближе и стал его обнюхивать. У него были крошечные и мягкие, как бумага, коготки. Сама того не заметив, Вики расплакалась.

Как она могла дважды совершить одну и ту же ошибку? Как она допустила, чтобы ее подчинил себе другой человек? У ее отца был тяжелый характер, и вот она уже во второй раз сошлась с таким же трудным человеком – бывший муж, теперь Тед. Она – сильная, независимая, умная, успешная женщина – в результате плохих отношений с мужчиной оказалась в чужом, незнакомом городе и сидит на полу в грязной квартире, без единого предмета мебели. Как она могла быть такой глупой? Такой слабой? Дождь все стучал в окно. Наконец Вики высморкалась и вытерла слезы. Котята возились на полу, сытые и довольные, совершенно не понимая, что происходит. Шэдоу, сонно жмурясь, посмотрела на нее и повернулась спиной к малышам.

И почему-то это вызвало у Вики улыбку, сменившуюся смехом. Подумать только, она – женщина, которая всю жизнь терпеть не могла кошек или, по меньшей мере, относилась к ним с презрением, предпочла забрать с собой не дочку, а кошку с котятами! И вот сидит на грязном ковре в обществе кошки и пятерых котят. И эту кошку принес ей не кто-нибудь, а грозный преследователь, чтобы подчинить ее себе. В каком-то смысле эта кошка олицетворяет самое ужасное предательство в ее жизни. А она все равно ее любит!

Некоторые считают, что любовь к кошке вызывается обстоятельствами. Что появление рядом кошки совпало с вашими внутренними желаниями или с тем моментом в вашей жизни, когда вы очень нуждаетесь в поддержке. Но это не так. Так не было с Кики, первым котом, которого полюбила Вики. Так не было с Дьюи, который завладел моей любовью не потому, что помог моим планам, а благодаря неизменной игривости и преданной любви. И разумеется, не так было с Шэдоу, подаренной Вики совсем не вовремя, а главное, с откровенно низким расчетом.

Мы любим кошек не из-за потребности в утешении и не как олицетворение наших планов. Мы любим их каждую по тем же причинам, почему любим другого человека, потому что кошки – живые существа. У них, как и у людей, есть свои индивидуальные особенности, свои достоинства и недостатки. Порой они раздражают нас, но чаще в самые трудные моменты жизни вызывают у нас смех, и тогда мы испытываем к ним глубокую благодарность за утешение.

Всю свою взрослую жизнь Вики никогда не думала завести кошку. Она была разведенной женщиной и одинокой матерью; ей не хотелось быть кошатницей. Но сейчас она оставила дочь, чтобы заниматься кошками, сидела в пустой квартире и смеялась над проделками котят… Все-таки она стала кошатницей!

И это было отлично. Она не чувствовала себя побежденной. Сидя в той темной квартире, прислушиваясь к бьющему в окна дождю и любуясь на тоненько мяукающих котят, она почувствовала, что все наладится. Вытирая слезы, она уже приняла решение. Она откажется от этой отвратительной квартиры, уволит из офиса как можно меньше людей и начнет добиваться успеха с оставшимися служащими. К концу лета, когда все будет в порядке, она перевезет Свити в Уасиллу и будет растить ее как гордая своей силой одинокая мать. Ничто в жизни не дается даром; Вики Клювер всегда это понимала и не однажды видела, что человек может лишиться всего своего имущества. Но не вещи имеют самое главное значение в жизни. Главное – твоя вера, твое достоинство, воля к победе, способность любить.

На следующий день она подобрала себе хорошую квартиру. Уволила двух работников офиса, но сохранила четырех. Через пять месяцев офис в Уасилле стал приносить доход. А еще через полтора года она стояла перед целым залом служащих, участвующих в ипотечном бизнесе, и получала награду за лучшие успехи филиала за год. И даже сейчас, спустя восемнадцать лет, находясь от Вики за две тысячи миль, я горжусь ею, потому что знаю, как упорно она работала, чтобы получить эту награду, и как далеко она продвинулась.

Следующие три года были для Вики самыми удачными. Свити, которая сначала неохотно ехала в Уасиллу, вскоре встретила ребят, которые на всю жизнь остались ее друзьями, и полюбила этот город. Тед несколько раз звонил, но Вики неизменно бросала трубку. Теперь он не мог до нее добраться, не мог оказывать на нее влияние, и в конце концов он перестал ей надоедать. Из детенышей Шэдоу она оставила себе двух котят – низенького малыша с черно-рыжими пятнами и абсолютно черного, похожего на мать, и, когда в девять лет Шэдоу умерла от рака, компанию Вики составляли Роско и Эбби. К тому времени у нее было уже несколько кошек, чаще всего чисто черных, и, хотя ни одна из них не трогала ее так, как Кристмас Кэт, она всех их очень любила. Спустя десять лет после переезда из Кодиака ее жизнь круто изменилась. Она вышла замуж за прекрасного человека: этот человек сразу понравился и Свити, и ее кошкам, и он платил им такой же любовью.

– Пожалуйста, не считайте меня несчастной жертвой, – попросила она меня после нашего первого разговора. – Конечно, временами мне приходилось очень туго, но ведь это со всеми бывает, не так ли? По сравнению с жизнью тех людей, с кем мне доводилось работать, я считаю свою жизнь очень легкой и удачной.

Легкой? Вряд ли. Удачной? Безусловно! В 2005 году Вики уволилась, потому что не одобряла принятую в ипотечном бизнесе практику, а перед этим двадцать лет подряд получала призы за успешную работу. Вики Клювер стала одним из самых выдающихся работников на Аляске в своей области. Она была в числе тех, кто создавал и осуществлял на деле программу помощи инвалидам в получении ссуды со скидкой по всему штату Аляска. Она сумела привести несколько офисов к беспрецедентному успеху; обучила ипотечному делу целое поколение молодых женщин и на протяжении всей своей карьеры помогала тысячам семей осуществить мечту о собственном доме.

Сейчас Вики с мужем счастливо живет в Палмере, одном из спальных районов Анкориджа. Ее брак оказался таким, о каком она мечтала: он придает ей силы, а не ослабляет. В любой момент по своему желанию она может приехать в Кодиак, этот рыболовецкий городок, чей соленый морской воздух, бьющая ключом жизнь и вид уходящих в море на рассвете кораблей по-прежнему придают ей бодрости и силы духа. Ее дочь Адриенна живет от нее в двух тысячах миль, в Миннесоте, но они постоянно разговаривают по телефону. Пережив трудный подростковый возраст, дочь стала ей замечательной подругой.

И все время у них жили животные – две собаки и целых одиннадцать кошек у этой женщины, когда-то их не переносившей! Они всегда подходят к ней, когда бы Вики ни почувствовала надобность в их присутствии, как это делал Кристмас Кэт. В 2006 году один за другим умерли Роско и Эбби, дети Шэдоу, которым было по шестнадцать лет. Через девять месяцев Чоко, пес Вики, которого она выходила после серьезных повреждений, полученных им, когда его сбила машина, и который был невероятно предан ей всю оставшуюся жизнь, умер в возрасте двенадцати лет. И впервые после того, как двадцать лет назад она достала Кики из унитаза, она оказалась без единого четвероногого друга. Ей было очень одиноко, тем более что дочь находилась далеко, а муж часто ездил в длительные деловые поездки, но она готова была переносить одиночество. Отчасти оно ее даже радовало. Затем она поехала в Кодиак, чтобы ухаживать за постаревшей матерью, и один друг познакомил ее со взрослой собакой, хозяева которой недавно умерли. И теперь по ночам Бандит, похожий на колли, ласковый и энергичный пес, спит в ее кровати. И она любит его так, что трудно себе представить.

И тем не менее в долгие и темные вечера, когда она сидит в кресле-качалке перед печкой, где пляшет веселый огонь, а муж лежит с книжкой на диване и на полу рядом дремлет Бандит, она постоянно вспоминает своего Кристмас Кэта, его блестящую густую шерстку, его шаловливые глаза. Как он со всех ног мчался в лес на поиски приключений. Как он подбегал к ней, брал ее лицо в лапки и ласково утыкался мордочкой ей в подбородок. Первую любовь невозможно забыть. Особенно если в ней воплотилось все самое для вас главное. Особенно когда ваш любимец научил вас любить, тогда как ваша предыдущая любовь, вне вашей семьи, была такой неудачной. Особенно если вы спасли ему жизнь в тихий канун Рождества.

Глава 6

Куки

«Никто и никогда, даже моя дочь и родители, не любили меня так, как моя Куки».

А эта история – нью-йоркская. На первый взгляд может показаться, что это уж слишком далеко от Айовы и моего любимого Спенсера. Но это не так. В каком-то смысле эти два места очень близки. Потому что это не одна из типичных нью-йоркских историй, где рассказывается о знаменитостях, бешеных ценах, финансовых воротилах и сверкающих рекламах шоу на Бродвее, о Таймс-сквере, о здании Центрального железнодорожного вокзала с изображением звездного неба на потолке. Мы с другом стояли у Метлайф-билдинг, недалеко от вокзала, и он сказал:

– Знаешь, я впервые вижу здание выше двенадцати этажей.

Я взглянула вверх, и мне показалось, что здание будто падает на нас, задевая верхушкой небо. Только в Нью-Йорке вы ощущаете себя ничтожной букашкой – или, напротив, маленькой частицей чего-то прекрасного и грандиозного.

Впрочем, все это не сам Нью-Йорк, а Манхэттен, один из его густонаселенных районов. В Нью-Йорке живет около восьми миллионов человек, и примерно двадцать процентов из них – на острове Манхэттен. То есть эта история о районе, расположенном по другую сторону мостов, за береговой линией Бруклина и Куинса, за аэропортом Ла-Гуардиа, за бейсбольным стадионом и территорией Международной ярмарки 1964 года, дальше самой последней остановки подземки. И даже не о нем, а о Бейсайде, небольшом городке недалеко от пролива Лонг-Айленд-Саунд, где непрерывное автомобильное движение и в каждом квартале по тридцать жилых домов, хотя у каждого дома имеется крыльцо и маленький садик перед фасадом. В таком городке у скромного библиотекаря может быть собственная комната и кошка, которая, свернувшись калачиком, дремлет на подоконнике, а в окно и на пол падают солнечные лучи. Поэтому Бейсайд – самое подходящее место для этой нью-йоркской истории.

Во всяком случае, для ее начала, потому что именно в Бейсайде обосновались дед и бабка Линды Кайры, когда в десятых годах XX века эмигрировали из Италии в США. В 1927 году они приобрели участок земли, который, по сути, являлся сельскохозяйственным, и построили на нем дом. В те времена в Бейсайде, район Куинс, было малолюдно, но каждого, кто проходил мимо, семейство Кайра гостеприимно приглашало за стол. Когда Управление общественных работ начало постройку скоростной автострады, которая проходила по краю их земли, бабушка Линды стала готовить горячие завтраки для строительных рабочих и на скопленные чаевые выплатила долг за землю и дом. После введения автострады в действие она продолжала свое дело, но теперь к ним сворачивали водители грузовиков, завидев в четыре утра освещенное окно. Даже в 1950-х, после рождения Линды, в доме повсюду стояли мешки с кукурузой или луком, которыми водители расплачивались за еду. Спускаясь в столовую на завтрак, Линда частенько заставала за столом одного или двоих совершенно незнакомых людей. Доброта бабушки не позволяла ей кому бы то ни было отказать в гостеприимстве.

Вскоре Бейсайд стали делить на участки для застройки, и бабушке, после рано умершего мужа ставшей главой семьи, удалось получить четыре участка в самом центре городка, у въезда на автостраду. Линда называла их фермой, потому что бабушка сажала там огромное количество помидоров и другие овощи, там стояла беседка, увитая виноградными лозами, росли яблони, персиковые и фиговые деревья. Линда с родителями жили на первом этаже вместе с бабушкой, которая делала домашнее вино и томатный соус и по-прежнему уже в четыре утра стояла у плиты. На втором этаже жили тетя и дядя Линды по материнской линии. В гости постоянно приезжали и другие родственники. Если это были родственники из Италии, то они гостили лет по пять, но ее хлопотливая бабушка не считала для себя за труд вставать на заре, чтобы приготовить еду на всех. Родители отца Линды, тоже итальянские иммигранты, жили в нескольких минутах ходьбы. Остальные родственники – в соседних кварталах. В основном в Бейсайде селились молодые семьи, поэтому на задних двориках постоянно курился ароматный дымок от жареного мяса, а на улицах было полно ребятишек. Соседи приглядывали за детьми, все равно, своими или чужими, владельцы магазинов каждого знали по имени. Но больше всего из тех времен жизни в Бейсайде Линде запомнился уклад их семейной жизни: обильная итальянская еда, переходящая от одного к другому одежда и целая неделя в августе, когда все с утра до вечера консервировали помидоры.

В четырнадцать лет Линда стала работать в универсальном магазине Герца, расположенного дальше по автостраде. Окончив школу, выучилась на лаборантку, затем вышла замуж и переехала в маленький домик с четырьмя комнатами недалеко от проспекта Белл в Бейсайде, на расстоянии примерно мили от дома бабушки, и стала работать у местного педиатра. Через два года у нее родилась дочь, которую она назвала Дженнифер – самым популярным именем в Америке в 1970-х годах.

Прожив с мужем семь лет, Линда развелась с ним и никогда об этом не жалела. Поначалу родители очень тяжело восприняли эту новость, а бабушка, которой было уже за семьдесят, сказала: «Если ты считаешь это необходимым, то я тебя поддерживаю». С бабушкиного благословения «грех» Линды был прощен, и со временем родители помирились с нею. Ей даже удалось сохранить своих верных друзей – бывших свекровь и золовку, которые поддерживали ее во время развода.

Но пятилетняя дочка Линды болезненно реагировала на серьезное изменение в их семье, хотя, конечно, не могла понять его причины, и одна соседка посоветовала Линде обзавестись кошкой, чтобы отвлечь Дженнифер от переживаний. Эта женщина работала в булочной, и – несмотря на запрет властей, по гигиеническим соображениям, из-за обилия мышей, в маленьких булочных всегда держали кошек – у их кошки только что появились котята. Среди них один оказался очень слабеньким, и мать-кошка не хотела его кормить, так что, если котенка никто не возьмет, сказала соседка, он неминуемо погибнет.

– Хорошо, – согласилась Линда. – Принесите его нам.

На следующий день соседка принесла крошечного серого котенка с пушистой шерстью и размером с теннисный мячик, с маленькими ушками и большими зелеными глазами. Это оказалась киска. Она чуть заметно дрожала, испуганно осматривая незнакомое помещение. Как ее мать смогла отказаться от такой беспомощной крошки?!

Они оставили киску себе, и обрадованная Дженнифер назвала ее Снаглс[16]. Киска была еще слишком мала, чтобы отучать ее от молока, поэтому ее несколько раз в день кормили из бутылочки молочной смесью для грудных детей. Как только она подросла, ее стали кормить с ложечки молоком и мягкой пищей. Правда, Дженнифер занималась только ею и слишком часто хватала ее на руки и тискала – ведь ей было всего пять лет! – но с того момента, как Снаглс оказалась в доме Линды и Дженнифер, она была окружена любовной заботой.

Но Снаглс не отвечала им взаимной привязанностью. Это не значит, что она была плохой, просто… ее не очень тянуло к людям с их назойливыми ласками. Некоторые за глаза всех кошек считают отчужденными и самоуверенными, эгоистичными одиночками. К сожалению, Снаглс отвечала этому стереотипу. Правда, она не царапалась и не шипела на людей, но была необщительной, не играла, избегала ласки, не испытывала любви ни к Линде, ни к Дженнифер, больше того, казалось, ей было все равно, дома они или ушли. Снаглс предпочитала одиночество.

Естественно, это очень огорчало Дженнифер. Взрослые способны оценить утонченное достоинство (а тем более спокойное поведение) кошки, готовой часами лежать на одном месте и задумчиво смотреть на сияющее за окном солнце, но какому ребенку понравится такая кошка?

– Давай сходим в сиротский приют, – попросила она маму.

– Мы, конечно, можем туда зайти, но никого не возьмем. У нас уже есть Снаглс.

Девочка поджала губки, размышляя, стоит ли спорить, затем закричала:

– Хорошо, мамочка! Мы не станем никого брать домой.

Разговор шел о сиротском приюте «Норт Шор Энимел Лига», крупнейшем национальном пристанище оставшихся без родителей животных. Он находится в Порт-Вашингтон, Нью-Йорк, в западной части Лонг-Айленда, в шести милях от дома семьи Кайра. Три-четыре раза в год Линда ходила с дочкой в приют полюбоваться на очаровательных котят. Но примерно через час Линде всегда удавалось увести Дженнифер, не заполнив документов на прием какого-нибудь котенка.

До 31 августа 1990 года. Это был обыкновенный летний день, когда мама с дочкой отправились в очередной раз посетить сиротский приют. Дженнифер было уже двенадцать, следовательно, они уже семь лет заглядывали в приют, не поддаваясь умоляющим взглядам несчастных котят. Но на этот раз… одна киска замяукала.

Причем сразу, стоило им войти в помещение. И не только замяукала, а стала высовывать лапки между прутьями решетки, явно стараясь привлечь к себе внимание. У киски была полосатая, черная с серым шерстка, на груди – белоснежная манишка, белая мордочка и большие, как у летучей мыши, уши, по сравнению с которыми головка ее казалась совсем маленькой. Она была настолько прелестной, что Линда намеренно отвернулась от нее, но Дженнифер встала как вкопанная.

– Мамочка, ты только посмотри на нее!

Линда пошла дальше, по дороге просовывая палец в клетки, играя с котятами.

– Мамочка, пожалуйста, вернись, посмотри на этого котенка! – умоляла Дженнифер. – Послушай, как она мяукает. Она хочет, чтобы мы ее взяли!

Линда вернулась и посмотрела на крошечную киску, которая отчаянно пыталась вылезти из клетки. На карточке было написано: «Куки, девочка. Домашняя, гладкошерстная».

Она обратилась к служащей:

– Достаньте, пожалуйста, эту киску… Вот, Дженнифер, можешь ее подержать, только минутку. Потом вернешь ее назад.

Но у Куки были свои соображения. Как только ее достали из клетки, она спрыгнула с рук Дженнифер на кофточку Линде, вскарабкалась повыше и крепко обняла ее лапками за шею. Затем откинулась назад, подняла свои большие зеленые глаза и требовательно замяукала. Служащая подошла помочь снять киску, но та еще крепче стиснула лапки и не поддавалась. Она просила, умоляла – о чем? О внимании? О любви? О доме? Во всяком случае, она твердо настаивала на своем. Она решила, что ей нужна только Линда. Лишь когда подоспела еще одна служащая, им удалось оторвать киску от Линды.

– Ну, мама! – взмолилась Дженнифер. – Мы должны взять ее. Просто должны!

– Нет, Дженнифер. Мы этого не сделаем, у нас уже есть Снаглс, и другой кошки нам не нужно.

На самом деле Линда не думала, что ко всему безразличная Снаглс неприязненно воспримет новую кошку. Но их городской дом был слишком маленьким для двух кошек.

Линда уже собиралась попросить служащих посадить киску в клетку, как заметила у нее на шейке несколько разноцветных ошейников, причем на каждом болталось несколько бирок.

– Зачем это на ней?

– Там указаны ее лекарства.

И ей рассказали историю Куки.

Когда малышке было всего месяц, ее сбила машина. Ее обнаружили на дороге, истекающей кровью, и принесли в приют, где ей сделали две операции на сломанном плече. Один набор лекарств предназначался для уменьшения боли в плече, которое еще не зажило. Помимо физической травмы ее организм тяжело пострадал от уличной жизни, когда с нею не было матери, которая учила бы ее и защищала. У киски были обнаружены: дистрофия, кровоточивость десен, паразитарная инфекция в обоих ушах и в желудочно-кишечном тракте и конъюнктивит, отчего веко на ее левом глазике настолько опухло, что он едва открывался. Все эти проблемы требовали лечения. Кроме того, имелась рана на бедре – от сильного удара машины ее швырнуло в сторону и асфальтом содрало кожу. Рана оказалась настолько сложной, что ветеринар не смог залечить ее полностью. Ее нужно было по нескольку раз в день промывать и перевязывать, и большинство из медикаментов должны были предотвратить заражение крови. Потребовалось несколько недель интенсивного лечения для того, чтобы ее можно было поместить в помещение для показа животных, и даже сейчас ее держали изолированно в отдельной, тщательно вычищенной клетке. Бедняжка была одинокой, травмированной и раненой. А ведь ей было всего два с половиной месяца.

Линда снова посмотрела на Куки. На этот раз она заметила гнойную корочку вокруг одного глаза и странно приподнятое плечо. На бедре повязки не было, но на шерстке виднелась засохшая мазь. Линда посмотрела на ее зараженные ушки, на худенькую спинку, но, главное, она увидела выражение ее глаз. Куки не только не походила на Снаглс, она была ее полной противоположностью. Эта кошка отчаянно нуждалась в любви человека и почему-то решила, что ей нужна вот эта женщина, Линда. Она просунула лапку между прутьями клетки и тянулась к ней, будто говорила: «Полюби меня, и я отвечу тебе такой же любовью».

Служащая осторожно коснулась плеча задумавшейся Линды:

– Вы знаете, она никогда не вела себя так с другими посетителями.

Линда до сих пор уверена, что Куки выбрала именно ее. Но, признаться, мне не очень в это верится. Ведь Куки наверняка тянулась к каждому, кто проходил мимо. Просто в тот день Линда не осталась равнодушной к раненой малышке. Она подумала: «Я должна ей помочь. Не знаю, выживет ли она, но я ее забираю».

Линда взяла на себя тяжелую ношу, потому что Куки действительно была серьезно больна. Вместе с документами на ее адаптацию Линде принесли целый мешок лекарств и коробку с перевязочными материалами, которая была больше самой киски. Служащие даже сказали, что если Линда сумеет вылечить рану на бедре Куки или любое другое ее заболевание, то киску заберут обратно, чтобы она прожила всю жизнь (вероятно, недолгую) в приюте. Но Линду это не отпугнуло, напротив, она почувствовала прилив энергии. Каждый день она проталкивала в горлышко Куки пять или шесть таблеток. Дважды в день смазывала ее рану, забинтовывала ее, а потом накладывала другую повязку на ее пушистый задик, чтобы бинт не сползал. Затем она брала ее на руки, ласкала, почесывала, говорила, что очень ее любит. Через несколько месяцев Куки полностью выздоровела. Казалось, у Куки не было ни несчастного случая с машиной, ни других заболеваний, настолько она стала здоровой и красивой.

Дженнифер очень хотела, чтобы Куки стала ее кошкой. Ведь Снаглс принесли именно для нее, но та не захотела быть чьей-либо кошкой. Поэтому Дженнифер очень надеялась на Куки. Каждый вечер она забирала Куки к себе в комнату, чтобы она спала рядом с ней, и даже закрывала дверь, чтобы Куки не могла уйти. Но на четвертую ночь она забыла закрыть дверь, и Куки выбежала из ее комнаты, забралась на кровать к Линде и устроилась рядом с ней на подушке. Дженнифер не могла держать Куки взаперти, и, когда она оставляла дверь нараспашку, та сразу бежала на постель к маме. Я уже говорила и повторю еще раз: когда вы вкладываете душу в уход за больным животным, оно никогда этого не забудет. Поэтому вскоре Линда выделила Куки отдельную подушку, на которой та спала всю оставшуюся жизнь. Так она стала маминой кошкой, и надежды бедной девочки опять потерпели крушение.

Правда, отчасти она сама была виновата. Ведь она любила наряжать Куки в кукольные платья, точнее, в платьица куклы Кэббедж Кид, потому что они подходили ей больше всего. К тому же к ним прилагались прелестные аксессуары. На единственной оставшейся фотографии этой унизительной для Куки процедуры она сидит на диване в легкой голубой кофточке с белыми кружевами и в комичной ковбойской шляпке. Выражение ее мордочки ясно говорит: «Меня унизили, оскорбили!»

Однако не стоит стыдить Дженнифер, ведь ей было всего двенадцать лет. И хотя Куки явно не нравилось играть роль манекенщицы, она никогда не вырывалась и не царапалась. Она терпела на себе эти дурацкие наряды и ковбойскую шляпу, играла с Дженнифер в чаепитие, словом, была для нее покладистой и любящей подружкой. Но Линду она буквально обожала! Как только Куки увидела в приюте Линду, она стала ее кошкой. Точнее, Линда стала ее человеком. Как говорит Линда, Куки способна с первого взгляда распознать в человеке доверчивого простака.

Но это, конечно, не так, и Линда просто шутит. Куки вовсе не считала ее простаком, которого легко подчинить своему влиянию, как не было такого между мной и Дьюи все эти годы. Да, мы были любящими партнерами, но нас соединяла глубокая и искренняя привязанность. Это не то что со Снаглс: «Дай мне поесть, и больше ты мне не нужна!» Кошки типа Дьюи и Куки отдают нам всю свою душу. Единственное различие состоит в том, что Дьюи служил обществу, а Куки – Линде Кайре.

Она дарила Линде свою любовь, внимание, ей хотелось все время находиться рядом с ней, хотелось, чтобы ее гладили и ласкали. Она даже требовала, чтобы ее погладили. Если Линда выходила из комнаты, Куки шла за ней, терлась о ее ноги, сидела у нее на тапочках, вспрыгивала к ней на колени. Если она считала, что ее мало приласкали, она подталкивала мордочкой руку Линды, затем поворачивалась, подставляя то место, где ее нужно было почесать. Она любила забраться к Линде на грудь и поцеловать ее – именно поцеловать! Через каждые несколько часов Куки вытягивалась и тянулась мордочкой к губам Линды, чтобы поцеловать ее, как застенчивая девочка целует маму на ночь. Даже когда Линда выходила из дома, Куки порой выскальзывала следом за ней. Конечно, Линда старалась этого не допускать, но Куки проявляла хитрость и сообразительность. Она пряталась за дверью, затем, как только Линда выходила, обычно с полным мешком мусора, она выскакивала на улицу и бежала прочь. Линда бросала мешок, бежала за ней, приказывая ей остановиться. Пробежав полквартала, Куки решала, что удалилась на достаточно далекое расстояние от дома. Она останавливалась, поворачивалась и ждала, когда Линда возьмет ее на руки. Они медленно возвращались домой, и Линда втолковывала ей, чтобы больше она не смела так делать. А Куки терлась мордочкой о подбородок своей Линды, будто хотела сказать: «Не волнуйся, мама, я никогда от тебя не убегу».

Надо сказать, что Линда вела очень напряженную жизнь. После развода она стала главным управляющим ресторанным бизнесом их семьи. Этот бизнес, в котором принимали участие и ее друзья, получил широкое признание среди жителей Бейсайда, и порой ей приходилось работать по пятьдесят часов в неделю. Однажды администратор больницы Святой Марии попросил ее устроить благотворительный рождественский вечер для медсестер. Больница произвела на нее столь сильное впечатление, что на следующий год, в дополнение к вечеру для сестер, она организовала благотворительный вечер, где посетители должны были заплатить по сорок долларов за тарелку. Ей удалось собрать более двенадцати тысяч долларов. На следующий год она уговорила присутствовать на вечере одну из звезд мыльных опер – мыльные оперы часто снимались в нескольких милях от их городка, в промышленном районе Куинса, – и на вечер пришло в два раза больше посетителей, соответственно и сумма сборов оказалась в два раза больше. Вскоре на устраиваемых ею ежегодных Февральских вечерах она уже собирала больше пятидесяти тысяч долларов, и журнал «Соап Опера дайджест» отметил их как излюбленное благотворительное событие для звезд, сериалы с которыми показываются в дневное время.

В свободные от работы часы она занималась домашним хозяйством и дочкой. Родители приносили ей изготовленные дома спагетти, друзья забирали ее в кино и на шоу, но основное время она уделяла Дженнифер.

– Вы знаете, как это бывает, – сказала она мне. – Все, что я делала, я делала ради дочери.

Мне ли не знать! Я отлично помню свою жизнь одинокой матери, когда мне тоже по пятьдесят часов в неделю приходилось работать в библиотеке. Помню воскресные вечера в кругу друзей, теплоту и уют материнского дома, поддержку и ощущение защищенности, которые они мне дарили. Я была счастлива. У меня была своя жизнь, которую я с радостью посвящала дочери, моей Джоди. Я работала, чтобы содержать ее, стала учиться на директора библиотеки, чтобы иметь возможность заработать деньги на ее обучение в колледже. Корпела ли я над учебниками перед экзаменом, оставаясь после рабочего дня в библиотеке, или уговаривала Джоди убраться в своей комнате – все это я делала ради дочери и для нее.

И я понимаю, что имеет в виду Линда, когда говорит, что Куки всегда ее поддерживала, потому что помню, как помогал мне Дьюи. Если я уставала или была чем-то расстроена, Дьюи вспрыгивал ко мне на колени или затевал игру в прятки, чтобы отвлечь от грустных размышлений. Каждое утро Дьюи занимал свой пост у входной двери библиотеки и ждал моего прихода. Стоило ему меня увидеть, как он начинал приветливо и возбужденно помахивать хвостиком, и все мои тревоги моментально улетучивались. Дьюи был рядом, а значит, все будет хорошо.

Так же помогала Куки и Линде. Приходила ли она домой с работы или после вечера, проведенного с друзьями, Куки ждала ее, сидя на оттоманке недалеко от входа. Она шла за Линдой, как собачонка, дожидаясь, когда та положит сумку и нагнется ее погладить. И Линду не только не раздражало требование внимания со стороны Куки, она испытывала удовольствие. Ничего подобного со Снаглс, которая оставалась нелюдимкой, у нее не было. И от других кошек она этого не ожидала. Она считала, что такая нежная привязанность и преданность свойственна одной Куки.

Куки обожала только что выстиранное и еще теплое после сушки белье. И Линда разрешала ей сворачиваться в корзине калачиком. Куки была очень придирчива к наволочкам. Каждый раз, когда Линда меняла наволочку, она вспрыгивала на кровать, обнюхивала и щупала ее лапками, проверяя, подойдет ли она ей для сна. Если новая ткань не получала ее одобрения, она жалобно мяукала, слезала с подушки и усаживалась рядом, ожидая, что Линда сменит наволочку, что та, конечно, и делала.

Куки очень любила сидеть в кухне, когда Линда готовила. У нее выработалась привычка сидеть на тапочках хозяйки, когда она стояла у плиты. Особой симпатией Куки пользовался ирландский хлеб на соде и хлеб из тыквенной муки, так что, отрезая себе кусочек, Линда обязательно угощала и кошку. Еще Куки нравился брокколи-рейб, итальянский овощ, который связывал Линду с детством в бабушкином доме, напоминая летние дни, когда делалось домашнее вино и на кухне консервировали помидоры. Брокколи-рейб напоминает обычную капусту брокколи, только более плотной консистенции и с горьким вкусом, отчего у большинства американцев дыхание перехватывает. Даже многим итальянцам не нравится эта горечь, хотя вообще брокколи-рейб широко применяется в итальянской кухне. И Куки его любила. Учуяв запах этой капусты, она прибегала на кухню, вставала Линде на тапочки, тянулась вверх и мяукала, пока ей не давали кусочек, потом еще и еще, последний. А Линда и не возражала. Она была далеко не одинокой, но подросшая уже Дженнифер часто обедала не дома, а в кафе с друзьями, к тому же, по решению суда, выходные дни проводила у своего отца, так что Линде было приятно, что ей есть с кем поужинать.

Она до того привыкла, что Куки постоянно рядом, что если ее не видела, то принималась искать. Обычно стоило несколько раз позвать Куки, как она появлялась. Но однажды вечером она не появлялась несколько часов. Это было не похоже на нее. Линда несколько раз обошла весь дом, прежде чем заметила, что в ее спальне отогнут уголок сетки. Она выглянула в окно и увидела снаружи грязную, взъерошенную Куки, пытавшуюся забраться по стене. Вероятно, она случайно нажала на сетку и вылетела в окно. К счастью, спальня находилась на первом этаже, и Куки благополучно приземлилась. Но к тому моменту, когда Линда ее обнаружила, она успела обломать себе клыки и до крови ободрать подушечки лап, отчаянно пытаясь вскарабкаться по кирпичной стене.

Через несколько лет Линда решила отделать цокольный этаж. Дженнифер училась уже в старших классах, а в их маленьком доме не было места, где она бы могла посидеть со своими друзьями. Работы должны были занять несколько дней, и Линда решила на это время запереть Куки и Снаглс в своей спальне, чтобы они не выбежали на улицу или не попались под ноги рабочим. На второй день, когда рабочие уже ушли, она открыла дверь, чтобы выпустить кошек. Снаглс со своим обычным равнодушным видом сидела на подоконнике, но Куки не выбежала навстречу Линде. И в комнате ее не было. Пока Линда искала в шкафу и под кроватью, она вдруг подумала, что застенчивая Куки, должно быть, спала где-то в доме, когда утром она закрывала спальню. Она позвала Дженнифер, и они вместе стали искать Куки, окликать ее по имени. Они заглядывали во все шкафы, под оттоманку, в кошачьи корзинки. Куки не было. Линда проверила шкафчик под телевизором, пошарила рукой под сложенными стопкой одеялами, наконец спустилась в подвал, загроможденный досками, ящиками с гвоздями, саморезами и инструментами, – Куки здесь тоже не было. Осмотрела окна, но все сетки были в полном порядке. Уже не осталось ни одного места, куда она не заглянула бы по нескольку раз.

– Боже мой! – сказала она мне. – Я была в истерике!

Дженнифер плакала. Линда даже плакать не могла. Ее Куки убежала! Рабочие закрепили наружную дверь, чтобы она не закрывалась, они весь день ходили туда-сюда с досками и пилой, топали и колотили молотками. Должно быть, Куки, не имея возможности спрятаться в запертой спальне, насмерть перепугалась и убежала из дома. Конечно… А когда она оказалась на улице…

Боже мой, она убежала! Ее девочка, ее маленькая Куки, которую она с таким трудом выходила и которую так любит! Куда могла деться ее девочка?

– Поищем еще раз, – сказала она дочери.

Спустя какое-то время, измученные и перепуганные, они с трудом передвигали приставленные к стене доски в подвале, когда Линде послышался слабый топот лапок. Она подумала, что это ей показалось. Затем звук повторился. Она полезла между досками, окликая: «Куки! Куки!» Послышалось приглушенное мяуканье, как будто с первого этажа. Но как это могло быть? Она продолжала рыться в беспорядочном нагромождении досок и обрезков, с трудом поднимая тяжелые инструменты, как вдруг посмотрела вверх и увидела свежий настил из досок.

– О боже! Дженнифер, она на потолке!

Она влезла на небольшую стремянку.

– Куки! Куки! – позвала она, постукивая по доскам, и услышала топот лапок, приближающийся к ней, и тихое «мяу». Каждый раз, как она окликала кошку, в ответ раздавалось мяуканье прямо у нее над головой.

Линда бросилась к телефону и позвонила одному из рабочих.

– Потолок! На потолке! – волнуясь, бестолково закричала она в трубку.

– Что на потолке?

– Моя котика!

– Что?!

– Моя кошка! Она сидит взаперти на потолке!

Рабочий сразу прибежал. Наверняка Куки залезла на еще не законченный потолок и притаилась между стропилами, когда рабочие забивали последнюю доску. Рабочий вырезал отверстие над окном, где доски еще не были прибиты, и вместе с Линдой, постукивая по доскам и окликая по имени, они сумели подманить кошку. И вот ее маленькая Куки показалась у края отверстия, оглядела подвал, будто видит его в первый раз, и спрыгнула к Линде на руки, вся в пыли и опилках. От пережитого ужаса и радости Линда плакала и целовала ее в мордочку, а Куки спокойно спрыгнула на пол и удалилась, как будто все это время нисколько не сомневалась, что Линда обязательно ее найдет.

Линда попросила рабочего заделать это отверстие и накрепко прибить все доски, хотя было уже около двенадцати ночи. Больше она не хотела рисковать.

Первый удар Линда перенесла, когда умерла Снаглс. Ее сердце и легкие внезапно поразила опухоль, и всего через двое суток Снаглс, совершенно здоровая на вид, испустила дух на столе у ветеринара. Линда даже не успела осознать, что происходит.

Вскоре после этого она увидела у двери своего дома маленького, едва начавшего ходить котенка, оказавшегося девочкой. Малышка наверняка еще питалась материнским молоком, но, поскольку матери поблизости не было видно, Линда стала ее кормить. В течение девяти месяцев она выносила ей мисочку с едой на крыльцо, даже не думая забрать домой. У нее была Куки, и другой кошки она не хотела. Но вскоре она заметила, что на Хлою, как она назвала малышку, нападает соседская охотничья собака. Несколько раз в день пес вылезал из своей будки и гнался за ней по улице со страшным лаем. Соседу это так же не нравилось, как и Линде, потому что он боялся, как бы его драгоценная собака не попала под машину. Поэтому он просто предложил застрелить Хлою из своего охотничьего ружья. Нечего и говорить, что Линда сразу забрала Хлою себе, и с тех пор она стала жить у нее дома.

Куки это не обрадовало. Ей было уже шесть лет, и она привыкла, что весь дом в ее распоряжении. Не будучи агрессивной по нраву, Куки просто пренебрежительно проходила мимо новой жилички, как будто ее и не было. Хлоя оказалась очень скромной и застенчивой кошечкой, из тех, что неуверенно поглядывают на человека, пригнув головку, и быстро смирилась с ролью второй кошки в доме. Казалось, она понимает, что ей позволено здесь жить, но только на условиях Куки, которая первой пила и ела, но главное, не допускала ее к Линде. Она презрительно смотрела, как Хлоя пытается приблизиться к Линде, и даже шлепала ее, давая понять, что находит ее поведение неприличным. А если Хлоя осмеливалась подойти к кровати Линды, Куки просто выходила из себя. Стоило несчастной малышке хоть одной лапой уцепиться за кровать, как Кики выгибала спину и шипела. Она не была драчливой, но эту кровать готова была защищать любым способом, потому что Линда принадлежала только ей, потому что особа Линды была неприкосновенной.

Однако со временем Куки смягчилась. При ее дружелюбности ей было трудно постоянно находиться в состоянии боевой готовности. Поняв, что она остается любимой кошкой Линды, она стала спокойнее относиться к хорошенькой и робкой Хлое. Правда, только через три года между ними установились самые добрые дружеские отношения.

Второе потрясение произошло спустя несколько лет после первого. Жизнь Линды давно наладилась и устоялась: прошло уже двадцать лет, как она обосновалась в новом доме, восемнадцать лет после развода, шестнадцать лет успешного ресторанного бизнеса, десять лет с любимой Куки. За двенадцать лет благотворительных сборов она передала больнице Святой Марии более миллиона долларов, на которые больница открыла детское отделение для лечения черепных травм – единственное подобное специализированное учреждение на Восточном берегу. Затем Линда организовала сбор средств в пользу людей, страдающих боковым амиотрофическим склерозом, болезнью Лу Герига, от которой умерла ее тетушка, а теперь поразившей одного из актеров, принимавших активное участие в ее благотворительных вечерах, Майкла Заслоу. Когда у него открылась эта болезнь, ему запретили продолжать сниматься в сериале «Направляющий свет»[17]. Состояние его быстро ухудшалось, и он признался жене, что больше всего жалеет о том, что не сможет в последний раз увидеться с людьми, с которыми подружился за время съемок в этом сериале. Линда собрала больше двадцати шести тысяч долларов, и к нему смогли приехать тридцать пять его друзей. Майкл Заслоу скончался через десять лет.

Но хотя в случае необходимости Линда всегда могла рассчитывать на помощь своей сплоченной семьи и друзей, в ее жизни назревали перемены. Отец ее почти отошел от дел, так что им пришлось сократить штат и территорию обслуживания; основная тяжесть работы падала на Линду, и ей пришлось отказаться от участия в благотворительной работе. Дочь уже выросла и вскоре должна была начать самостоятельную жизнь. Бабушка умерла, и родственники продали дом, где Линда провела столько счастливых лет рядом с хлопотливой бабушкой, никогда никому не умевшей отказать, начиная с рабочих, строивших скоростную автостраду, и кончая случайными прохожими, которые так радовались чашке кофе и гостеприимной улыбке хозяйки.

Ее смерть как бы закрыла книгу о Бейсайде Линды Кайры – городке, где когда-то цвели яблони и виноградные лозы увивали беседки и где теперь никто не заговаривает с незнакомыми людьми, не говоря уже о том, чтобы пригласить их к столу. Г од за годом ранние иммигранты вытеснялись новыми приезжими и беженцами, прибывающими из Сити, как местные жители называли Манхэттен, и подыскивали себе новое место для жилья. Когда закончился век старого Бей-сайда, Линда продала свой домик, получив за него в десять раз больше, чем при покупке в 1973 году, и приобрела отдельный дом в викторианском стиле, двухэтажный, с тремя спальнями, в районе Флорал-Парка, Куинс. Хотя этот район находился лишь в двух милях от Бейсайда, Линде Кайре он казался другим миром. Главная улица в ее районе Бейсайда, проспект Белл, пестрела яркими вывесками, ее четырехрядное движение было плотным и шумным. А в районе Флорал-Парка главной являлась улица всего с двумя полосами движения, Тьюлип-авеню, вдоль которой выстроились отдельные строения магазинов с аккуратными вывесками: булочная, кондитерская; небольшой супермаркет с адвокатским офисом на втором этаже. Основанный в 1874 году продавцом цветочных семян, давшим всем улицам названия цветов, поселок Флорал-Парк был включен в состав города в 1908 году. В честь этого события в одном конце Тьюлип-авеню была построена библиотека с белым шпилем, а в другом разбит обширный парк. Ежегодно на обширной лужайке в начале Мемориального парка устанавливалась рождественская елка, и прохожие останавливались полюбоваться сияющими огоньками, а потом в расположенной рядом католической церкви пили горячий шоколад. Линде все это казалось странным и непривычным.

Для Линды Флорал-Парк был уютным, утопающим в зелени уголком в духе иллюстраций Нормана Рокуэлла, буквально в двух шагах от беспорядочного нагромождения домов остального Куинса. Правда, приходилось ехать миль тридцать, чтобы обогнуть громадный Нью-Йорк, зато здесь, со всех сторон окруженный шумными магистралями и многонаселенными домами, расположился тихий заповедный оазис типичного городка среднезападной Америки. Здесь на лужайках собирались жители квартала и под музыку по «Лайт FM» покупали хот-доги, а дети катались на велосипедах. Здесь она могла украсить дверь своего дома нарядным венком и возиться с цветами на клумбах. В конце проспекта Флорал находилось величественное здание школы, построенное еще в первом десятилетии XX века. На окраине района, за небольшим леском, где обитали многочисленные птичьи семейства, расположился ипподром Бельмонт-Парк, где ежегодно проходили знаменитые скачки «Бельмонт Стейке». Летом в выходные крики комментаторов заглушались стрекотом газонокосилок и звонкими ударами по мячу игроков в баскетбол.

На перекрестке проспектов Честнут и Флора, в квартале от дома Линды, находилась станция Беллроуз железной дороги Лонг-Айленда. Оттуда было всего пятнадцать минут езды до вокзала Гранд Сентрал, но Линда редко ездила в Сити, иногда раз в год, чтобы посмотреть на Бродвее заинтересовавшее ее шоу. Многие ее друзья, в том числе те, кто когда-то катал маленькую Линду в детской коляске по Бейсайду, теперь тоже жили здесь, рядом. Они выросли в Куинсе, а потом перебрались сюда, где было тише, больше воздуха и зелени. И здесь воссоздали обстановку любви и помощи, в какой жила Линда прежде. Она уехала недалеко, во всяком случае по географическим понятиям. Ведь круг в сто миль, где район Куинс встречается с Лонг-Айлендом, был родным для Линды. И она была счастлива обнаружить свой маленький кусочек Америки в его центре.

А вот Дженни вовсе не радовалась переезду. До двадцати трех лет прожила с мамой в доме, где выросла, и ни за что не хотела его покидать. Она отказалась собирать даже туалетные принадлежности, и Линде пришлось попросить упаковать ее вещи рабочих, которые их перевозили.

Хлоя и Куки вели себя еще хуже, особенно Куки, обладавшая способностью выражать свои мысли, желания и настроения всеми доступными ей средствами – толкала человека, садилась ему на ступни, хватала за ноги и, главное, мяукала на все лады. Различная интонация, тональность и длительность этих голосовых сигналов отлично передавали ее радость или недовольство, просьбу или даже требование. Порой, когда дело касалось брокколи-рейба, она мяукала так тоненько и жалобно, что у нее получалось «Мама!». Линда считала, что это ей только кажется, но, когда мяуканье Куки доводилось услышать ее друзьям, они приходили в изумление.

– Она сказала «мама»? – недоверчиво спрашивали они.

– Просто у нее выходит очень похоже, – краснея от гордости, отвечала Линда.

Но как только Линда принялась готовиться к переезду, Куки стала буквально кричать на нее.

А в день переезда Куки замолчала и куда-то спряталась, не желая покидать этот дом. Линде понадобилось несколько часов, чтобы найти обеих кошек и запихнуть их в корзину-переноску. Куки пришла в такое исступление, что билась о прутья дверцы, пытаясь вырваться наружу. До Флорал-Парка было всего двадцать минут езды, но Куки успела до крови разбить кончик носа. От сознания своей вины Линда не в силах была смотреть на нее.

Когда она, приехав в новый дом, открыла дверцу переноски, кошки и не подумали к ней приласкаться, а со всех ног бросились вверх по лестнице и спрятались под кроватью. Дженнифер освоилась быстро – уже через два дня у нее появились новые друзья, и на новом месте она чувствовала себя как дома. Но Хлоя и Куки первое время выходили из-под кровати только по нужде. Когда Линда пыталась выманить их, Хлоя забивалась в самый дальний угол, а Куки делала к ней пару шагов и жалобно мяукала. И так продолжалось целых три месяца.

Но однажды Куки вылезла из своего убежища и уже не жаловалась. Сколько времени ей понадобилось, чтобы окончательно привыкнуть к новому месту, неизвестно, но в конце концов она полностью в нем освоилась, только никак не могла выбрать себе самое любимое место. В течение нескольких недель им была оттоманка, на которой она устраивалась по вечерам, когда Линда смотрела телевизор. Оттоманку сменило кресло-качалка – примерно на полтора месяца. Затем друг за другом последовали верх диванной спинки, стул в столовой, уголок за тумбочкой и ее маленькая корзинка, стоявшая на верхней площадке лестницы. Линда любила шить мягкие чехлы на стулья, и у Куки было несколько излюбленных местечек в новой комнате, где хозяйка этим занималась. Летом она предпочитала спать на нижней полке книжного шкафа, где Линда держала сшитые ею чехлы на стулья для подарков друзьям и родственникам. И конечно, один чехол она сшила специально для Куки – с аппликацией, изображающей цветы в середине и котят и щенков по краям. Куки могла лежать на мягком сиденье целыми днями, но только не на своем. Действительно, зачем его пачкать, если можно оставить свою шерсть на стуле кого-нибудь другого?

Одно время года сменялось другим. Деревья на Флорал-Парк оделись в свежую зелень, затем осень раскрасила их в пурпур и золото, а еще через какое-то время зимний ветер полностью сорвал с них листву. На ипподроме регулярно проводились скачки, пригородные поезда мчались в Сити и обратно. Дженнифер все больше времени проводила со своими подругами и молодыми людьми и однажды перебралась жить за несколько миль от матери. В молодые годы Линда подумывала о том, чтобы снова выйти замуж. У нее были знакомые мужчины, но серьезных отношений с ними у нее не складывалось. Ей, конечно, нравились романтические свидания, ухаживания, но она не находила того человека, с кем ей захотелось бы построить семью.

– Если вдруг сейчас появится какой-нибудь мужчина, скорее всего, я ему откажу, – сказала она мне.

Молодые люди и девушки воспримут такое заявление с недоверием – как может одинокая женщина не стремиться к замужеству? Но я ее отлично понимаю. Я и сама думала так, только выражала это иначе.

– Мне нужен только такой мужчина, – говаривала я, – чтобы я могла повесить его в свой шкаф, как старый костюм, и доставать оттуда, когда мне захочется потанцевать.

Я согласна на роман, согласна вместе веселиться и танцевать, только не заставляйте меня до конца моей жизни каждое утро чистить раковину после того, как мужчина побреется. Благодарю вас, я и так довольна своей жизнью.

Так что я вполне верю, что Линда была полностью удовлетворена своей жизнью. А почему бы и нет? Она ни от кого не зависела, у нее были прекрасная дочь, друзья, родственники и общение с Куки, которая за годы преданной любви узнала о своей хозяйке все, что только можно. Если Линде было одиноко и грустно, она терлась мордочкой о ее нос, целовала в губы, ложилась к ней на колени. Если Линда чему-то радовалась, они вместе танцевали по всему дому. Когда Линде изредка хотелось посидеть в одиночестве – Куки сразу это чувствовала и тактично удалялась. Когда Линда шила чехол на стул, Куки, как примерная девочка, сидела рядом и смотрела, а не хваталась за нитки. И дело не в том, что у нее было такое настроение, – Куки всегда чувствовала состояние Линды. Если у Линды болел живот, кошка ложилась ей на живот, если ныло колено, она лежала у нее на коленях. Линде было уже за сорок, и у нее развивался позвоночный стеноз, вынуждая ее время от времени ложиться. Куки осторожно забиралась ей на спину и распластывалась на больном месте – горячий компресс для устранения боли.

Куки реагировала даже на бессонницу Линды. Она почувствовала дискомфорт, который Линда ощущала в ночной тишине Флорал-Парка – не так-то просто к этому привыкнуть, если так долго прожил в шумном городке, – еще раньше, чем Линда это осознала. Каждый раз, когда Линда беспокойно шевелилась в кровати, Куки вскакивала со своей подушки и садилась охранять ее. Если хоть муха зажужжит в комнате, Куки вся вытягивалась и настораживалась, прижав ушки.

– Ложись спать, Куки, – ласково говорила Линда.

Кошка продолжала смотреть в ту сторону, откуда донесся подозрительный шум – обычно на окно, – затем, потоптавшись около своей подушки, сворачивалась калачиком и мгновенно засыпала. А Линда лежала без сна и поражалась любви этого маленького создания.

К сожалению, хотя к ночной тишине Линда постепенно привыкла, боли в спине стали сильнее. Она стала заниматься гимнастикой, соблюдать диету и, хотя очень любила свое дело, старалась меньше нагружать себя. Линда ходила по докторам, искала способ лечения, но ситуация все ухудшалась. Когда она страдала от боли, Куки не знала, чем ее успокоить: утыкалась мордочкой ей в руки, целовала в кончик носа, часами лежала у нее на спине. Восемь фунтов ее веса на спине, такие мягкие и теплые, успокаивали Линде нервы, как бутылка с горячей водой, но не могли остановить медленное разрушение костей. Если она не решится на операцию, сказал как-то ее доктор, то через год уже может оказаться в инвалидном кресле. А ведь ей было только сорок семь лет!

Линда никому не показывала, как ей тяжело. Она занималась домашним хозяйством, принимала гостей, навещала родственников и по выходным ходила в клуб шитья, помогала Дженнифер. Все дни, предшествующие операции, она провела на работе. Но по ночам часто не могла заснуть из-за тревожных мыслей, тогда как Куки при малейшем ее движении моментально вскакивала и ласкалась к ней, словно хотела сказать: «Все хорошо, мама, все хорошо».

И вдруг однажды, машинально поглаживая Куки и думая об операции, она ощутила в руке клочок шерсти. Она перевернула Куки на живот и осмотрела. На животе и на внутренней стороне задних лапок вылезла почти вся шерсть, а кожа была в пятнах и воспаленной. «О нет, Куки, только не это!» – застонала она. Куки было уже четырнадцать лет, и недавно Линда с грустью призналась себе, что кошка стала хуже слышать. А теперь еще у бедной кошки появилось какое-то кожное заболевание.

Наутро она побежала с Куки к ветеринару. Там ее обследовали, но ничего серьезного не обнаружили. Наконец доктор отнял от живота Куки стетоскоп и посмотрел на Линду:

– С вами все в порядке?

– Да.

– Вы болеете?

– Нет, но у меня проблемы с позвоночником. Через несколько дней мне предстоит операция.

Доктор кивнул.

– Давно вы об этом узнали?

– Полгода назад.

Доктор убрал свои инструменты.

– У вашей кошки проблема не физическая, а психологическая. Куки очень за вас беспокоится, поэтому выдергивает себе шерсть, чтобы снять напряжение.

Линда заплакала, глядя на свою несчастную Куки. Она вспомнила, как Куки, еще крошечным котенком, больная и раненная, сидела в своей клетке и смотрела, как мимо нее проходят десятки людей. Из всех посетителей приюта она выбрала ее, Линду, и сразу полюбила ее и посвятила ей всю свою жизнь. Линда не могла понять, чем она заслужила такую преданность и доверие, такую самозабвенную и искреннюю любовь?

Операция заняла несколько часов, но восстановление шло медленно и долго. Куки ни на минуту не отходила от кровати Линды. Однажды ночью, спустя неделю после операции, Линда почувствовала себя ужасно плохо. Голова кружилась так, что она подумала, что умирает. В ужасе она позвала на помощь дочь. Куки перевела пристальный взгляд с Линды на Дженнифер и снова на Линду и вдруг замяукала – совершенно по-новому, настойчиво и неуверенно. Вместо того чтобы позвонить в больницу, Дженнифер позвонила матери и отцу Линды, и те срочно приехали. Но как только мать приблизилась к ее кровати, Куки вскочила и громко замяукала. Та присела на кровать, но Куки злобно шипела на нее до тех пор, пока та не удалилась, опасаясь, что она ее укусит. Куки вскочила на то место, где сидела мать Линды, и продолжала шипеть. С ее любимой Линдой несчастье, и никто, решила Куки, никто не смеет к ней подойти, кроме ее дочери и ее кошки.

Оказалось, у Линды было всего-навсего сильнейшее головокружение вследствие операции на позвоночнике, но этот случай навсегда и кардинально изменил отношения между хозяйкой и кошкой. Это вовсе не значит, что Куки стала меньше ее любить и меньше волноваться за нее, но Линда впервые оценила всю глубину ее жертвенной любви. Ради защиты своей хозяйки Куки готова была на все, нисколько не думая о себе.

С той ночи Куки не знала ни минуты покоя. Пока Линда находилась в постели, она лежала рядом, когда Линда стала садиться, сидела рядом, когда, наконец, Линда смогла вставать, она шла вместе с ней. В качестве восстановительной терапии Линде было рекомендовано сидеть на специальном кресле с прямой спинкой, высоком, как детский стульчик. Куки научилась взбираться на спинку дивана, оттуда перепрыгивала на спинку кресла и затем перебиралась на колени к

Линде, где готова была сидеть целыми днями. Линде против воли приходилось просить дочь или мать забрать ее, потому что для ее еще слабой спины трудно было подолгу выносить даже вес кошки.

Куки не успокоилась даже после выздоровления своего любимого друга. Она не давала Линде читать, усаживаясь прямо на книгу. Стоило Линде открыть дверь, как Куки забегала вперед и пыталась помешать ей выйти. Надо сказать, что Куки очень не любила телевизор. Когда до операции Линда усаживалась посмотреть какую-нибудь передачу, Куки то входила, то выходила из комнаты, на минутку присаживалась, а потом возбужденно вскакивала. Теперь она ложилась около Линды на диван и смотрела на экран. Ровно в десять вечера она соскакивала с дивана, вставала перед телевизором и мяукала.

В первый раз Линда встревожилась:

– Куки, что с тобой?

Куки вышла из комнаты, и Линда последовала за ней, решив, что ей что-то нужно. Куки направилась прямо к кровати. Линда осмотрела ее и, не обнаружив ничего необычного, вернулась в гостиную. Но Куки вошла следом за ней, снова стала мяукать и опять привела ее к кровати. Линда не сразу догадалась: Куки считала, что им пора ложиться спать. С тех пор, за исключением особых случаев, в доме Кайра укладывались на ночь ровно в десять, как постановила Куки.

Хотя она не очень-то давала Линде поспать. Куки страшно нервничала, забиралась на Линду, пощипывала ступни ног, ходила по подушке, терлась мордочкой о ее нос, губы, щеки. Когда Линда выключала свет и закрывала глаза, Куки с минуту выжидала, а потом мягко, но настойчиво проводила лапкой по ее лицу. Если Линда не отвечала, она пыталась приподнять ей веки.

– Успокойся, милая, я живая, – тихо говорила ей Линда.

Через несколько минут Куки снова проводила по ее лицу. Это началось с той злополучной ночи и продолжалось каждую ночь. Линда давно уже выздоровела, но Куки все равно будила ее среди ночи, чтобы убедиться, что она жива. Линда не сердилась на нее, напротив, умилялась этой любви. Куки же всей душой была предана Линде. Такая необыкновенная любовь согревает сердце – даже если это «всего лишь» любовь кошки.

Но хотя Куки постоянно опасалась кончины своей любимой хозяйки, сама Линда на ее счет не тревожилась. Правда, у нее пропал слух, что подтвердили исследования, но в остальном в свои восемнадцать лет она оставалась по-прежнему здоровой и красивой.

И вдруг на Рождество Дженнифер подарила ей мою книгу «Дьюи». Она уселась читать, и что удивительно – Куки уселась ей на колени и не мешала переворачивать страницы! Но, читая последние главы, Линда все больше расстраивалась, пока – как потом написала мне – не впала в полное отчаяние. Все симптомы дряхлости Дьюи в последний год его жизни она видела и в своей Куки!

Подобно Дьюи, у нее развился гипертиреоидизм, и точно так же она не любила принимать таблетки. Линда думала, что благополучно пропихнула их в горлышко, а потом находила где-нибудь под мебелью. Шерсть Куки стала сбиваться в колтуны, так что ее невозможно было расчесать – это происходило вследствие того, что бороздки у нее на язычке стерлись и уже не могли должным образом вычесать шерсть. Как и Дьюи, она вдруг стала просить холодное мясо, вероятно из-за обилия в нем соли. Линда стала покупать по полфунта индейки в нарезке. Когда Куки надоедала индейка, Линда давала ей куриные грудки. Затем Куки вдруг перестала есть заранее нарезанное мясо птицы. Линда попробовала угостить ее курицей, жаренной в гриле. Куки понравилось, и они стали вместе лакомиться жареными курами.

Дженнифер считала, что мать слишком балует кошку, но Линда возражала. «Дьюи» заставил ее страшно переживать за Куки. Читая о болезнях и смерти Дьюи, она плакала – не только по моему коту, но и предвидя конец своей драгоценной Куки. Кошка заметно ослабела, с трудом ходила, у нее появились проблемы с пищеварением. Линда готова была сделать для нее все, что только могла.

В феврале у Куки появились проблемы с почками и мочевым пузырем. После рентгена, эндоскопии и разных анализов ветеринар прописал ей целый курс лечения при помощи дорогих медикаментов, так как Линда, естественно, не собиралась экономить на своей любимой Куки. Но состояние кошки не улучшилось. В апреле доктор отменил лечение, в том числе гормональные лекарства, так как от них появилась сыпь на ушках и животике.

Он посоветовал Линде оставить кошку в покое, но Линда не могла поверить, что она умирает. Куки по-прежнему ходила за ней по пятам, по вечерам ожидала ее возвращения, сидя на оттоманке. Утром, когда Линда уходила на работу, Куки смотрела на нее умоляющим взглядом, словно говорила: «Не уходи, мамочка, не оставляй меня!»

В июле 2009-го они отметили девятнадцатый день рождения Куки. И Линда сказала, что будет рада на следующий год отпраздновать ее двадцатилетие, хотя сама уже в это не верила. Куки никогда не была крупной кошкой и, даже взрослая, весила всего десять фунтов, а теперь похудела на пять с лишним фунтов. Большую часть дня она стала проводить на кухне под столом. Линда перенесла туда ее мисочки для еды и воды, а в соседнюю комнату поставила поддон. У Куки началось недержание мочи, но, какой бы слабой она себя ни чувствовала, она непременно добиралась до любого предмета – пакета для покупок, пары туфель, даже рюкзака Дженнифер – и там облегчалась.

Она никогда не позволяла себе сделать лужицу на полу.

Мать Линды уверяла всех, что Куки еще живет, потому что не в силах покинуть свою любимую хозяйку. Сердце подсказывало Линде, что, возможно, так и есть, но ей хотелось верить, что Куки еще находит удовольствие в жизни, что ее не терзают боли. Она всячески гладила и ласкала ее, готовила ей любимые блюда – брокколи-рейб и жареную курицу, ласково нашептывала ей нежные слова. Когда Куки уже не могла подниматься по лестнице, Линда на руках относила ее в кровать и укладывала на подушке, на которой та спала в течение девятнадцати лет. На третью ночь Линда поняла, что, как только она засыпает, Куки с трудом спускается в кухню. На четвертую ночь она специально оставила Куки под столом в кухне.

– Отдыхай здесь, малышка моя, не надо обо мне беспокоиться.

Больше Куки на кровать не вернулась. Через несколько дней, когда Линда была на работе, ей с плачем позвонила Дженнифер. Она обнаружила Куки на полу в кухне, лежащей в луже мочи и кала. К приезду Линды все уже было убрано, а Куки вымыта, но силы ее покинули, глаза утратили осмысленность. Она с трудом приподняла головку и посмотрела на Линду, казалось, даже слабо улыбнулась, после чего уронила голову на пол.

Линда бережно взяла ее на руки и пошла к машине.

– Все будет хорошо, моя маленькая, – говорила она, дрожащими руками сжимая руль. – Сейчас нам дадут какое-нибудь лекарство, и тебе снова станет лучше.

Она продолжала успокаивать Куки, хотя голос ее прерывался, а по щекам текли слезы. Она понимала, что это конец, и молилась, чтобы он наступил естественным образом и без боли. Свой последний долг она видела в том, чтобы сделать для преданной кошки трагический переход в иной мир как можно более легким.

Хотя слезы мешали Линде видеть дорогу, она благополучно добралась до ветеринара и держала Куки на руках до ее последнего вздоха. Маленькая преданная кошечка в последний раз подняла на нее взгляд, как будто говорила: «Я люблю тебя, мне так жаль уходить», затем поникла, и Линда душой и кончиками пальцев ощутила последнее биение ее сердца.

«Никто и никогда, даже моя дочь и родители, не любили меня так, как моя Куки», – писала мне Линда.

Мне захотелось включить в книгу ее историю, потому что в основном я получала письма от таких же обычных людей, как Линда, вполне довольных своей жизнью, где были и счастье, и любовь и не было одиночества. Но почему именно ее историю? спросите вы.

Вот из-за этих прекрасных слов, вырвавшихся у нее из глубины души:

«Никто и никогда, даже моя дочь и родители, не любили меня так, как моя Куки».

«Я понимаю, это звучит странно, – писала мне Линда, хотя для меня в этом ничего странного, конечно, нет. – И даже может показаться грустным. Но это чистая правда. Как ни любили меня моя дочь, родители и разные другие люди, но такой глубокой, преданной и самозабвенной любви, какую дарила мне Куки, я никогда не ощущала».

И эта любовь не оставалась безответной. Я не хочу сказать, что Линда любила ее больше, чем другие люди, упомянутые в этой книге, любили своих кошек – ведь любовь выражается тысячами разных способов, – но она была единственной, кто сказал: «Благодарю вас, Вики, за то, что вы сделали для моей Куки. Она была изумительной кошкой и заслужила, чтобы о ней рассказали». Другими словами, она была единственной, кто недвусмысленно поставил свою кошку выше себя, и это вызвало мое восхищение.

«Она была совершенно обычной дворовой кошкой, какие встречаются на каждом шагу, с полосатой, как у тигра, черной с серым шерсткой, – писала Линда. – Я не могу сказать, что она совершила что-то необыкновенное, например, спасла кого-то от беды».

В самом деле, ведь Куки не спасла Линду от болезни, хотя очень за нее переживала. Этот рассказ не об избавлении, не о скрашивании одиночества, которого, собственно, у Линды не было. Линда Кайра была и, надеюсь, всегда будет счастлива. Это рассказ о том, как однажды тебя выбрали и полюбили так сильно, что твоя жизнь стала другой, более полной и радостной.

Дьюи, Куки, все эти кошки, что тронули нас и изменили нашу жизнь… Сможем ли мы когда-нибудь отблагодарить их? Как нам выразить свои чувства к ним?

После смерти Куки Линда написала о ней воспоминания. Они заканчиваются следующим абзацем:

«Больше говорить не о чем – жизнь продолжается, хотя я каждый день вспоминаю мою Куки! Дженнифер скоро выйдет замуж, у меня появятся долгожданные внуки, и я буду любить и со временем терять других домашних любимцев. Но одно определенно: ни одно животное не станет мне таким близким и преданным другом, никто из них не сможет подарить мне столько радости, сколько Куки».

Аминь!

Глава 7

Маршмэллоу[18]

«– Он был сильным котом. Родился он слабеньким последышем, но вырос в очень сильного и крепкого парня.

Он немного напоминает мне Гризли Адамса[19]. Я хочу сказать, с таким же большим и щедрым сердцем, но скрытым от постороннего взгляда. Маршмэллоу редко проявляет свою истинную натуру.

– Только вам, видимо?

– Да, только мне».

Я знала Кристи Грэхем всю свою жизнь. Я была рядом в день ее первого причастия, присутствовала на праздничном вечере в день окончания ею школы. Украшала зал цветами ко дню ее свадьбы, даже меняла ей памперсы – когда она была еще очаровательной малюткой. Когда в тридцатилетием возрасте я начала посещать колледж в Миннесоте – после неудачного брака с алкоголиком, испортившим мне жизнь и финансовое положение, – ее мать Труди стала мне самой близкой и преданной подругой из новых друзей. Пока я слушала лекции, она занималась с моей дочкой Джоди. В выходные дни мы с ней подолгу сидели за кофе, а наши дочери играли в разные детские игры. Во всяком случае, Кристи запомнилось, что мы выпивали галлоны кофе. Впрочем, тогда девочке было лет пять, так что на ее память нельзя особенно надеяться. Например, она помнит, что барабан в моей стиральной машине не вращался, поэтому я перемешивала белье вручную, при помощи большой деревянной ложки (это было только однажды и в течение недели, пока я не вызвала мастера). Помнит, что мою старую машину невозможно было завести (что случалось очень редко); что я плакала, когда умер Элвис (неправда, плакала ее мама, а не я); и что, по ее словам, я только и делала, что работала (вынуждена с ней согласиться, а куда мне было деваться!).

Мне же она запомнилась очень милым и симпатичным ребенком. Старшая дочь Труди, Келли, была ровесницей моей Джоди. Это была очень красивая и общительная девочка. Однако, несмотря на то что Кристи походила на нее внешностью и дружелюбным нравом, почему-то ей казалось, что она хуже сестры, – хотя со временем именно она стала королевой на встрече выпускников. И вот в возрасте трех лет она избрала другой путь обращать на себя внимание – стоило нам с ее мамой усеться за кофе, как она подходила и требовала, чтобы ей вытерли носик. Только мама уберет платок и возьмется за чашку – Кристи снова у стола и опять с полным носом! Если ее одевали в нарядное белое платьице и везли фотографироваться в ателье, она выходила из машины – и мы с ужасом смотрели на украшавшие ее платье какие-то темные пятна. Как она ухитрилась испортить своей наряд в чистом салоне, понять было невозможно. Кстати, фотографию все-таки сделали. Даже Кристи признает (пожалуй, с некоторой гордостью), что в детстве она была порядочной грязнулей. Поэтому я шутливо называла ее Хрюшкой.

Но Хрюшка Кристи запомнилась мне не перепачканной мордашкой, а нашим весельем. Она и Келли были невероятно проказливыми и большими фантазерками. Помню, как Кристи вместе с другими детьми уговорила, а может быть, заставила Сьюзен, дочку моей подруги, скатиться вниз по желобу для белья. К счастью, она уткнулась в оказавшийся в конце его огромный ворох белья, в противном случае дело могло окончиться травмой, ведь желоб был длиной в двадцать футов! Помню, время от времени наступала моя очередь приглашать к себе в дом на «ночной девичник» порядка десяти– двенадцати девочек, еще не достигших подросткового возраста, и часа в два ночи мне всегда приходилось заходить к ним в комнату и требовать, чтобы они угомонились. Помню, однажды зимой, когда Кристи и Келли с их мамой находились у нас в гостях, разыгрался страшный буран и завалил нам двери снегом, так что мы не могли выйти из дома, и мы все вместе стали танцевать и исполнять песни в стиле мягкого рока 1970-х годов. Затем мы с Труди надели костюмы и «спели» несколько хитов одной женской вокальной группы 1950-х. Потом мы долго с хохотом вспоминали те выходные во время знаменитого бурана, когда мы, женщины, как всегда, с блеском воспользовались своим безвыходным положением.

И еще я хорошо помню кота Кристи, Маршмэллоу. Это был огромный кот с пышной серо-белой шубкой, который действительно напоминал это лакомство типа пастилы. Правда, обычно я успевала увидеть только кончик его хвоста, когда он убегал прочь. Он очень мне нравился, но вряд ли он показался бы мне особенным котом, если бы не Кристи. Она обожала его и все время только о нем и говорила.

И вот почему, подбирая истории для этой книги, я вспомнила про Маршмэллоу. Ведь Кристи Грэхем без памяти любила его, он занимал в ее жизни особое место и отвечал ей такой же преданной и истовой любовью. Между Кристи и Маршмэллоу установились такие же тесные отношения, как между мною и Дьюи. Конечно, это благодаря Дьюи у меня появилась возможность рассказать об особенных кошках и девочках. Возможность показать людям, что такие замечательные отношения встречаются постоянно и повсеместно и что нет ничего странного, а напротив, совершенно нормально, что кошка может стать вашим лучшим другом.

И я знала, что Кристи сможет рассказать очень забавную историю, которая вызовет у меня веселый смех. И ее история оказалась действительно очень веселой, только я никак не предполагала, что она так сильно тронет меня. Жизнь Кристи была не самой удачной, ей приходилось переживать сложные времена. Но ведь не ей одной – такова жизнь. Как сказала мне сама Кристи: «Это было потрясающим путешествием. Я никогда не стала бы такой, какая я сейчас, если бы не прошла через все это. Поэтому я воспринимаю это как огромное везение, удачу». В свою очередь, я считаю большой удачей знакомство с Кристи. Ее, Келли и их славную маму я люблю искренне, всей душой. Общение с ними придавало мне уверенности и надежности существования – даже со сломанной стиральной машиной и дряхлым автомобилем. И все равно, история Кристи поразила меня. Я считала ее умницей, но не думала, что она окажется такой мудрой – уже в возрасте тридцати пяти лет!

Итак, Кристи, позволь мне на этот раз отойти в сторонку и предоставить тебе возможность рассказать обо всем своими словами. Сколько уже историй в этой книге? Шесть? Семь? Пора мне сделать перерыв и выпить чашечку кофе.

Мне очень везет, я всегда это говорю. Мне до такой степени везет, что каждый год я пишу в рождественской открытке то, в чем вижу свою удачу. Выглядит это следующим образом.

«Мне повезло, потому что все мои дети любят мак и сыр, хот-доги и замороженную пиццу».

«Я счастлива, что оба моих сына думают, говорят и ведут себя как отчаянные сорванцы, но при этом ложатся спать со своим любимым мишкой Тедди».

«Мне страшно везет, потому что каждый день я получаю по четыре заявления на кредитную карточку по почте – которую все называют электронной, а я предпочитаю называть ее «почтой без конвертов».

«Я счастлива, что мои дети такие сорвиголовы и готовы совершить все, что угодно, если только это не грех, а вызов их смелости. Например, за пять баксов выпить «любимый мамин соус»: шоколадный сироп, кетчуп, горчица и уксус».

«Я счастлива, потому что, проснувшись, слышу, как Рейган кричит: «Лукас, Ди-Джей, я проснулась, ко мне!» – и я могу поспать еще целых пять минут!»

«Мне повезло, что мои дети любят всяких червяков и жучков, ведь я их тоже люблю. Я рада, что они едят помидоры и бобы из моего огорода, вырывают из земли молодую морковку и со смаком хрустят свежим перцем, потому что в детстве я тоже так делала. Я рада, что в Су-Сити зимой достаточно холодно, чтобы строить крепость из снега, а летом так жарко, что на заднем дворе можно поставить надувной бассейн. Я очень довольна, что летом мои дети постоянно валяются в траве и ходят босиком, хотя у дочки ступни нежные, как у моего мужа и Фреда Флинстоуна[20]. (Интересно, сможет ли она ходить на высоких каблуках?)»

Я рада, что Лукас очень добрый и чуткий мальчик. Счастлива, что мой средний сын Ди-Джей обладает настолько сильной волей, что отказался от своего настоящего имени Даусон, и все его похвалили. «Почему ты не назвала меня Брюс Вейни или Ковбой Ди-Джей?» – приставал он ко мне. Как все мальчишки его возраста, он бредил Бэтменом и ковбоем и на протяжении трех лет одевался как тот или другой. Меня без проблем пропускали в супермаркет с тележкой, где сидел Бэтмен, но в детском саду мне пришлось попросить его воспитательницу, чтобы она объяснила ему, что ковбоев в школу не принимают. А моя трехлетняя дочка, оказывается, тритониха. Она нахлобучивает на голову оранжевый парик из магазина низких цен, ковыляет в туфлях на три размера больше, из «Гудвилла», и зовет моего мужа Эриком (хотя его имя Стивен), потому что так зовут принца из ее любимого мультика «Маленькая тритониха». «Пришел мой принц!» – кричит она, когда папа входит домой, и они начинают танцевать. Со мной Рейган не танцует. «Извини, мамочка, ты ведь Урсула». (Это морская ведьма.) Но я все равно счастлива, потому что она на целых восемь лет младше Ди-Джея, и, думаю, следующий раз мне доведется услышать прелестный детский лепет, только когда я стану бабушкой.

Я счастлива со Стивеном, я всегда мечтала именно о таком муже. Мы женаты уже тринадцать лет, но я по-прежнему волнуюсь, когда он приглашает меня где-нибудь пообедать, и я готовлюсь к встрече с ним. Одна! С мальчиком! Ужас! И когда мы сидим в ресторане, он позволяет мне заказывать свое «как обычно»: горячие сэндвичи с сыром и картошку фри. Он никогда не уговаривает меня взять что-нибудь другое, только смеется: «С тобой дешево встречаться, милая!» – на что я отвечаю: «Выходит, тебе повезло!»

Мне повезло иметь прекрасный дом. Я занимаюсь очень важной работой, воспитываю пятьдесят двух учеников в возрасте от 16 до 24 лет. Эта работа дает мне возможность применить на практике мой опыт помощи людям, а их мужество и душевное тепло помогают мне. Мне повезло, потому что, когда моя собака Молли умерла в восемнадцать лет, я была в таком горе, что о другой собаке даже не думала. Но несколько моих учеников пошли работать волонтерами в приют для животных «Сулэнд хьюмэн» и познакомили меня с одной собакой. Так что теперь у меня есть Принцесса, которая по утрам меня будит.

Я счастлива, потому что прошлой осенью участвовала в марафоне для жителей Су-Сити, и очень удачно. Я специально набрала вес, чтобы попасть в группу участников больше 150 фунтов веса, и заняла среди них третье место. Это было потрясающе здорово! Но я рада не только этому. Главное, что через каждые две мили дистанции меня поджидали мой муж, сестра и даже отец, давали мне бутылку с водой и подбадривали. И все они плакали от радости, потому что очень гордились мною и знали, сколько мне пришлось трудиться, чтобы добиться такого успеха.

Откуда и почему я сюда приехала? Меня не часто об этом спрашивают. Это Господь благословил меня. Каждый раз, когда я слышу молитву своей трехлетней дочери, я вспоминаю об этом. Но Его благословения без прилежного труда недостаточно. Это я знаю по себе. Но только когда я начала размышлять над этой книгой, я поняла, что, возможно, Роберт Фрост[21] был прав и в осеннем лесу нашей жизни мы часто оказываемся у развилки двух дорог, и я…

Я вышла замуж за своего кота.

И это определило все.

Если вы захотите объяснения, а я в этом не сомневаюсь, то придется вернуться к самому началу, в данном случае к 1984 году, когда я была девятилетней девочкой с вечно мокрым носом (и не стесняюсь в этом признаться!) и жила в Уортингтоне, Миннесота, очаровательном городке на берегу озера. Надо сказать, я была настоящим сорванцом, потому что любила вместе с отцом возиться в саду, выкапывать червей и устраивать тараканьи бега у себя на ладони. Когда мама похвалила мои косички, я ночью отрезала себе волосы и спрятала их в коробочку для украшений. Я обожала сладкое, поэтому украдкой прятала в карман банку шоколадного сиропа «Херши» и пила его прямо из банки. Затем я ходила вся перемазанная шоколадом и стойко отказывалась от совершенного мною преступления. Вот таким я была ребенком, меня ничто никогда не волновало.

Но летом 1984 года дедушка заболел раком кишечника. В очень маленьком городке Уиттемор, Айова, он был известным человеком, так как у него был мясной магазин. Он был очень честным и прямым человеком, а руки его поражали огромными мускулами, потому что он всю жизнь рубил мясо. Из-за своей силы, высокого роста и добродушного характера он представлялся мне сказочным героем. И вот мы с мамой и старшей сестрой поехали в Уиттемор ухаживать за ним, и я радовалась тому, что у нас получились еще одни каникулы и что опять увижу дедушку. Помню, я лечу к дому по улице на роликовых коньках, плюхаюсь на стул и говорю: «Мне, пожалуйста, как обычно» – то есть горячий сыр с картошкой фри, и чувствую себя ужасно взрослой. Но рак одолевал дедушку так быстро, что он слабел прямо у меня на глазах. И хотя я была ребенком, я заметила, как у него стали дрожать руки, он утратил былую силу и уже не мог взять меня на руки, как прежде. Мама всегда отличалась сильной волей, она говаривала: «Ничего, плечи у меня широкие, я что угодно вынесу». Но когда дедушка перестал сопротивляться болезни, я впервые увидела, как она испугалась.

Через две недели его уже похоронили, и мы вернулись в Уортингтон. Уезжая к дедушке, я оставила своего кота Пуффи на папу. И вот он сказал, что за это время Пуффи погиб. Я выслушала его, кивнула, пошла в свою комнату и расплакалась. Мне было девять лет. Что мне оставалось делать?

Через несколько дней у нашего дома появилась незнакомая кошка. Такой странной раскраски я никогда не видела. Ее шкурка походила на лоскутное одеяло, сшитое из шерсти разных кошек – никаких полосок или какого-либо рисунка, просто беспорядочное сочетание разноцветных пятен. У нее не было ушек, как будто она их отморозила, а вместо хвостика торчал коротенький обрубок. Словом, она была такая некрасивая и изуродованная, такая жалкая… что я ее накормила. Я придумала ей имя, дала молока и кое-какие остатки от обеда, которые мне удалось тайком сунуть в карман. Естественно, она снова вернулась.

– Кристи, – сказал мне как-то папа, заметив, что Баузер околачивается около бокового входа в дом, – ты зачем кормишь кошку?

– Эту кошку присвав мне дедушка, – заявила я. Я выговаривала еще не все буквы, и вместо фразы «Хороши красные розы» у меня получалось: «Ховоши квасные возы». Но меня это не смущало. – Папа, дедушка хочет, чтобы эта кошка жива у меня.

Типичная для девятилетнего ребенка, хитрая, но наивная идея воспользоваться чужим авторитетом, не так ли? Но я даже сейчас думаю, что в моей лжи присутствовала доля правды. Если человек чувствует пустоту, которую ему необходимо заполнить, но сам не может ее заполнить, то Бог посылает ему животное. И дедушка наверняка имел к этому отношение.

Мой папа во многом был похож на меня, а может, наоборот, я была на него похожа, во всяком случае характером. Он был мальчиком с фермы, не любил сидеть дома, предпочитал возиться в саду и очень любил животных. Я не боялась взять таракана и запихнуть в нос червяка, чтобы напугать сестру. Мама же всегда защищала сестру, она не очень любила животных. И папа все понял. Кроме того, он мог чувствовать себя виноватым в том, что случилось с Пуффи. Он, наверное, не думал, что я так тяжело перенесу смерть своей кошки.

Как бы там ни было, мне очень легко удалось уговорить папу оставить Баузер себе. Поскольку мама запретила мне держать Баузер в доме, он повесил для нее в гараже обогревательную лампу, потому что зимой в Миннесоте ужасно холодно (эта лампа была единственным средством не дать замерзнуть воде, которую я наливала ей в мисочку). Потом папа передвинул под лампу старый буфет, где он держал свои инструменты, и поставил на него картонную коробку с постеленным внутри одеялом. А через две недели, к нашему огромному удивлению, у Баузер появились котята. Она родила их во дворе, прямо под окном моей спальни. Вообще-то нежелательно трогать новорожденных котят, но папа решил сразу перенести их в коробку. Ведь у нас был настоящий пентхаус для кошек. Зачем же им валяться в грязи?

Нужно сказать, что из всех котят Баузер Маршмэллоу был далеко не самым симпатичным, а точнее, попросту некрасивым. Он родился последним, так что был слабеньким и очень робким. Его пушистая шерстка торчала дыбом, как волосы у девушек с неумелым перманентом, что разгуливали вокруг нашей школы, и была почти чисто белая. Я говорю – почти, потому что, к сожалению, у него был желтоватый подшерсток, из-за чего шерсть казалась грязноватой. Представьте себе овечку, попавшую в облако статичного электричества. Или лучше вообразите одуванчик с беловатосерой пушистой головкой из торчащих во все стороны семянок. Вот таким был Маршмэллоу.

Папа приставил к верху буфета, где в коробке жила Браузи с детками, доску до самого пола. Браузи стояла на полу и уговаривала котят спуститься вниз, вроде того, как птица учит летать своих птенцов. И они довольно лихо скатывались по доске один за другим. Последним неизменно оказывался Маршмэллоу. Он стоял наверху доски, дрожа от страха, и таращил круглые испуганные глазки на маму, которая подбадривала его мяуканьем. Его братишкам и сестренкам надоедало ждать, и они затевали шумную и веселую возню. А Маршмэллоу продолжал стоять и дрожать всем телом.

– Ну, давай, Мавшмэввоу, – уговаривала я его. – Беги вниз, это же так пвосто, у тебя повучится.

Наконец он делал крошечный шажок, потом оседал на бок, будто у него подогнулись лапки, и так, боком, медленно съезжал на землю.

– Моводец, Мавшмэввоу! А завтва ты уже сбежишь вниз, вот увидишь!

Вскоре котята подросли и перестали кормиться материнским молоком, один Маршмэллоу продолжал лезть к ней под животик и сладко чмокать. И ему по-прежнему не хватало храбрости сойти или сбежать по доске вниз – он все так же медленно сползал по ней боком. Родители позволили мне оставить его, вероятно считая, что он долго не протянет.

– Не давай ему молока, – предупредил меня папа, заметив, как я украдкой беру из холодильника пакет. – Он привыкнет к нему, а молоко стоит денег.

Тогда я, как заботливая мать, развела муку водой, и получилась смесь, очень похожая на молоко. Довольная собой, я поставила перед ним блюдечко, но он только разок лизнул и поднял на меня недоумевающий взгляд.

– В чем дево, Мавшмэввоу? Тебе не нвавится? Но ты довжен пить, чтобы стать сильным. Ты мне очень нужен.

Он так и не стал пить это пойло, но сил у него прибавлялось. Весной, когда начал таять снег, он уже ходил следом за матерью по двору. А я – за ними. Вскоре мы уже добирались до окружающей поле для гольфа узкой полосы деревьев, казавшейся мне тогда настоящим лесом. Там мы гуляли, и я поднимала камни и груды мокрых, слежавшихся за зиму опавших листьев, чтобы посмотреть, кто под ними прячется.

– Мавшмэввоу, посмотви на этого чеввяка, видишь, какой двинный, – приглашала я полюбоваться, как червяк, извиваясь, медленно полз по моей руке. – А вот, смотви, какой чудной камень. А это – бабочка, понимаешь?

В тот год я уже стала такой большой, что мне разрешили одной ходить в школу. Маршмэллоу провожал меня до ближайшего перекрестка, а затем садился и смотрел мне вслед. Когда я возвращалась домой, он всегда ждал меня на том же месте.

– Мавшмэввоу! – радостно кричала я и бежала ему навстречу.

Меня нисколько не смущало, что меня видели с ним, ведь я им так гордилась. Когда бабушка, которая подолгу гостила у нас, сказала, что она видела, как ровно в 2.30 он бредет к этому перекрестку, я чуть не лопнула от гордости и рассказала об этом всем своим друзьям. Они сочли, что для такого маленького котенка это просто потрясающе.

Осенью я сгребала облетевшие листья в огромную груду и засовывала в нее Маршмэллоу. Он осторожно выглядывал в какую-нибудь щелку, виляя задиком, а потом внезапно выскакивал, растопырив лапы, думая, что очень меня напугал, разыгрывая из себя охотника. Вообще он был отчаянно смелым охотником. Когда я ехала на велосипеде по тротуару, стоило мне поравняться с сосной, как он выскакивал из тени и кидался на колеса. Конечно, мне следовало остановиться, ведь он мог попасть под колеса и получить серьезную травму, но я только кричала: «Бевегись, Мавшмэввоу! Остовожно!» – и еще быстрее крутила педали. Потом я бросала велосипед на землю, зарывала ноги в листья и шевелила пальцами, а Маршмэллоу, насторожив ушки, внимательно смотрел и внезапно ударял по шуршащим листьям лапой с выпущенными коготками. Устав от беготни, мы ложились рядом на землю, и я долго смотрела на высокое, чистое и спокойное небо с медленно плывущими облаками, как вдруг он кидался на мое лицо.

– Кристи, что у тебя за царапины около глаз? – спрашивали меня учителя.

– Меня оцавапав мой кот Мавшмэввоу. Он думает, что мои весницы – это такие паучки.

– Будь осторожна, Кристи. Он может повредить тебе глаз.

Чтобы Маршмэллоу такое сделал? Да никогда!

На следующий год, когда Маршмэллоу исполнилось уже два года, его мать Браузи попала под машину. Так же, как Пуффи, когда я была у дедушки. Я горько плакала. Ведь Браузи была моей кошкой и матерью Маршмэллоу. Дедушка прислал мне ее, чтобы скрасить мое одиночество. Я так ее любила! Я потребовала, чтобы ее похоронили под моим окном, где она родила моего Маршмэллоу и других котят, которые давно разбежались кто куда.

После смерти матери Маршмэллоу вдруг стал со мной разговаривать. Не могу сказать, от печали или от одиночества, но это случилось именно в ту пору.

Вам может показаться странным, что я всегда разговаривала с моим котиком. Я рассказывала ему о том, как прошел день в школе, о моих игрушках, о ссорах родителей – словом, обо всем, что интересует и волнует детей. Обычно он просто очень внимательно слушал меня, наклоняя головку с поставленными торчком ушами. Но после смерти матери он стал вспрыгивать на подоконник в моей комнате и разговаривать со мной.

Сначала он два раза коротко мяукал, чтобы привлечь мое внимание.

– Пвивет, Мавшмэввоу, как дева? – здоровалась я, отложив в сторону домашнюю работу.

– Мя-яу.

– Понятно, у меня тоже ховошо.

– Мяу-мяу?

– Я в школе быва. А ты что девав?

– Мяу. Мяу, мяу.

– Ага! А я уже сдевава математику.

– Мяу-у.

– Да, и нашла свои чулки.

– Мя-мя-мяу!

– Нет, у меня есть туфли, только они мне велики.

Иногда я потихоньку от мамы проносила Маршмэллоу к себе в спальню. Моя неряшливость в обращении с одеждой сказывалась и на состоянии моей комнаты, которую домашние и даже близкие друзья нашей семьи называли свинарником. Чтобы вам было понятно, скажу коротко: в ней буквально некуда было ступить. Маршмэллоу терпеть не мог ходить по этой свалке из игрушек, тетрадей, учебников и одежды и предпочитал как можно быстрее забраться ко мне на плечо, откуда с явно брезгливым выражением мордочки – у него даже усы подергивались – посматривал вниз. Главным для него препятствием оказывалась моя кровать с сиреневым покрывалом, по которой ему приходилось пройти, чтобы добраться до меня. Это покрывало выводило кота из себя, потому что его когти цеплялись за ткань. Он шел по нему, как человек переходит лужу, полную еще не застывшей жвачки, – медленно переставлял лапку за лапкой, каждый раз ожесточенно выдергивая когти из этой мерзкой ткани, чтобы сделать очередной шаг. Но хотя путь до меня стоил ему таких трудов и нервов, он оставался в комнате не больше десяти минут, после чего отправлялся в обратный путь по минному полю моего покрывала и мяукал, чтобы его выпустили. Впрочем, нам обоим больше нравилось возиться в нашем «лесу» с разными жуками и червяками, чем торчать в моей захламленной комнате.

К третьему лету Маршмэллоу достиг своего расцвета. Помните того слабенького и робкого котенка, который нарочито медленно съезжал по длинному настилу на пол? Так вот, забудьте его, потому что он совершенно преобразился! Маршмэллоу стал огромным взрослым котом. Мы с ним по-прежнему гуляли в лесу или на заднем дворе, и я показывала ему найденных или пойманных насекомых, но теперь у него появились свои, особые интересы. Раз в несколько дней Маршмэллоу поднимался по лесенке на крыльцо и настойчиво мяукал, пока я не выходила к нему. И там, у его лапок, лежала либо искалеченная белка, либо птица, либо крольчонок. Но я понимала, что Маршмэллоу убивал их не из злобы, а просто следовал врожденному инстинкту и совершенствовал навыки охоты. Поэтому я на него не сердилась.

Но наш сосед, охотник на уток, видимо, этого не понимал. Однажды он, в полном охотничьем снаряжении и с ружьем, подошел ко мне и Маршмэллоу и указал на дерево в его дворе, где вверху темнело птичье гнездо.

– Предупреждаю, что, если твой кот убьет хоть одного из моих кардиналов, я застрелю его, потому что это очень красивые птицы!

И это говорил человек, который вешал кормушку для птиц на дерево у самого нашего забора, причем на самую нижнюю ветку, прямо рядом с кустами, где прятался Маршмэллоу! Как будто специально, чтобы соблазнить кота! Да это была не кормушка, а западня для его любимых птиц!

Поэтому я уперла руки в бока, выпятила нижнюю губу и дерзко заявила:

– А есви вы убьете хоть одну утку, я заствевю вас, потому что они тоже очень квасивые!

Чем мог ответить этот бедолага на праведный гнев картавой пятиклассницы, заядлой кошатницы? Он только смерил взглядом грязную девчонку с таким же грязным котом и, покачивая головой, вернулся к себе.

Примерно через неделю Маршмэллоу поймал на поле для гольфа утку, свернул ей шею и принес к нам на крыльцо в качестве роскошного трофея. Я не стала его ругать, потому что так его любила, что легко простила ему даже убийство утки.

Нечего и говорить, что моя сестра, красавица и модница, не находила ничего симпатичного в грязном убийце Маршмэллоу. Как и мама, она не любила животных и предпочитала наряды и украшения нелепой охоте за червями и птицами. Но должна отдать ей должное – не питая к моему коту сильной симпатии, она, однако, не просто мирилась с его присутствием, а даже проявляла о нем заботу. Иногда она даже его похваливала. Видя нашу крепкую дружбу, она радовалась за меня, хотя сама не испытывала нужды в общении с животным.

– Эй, Кристи, – говорила она, – твой кот опять у окна, я слышу, как он мяукает. Может, он голодный?

Я была в седьмом классе, когда мы начали с ней драться, в полном смысле этого слова. Каждый день между нами вспыхивали ссоры, и мы орали друг на друга – при открытых окнах, так что все соседи слышали наши вопли. Мы колотили друг дружку щипцами для завивки и феном, после чего на лбу появлялись пятна от ожогов, а на руках синяки. После драки мы стояли рядом перед зеркалом, приводили себя, насколько это было можно, в порядок, и она говорила, скривив губы:

– Ты ведешь себя просто отвратительно!

– Нет, это ты ведешь себя отвратительно! – четко отвечала я, поскольку уже преодолела проблемы с буквами. – Это ты отвратительная, а не я.

– Нет, не я, и ты это отлично знаешь.

«Мяу!» – слышался голос Маршмэллоу, затем он ударял по москитной сетке – просился в мою спальню. С тех пор прошло много лет, но я все равно не могу смотреть без волнения на старую сетку, затягивающую окно моей бывшей спальни. Эта сетка со следами когтей Маршмэллоу напоминает мне о юности.

– Мяу! Мя-яу!

– Я знаю, что она дура!

– Мя-мя-мяу!

– Ты прав, я выгляжу просто прекрасно.

– Мяу! – восклицает Маршмэллоу и вспрыгивает ко мне на колени. Не знаю, как ваши кошки, но он начинал урчать и топтаться у меня на коленях, впиваясь ногтями. Было немножко больно, но вместе с тем приятно.

– Да, малыш, ты прав, таким тоном ни с кем нельзя разговаривать.

– М-мя, м-мяу!!

– Да, Маршмэллоу, я тоже слышу. Им нужно просто развестись, и тогда эти ссоры закончатся.

Наверное, странно, что я вот так доверялась своему коту, так нуждалась в его обществе, успокаивалась под его мурлыканье, иногда напоминающее тарахтение мотора. Но, видите ли, Маршмэллоу был моим главным защитником и опорой. Он внимательно меня выслушивал, говорил, что я симпатичная, и всячески меня ободрял.

А неприятностей у меня было хоть отбавляй.

В своем шестом классе я была самой рослой среди девочек.

В седьмом классе старшие девочки украли из моего шкафчика новые джинсы, которыми я так гордилась, майку и туфли.

Эти же девчонки прижимали меня в коридоре к стенке и запрещали разговаривать с каким-то мальчиком, который им нравился. Это продолжалось до тех пор, пока моя старшая сестра не выследила их и не заявила, что если они посмеют тронуть меня хоть пальцем, то она задаст им перцу.

Сестра могла бить меня щипцами для завивки, могла кричать и всячески обзывать, но она любила меня, и я это всегда знала. Мы выплескивали в драках свою тревогу и нервное возбуждение: родители постоянно ссорились из-за выпивок папы. Кажется, начиная с десяти лет я стала делать уроки в гостиной, до полуночи дожидаясь, когда вернется мой пьяный папа. Мама встречала его возмущенными упреками, а я ухаживала за ним и укладывала спать. Келли… она предоставила эти заботы младшей сестре. Но она тоже утешала меня, правда не так, как Маршмэллоу.

– Ты серьезно думаешь, что кот с тобой разговаривает? – спросил меня как-то папа.

– Да, папа, я же слышу, как по-разному он мяукает. Он со мной разговаривает.

«Только он один».

И даже когда мы с ним не говорили, он все равно меня успокаивал. По вечерам, когда я не спала, ожидая папу, я видела в окно, как мой кот бредет через передний двор и исчезает в леске на той стороне дороги. Примерно через час я слышала стук в стекло – это он уже сидел снаружи, у окна. Когда я дежурила как спасатель у плавательного бассейна, мне приходилось наблюдать, как он часами охотится за полевыми мышами в высокой траве у садка с мальками. (Да, в нашем районе было и поле для гольфа, и плавательный бассейн, и садок, где из мальков выращивали взрослую рыбу, но, уверяю вас, здесь жили совершенно обычные люди среднего достатка.) Однажды во время игры в баскетбол я сломала ногу, и ему понравилось точить свои когти о мой гипс. Когда кот удалялся, он был весь в нитках. Могла ли я после этого жалеть себя?

Он был независимым котом, не требовал ласки и внимания. Он уже не провожал меня в школу, не гнался за мной, когда я каталась на велосипеде. И наши походы в лес и возня с червяками и листьями тоже прекратились, но, стоило мне нанести на кожу крем для загара и улечься в нашем дворе на одеяло, Маршмэллоу моментально оказывался рядом. И если, загорая, я пыталась одновременно сделать себе педикюр, он нагибался и нюхал еще не высохший яркорозовый лак, осыпая его своей шерстью, так что затея моя проваливалась. Впрочем, больше всего ему нравилось просто наблюдать за мной. Мы продолжали беседовать в основном о разных видах спорта (где я выделялась своими достижениями) или о мальчиках (у которых я пользовалась успехом, о чем не догадывалась). Но он всегда уступал мне право выбирать тему. У него была своя жизнь, в лесу и на лугу около бассейна, у меня – своя. Но как только Маршмэллоу чувствовал, что нужен мне, он непостижимым образом оказывался рядом. Папа мой уехал от нас, потом вернулся, затем опять переехал. Я пыталась заглушить свои переживания утомительным бегом на длинные дистанции. Возвращаясь домой, я каждый раз видела дожидающегося меня на крыльце Маршмэллоу, он ни разу меня не подвел.

И еще он обязательно проверял мальчиков, с которыми я встречалась, всех до одного! Сейчас мне смешно об этом вспомнить, потому что для меня Маршмэллоу всегда был краше любого другого кота на свете. Хотя теперь я понимаю, что он был слишком толстым и страдал от артрита. У него на морде появилась киста, выглядевшая как большой волдырь, что придавало ему запущенный и больной вид. Торчавшая во все стороны желтовато-белая шерсть, никогда не выглядевшая очень приятной, была вечно заляпана грязью, тусклой и сбившейся в колтуны. Представьте себе пушистого кота с прилипшей в разных местах тела жвачкой, затем намотайте на нее шерсть и дайте жвачке как следует высохнуть. Вот так выглядел Маршмэллоу, когда я училась в старших классах. Каждую весну мы его стригли, причиняя ему этим тяжелую душевную травму, так что потом он несколько дней тоскливо сидел на стропилах в гараже и носу не показывал. Но стриженому коту зимой в Миннесоте холодно, поэтому к концу осени, когда обнажались деревья, он всегда набирал вес, обрастал длинной шерстью, по-прежнему украшенной грязными колтунами. Даже я скажу, что он был, наверное, самым некрасивым котом во всем Уортингтоне.

И вот, явившись на свидание с мальчиком, я первым делом брала Маршмэллоу на руки, целовала его в нос (прямо рядом с кистой), совала его в лицо мальчику и говорила:

– Это мой кот, Маршмэллоу. Правда, он очень красивый?

«Мя-я-яу», – презрительно выдавал мой кот, обдавая нового ухажера запахом своей еды.

Мальчик смотрел на моего грязного, с неряшливой шерстью, с кистой на физиономии кота и… не находил слов. Наверняка каждый из моих ухажеров думал: «В чем тут подвох? Она что, проверяет меня?»

Но я действительно устраивала им экзамен. Если мальчику не нравился мой кот, я не хотела с ним встречаться.

Во всяком случае, так я себе говорила. На самом деле у меня все-таки появился мальчик, которому не нравился мой кот, но с которым я встречалась два с половиной года. Его отец возглавлял нашу общину. Мой отец был алкоголиком. Он был настоящим красавцем, а я – страдающей анорексией младшей сестрой самой красивой девушки в школе. И я действительно была тощей как щепка, пыталась бороться со своими огорчениями и неуверенностью бегом на длинные дистанции и при этом ела не больше двух кусков чего-нибудь в день. Внешне я казалась счастливой и довольной. Я любила посмеяться (и до сих пор люблю), была очень общительной и спортивной. Я непринужденно чувствовала себя в любом обществе и чуть ли не всех в школе считала своими друзьями. Я даже стала королевой бала на встрече выпускников. Господи, какая девчонка в школе может быть счастливее королевы вечера?!

Но душа моя рвалась на части. Из-за проклятой анорексии каждый день в школе я воспринимала так же тяжело, как самый первый. Вам знакомо это состояние, когда ночью ты не можешь заснуть, представляя себе, что ожидает тебя завтра? Когда тебя гнетет необходимость ежесекундно следить за собой, чтобы ни по одному твоему движению или выражению лица никто не смог угадать, о чем ты думаешь? Мокрые от пота ладони, отчаянное сердцебиение? Мгновение, когда ты поскальзываешься на льду и с беспомощным ужасом понимаешь, что летишь прямо под машину! Вот из таких мгновений состояла моя жизнь двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Ни внутреннего спокойствия, ни решимости, один только страх, никогда не покидающий страх. Страх, что кто-то может увидеть, что я не такая уверенная, какой кажусь, что я допускаю ошибки.

Все находили моего друга совершенством, говорили, что он слишком хорош для меня – то есть для девушки с отсутствием аппетита. Он нравился моим маме, папе и сестре, и, как я теперь понимаю, они очень за меня переживали, боялись, что я могу умереть из-за расстройства аппетита, и надеялись, что он спасет меня. Когда я в первый раз хотела с ним расстаться, даже моя учительница отвела меня в сторонку и сказала, что мне нужно продолжать дружить с ним. Для моей же пользы.

Мой приятель тоже считал, что мне следует оставаться с ним, частенько повторяя свою излюбленную фразу: «Такого, как я, тебе никогда не найти».

Не думаю, что он хотел меня обидеть, он был еще мальчишкой со своими проблемами. Но однажды я собралась с силами и решила заняться лечением. Мама подняла меня на смех. Она считала меня слабовольной, во всяком случае, так я тогда думала, потому что мне казалось, что все считают меня неудачницей. Только потом я узнала, что она и не думала надо мной насмехаться, а наоборот, гордилась мною. А отец… Он потерял работу и вынужден был аннулировать мою страховку, сказав, что лечение стоит очень дорого. К счастью, моя крестная мать, которая жила в Техасе, получала доход от акций «Америкэн эйрлайнс», которые и тратила на себя, а свою пенсию отдавала на мое лечение. И в процессе лечения я поняла, что мне не нужен такой самоуверенный и бесцеремонный друг.

Но как не уверенной в себе девушке, да еще с такой болезнью, решиться расстаться с мальчиком, которого нахваливали все вокруг? С помощью своего кота, разумеется. Ведь все эти два с половиной года я постоянно твердила себе: «Ему не нравится Маршмэллоу. Он не тот, кто тебе нужен. Он не любит Маршмэллоу». Каждый раз, когда он говорил: «Перестань гладить кота. Мы идем есть в ресторан, а у тебя весь свитер в волосах», моя решимость все больше укреплялась. Ведь я гладила Маршмэллоу с тех пор, как пошла во второй класс, и, хотя сама никогда этого не замечала, должно быть, моя одежда постоянно была в его волосах. Я так к нему привыкла и привязалась, что мы стали неразрывным целым. И я сказала себе: «Если парню не нравится, что мой свитер в шерсти Маршмэллоу, значит, он меня не любит». Окончательный разрыв с моим другом в старших классах из-за кошачьей шерсти стал последним и самым важным поступком за все мое детство.

Я часто гадала, почему я вышла замуж за Стивена. То есть я, безусловно, очень его люблю. Но все-таки, почему именно за него? Стивен самый молчаливый человек из тех, кого я знала. Он говорит только в тех случаях, когда к нему обращаются с вопросом, и то только для того, чтобы сообщить человеку интересующую его информацию. Но со мной он все время разговаривает, нам никогда не надоедает общаться. У нас нет друг от друга тайн; я все знаю о своем муже, и он – обо мне. Но его почти никто не знает, во всяком случае так, как я. Они не подозревают, какой он ласковый и внимательный, как он тепло обнимает меня, когда я чем-то расстроена. Они не знают, что он предпочитает повсюду ходить только со мной. Он не дарит мне цветы, но я довольна, так как мне этого не надо. «Не дари мне подарки, – говорю я ему. – Лучше будь просто со мной рядом. Я не люблю джаз. Мне не нужен роскошный большой дом, не нужны дорогие кольца. Мне нужен только человек, с которым я могла бы прожить всю жизнь».

Говорят, что девушки всегда стремятся найти себе в мужья человека, похожего на отца. Полно, так ли это? Мой отец был алкоголиком, неоднократно изменял маме. Когда я была ребенком, они с Вики и другими подругами раз в несколько месяцев собирались у кого-нибудь, дамы в исключительно женском обществе. Мы с Келли шутили, что это были вечеринки, где она набиралась ненависти к мужчинам, так как, вернувшись домой, она неизменно ссорилась с отцом. «Сегодня я была у людей, которые меня любят! – кричала она. – Я была с людьми, которым я не безразлична!» Я посмеивалась и дралась с сестрой – потому что боялась этих шумных ссор. И я не хотела бы жить в обстановке такой непримиримой ненависти.

Стивен вообще не пьет, никогда не ходит на встречи со своими друзьями, не говоря уже о женщинах. Его родители, насколько мне известно, в жизни не притрагивались к спиртному. Они не ссорились, не оскорбляли друг друга. Когда Стивен рос, они не смотрели телевизор. И хотя мы со Стивеном смотрим телевизор (а кто не смотрит?), мы никогда не ссоримся. Конечно, у нас возникают разногласия, но за пятнадцать лет мы ни разу не повысили голос друг на друга.

«О боже, Кристи, – сказала я себе, – ты же вышла замуж за своего кота!»

И это правда. Я не понимала этого, пока не стала размышлять над этой книгой, но это действительно так. Всю свою жизнь я искала человека, похожего на Маршмэллоу. Другие мужчины не оправдывали моих надежд. Они доставляли мне боль, оставляли меня. Поэтому я замкнулась на Маршмэллоу. Бессознательно, разумеется, но этот всклокоченный кот олицетворял мой идеал мужа. Человека, который готов был меня выслушать, поговорить со мной. Человека смелого и мужественного, а не мягкого и слабовольного. Не навязчивого, а эмоционально независимого, выросшего в дружной семье. Мне нужен был человек, живущий в мире с собой, спокойный и мирный, без комплексов, даже если он ничем не выделяется из окружения. Человек, который поможет мне стать сильнее, а не раздавит меня. Человек, который был бы настолько уверен в себе, чтобы я чувствовала себя самостоятельной, но вместе с тем с такой любовью относился бы ко мне, чтобы всегда оказать помощь и поддержку. И конечно, такой человек, которого я могла бы любить так же сильно и на тех же условиях.

Разве не странно, что такие люди действительно существуют? И разве не удивительно, что мне повезло найти совершенно такого же человека, как мой кот?

А главное, не поразительно ли, что Стивен оказался единственным человеком в моем окружении, который не нравился моему Маршмэллоу? Прежде всего, он никогда не любил кошек, а они безошибочно это угадывают. Стивен, как почти все мужчины, любит собак, особенно свою Молли, самку золотистого лабрадора. Ей было два года, когда мы поженились и переехали в Су-Сити в Айове. Но дело не в этом. Ведь ни один из моих ухажеров не любил моего кота. Мне понадобилось несколько лет, чтобы понять, настолько я была ослеплена любовью к этому грязному прихрамывающему коту. Возможно, они ревновали меня к нему. Может, находили странным, что я все время говорю о нем. Может, они просто находили его некрасивым, непривлекательным, или им не нравилось, что я появляюсь на улице с прилипшей к одежде шерстью. Мне казалось, что так уж устроен мир. Всю свою юность я твердила, что хочу познакомиться с человеком, который полюбит Маршмэллоу, а в результате встречалась с теми, кто вообще не любил кошек, особенно Маршмэллоу.

Но Стивен не испытывал к Маршмэллоу ненависти или отвращения, ничего такого. Это не значит, что он любил моего кота, но относился он к нему подобно моей сестре. И хотя у него не было привязанности к Маршмэллоу, его радовали наши крепкие и тесные отношения. Когда я сказала, что Маршмэллоу переедет с нами в Су-Сити, он не запрыгал от радости, но и не стал возражать. Он понимал, как много для меня значит этот кот.

И к тому же Стивен, как и мои родители еще в 1984 году, думал, что он долго не проживет. Ему было одиннадцать лет, не так уж много для кота, но по жалкому виду его шерсти ему можно было дать все пятьдесят. Его артрит прогрессировал, походка стала шаткой, неуверенной. Он утратил почти всю свою энергию, потерял аппетит и совершенно не следил за собой. Больше того, киста на мордочке превратилась в гнойник. Ветеринар сказал, что для операции он слишком слаб, что гнойник не угрожает его жизни, а операция по его удалению почти наверняка закончится его смертью. Даже я понимала, что ему недолго осталось жить, но полна была решимости создать ему самые комфортные и приятные условия существования до конца его дней.

Надо честно признать, Стивен старался с ним подружиться. Он часто присаживался на корточки и говорил: «Иди ко мне, Маршмэллоу, иди, приятель. Давай я тебя поглажу». Маршмэллоу бросал на него презрительный взгляд – «Тоже мне приятель нашелся!» – и удалялся.

Но бесплодные попытки Стивена подружиться с ним нельзя и сравнивать с тем, что случилось, когда мы в первый и в последний раз попытались привести в порядок его шерсть. Глупая, я решила, что теперь, когда Маршмэллоу стал таким слабым, мне удастся выстричь несколько жутких колтунов. Я упросила Стивена подержать его, пока я буду орудовать ножницами. Н-да, может, Маршмэллоу и сдал, но его когти остались по-прежнему острыми. Он вцепился Стивену в руку передними лапами, задрал задние и принялся раздирать ему когтями кожу на предплечьях. Он не пытался вырваться и удрать – я специально это подчеркиваю. Маршмэллоу ждал, когда подвернется случай отплатить Стивену – за то, что его перевезли в Су-Сити, за то, что он отнял меня у него, и за те многочисленные грехи, о которых знал только он сам, – и он не собирался его упускать. Он разодрал руки Стивена в клочья, как много лет назад раздирал гипс на моей сломанной ноге.

Наконец Стивену удалось оторвать от себя Маршмэллоу, и, весь окровавленный, с плотно стиснутыми губами, он спустился в подвал. Через несколько минут он вернулся в плотной ветровке, хоккейной маске и охотничьих перчатках. «Я готов», – заявил он, ударяя одной перчаткой по другой, как голкипер в хоккейных воротах. Стивен не собирался допустить, чтобы Маршмэллоу взял над ним верх.

Нечего и говорить, что Маршмэллоу выдержал и этот раунд. Он так ожесточенно и упорно сопротивлялся, что мы не выдержали и отпустили его вместе с его колтунами. Так что хотя Маршмэллоу сильно страдал от артрита и утратил былую живость, но в душе оставался таким же смелым и отважным, как и прежде. И он был господином положения. Это чувствовали и понимали все вокруг. Когда Маршмэллоу входил в комнату, крупная и сильная Молли (в остальное время настоящая собака для мужчин) чуть ли не кланялась ему – не от страха, а скорее из уважения к этому старому мудрому коту. Ведь он около двенадцати лет прожил на улице, в лесу, а это не проходит даром. Он был борцом, воином, плохим парнем и крутым котом. И хотя и состарился, оставался боссом. Маршмэллоу целыми днями сидел или лежал под большим фикусом у входной двери, но его внешнее безразличие не вводило нас в заблуждение. Мы знали, что он внимательно следит за всем, что происходит в нашем доме, и имеет на все свое мнение.

В частности, о моих пробежках. Благодаря упорному труду, любящему мужу и, конечно, моему неподражаемому коту мне удалось избавиться от проблем с аппетитом. Я даже сумела извлечь пользу из своих былых проблем, используя свой опыт в методике обучения учеников-инвалидов подросткового и раннего юношеского возраста. (Теперь вы понимаете, почему я так радовалась, что мне удалось специально набрать вес для участия в определенной группе бегунов в марафоне? И почему мой муж и даже мой отец плакали от радости, подбадривая меня криками? И хотя я пришла к финишу третьей, но я победила!) Я уже не больна, но это не значит, что я не слежу за своей физической формой. Я с аппетитом ем и каждый день занимаюсь зарядкой. Молли это быстро поняла. Каждое утро она практически гонит меня к выходу с поводком, свисающим у нее из пасти. Пока я вожусь с шнурками кроссовок, а Молли от нетерпения подскакивает на месте, от возбуждения брызжа слюной, Маршмэллоу наблюдает за нами из-под фикуса. Ему не нужно говорить, все и так понимают, что он думает. «Единственная причина, почему я разрешаю тебе, собака, идти с ней на улицу, – это моя старость. Однажды, собака, тебе придется отплатить за услугу, которую я сейчас оказываю тебе».

Когда мы с Молли выходим, Маршмэллоу с трудом забирается на спинку дивана и смотрит в окно, провожая нас взглядом. Когда мы возвращаемся, он с кряхтением спускается вниз и смотрит, как я потягиваюсь. И все время что-то говорит. Каким бы старым и измученным он ни был, он не перестает со мной разговаривать.

Через два года Молли научилась у него подавать голос. Сначала у нее выходил только слабый скулеж, напоминающий скрип дверных петель. Затем к нему прибавилось тихое рычание, по интонации совершенно не похожее на ее обычный сердитый рык, которым она реагировала на назойливых незнакомцев. И вот когда я приходила домой на ланч, мы втроем сидели на кухне и вели неспешный разговор.

– Ну, ребята, как у вас прошло утро?

– Мяу, мяу.

– Ар-р-ры.

– Понятно. У меня тоже все в порядке.

– Мя-я-я-у!

– Да, как обычно, бутерброд с ореховым маслом и яблочное желе.

– Ар-р-р! А-р-р!

– Нет, тебе нельзя.

– Мя-я-у! Мя-я-у!

– Ар-р! Ар-р! Ар-р-р-ры!

– Ну нет! – воскликнул мой муж, поняв, что происходит. – Теперь еще и собака разговаривает!

Спустя несколько лет, когда я была беременна, мне стало трудно нагибаться к поддону Маршмэллоу, и муж ворчал:

– Я покупаю этому коту еду, убираю за ним, если его вдруг вырвет, теперь еще вожусь с его поддоном, а где же благодарность? Он меня просто игнорирует! Почему он не может себя вести как Молли?

«Как же, размечтался!» Маршмэллоу на минуту поднимает голову, скосив на него насмешливый взгляд, и снова задремывает под своим любимым фикусом.

Я всегда, до самой моей смерти, буду с благодарностью вспоминать тот вечер, когда у меня начались первые схватки. Обычно с их появлением следует долгий период времени, когда еще рано ехать в больницу, а между тем дискомфорт все усиливается, и в тебе нарастает радостное и тревожное волнение перед самым важным моментом в твоей жизни. И вот в таком состоянии я расхаживала по гостиной, следя за периодичностью и силой схваток и стараясь дышать глубоко и равномерно. Маршмэллоу было уже шестнадцать лет, из которых четыре года он прожил в моей новой семье. Искалеченные артритом суставы его давно утратили гибкость, и каждое движение давалось ему с огромным трудом, к тому же он почти совсем оглох. Уже почти год он выходил из своего любимого уголка только к миске с едой или к своему поддону. А в тот вечер он вдруг встал и стал ходить вместе со мной. Он всегда подходил ко мне, когда я заболевала, но на этот раз это выглядело иначе. Маршмэллоу ходил рядом со мной целых два часа и мяукал, не умолкая ни на минуту. В конце концов Молли, лежавшая около дивана, не выдержала и присоединилась к нему. И в комнате зазвучал хор наших голосов: ар-р-р, ар-р-ры, мя-я-яу, мя-я-яу, вдо-ох – вы-ыдох, вдо-ох – вы-ыдох! И я чувствовала, как меня обволакивает их любовь, беспредельная и искренняя любовь животных. Я разговаривала с моими друзьями, расхаживая на отекших ногах, и была счастлива, как никогда! Лучшей поддержки нельзя было и желать!

Когда мы привезли моего первенца Лукаса домой, Маршмэллоу в очередной раз удивил меня. Покинув свое любимое место под фикусом, он стал спать под кроваткой сына. Когда я переносила Люка в гостиную, он тащился вслед за ним и ложился у его коляски. Люди предостерегали меня: «Смотрите! Кот может наброситься на младенца!»

А я думала: «Маршмэллоу?! Вы смеетесь? Он никогда не обидит Люка! Но даже если и захотел бы… Да вы хоть видели этого кота? Ему уже семнадцать лет, и он уже давно ни на кого не набрасывается».

Между тем мой бедный любимый Маршмэллоу слабел день ото дня. Через год ему уже не хватало сил доползти до своего поддона, что уж говорить о том, чтобы подняться на лестницу. Порой он едва добирался до миски с едой, становился рассеянным и забывчивым. Все лапки его были искривлены жестоким артритом, окончательно пропал слух, мордочка покрылась коростой. Я видела, что его мучают боли, так что было ясно, что настало время для последнего визита к ветеринару. Я легко приняла это решение. В возрасте десяти лет мне пришлось видеть, как день за днем рак пожирал моего дедушку, причиняя ему жесточайшие боли. Я не могла подвергать моего любимого и преданного друга таким страданиям. Я взяла на работе выходной, выключила телевизор и сидела в кресле, держа малютку сына на бедре, чтобы посадить Маршмэллоу на колени. Я гладила его, и его волосы плавали в солнечном луче, оседая на моем свитере. «Это Мавшмэввоу, – сказала я сынишке со своей прежней детской картавостью, – Мавшмэввоу, понимаешь? Поставайся его запомнить».

Я смотрела то на сынишку, то на кота, то на солнечный луч с танцующими в нем волосками. Мое окно, мой дом, мой взрослый мир. Тишину нарушало только тихое, мягкое урчание моего котика, который, как в старые времена, потихоньку массировал мне бедра когтями. Я почувствовала легкую боль и улыбнулась. Это был светлый момент в печальном дне, когда я сидела с теми, кого так любила.

Я открыла свой фотоальбом. Вот я маленькая, в сиреневой ветровке и с взъерошенными волосами, держу перед камерой котенка Маршмэллоу. Снимок сделан поляроидом, уже побледнел, но на моем лице сияет гордая и счастливая улыбка. Да, я безмерно гордилась им! У нас не было поляроида, должно быть, этот снимок сделала наша соседка Кэтрин. Она была уже старенькой и очень любила Маршмэллоу. Она смотрела, как мы играем с ним, из окна или из сада и наверняка слышала нашу болтовню. Она должна была слышать ссоры моих родителей и наши драки с сестрой, когда мы вымещали друг на друге свой страх и переживания. И вот она сделала эту фотографию и подарила ее мне, потому что я была просто маленькой девочкой и так гордилась своим котом, так любила его. Я перелистывала страницы. Вот фотография, где мы с Маршмэллоу высовываем головы из вороха опавших листьев. Вот мы с ним на заднем дворе. Вот еще несколько снимков, где я в школьной форме держу Маршмэллоу на руках. Я вспомнила один снимок, когда я еще не ходила на танцы, – мы лежим рядом с Маршмэллоу под солнцем на одеяле. Вот я с ним на руках после окончания школы. Это я в свадебном платье, сияю улыбкой и прижимаю к себе своего несравненного котика. «Мам, – помню, приставала я к матери. – Принеси фотоаппарат, я хочу сфотографироваться с Маршмэллоу».

Мне трудно вспоминать тот день. Извините, вам это покажется странным, но это действительно очень тяжело. Я не стану рассказывать, как он скончался, просто не могу. Потому что я тоскую о нем. Даже спустя пятнадцать лет я тоскую о моем Маршмэллоу. Хотя и понимаю, что жизнь его была полна любви, радости и приключений. Он появился у меня, когда мне было десять лет, и покинул меня в мои двадцать семь. И все это время, год за годом, он шел рядом со мной, и это было незабываемое путешествие. Без него я никогда бы не стала такой, какая я сегодня, поэтому я считаю это благословением, огромным везением. Даже самые трудные моменты! Вы подумайте, многим ли повезло иметь рядом любимое животное на протяжении семнадцати лет? Многим ли выпало счастье познать столь глубокую и нежную взаимную любовь?

Глава 8

Чэрч Кэт[22]

«Невозможно выразить, какое огромное впечатление произвела на меня книга «Дьюи»… Много лет назад мы подобрали около нашей церкви бродячую кошку – Чэрч Кэт. Она оказалась беременна, и, когда ее котята появились на свет, их разобрали прихожане. Затем они собрали деньги на ее стерилизацию. Она жила в церкви до тех пор, пока там не началась полная реконструкция, и тогда я забрала ее к себе домой».

Кэрол Энн Риггс меня удивила. Ее короткое письмо о Чэрч Кэт, бродячей кошке, принятой прихожанами объединенной методистской церкви в городке Кэмдене, Алабама, сразу вызвало у меня интерес, но после первых минут нашего разговора по телефону я пришла в полное замешательство. И причиной тому было не то, что она говорила, а то, как она это говорила! Речи госпожи Кэрол Энн Риггс (как называют ее друзья) свойствен редкий южный акцент, протяжно-медленный, с необыкновенно мягким, певучим произношением окончаний слов. Признаюсь, он сразу мне понравился, как и сама Кэрол Энн Риггс. Она родилась в штате Алабама, в крошечном городке Брэгг, откуда до ближайшей школы нужно было ехать на автобусе тридцать миль. (Даже сейчас в округе Лоундс всего две бесплатные школы.) Когда в девятнадцать лет она вышла замуж за Гарриса Риггса и он сказал, что они будут жить в его родном городе Кэмден, она думала, что переедет в большой город. Ведь в Кэмдене было два светофора, два ресторана, два банка и около полутора тысяч жителей! Но, несмотря на «громадные» размеры, он оказался очень уютным и дружелюбным местом. У жителей Кэмдена не водились большие деньги, но, когда кто-то умирал, все до последнего не только приносили еду или продукты на поминки, но непременно присутствовали на похоронах. «Здесь чуть ли не все в родстве друг с другом», – пояснила мне Кэрол Энн, и это относилось и к родственникам Гарриса, несколько поколений которых занимались в городе торговлей скобяными товарами. Кэрол Энн не была библиотекарем, она работала в конторе местного адвоката, но на протяжении многих лет входила в состав библиотечного совета. Однако, несмотря на мое слегка предубежденное отношение к этим советам, мне это понравилось. Собственно, мне все в ней понравилось, особенно ее замечательное произношение.

«Я знаю, что вы имеете в виду, – сказала мне ее подруга Ким Нокс. – Это тот южный акцент, который вы слышите по телевизору и говорите себе «Не может быть! Это невероятно!» Ким родилась и выросла в соседнем штате Миссисипи, в городке Лаурел, так что она знакома с южным акцентом. «Но это именно кэмденский акцент, свойственный большинству жителей Кэмдена. Многие думают, что это старое аристократическое произношение южан, но в Кэмдене живут люди вовсе не аристократического происхождения, а, напротив, очень простые, практичные, прочно стоящие на земле. В них нет высокомерия, ничего подобного».

Ким считает, что такими милыми и дружелюбными жителей городка сделала его изолированность. Кэмден является центром округа Уилкокс, малозаселенной гористой территории на юго-западе штата Алабама. В нем только тринадцать тысяч населения, даже меньше, чем в округе Клей, и средний годовой доход каждого жителя составляет всего шестнадцать тысяч долларов, что в три раза меньше среднего по стране и на шесть тысяч долларов ниже официального уровня нищеты. Люди представляют Алабаму страной плантаций хлопка с возвышающимися среди них роскошными особняками. Но в округе Уилкокс вы не увидите крупных сельскохозяйственных ферм. Среди огромных пространств, заросших высокими и стройными соснами, время от времени встречаются маленькие семейные фермы, чаще всего находящиеся в совместном владении с другими фермерами.

«Это городок, затерянный в бесконечности, – говорит Ким Нокс, – он напоминает прелестную камею». Я вспомнила Спенсер с широкими тротуарами, с протянувшимися на целые кварталы рядами очаровательных старых магазинов, принадлежащих местным жителям. Я представила себе городок, где члены одной семьи из поколения в поколение занимают один и тот же столик в закусочной и часами просиживают за чашкой кофе и дружеской беседой. Но в Кэмдене все было совершенно иначе, что видно на фотографиях его старого центра. В нем не было ни кинотеатра, ни роскошных ресторанов, ни сети супермаркетов, и, в отличие от Спенсера, люди встречались и общались не в торговых пассажах, а в церквах. Четыре самые крупные церкви расположились, одна за другой, на протяжении Брод-стрит, безупречная чистота которой резко отличалась от замусоренного торгового района по соседству. Самой большой была баптистская церковь. Напротив нее, на другой стороне улицы, плечом к плечу стояли две пресвитерианские церкви. Дальше по Брод-стрит и ближе к главному перекрестку, рядом с заправочной станцией, отмечающей неофициальный въезд в центр, находилась кэмденская объединенная методистская церковь. Все эти церкви были не очень большими, в общем их посещали тысяч семь прихожан, или около половины городского населения, но в них проводились совместные трапезы, молитвенные собрания, занятия с детьми и различные мероприятия для молодых людей и взрослых. И когда приближался какой-нибудь праздник вроде рождественского маскарада, все они принимали участие в его подготовке и проведении.

Первой заметила эту кошку новая прихожанка методистской церкви Ким Нокс, которая несколько часов в день исполняла в ней обязанности секретаря. Она вышла на улицу во время короткого перерыва из конторы церкви, занимавшей старый домик приходского священника, и увидела серую полосатую кошечку с очаровательной круглой мордочкой, свернувшуюся в комочек у кустов рядом с домиком. Когда Ким случайно заметила ее, та не отвернулась, а продолжала спокойно и кротко смотреть ей в лицо. Затем вдруг замяукала. Ким в ответ позвала ее, кошка вспрыгнула на крыльцо, и Ким, конечно, нагнулась и погладила ее. Киска легла на спину, предлагая почесать ей животик. Когда Ким открыла дверь, чтобы вернуться к работе, киска вбежала внутрь.

Ким озадаченно задумалась.

Порядки в этой церкви были не очень строгими – что, понятно, не касалось религиозных убеждений и отношения к храму. Но в основном община объединяла людей простых, рабочих, так сказать, «соль земли».

Бывшее жилище приходского священника представляло собой старый одноэтажный домик типа коттеджа, построенный еще в начале 1920-х годов, со скрипучими половицами, рассохшимися рамами и тесным помещением, сплоить заполненным папками и коробками с документами. Пастор принадлежал к старой школе богослужения, допускавшей отступления от чина богослужения, ходил в обычной штатской одежде с открытым воротничком, на его добродушном лице всегда играла рассеянная улыбка, и он был не прочь пошутить с прихожанами. Да и сама Ким сильно отличалась от типичных суетливых церковных секретарей. Так что, поразмыслив, она сочла, что полосатая кошечка придется здесь ко двору.

Но полностью уверена не была. Люди часто заглядывали в контору, не только обсудить свои проблемы, а просто поболтать, обменяться новостями. Что, если не всем понравится эта чудесная кошечка, непринужденно развалившаяся на секретарском стуле? Прилично ли ей, работающей здесь только полдня и прожившей в городе всего несколько месяцев, позволить кошке жить при церкви?

В этот момент кошка мяукнула, будто в ответ.

К счастью, следующим человеком, который вошел в контору, оказалась госпожа Кэрол Энн Риггс. Кэрол Энн стала прихожанкой методистской церкви сразу после своего переезда сюда в 1961 году. Она пела в церковном хоре, была членом нескольких комитетов и знала абсолютно всех, поэтому часто заходила поздороваться и спросить, не нужна ли ее помощь. Ее дочери после окончания колледжа уехали из города, так что Кэрол Энн проявляла своего рода материнскую заботу об общине своей церкви. Кроме того, как выяснила Ким, она всю жизнь любила кошек.

– О, вам нужно ее оставить, – сказала Кэрол Энн, когда полосатая кошечка подошла понюхать ей руку и ласково мяукнула. – Она просто неотразима!

Она ни словом не обмолвилась, что, скорее всего, эта кошка – тюремная. Целая стая бродячих кошек обитала в переулке за тюрьмой, подстерегая момент, когда повар откроет заднюю дверь и выбросит объедки. Даже такая маленькая кошечка без труда могла добраться оттуда до домика пастора.

Кэрол Энн только сказала:

– Ким, не упускайте такую сладкую девочку!

И поскольку Кэрол Энн уже несколько десятков лет состояла в общине церкви, а предки ее мужа издавна жили в Кэмдене, это заявление явилось самым авторитетным одобрением, которое было нужно Ким. Когда Кэрол Энн заглянула в контору в очередной раз – казалось, у нее теперь стало больше предлогов для визитов, – полосатая малышка дремала, свернувшись калачиком на стуле, а Ким кое-как умещалась на самом краешке.

– Она хочет сидеть у меня на коленях, – смущенно объяснила Ким, – но ей не нравится, что мне приходится часто вставать. Вот она и разлеглась со всем комфортом.

Киска мяукнула, будто подтверждая ее слова, потом спрыгнула на пол и подставила Кэрол Энн свою спинку. Большую часть дня она спала, свернувшись за спиной Ким, но стоило кому-нибудь войти, как она мяукала и подходила к ним поздороваться.

– Ну что, малышка! – говорили они и нагибались, чтобы ее погладить. – Какая ты красавица!

И она действительно была необыкновенно хороша. Даже Кэрол Энн, которая всю жизнь держала кошек, должна была согласиться, что эта кошка отличалась редкостной красотой. Возможно, из-за округлой мордочки с большими глазами, в которой было что-то детское, младенческое. Или из-за ее мягкого и приветливого нрава. Она так нежно, так дружелюбно мяукала, так деликатно подходила к людям, что люди тянулись погладить ее, почесать за ушком или потрепать по животику. Она не боялась их, была очень дружелюбной – не полюбить ее было невозможно. Когда она шла к тебе, мягко ступая лапками, приподняв свою прелестную мордочку и нежно глядя на тебя своими большими зеленоватыми глазами, у тебя невольно вырывался вздох восхищения.

Однако у более ортодоксальных членов общины ее присутствие в церкви вызывало недовольство. Они ничего не говорили, во всяком случае Ким, но все, что происходило в общине, будь то жесткий взгляд или брошенное вскользь замечание, не ускользало от внимания Кэрол Энн.

– Они просто не любят животных, – объяснила она. – Я могу сразу сказать, кто из нашей общины никогда не держал в доме животных. А если в детстве у них не было ни кошки, ни собаки, то они их и не понимают. И считают неприличным держать животное в церкви.

Но все недоразумения быстро устранил пастор. Этот молодой человек впервые руководил церковной общиной, но при этом очень просто и дружелюбно держался с прихожанами, вызывая их ответное доверие и уважение. Его назначили на службу в эту методистскую церковь на несколько недель раньше, чем в общину вступила Ким, но если он и нервничал в связи с недавно возложенной на него ответственностью, то скрывал это за неизменным добродушием, приветливостью и склонностью к мягкому юмору. И хотя он вряд ли очень любил кошек и наверняка не желал огорчать некоторых членов своей паствы, но по своей натуре просто не мог вышвырнуть на улицу Божье создание, – даже если по его вине в ванной конторы постоянно валяются на полу клочья разодранной его когтями туалетной бумаги, а сиденья стульев сплошь покрыты его шерстью.

Его радостный смех при виде входящей красавицы кошки словно говорил: «А в чем здесь проблема?»

И даже самые строгие прихожане вынуждены были признать, что присутствие кошки доставляет детям огромное удовольствие. Контору отделяла от церкви широкая лужайка, где после службы взрослые прихожане дружески и непринужденно общались, а дети бегали и играли в свои игры. Каждое воскресенье маленькая полосатая кошечка усаживалась на краю лужайки и следила за детской беготней. Сама она не любила играть, не любила, когда за ней гонялись, но ей явно нравилось, когда дети подходили ее приласкать.

– Ну-ка, дети, отойдите на шаг назад, – говорила Кэрол Энн, взявшая на себя роль ее покровительницы. – Дайте ей побольше простора, а то она нервничает.

Дети пятились, толкаясь и отпихивая друг друга локтями, чтобы занять лучшее место, но одна малышка лет двух, еще нетвердо стоявшая на ножках, не в силах была сдерживать свое восхищение и с пронзительным визгом ковыляла к кошке. Это повторялось каждое воскресенье, и каждый раз Ким и Кэрол Энн не могли удержаться от смеха. Девчушка хотела приласкать кошку, но что-то в ней пугало животное, и, как только раздавался ее визг, она поворачивалась и опрометью летела в контору, где у нее было достаточно укромных местечек, чтобы спрятаться.

– А где Чэрч Кэт? – кричали дети, разыскивая ее. – Куда подевалась Чэрч Кэт?

Так однажды в воскресенье она превратилась из Той Кошки в Чэрч Кэт.

– А этот кусочек я отнесу Чэрч Кэт, – стали говорить дамы за обедом, отодвигая на край тарелки солидный ломоть мяса.

Однажды муж Ким ехал в машине по Брод-стрит и заметил лежащую на лужайке перед конторой пожилую женщину. Он быстро затормозил, выскочил из машины и бросился к ней. На полпути он узнал в ней свекровь Кэрол Энн, которой было уже за восемьдесят.

– Миссис Хэтти! – крикнул он издали. – Что с вами?

Секундой позже он увидел рядом с ней Чэрч Кэт, которой она почесывала животик.

– Просто я не могла удержаться, чтобы не приласкать ее, – улыбаясь, объяснила миссис Хэтти, с трудом поднявшись на ноги, когда он подбежал к ней.

Вот так миниатюрная полосатая киска из грязного тюремного закоулка была принята не только Ким Нокс и Кэрол Энн Риггс, но и общиной кэмденской объединенной методистской церкви.

Когда перед самым Рождеством зима возвестила о своем приходе толстым слоем инея, покрывшим всю почву, Кэрол Энн и Ким посовещались и решили, что отныне Чэрч Кэт будет ночевать в конторе. Они приобрели наполнитель для поддона и еду, и Чэрч Кэт моментально привыкла к теплому и уютному жилищу. Однако она была настолько общительна, что по ночам скучала без людей. Молодой пастор каждое утро терялся, обнаружив на полу разбросанные документы, над которыми работала Ким. Услышав доносящийся из кабинета голос пастора, она недоумевала: «Кажется, к нему еще никто не приходил». Затем раздавалось мяуканье, Ким вбегала и находила Чэрч Кэт у него на столе. С извинениями она забирала кошку, на что пастор только смеялся, а Чэрч Кэт отвечала ему бархатным мурлыканьем. Вот так кошка связывает людей теплыми дружескими узами. Приходя утром на работу, Ким невольно улыбалась, глядя, как кошка, раздвинув лапкой жалюзи, высматривает очередного прихожанина, чтобы встретить его у входа, и… большинство из них пропускает, через некоторое время крепко заснув на секретарском стуле.

Однако постоянное пребывание Чэрч Кэт в конторе вынуждало подумать о помощниках. В основном о кошке заботились Ким и Кэрол Энн, но если они отсутствовали, то кто-нибудь из прихожан приходил накормить ее и сменить ей наполнитель в лотке. Когда контора закрывалась на несколько дней, кто-то должен был выпускать ее на улицу, иначе ей становилось тяжело в душной конторе. И, как всегда, кто-то следил за тем, чтобы она не проникла в алтарь, не подав этим повода своим противникам завести разговор об оскорблении святилища. Даже необходимость обратиться за помощью в заботе о Чэрч Кэт казалась Кэрол Энн не совсем приличной – она думала, что просит слишком много. Но она напрасно волновалась. У Чэрч Кэт оказалось множество поклонников, так что от добровольцев не было отбоя.

Когда основные проблемы были улажены, Ким и Кэрол Энн перешли ко второму шагу – стерилизации и прививкам. И здесь их ожидал первый сюрприз: Чэрч Кэт оказалась беременна.

В марте вся община уже знала, что в их среде живет будущая одинокая мать. Сама Чэрч Кэт и не думала скрывать этот факт. При ходьбе ее отвисший животик раскачивался из стороны в сторону, как церковный колокол. Наверняка детишки ничего не понимали и спрашивали у родителей, что происходит с их любимой кошкой, но основная часть общины переживала волнующий период. Дети не давали Чэрч Кэт ни минуты покоя, но, несмотря на свое положение, она вела себя с ними очень вежливо и приветливо, ни разу не проявив своего раздражения. Накануне Пальмового воскресенья[23] Кэрол Энн проезжала мимо церкви на машине и видела, как кошка весело носится по лужайке.

А назавтра она пропала. После церковной службы дети весело высыпали на лужайку в хоровых мантиях, размахивая пальмовыми листьями, но кошки на ней не было. Сбитые с толку, они стали озираться вокруг. Затем принялись искать ее в кустах, в помещениях воскресной школы, в конторе и даже в самой церкви. Но кошки нигде не было.

– У нее появились детишки? – возбужденно спросила самая маленькая.

– Возможно, – ответила Кэрол Энн, – но наверняка мы не знаем.

На следующий день Ким вышла на поиски своей кошки. В тот год было намечено произвести реконструкцию объединенной методистской церкви. Планом работ предусматривалось: расширение самой церкви; перенос старого дома священника на другое место, за пределы территории; снос недавно выкупленного заброшенного мотеля, непосредственно примыкающего к территории, и устройство на его место парковки. Ким сразу подумала про старый мотель, где в преддверии сноса уже были сняты почти все двери, – он представлял отличное убежище для кошки с котятами. Несколько часов она бродила по пустынным, заваленным всяким мусором комнатам и звала Чэрч Кэт, и, наконец, та откликнулась. Одна из комнат была забита старой мебелью и завалена матрасами, и Чэрч Кэт устроила в ней уютную и тихую детскую для четырех своих малышей, родившихся в Пальмовое воскресенье.

Всю неделю Ким и Кэрол Энн носили туда еду, раз в день Ким прибегала навестить кошку, но в основном эту неделю Чэрч Кэт была одна со своими котятами. В следующее воскресенье дети нашли свою любимую киску. Они вышли после службы на лужайку и говорили о ней и ее детишках, как вдруг один мальчик увидел, как она крадется вдоль стены мотеля. Несколько ребятишек в возрасте до шести лет побежали за ней и обнаружили комнату, где ее котята с тоненьким писком ползали, натыкаясь друг на друга. К счастью, Кэрол Энн прибежала следом за ними, так что малыши не успели причинить котятам никакого вреда, разве только напугали их своим восторженным визгом. Но назавтра Чэрч Кэт уже покинула мотель.

Иногда, как я знаю по своему опыту, очень полезно иметь большое количество друзей. Например, когда вас оклеветали, или когда вы переживаете тяжелые личные неприятности, или когда совет пытается выкинуть любимую всеми кошку из библиотеки. К счастью, у Кэрол Энн было очень много друзей, в том числе молодая женщина, которая жила недалеко от церкви, только на другой стороне улицы. Она стояла на крыльце и видела, как Чэрч Кэт по очереди переносила своих котят, ухватив за шкирку, через улицу в двухэтажный полуразвалившийся дом.

Женщина позвонила Кэрол Энн, та – Ким, и они решили, что лучше забрать оттуда котят, пока не вернулся хозяин дома. В доме уже давно никто не жил, но Кэрол Энн знала, что хозяин держит там какие-то вещи. И хотя он был человеком добрым, но никто не знал, как он отреагирует на поселившихся у него котят. К тому же дети церковной общины не могли дождаться появления своей любимой кошки, так что женщины решили поторопиться.

«Я никогда не нарушала закон, – сказала мне Ким, – но бывают случаи, когда вы просто вынуждены это сделать».

И в один прекрасный день Ким Нокс лезла в окно на первом этаже заброшенного дома – располагавшегося на главной улице, всего в квартале от центра города! – а снаружи стояла «на стреме» Кэрол Энн.

В какой-то момент Ким с ужасом подумала: «Боже мой, что я делаю!» Она законопослушная гражданка, церковный секретарь да еще в приличном костюме незаконно проникает в чужой дом, пусть даже необитаемый! Ким успокаивала себя тем, что делает это ради детей… и ради Чэрч Кэт, но разве кошке, выросшей на улице, обязательно нужна помощь человека, чтобы вырастить свое потомство? Спускаясь с окна на пыльный пол, она поняла, что делает это ради самой себя.

Ким подошла к задней двери и впустила в дом молодую соседку Кэрол Энн. Самой Кэрол Энн, ввиду ее почтенного вида и возраста, предложили ждать на улице. «Чэрч Кэт! – звала Ким, осторожно пробираясь между старой мебелью и какими-то коробками, то и дело срывая с лица липкую паутину. – Где ты, Чэрч Кэт?» Даже при дневном свете в загроможденных комнатах становилось жутко, зловещий скрип половиц под ногами заставлял женщин поминутно вздрагивать и испуганно озираться. Они подошли к лестнице на второй этаж и несколько минут со страхом смотрели вверх, не зная, что их там ожидает, затем, подбадривая друг друга, медленно поднялись и стали пробираться по коридору. И вдруг из дальней спальни до них донеслось мяуканье Чэрч Кэт. Ким осторожно выглянула из-за стены, и ее любимая полосатая красавица радостно побежала навстречу.

Заботливая мать, Чэрч Кэт подыскала самое удобное и уютное место в центре города для своих крошечных детишек – целую груду пружинных матрасов. В современных пружинных матрасах только и есть что сами пружины, но в старых пространство между ними забито хлопковой ватой. Чэрч Кэт вытащила из одного такого матраса часть набивки и устроила в образовавшейся норе уютную и теплую спальню для своих малышей. Один был беленьким, второй черным, третий с рыжими и черными пятнышками, а четвертый – такой же полосатый, как мама.

Женщины расчистили на полу местечко и уселись, шепотом подбадривая друг дружку и выжидая, когда котята выберутся из своей норки. Они хотели, чтобы котята привыкли к ним на случай, если придется срочно их уносить. В первый день они дождались только Чэрч Кэт, которая подбежала к ним и стала радостно мурлыкать и ласкаться. Ким гладила ее по тепленькой спинке, но через полчаса женщинам пришлось уйти. Заперев за соседкой Кэрол Энн дверь изнутри, Ким вылезла из окна наружу.

Так она и пробиралась в этот дом каждый день две недели подряд. В этом неодолимом желании ежедневно навещать кошек крылась какая-то неудовлетворенная потребность ее души. Через несколько дней котята привыкли к ней и давали погладить себя, обнюхивали ее руки и сами ласкались. Все, кроме полосатого котенка, который шипел, оскаливал крошечные зубки и забивался в свою нору, как только Ким протягивала к нему руки. Он был единственным мальчиком и, возможно, поэтому держался более настороженно, чем его сестренки. А может быть, несмотря на внешнее сходство с матерью, он единственный не унаследовал ее общительный и доверчивый нрав.

На второй неделе кто-то сказал Кэрол Энн, что скоро приедет хозяин дома. Он решил отремонтировать и продать старый дом. И Ким Нокс со знакомой Кэрол Энн в последний раз проникли в дом. Кэрол Энн передала им в окно несколько сумок для переноски кошек, а потом обошла вокруг дома и стала ждать у задней двери. Женщины поднялись наверх и, как всегда, усевшись на полу, стали подзывать к себе котят. С первой киской все прошло легко – она сама вбежала в сумку. Две другие стали бегать по комнате, но женщинам удалось загнать их в переноску. Оставался полосатый мальчик. Он спрятался в норку, испуганно шипя и фыркая, как только Ким пыталась его схватить. Стоило Ким убрать руку, как он забивался все глубже, так что женщинам пришлось снимать матрасы один за другим, после они поймали и водворили возбужденного малыша в переноску. Затем уложили матрасы в прежнем порядке. И вот, через час возни, Ким вручила сумки с котятами двум другим женщинам, заперла за ними дверь, поставила на место сдвинутую мебель и в последний раз вылезла через окно. Спрыгнув на землю, она стряхнула со своего делового костюма пыль и паутину, проверила, не видит ли ее кто-нибудь, и как ни в чем не бывало направилась за дом, чтобы помочь Кэрол Энн поместить сумки на заднее сиденье машины.

Поскольку котят еще рано было отучать от материнского молока, женщины решили, что пока их нельзя возвращать в церковь. У Кэрол Энн в данный момент жила кошка, поэтому они отвезли все семейство к Ким, устроив для них уютное местечко в спальне для гостей. Как только котята подросли и перестали питаться грудным молоком, добродушный пастор разрешил поместить в церковном бюллетене предложение принять в дом котят. Кроме того, они просили оказать денежную помощь для стерилизации Чэрч Кэт. В ответ хлынул такой поток добровольных взносов, что денег хватило не только на операцию, но и на закупку большого количество корма и наполнителя для лотка. Но люди продолжали приносить в церковь деньги для их любимой Чэрч Кэт, и с тех пор Ким и Кэрол Энн уже не приходилось одним нести все расходы по уходу за кошкой.

Трех общительных и хорошеньких девочек разобрали очень быстро, но полосатый мальчик не выходил на зов потенциальных хозяев, а прятался под кроватью и сердито фыркал и шипел. Если Ким затевала с ним игру, он вставал на задние лапки, распушив шерсть, и яростно шипел на нее, после чего стремительно мчался прочь.

Вскоре Кэрол Энн снова водворила в церковь Чэрч Кэт. Усталые, но довольные Ким с мужем сидели на крыльце и раздумывали, как быть с полосатым мальчиком. Через полчаса Ким решила заглянуть в спальню, поскольку теперь котенок пребывал в полном одиночестве. Как только она открыла дверь, он сразу подбежал к ней и стал жалобно мяукать, как будто только теперь понял, что остался один.

– Ну, вижу, теперь ты заговорил совсем по-друго-му, – сказала Ким и вопросительно взглянула на мужа, который пожал плечами, а потом улыбнулся и кивнул.

И малыш остался у них. Ким назвала его Чи-Чи, и, хотя со временем он стал раза в два больше своей мамы, а его удлиненная мордочка вовсе не походила на круглую мамину, но он всегда напоминал Ким о ее любимой Чэрч Кэт. Он так и остался диковатым и нелюдимым, но, как говорит Ким, просто у него такой характер, а вообще он очень хороший и симпатичный котик, как и его мама.

Жизнь в городе не стоит на месте, и человек должен уметь приспосабливаться ко всем изменениям. Когда Кэрол Энн переехала в Кэмден, хозяйственный магазин, который принадлежал отцу ее мужа, «Мэтьюз Хард-варс», всегда был полон клиентов. В нем продавалось все, что угодно: от лопат и гвоздей до печенья и столовой посуды. Кроме того, «Мэтьюз Хардварс» выдавал сезонные ссуды и принимал для перепродажи потрепанные тюки хлопка. Некоторое время он предоставлял единственную в округе машину скорой помощи и исполнял обязанности городского похоронного бюро, для чего нанимал специалиста. Когда Гаррис учился в колледже, отец решил было продать свой магазин банку, но через два года оставил эту мысль, так как рядом с городом открылась бумажная фабрика, принадлежавшая канадскому конгломерату. К тому времени, когда отец отошел от дел, Гаррис получил диплом специалиста делового администрирования и стал работать на этой фабрике в управлении. А магазин был продан другому человеку, который стал торговать только скобяными товарами, и вскоре он приобрел такой же запущенный и обветшалый вид, как и все торговые заведения центра. Но до сих пор на старой кирпичной стене можно разобрать надпись «Мэтьюз Хардварс».

В то время, когда в церкви появилась Чэрч Кэт, в городе не очень задумывались об обновлении центра города. Ближайший супермаркет сети «Уол-Март» располагался в пятидесяти милях от Кэмдена, но горожане всегда находили предлог заглянуть туда хоть раз в месяц. «Моя мама просто не могла проехать мимо «Уол-Март», – со смехом говорил мне Гаррис. – В какую бы часть штата мы ни направлялись, мы непременно должны были туда заехать». Религия всегда занимала в жизни обитателей Кэмдена важное место, и в то время как центр города оставался в заброшенном состоянии, в начале 1990-х годов в каждой из четырех церквей на Брод-стрит началась реконструкция.

В методистской церкви прежде всего взялись за перенос старого уютного дома священника с его восьмидесятилетней историей и скрипучими половицами, который был продан молодым супругам. Когда к дому подъехал передвижной подъемный кран, чтобы снять его с фундамента и перевезти на другое место, на лужайке собралась огромная толпа прихожан. Многие, особенно пожилые прихожане, следили за этим процессом со слезами на глазах. Это маленькое и скромное бунгало было построено на века. Теперь этот домик стоит не больше чем в миле от церкви, и в нем снова звенит детский смех.

Старый полуразрушенный мотель, давно торчавший рядом с церковью как бельмо на глазу, был полностью снесен, и на его месте уложили асфальт для будущей парковки. Оставили только бывший ресторан, превратив его в центр для детей и молодежи и временно разместив там церковную контору. Почти год дети и Чэрч Кэт дружно и весело соседствовали в этом помещении. Кошка предпочитала общество Ким, особенно любила лежать на стуле у нее за спиной, но, как только в центре появлялись дети, она выбегала из конторы и мяукала, требуя их внимания и ласки. Если ее слишком долго тискали и щекотали – та визгливая малышка по-прежнему издавала восторженные вопли при ее появлении, только теперь из-за высоких потолков они звучали еще более пронзительно, – Чэрч Кэт убегала и скрывалась в кухне.

За год, прошедший после рождения котят, Чэрч Кэт только однажды стала причиной переполоха: во время собрания попечителей. Ким в городе не было, и Кэрол Энн не знала, как ей быть с кошкой, поскольку она должна была участвовать в собрании. Дело происходило сразу после Пасхи, в самое замечательное время для Алабамы, когда вечера еще прохладные и приятно освежают после дневной жары, поэтому она решила выпустить Чэрч Кэт на улицу. Затем поспешила к дверям церкви встречать участников собрания попечителей, на котором всегда присутствовали окружной инспектор и представители других методистских церквей округа. Стоя у дверей храма и приветствуя участников собрания, она следила, чтобы Чэрч Кэт не проникла внутрь. Но та, видно, сумела прошмыгнуть вместе с опоздавшим гостем, потому что среди заседания она вдруг появилась прямо в проходе и настойчиво потребовала внимания.

Кэрол Энн пришла в ужас. В ее изысканном произношении это признание звучало невероятно выразительно, но я просто скажу: появление Чэрч Кэт в храме на глазах у почтенного собрания было настоящей катастрофой. И, выгоняя бедняжку в дверь, она с отчаянием думала, что больше той не жить при церкви.

Но вместо сердитых возгласов до нее донесся смех пастора с кафедры, находившейся у нее за спиной. Затем молодой пастор произнес несколько слов, которые она не разобрала, и в ответ раздался дружный и веселый смех. Таким образом, ужасный эпизод превратился в забавную историю, о которой долго будут вспоминать на лужайке у церкви.

Вскоре после этого молодой пастор вынужден был уехать. Кэрол Энн и Ким, как и остальные прихожане, провожали его с огромным сожалением, но методистская церковь считает необходимым регулярно менять пасторов, и тут уже ничего нельзя было сделать. Реконструкция подходила к концу, и, в отсутствие верного защитника Чэрч Кэт, стали ходить разные разговоры, слух о которых дошел и до Кэрол Энн. Один человек во всеуслышание заявлял, что он не потерпит, чтобы Чэрч Кэт появлялась в новых помещениях.

И тогда Ким и Кэрол Энн поместили в церковном бюллетене объявление о том, что Чэрч Кэт требуется дом. Они ожидали появления множества желающих, но прошла неделя, а за кошкой никто не пришел. Некоторые прихожане не желали видеть кошку в церкви, а тем более у себя дома. Но те, кто ее любил, – а их было большинство – считали неудобным забрать ее к себе. Всем было известно, что Кэрол Энн недавно потеряла свою любимую кошку и что она скрывает в глубине души надежду, что возможность приютить Чэрч Кэт предоставят именно ей. И люди из такта не приходили за кошкой.

Так в 2001 году, спустя меньше чем четыре года с того момента, как Чэрч Кэт вспрыгнула на крыльцо церковной конторы и смело последовала за Ким, ее пребывание на территории кэмденской методистской церкви подошло к концу. Она поселилась у Кэрол Энн и стала вести ленивую жизнь любимой и избалованной домашней кошки. Ким Нокс часто ее навещала и каждый раз пораженно смотрела на свою любимицу.

– Я знаю, знаю, – слегка смущалась Кэрол Энн. – Но я вовсе ее не перекармливаю. Сама не знаю, с чего она так растолстела.

Вскоре церковь освятила свои новые помещения, и, как я поняла, с тех пор их не осквернил ни один кошачий волос.

Кэрол Энн утверждает, что реконструкция была хорошей идеей, хотя она и лишила Чэрч Кэт ее прежнего дома. Церковь нуждалась в обновлении алтаря, в расширении кухни для обслуживания трапез прихожан по средам и ежемесячных обедов, на которые каждый приносит еду для себя. Безусловно, необходимо было добавить классные комнаты для детской воскресной школы. Новые помещения были выстроены для всего Кэмдена, не только для общины методистской церкви, подчеркивает Кэрол Энн. Теперь они имеют возможность приглашать на обеды во время поста всех горожан. «Кроме того, нам позарез необходимы были дополнительные ванные комнаты», – добавляет Гаррис.

Ким Нокс с ними полностью соглашается и считает, что новые здания из красного кирпича с белым узором очень красивы. Они содержатся в идеальном порядке и достаточно просторны, так что если население города и число прихожан увеличится, то церковь свободно сможет вместить всех желающих. Их невозможно даже сравнивать со снесенным старым мотелем, и они, бесспорно, намного практичнее и привлекательнее, чем стоявшие на их месте прежние строения. Именно такой и должна быть современная церковь.

И все-таки Ким Нокс считает, что при реконструкции было утрачено нечто очень важное. «Все здания построены скорее в стиле конструктивизма, – говорит она о новой церкви, – их облик менее отрешенный и спокойный по сравнению с прежней церковью». В старом доме священника, где она работала рядом с Чэрч Кэт, гуляли сквозняки, и зимой приходилось включать обогреватель, так что в нем сильно пахло разогретым маслом; рамы рассохлись, двери скрипели. Но даже в самые холодные дни Ким чувствовала себя в нем тепло и уютно от сознания его старины, аромата старых, высушенных временем балок и стропил, доносящегося из соседнего кабинета смеха молодого пастора и непрестанного урчания спящей за ее спиной кошки, из-за которой она едва удерживалась на кончике стула. А потом дверь со скрипом открывалась, кошка вскакивала и потягивалась, затем приветливый голос говорил: «Доброе утро, Ким» – ив ответ раздавалось нежное мяуканье.

Да, новая церковь прекрасна, и жители Кэмдена по праву могут ею гордиться. Но это всего лишь строение, оно не согрето человеческим теплом и историей – во всяком случае, еще нет. Другими словами, кэмденская объединенная методистская церковь не то место, где можно было бы приютить кошку.

И в этом скрывается какая-то тайна: являетесь ли вы противниками или, наоборот, поборниками прогресса, всегда вы что-то выигрываете, но вместе с тем что-то теряете.

Наша история подходит к концу. Остается сказать, что Чэрч Кэт нравилось жить у Кэрол Энн, которая баловала ее, как любящая бабушка, но ее жизнь оказалась трагически короткой. Летом 2005 года Чэрч Кэт заболела инфекционным заболеванием и умерла. Ей было всего восемь лет, и Кэрол Энн была настольно ошеломлена и подавлена, что только через несколько недель рассказала о ее смерти прихожанам. Чэрч Кэт была очень толстой – как признались мне по отдельности и Ким, и Кэрол Энн, – но вместе с тем совершенно счастливой, и Кэрол Энн с мужем тяжело переживали ее кончину. Они похоронили ее на семейном участке, рядом с предками мужа, которые жили и умирали в округе Уилкокс, Алабама.

На следующий год Кэрол Энн и Гаррис Риггс уехали из города. Миссис Хэтти, его мать, которая однажды легла на землю, чтобы приласкать Чэрч Кэт, уже скончалась, других живых родственников здесь у него не оставалось, и они с женой давно договорились, что, когда оборвутся их семейные связи с Кэмденом, они переедут в какое-нибудь новое место. В свое время они вместе с молодыми дочерьми постоянно путешествовали, ездили в западные штаты Америки, в Канаду, побывали даже в Австралии. Теперь они перебрались в Таскалусу, Алабама, где находится филиал университета Алабамы и где они смогут посещать театр и различные спортивные соревнования, после которых им не нужно будет два с половиной часа ехать домой в темноте.

Риггсы объясняют свой переезд из Кэмдена желанием посмотреть новые места, получить новые впечатления. Но, кроме того, обе их дочери не хотят жить в Кэмдене. Одна из них вышла замуж за адвоката, другая – за директора федерального бюро чрезвычайных ситуаций, и обе учатся в медицинском институте. Для них нет работы в округе Уилкокс.

Тем временем бумажная фабрика, на которой работал Гаррис, была продана сначала американской целлюлозно-бумажной компании Weyerhaeuser, а затем – международной компании Internatinal Paper. В период процветания на фабрике трудилось около двух тысяч местных жителей. Теперь же, по оценке Гарриса, всего четыреста человек. «Вы знаете эти международные компании, – сказал он. – Когда ты уходишь, твое имя и данные просто удаляются из компьютера, и все, тебя нет!» Тебя нет! Это кажется незаслуженным итогом столетней фамильной истории Риггсов в Кэмдене!

Так заканчивается рассказ о Риггсах, но не только о них можно было бы рассказать, говоря о Кэмдене. В эпоху борьбы за гражданские права в непосредственной близости от него происходили крупные волнения. В сорока милях на север находится Сельма, откуда защитники прав чернокожего населения Америки отправились в свой знаменитый марш протеста. В тридцати милях восточнее находится округ Лоундес, известный как «проклятый Лоундес» в связи с категорическим отказом регистрировать чернокожих избирателей. Так что в Кэмдене перекрещиваются по меньшей мере две точки зрения на мир. Если вы спросите у кого-нибудь про Кэмден, Алабама, особенно у давнего чернокожего жителя, вы наверняка услышите совершенно иную историю, чем только что вами прочитанную.

Но всегда есть о чем рассказать. Я собиралась рассказать вам не об истории этого города, а всего лишь про Чэрч Кэт, которая провела четыре замечательных года в кэмденской объединенной методистской церкви и умерла, как и жила, рядом с госпожой Кэрол Энн Риггс. Я постаралась передать эту довольно простую историю такой, какой услышала от Кэрол Энн. Но даже такая простая история, как история жизни Чэрч Кэт, может иметь совершенно иной смысл для другого человека, который и расскажет ее по-своему.

Это подтверждают три моих разговора с подругой Кэрол Энн Ким Нокс, происходившие на протяжении нескольких месяцев. У Ким несколько иное отношение к Чэрч Кэт. Оно объяснялось тем, что, переехав в Кэмден, о существовании которого она узнала, только когда ее муж получил работу в одной из здешних школ, она была ужасно несчастна. Ей понравился город и его жители, но, как говорится в Библии, для нее наступило время испытаний. Вскоре после ее переезда у нее умерла мать, друзей в новом городе у нее не было, так что ей не с кем было поделиться своим горем. Ей стало еще тяжелее, когда, после стольких лет мечты о ребенке, она узнала, что никогда не сможет иметь детей.

Это не то что Мэри Нэн Эванс с ее двадцатью восемью кошками, живущими на острове Санибел. Мэри Нэн уверенно сказала мне, что никогда не жалела о том, что не может иметь детей. Она старше Ким, а потому была менее подвержена разочарованию, но мне кажется, что самое главное заключается в том, что Мэри Нэн не считала наличие в семье детей непременным условием своей жизни. Их отсутствие не делало ее менее счастливой.

Для Ким Нокс все обстояло иначе. Она мечтала иметь детей, и известие, что их у нее никогда не будет, стало для нее тяжелым ударом. Вместе с мужем они принялись изучать все современные способы зачатия, которые могли себе позволить, но после множества телефонных разговоров и встреч убедились, что даже самые дешевые варианты превышают их скромные средства. На людях Ким держалась и, только оставшись наедине с мужем, оплакивала крушение всех своих надежд. Это осознание приходило к ней постепенно, изо дня в день, как Чэрч Кэт неизменно согревала ее своей любовью и привязанностью.

И для нее эта любовь была гораздо важнее, чем думали мы с Кэрол Энн. Для Ким она была не просто очень красивой кошкой, она служила для нее постоянным утешением и источником сил. Она была существом, в которое Ким могла вкладывать материнскую любовь и заботливость, остающиеся невостребованными.

Быть рядом – вот совет для людей, желающих помочь тому, кто страдает. Быть рядом и быть готовым оказать им любую помощь и поддержку. Вот, в двух словах, то, что делала Чэрч Кэт.

И также очень важно, что благодаря этой миниатюрной киске у Ким появились друзья. Благодаря ей она познакомилась с Кэрол Энн и со временем доверила ей свое горе. Каждое утро собирая разбросанные по полу церковной конторы бумаги и вставляя в держатель новый рулон туалетной бумаги вместо растрепанного коготками Чэрч Кэт, она ближе узнала молодого пастора, и между ними завязались такие теплые и дружеские отношения, что однажды она решилась ему исповедаться в присутствии одной Чэрч Кэт.

Бросает ли это новый свет на историю Чэрч Кэт? Объясняет ли, почему уважаемая и приличная женщина тратит свой перерыв на то, чтобы влезть в окно заброшенного дома и навестить кошку с новорожденными котятами? Не знаю. Муж Ким старше ее, у него это был второй брак. От первого брака у него остался сын, который всю жизнь тяжело болел. В 1999 году, когда у Чэрч Кэт появились котята, доктора рекомендовали произвести сыну трансплантацию почки, и муж Ким пожертвовал своей почкой. И он, и Ким понимали, что восстановление его здоровья после удаления почки и расходы, связанные с этим, положат конец их мечтам когда-либо усыновить ребенка, но пошли на это без колебаний. Я не могу не думать, что, когда Ким Нокс сидела в спальне покинутого дома и ласково уговаривала котят Чэрч Кэт довериться ей, в ней происходил душевный переворот и новое понимание материнства. Что эти крошечные и хрупкие пушистые существа смягчали ее состояние, что ее отчаяние и потрясение сменились тихой, затаенной печалью.

И вдруг, в августе 2002-го, Ким позвонил молодой, теперь уже бывший пастор ее церкви и сказал, что к нему приходила одна женщина. Ее племянница знала молодую женщину, беременную на седьмом месяце, которая искала людей, которые усыновили бы ее будущего ребенка, так как у нее нет средств, чтобы растить его.

Через два месяца, в октябре 2002-го, Ким Нокс провела в автомобиле пять часов, чтобы встретиться с матерью еще неродившегося ребенка. Она везла с собой только несколько пеленок и детское сиденье для машины, поскольку боялась, что в последний момент произойдет что-либо непредвиденное.

Через два дня Ким присутствовала при родах своего приемного сына Ноя. Его родная мать на ломаном английском языке и при помощи жестов уговорила Ким остаться с ней в палате, куда ее поместили после родов, и позволить ей подержать свое новорожденное дитя. Ким с мужем еще раз виделись с матерью ребенка, когда мальчику было одиннадцать месяцев. Для этой встречи они приехали в Бирмингем, расположенный в нескольких часах езды от Кэмдена. Женщина то смеялась, то рыдала, страстно обнимала сынишку, благодарила их на ломаном английском, улыбаясь сквозь слезы на глазах, а потом исчезла. Ким с огромным сочувствием отнеслась к несчастной молодой матери, но не смогла узнать, куда она уехала.

– Мы пришли в необыкновенный восторг, когда увидели Ноя, – говорила Кэрол Энн. – Он был необыкновенно прелестным. Буквально все прихожане влюбились в него.

В 2005-м Ким с мужем и ребенком вернулись в родной город Ким Лаурел, Миннесота. Не потому, что им не нравилось в Кэмдене, но там у них не было никаких родственников, а они хотели, чтобы он рос в окружении семьи. Они переехали в Лаурел за два месяца до урагана «Катрина». Находясь за сотни миль от океана, они с ужасом смотрели из окон дома их тетушки Ли, как раскачиваются и падают деревья. Они схватили ребенка и молились, чтобы сынишка Чэрч Кэт, Чи-Чи, который остался в их коттедже, пережил этот ураган.

И он остался в живых. Но это уже другая история. Достаточно будет сказать, что у Чэрч Кэт была не только очаровательная мордочка, но и любовь, которую она щедро дарила Ким Нокс и другим жителям Кэмдена, что она приносила в их душу успокоение, когда они так в этом нуждались. И что Ким Нокс с помощью этой ласковой кошечки и доброго пастора достойно перенесла посланное ей судьбой испытание и дожила до того дня, когда осуществилась ее самая заветная мечта. И что Чи-Чи, который никогда не был особенно дружелюбным, так страстно привязался к своему новому братцу Ною, что неустанно поражает Ким, которая всегда будет ценить ум и доброту кошек, дарящих нам свое тепло.

Глава 9

Дьюи и Фасти

«Я лежал на переднем сиденье, засунув голову под приборную панель, и вдруг почувствовал что-то у себя на груди.

Я скосил глаза и увидел этого маленького котенка, белого с рыжими пятнами.

Он сидел и мяукал. Я сказал ему: «Привет, Расти, как поживаешь?» – и погладил его. И он сразу улегся у меня на груди! Так он у меня и остался».

1

Жители северо-запада Айовы считают Су-Сити очень крупным городом. Мы ездим туда за покупками к Рождеству, в театр, на разные концерты и танцы, на деловые встречи, а также в случаях, когда нам требуются более передовые методы лечения. М-да, большой город, говорим мы, покачивая головой, железнодорожный – по всему городу натыкаешься на рельсы. Слишком много народу и машин.

Но не в этом дело. Главное, Су-Сити совершенно не похож на наши города, расположенные на равнине, – дома у нас в основном невысокие, широкие улицы залиты солнцем, и отовсюду видно высокое небо. А Су-Сити – промышленный город с огромными корпусами фабрик и заводов, тесно застроенный высокими жилыми домами и общественными зданиями, с устремленными в небо шпилями церквей. Он вроде тех старых городов, как Питтсбург или Кливленд, только в Питтсбурге варили сталь, в Кливленде перерабатывали нефть, а в Су-Сити занимались крупным рогатым скотом. Стадами в тысячу голов его переправляли сюда по Миссури или гнали по суше. Здесь скотину загоняли в загоны, откармливали после долгой дороги и со временем забивали на скотобойнях, откуда ободранные и замороженные туши отправляли по всей стране в железнодорожных вагонах.

По Миссури, на берегу которой когда-то возник этот город, доставлялись в него и другие товары: гранит, зерно, сталь, кожа, – и прибывали толпы людей, находивших здесь работу. Центр Су-Сити славился лучшими ресторанами и отелями в округе. На Нижней Четвертой улице, на границе центра, сосредоточились злачные места, в основном питейные заведения, куда приезжали развлечься издалека. Дома рабочих тянутся по высоким берегам Миссури и ее притоков, время от времени над ними возвышаются шпили и маковки католических и православных церквей для иммигрантов из Восточной Европы, которые в основном и создавали город. С отвесной скалы смотрит на реку дом в форме восьмиугольника, построенный когда-то неизвестным капитаном парохода. На склонах самого высокого холма Роуз-Хилл разбросаны особняки владельцев боен и промышленных предприятий, сложенные из грубо обработанного гранита, который добывался в окрестностях Су-Фолс, потом отгружался по реке, а затем уже поставлялся в разные страны мира.

Гленн Альбертсон рос в рабочем районе на Роуз-Хилл, когда на заводах и фабриках кипела работа, по реке оживленно сновали суда, а квартал из стоявших вплотную друг к другу четырехкомнатных домиков и жилых домов в четыре этажа считался отдельным мирком. Семья Гленна часто переезжала с места на место, но жила в основном в районе Пирс-стрит, где витрины магазинов практически выходили на дорогу, а сами они чаще всего лепились к задней стене старомодных пансионов. В 1950-х годах, когда Гленн был мальчишкой, чуть ли не на каждом углу были булочные, пекарни, парикмахерские и бакалейные магазинчики. Ребята играли в стикбол[24], катались на велосипедах и ходили в школу даже в очень морозные зимы. Летом они целой толпой торчали перед витриной телевизионного магазина Уильямса, где стоял большой цветной телевизор, и смотрели подряд все программы.

Они были самостоятельными и независимыми, эти ребята с Пирс-стрит. Отцы их трудились на заводах и фабриках. Большинство матерей занимались «женской работой» – подрабатывали официантками, горничными, швеями, экономками, что для рабочих семей на Среднем Западе Америки составляло существенную поддержку. Семья меняла места жительства, а мать Гленна – места работы. Ей приходилось обслуживать семейные праздники, работать поваром в ресторане, официанткой в кафе в старом гранд-отеле «Уориор», украшавшем центр Су-Сити с 1930 года. Наконец она нашла постоянное место работы повара в доме для престарелых женщин. Она готовила завтраки, ланчи и обеды с учетом вкусов клиентов, и приступала к работе на рассвете, но днем обязательно прибегала домой, потому что, как только муж распахивал дверь, по всей квартире раздавался его могучий, нарочито сердитый окрик: «Здесь кто-нибудь может приготовить мне еду?» Затем он с улыбкой обнимал жену, которой оставалось только разогреть уже готовый обед.

Отец Гленна работал в «Альбертсон Тул компани». Название ее не просто случайное совпадение. Гленн Альбертсон-старший, солдат из края каменоломен на юге Индианы, в конце Второй мировой войны женился на Кристел Мэй, дочери фермера из маленького городка Пирс, Небраска. Они попытались обосноваться в сельскохозяйственной Небраске, но вскоре, в поисках работы, перебрались в Су-Сити, что находится в семидесяти милях. Гленн-старший увидел объявление о наборе рабочих на «Альбертсон Тул компани» и решил, что ему суждено работать в компании с таким названием. Он проработал на этом заводе, производившем пневматические и электрические станки, несколько десятков лет, затем уволился и стал лучшим маляром в округе.

Гленн-старший был настоящим мужчиной, сильным и суровым. Он работал на тяжелой работе, и работал помногу. При росте шесть футов и весе двести пятьдесят фунтов он был мощным, с сильно развитой мускулатурой – недаром он столько лет орудовал молотом. Днем он работал на заводе, а по вечерам – барменом и вышибалой на той самой Нижней Четвертой улице, где лепились друг к другу десятки заведений с выпивкой. Парень он был компанейский и частенько пропадал со своими многочисленными приятелями на несколько дней. В девять лет Гленна-младшего знал чуть ли не каждый бармен на Нижней Четвертой.

– Садись, паренек, вот, выпей пока клубничную шипучку, а я найду твоего папу, – говорили они, и вскоре появлялся отец с мешками под глазами и помятым лицом, но твердо стоящий на ногах, и с улыбкой хлопал сына по спине:

– Пошли домой, я проголодался.

В восемнадцать лет Гленн-младший был ростом шесть футов четыре дюйма и весил двести шестьдесят пять фунтов, то есть был крупнее отца, но все называли его Малътттт. Когда директор школы представлял его перед началом футбольного матча, Гленн вышел вперед, держа на своей громадной ладони самого маленького мальчика в школе. Мальчик спрыгнул на землю, ударил Гленна по ладони, и все расхохотались. Гленн был добродушным гигантом, пользовался на Пирс-стрит огромным авторитетом и со всеми был в дружеских отношениях.

Через полгода он женился, став гордым отцом – хотя и несколько неожиданно для себя. Школу он бросил и работал в авторемонтной мастерской и на бензозаправочной станции – она находилась в конце круто поднимающейся Курт-стрит, всего в нескольких кварталах от его района. Оттуда были видны десятиэтажные здания в центре города, а за ними несла свои воды невидимая Миссури, вдоль которой тянулась Нижняя Четвертая улица, где его отец проводил время со своими приятелями-рабочими. А еще дальше высился Роуз-Хилл, где его мать стряпала в доме для престарелых. Покидая автозаправку, он шел по тем же кварталам, что и в детстве, где ребята по-прежнему ездили на велосипедах в магазины за содовой водой и леденцами, только теперь уже не торчали перед витриной телевизионного магазина – в 1960-х почти у всех были свои телевизоры.

Гленн был доволен. Он очень любил сынишку и вечерами всегда сидел дома, читал ему книжки, объяснял, что такое мотор и как он работает, укладывал его в постель и говорил, что очень его любит и что он всегда может рассчитывать на его помощь. В ту жестокую и снежную зиму Гленн страшно мерз на автозаправке и поэтому устроился еще на одну работу – продавать жареный картофель, чтобы не только иметь добавочный заработок, но и находиться в тепле. Через несколько лет он ушел с автозаправки и начал работать в сборочном цехе «Су Туле», бывшей компании Альбертсона.

В свободное время он учился на полицейского. В то время в Су-Сити не было полицейской академии. Практически учеба заключалась в работе со старшим офицером. В течение года Гленн ездил на полицейской машине улаживать семейные конфликты, преследовать нарушителей правил уличного движения, убеждать дошедших до отчаяния людей не совершать опрометчивые поступки. Он неплохо справлялся со своим делом, но его работа плохо оплачивалась. И когда у него родился второй сын, Гленн пошел работать в страховую компанию своего тестя. Вскоре он понял, что продажа страховок удавалась ему еще лучше, чем работа полицейского. Гленн умел завести с клиентом спокойный непринужденный разговор. Несмотря на внушительный облик, он вызывал в людях симпатию своим добродушием. Я вспомнила, как описывали одного офицера из Айовы, воевавшего во время Второй мировой войны: «Он был лидером – спокойный, бескорыстный, скромный, хотя и очень сильный – солдаты ему верили и с готовностью ему подчинялись». Другими словами, люди охотно приобретали то, что предлагал им Гленн Альбертсон, – страховой полис или урок в воскресной школе, – так как он внушал доверие. Сразу было видно, что Гленн Альбертсон – человек порядочный и честный.

Эти качества помогли ему к тридцати годам зарабатывать на продаже страховок семьдесят тысяч долларов в год. Он приобрел дом в пригороде, на дальнем склоне Роуз-Хилл – четыре спальни, просторная веранда и участок, обнесенный забором, выкрашенным белой краской. Гленн играл в футбол со старшим сыном, в индейских следопытов с младшим сынишкой, вечерами сидел на веранде с крошечной дочуркой и размышлял о том, как чудесно устроена жизнь. Иногда жена Гленна задерживалась на работе, и тогда Гленн сам готовил для детишек ужин. Он брал с собой мальчиков, когда ехал на автозаправку, в магазин за покупками и почти каждое воскресенье в гараж, где возился с гоночными машинами, на которых любил ездить. В дополнение ко всему у Гленна была еще и веселая большая собака Мэгги. Как он был счастлив, когда, бывало, жарит мясо на решетке и время от времени поворачивается посмотреть, как его сыновья носятся с Мэгги по стриженой лужайке вокруг дома!

В воскресенье семья ходила в церковь – не современную, рассчитанную на тысячу человек, а старомодную и уютную, вызывавшую восхищение своей строгой и изящной архитектурой. И служба в ней велась скромно, без излишеств, а община была такой малочисленной, что Гленн начал работать учителем воскресной школы, которую посещали дети самого разного возраста – от только начавших ходить малышей до старшеклассников. Из них трое мальчишек мечтали создать баскетбольную команду, и Гленн набрал ребят из своего района, в жилах которых текла смешанная кровь греков, черных и белых американцев, что типично для Су-Сити, и объяснил им, что они могут играть в баскетбольной команде, если каждое воскресенье будут посещать воскресную школу. Эти мальчишки стали большой семьей Гленна, который любил говорить: «Упорная работа и хорошее отношение способны решить любую проблему».

Однажды его дочка простудилась и заболела.

Ей было всего полгода, и девочки из воскресной школы часто просили Гленна разрешить им подержать ее на руках. В этот день стоял пронизывающий холод, и дети, чтобы согреться, играли в салки. Вдруг одна из девочек подбежала к Гленну и сказала: «Кари вся горит!» Гленн пощупал малышке лоб, он действительно был очень горячим. «Мы поедем домой», – сказал он.

Гленн позвал сыновей, усадил их в машину и поехал вверх по Роуз-Хилл. Пошел густой снег, и, свернув за угол, Гленн едва увидел стоявший у дома автомобиль. Он остановил машину, завернул дочку в одеяло и побежал с ней к дому.

Дочка мешала ему достать ключи, поэтому он нажал кнопку звонка. Из-за болезни его жена сегодня осталась дома, так что должна была впустить их, но почему-то не отреагировала на звонок.

Он позвонил еще раз. Мальчики стояли рядом, дрожа от холода. Он плотнее закутал дочку, но ответа не было.

Тогда он нажал на кнопку и не отнимал палец.

Наконец дверь открылась. Но на пороге стояла не его жена, а один из его близких друзей.

– А где жена? – встревоженно спросил Гленн.

– Она в ванной, – ответил тот.

Так в этот момент распался его брак. Пропало доверие – главный принцип семейной жизни для Гленна. Несколько месяцев он еще жил в семье, не заговаривая о том, что произошло, но то вьюжное морозное воскресенье разрушило его большой уютный дом и счастливую жизнь.

Они развелись. Гленн переехал в скудно обставленную холостяцкую квартиру. Вскоре утром он пришел на работу в страховую контору, но не смог открыть дверь своим ключом. Его бывший тесть сменил замки и аннулировал лицензию Гленна на продажу страховок.

Гленн вернулся к прежней работе – днем трудился в ремонтной мастерской в компании по продаже автомобилей, а вечером работал барменом и вышибалой на Нижней Четвертой улице, где в одном из питейных заведений его отец сидел в кругу приятелей за бутылкой. На вторую работу он устроился, чтобы иметь возможность платить адвокату, помогавшему ему добиться опеки над своими детьми. Но в начале 1970-х в Су-Сити отцы не обладали равными правами с матерями. В итоге он потерял детей, которых ему разрешалось видеть только по воскресеньям. Потерял свой дом и собаку. Большинство его друзей отвернулись от него во время развода. Он не хотел с ними объясняться и предпочел одиночество. К нему прибилась бродячая кошка, которую он назвал Хлоей и забрал домой, вот она и составляла ему компанию. Она была диковатой, но иногда соглашалась посидеть у него на коленях.

Как-то в субботу, спустя почти год, ему позвонил старший сын. Он удивился – сыновья перестали с ним разговаривать.

– Мама пьет, – еще тонким детским голоском сказал сын, – а у нас во дворе полно мотоциклов.

Гленн бросился к машине. Когда он подъехал к своему бывшему дому, то увидел на тротуаре несколько мотоциклов, четыре стояли на лужайке. Из двери вышел байкер и грубо поинтересовался:

– Ты кто такой, черт возьми?

– Я ее бывший муж, – ответил Гленн, стоя посреди двора.

– Тогда убирайся.

– Я приехал из-за детей.

На крыльцо вышли еще несколько байкеров, двое из них спустились вниз.

– Я не собираюсь принимать скоропалительных выводов, – сказал Гленн, показывая им руки без оружия. – Но в доме находятся дети, и я хочу защитить их.

В траве валялась бейсбольная детская бита, но Гленн заметил ее только в тот момент, когда один из байкеров поднял ее и шагнул вперед.

Он замахнулся, но Гленн не убежал, а, наоборот, шагнул ближе, вырвал у него биту и нанес ему удар по колену. Дружки байкера сбежали с крыльца. Если бы их было больше или они были трезвыми, Гленну пришлось бы очень тяжело. Но он работал вышибалой и знал, как обращаться с пьяными. Не успев опомниться, второй байкер рухнул на землю с вывихнутым локтевым суставом, а двое других уже подбежали к своим мотоциклам и лихорадочно били ногой по педали, пытаясь завести двигатель. Гленн отшвырнул биту, вошел в дом, забрал детей и отвез их к себе.

Через три часа в дверь к нему постучал полицейский – им оказался знакомый Гленну офицер, с которым он проходил практику на участке.

Гленн все рассказал ему, и офицер вздохнул.

– Что ж, Гленн, все понятно, но к ней приехали родители, и тебе лучше привезти ребят домой, потому что они написали заявление о похищении детей.

После этого жизнь в Су-Сити стала для Гленна невыносимой.

Однажды, когда Гленн еще работал в страховой фирме тестя, его остановил на улице незнакомый старик.

– Хочу сказать вам, молодой человек, – обратился он к нему, оглядывая его костюм, – что на вид вы очень сообразительны. У вас найдется свободная минута?

– Да.

Старик был грязным, лохматым, в желтом поношенном костюме, в давно не чищенных башмаках.

– Я был банкиром, – сказал он, вручив Гленну свою визитную карточку. На ней значилось: «Вице-президент. Первый национальный банк Чикаго». – И отец мой и дед тоже были банкирами – как и все мои знакомые. Я только и знал что банковское дело. Но когда разразилась депрессия, мой банк лопнул, и я остался без работы.

Гленн понимающе кивнул, ожидая, что будет дальше.

– Чем вы занимаетесь, молодой человек?

– Продаю страховки.

– Что ж, хочу вам кое-что посоветовать, на случай если вы потеряете эту работу. Учитесь любому ремеслу и профессии, какой только сможете, и тогда вам не составит труда найти себе работу.

Гленн поблагодарил старика и вернул ему визитную карточку с горстью мелочи. Больше он этого старика не встречал и понятия не имел, действительно ли тот был когда-то банкиром или просто нашел где-то эту карточку, но совет его запомнил накрепко. Гленн не ходил в колледж, но всю жизнь чему-нибудь учился. Когда его мальчики были маленькими, он сам стриг их, пройдя курс обучения в школе парикмахеров. Он мог работать полицейским и охранником, страховщиком и барменом, мог устранить любые поломки и неисправности в машине любой марки. Он знал плотницкое и слесарное дело, его знаний в электротехнике хватало, чтобы самому починить проводку, не вызывая на дом специалиста. Его лозунгом стало «Учись делать и делай». Но Гленн родился в квартале, где можно было легко и быстро оказаться на дне, но очень трудно и долго приходилось карабкаться наверх. И после развода он вполне мог покатиться по наклонной дорожке. Обида, боль и злость могли довести его до такого состояния, когда остается одно желание – утопить их на дне бутылки. Потому что легче научиться новому ремеслу, чем заново построить свою жизнь. И обычно в таких случаях мужчины с Пирс-стрит становились завсегдатаями баров и незаметно спивались. А Гленн? Хоть ему и приходилось работать на Нижней Четвертой, но свободные вечера он проводил в закусочной рядом со своей квартирой, а не у стойки бара. Спустя три года он женился на работавшей в этой закусочной официантке, и они переехали в Сент-Питерсберг, Флорида.

– Там было много призраков, – объяснял он свое решение покинуть Су-Сити. – Люди смотрели на меня так, будто им известно что-то такое… Мне это надоело, я просто устал.

Во Флориде Гленн работал на строительстве спортивно-оздоровительного клуба, когда его владелец, заметив, каким уважением он пользуется, предложил ему работу управляющего. Год он принимал новых клиентов, менял фильтры в плавательном бассейне, чинил трубы, по которым подавалась теплая вода. Окончив полугодовые курсы, он получил диплом массажиста. Гленн работал без выходных, не только ради денег, но и потому, что был рабочим парнем из Су-Сити и любил труд.

Когда инвесторы отказались участвовать в проекте, клуб закрылся, и Гленн переехал с семьей в Техас. Один его друг получил контракт на окраску городских школ в Далласе. В тридцать пять лет у Гленна не было ни своего дома, ни квартиры, ни банковского счета, ни даже своей машины. Зато у него было самое главное – жена, новорожденный сын и собака. Для Гленна Альбертсона работа никогда не являлась проблемой, он с удовольствием занимался любым делом. Но ему нужна была семья, без нее он чувствовал себя потерянным, бездомным.

Но ни Техас, ни Флорида не стали ему настоящим домом. Его тянуло в Су-Сити, где его родители наконец-то приобрели собственный белый домик на оживленном перекрестке, где его дети от первого брака росли без него в его прежнем просторном доме. Как только был выполнен контракт на окраску школ, на что ушло несколько лет, он с новой семьей вернулся на северо-запад Айовы – к привычным холодным зимам и к старым друзьям, которые забрасывали его вопросами. Гленн снова стал заниматься ремонтом машин. Его жена часто ездила навестить родителей в Мичигане и всегда брала с собой сынишку. Эти поездки стоили денег, и Гленн страшно скучал без сына, но не возражал, поскольку жена возвращалась очень довольная и счастливая. Ему казалось, что все, что было связано с прежней семьей, осталось далеко позади.

Но однажды кузина жены случайно проболталась:

– Знаешь, ведь она встречается со своим давним школьным другом. Она так и не порывала с ним.

Гленн этого, конечно, не знал. Несмотря на неудачу с первым браком, Гленн Альбертсон оставался все тем же честным и доверчивым человеком и даже не думал, что и вторая жена может ему изменить.

На этот раз его хотя бы предупредили. Когда жена сказала ему, что переезжает в Мичиган и забирает ребенка с собой, Гленн не стал ни о чем ее спрашивать, не стал бороться за опекунство над сыном, уже понимая, что это бесполезно. Они просто разделили небогатое имущество и разъехались.

Гленн сделал еще одну попытку. На этот раз он женился на женщине, которую знал больше десяти лет. Возможно, он ее любил, а что касается женщины, то она сама призналась ему в любви, так что, казалось, брак будет надежным. Оба были не первой молодости, поэтому хотели как можно скорее родить ребенка. Через несколько лет жена забеременела, но у нее случился выкидыш. Целый месяц они вместе оплакивали погибшего ребенка, а затем доктор сказал, что они больше никогда не смогут иметь детей. Для обоих это стало страшным ударом.

Потом они стали брать на воспитание сирот – малышей, подростков и даже детей постарше, которые в течение многих лет направлялись то в одну, то в другую семью, но нигде не могли ужиться. Воспитание сирот вознаграждалось социальными выплатами, но было сопряжено с тяжелыми переживаниями. Гленн посвящал ребенку все свое время, старался пробудить в нем чувство семьи, где все его любят и оберегают, привязывался к нему всей душой, а его вдруг забирали, зачастую приводя непонятные объяснения. Супруги приняли на воспитание одиннадцать детей – и каждый раз сначала это была огромная радость, через какое-то время сменявшаяся большим горем. Двенадцатую девочку они решили удочерить. Ее мать была коренной жительницей Су-Сити, не имевшей средств на содержание дочери. Гленн был в больнице, когда родилась эта малютка, и, как только увидел ее, сразу понял, что это – она, его дочь. То же произошло и с его женой, она всю жизнь мечтала иметь дочку, и эта кроха сразу показалась ей родной. Они назвали ее Дженни, и, когда забрали ее из роддома и несли по очереди на руках, им казалось, что наконец-то они нашли свое счастье.

Во всяком случае, так казалось Гленну. Он ничего не подозревал до того момента, когда однажды рано пришел с работы и случайно подслушал разговор жены с ее матерью.

– Мне он больше не нужен, – услышал он голос жены.

– Тогда избавься от него, – ответила ее мать. – У тебя есть дочь, ты будешь получать от него алименты. Что еще тебе надо?

– Ничего.

В этот момент Гленну показалось, будто перед ним захлопнулась еще одна дверь, навсегда лишив его надежды иметь семью. Ему было уже пятьдесят лет, он был женат на трех женщинах, и что он мог предъявить? Всю свою жизнь он мечтал только о любви и семье. «Больше я этого не сделаю», – сказал он себе. С него было довольно.

Есть сотни способов послать мужчину в нокдаун – не на боксерском ринге, когда над ним встает рефери и начинает отсчитывать цифры, а с такой силой, что когда он приходит в сознание, то это уже не тот человек, каким был прежде. Может быть, лучше прежнего, а может, хуже. Возможно, хуже на какое-то время, но потом он становится лучше, и жизнь его складывается удачнее, чем когда бы то ни было. А иногда он встает, и его шатает, потому что удар, который он получил, не поддается излечению. Ведь если существуют сотни способов сбить человека с ног, должны быть по меньшей мере десятки способов подняться.

Подумайте о северо-западе Айовы, о районе, который перенес не одно потрясение за время своего существования. Я была свидетельницей самого сильного удара, нанесенного по семейным фермам. Мой отец гордился тем, что является потомственным фермером, но появление огромных молотилок и комбайнов в 1950-х годах изменило характер труда, который перестал приносить прибыль. Мы не могли себе позволить приобрести такие большие машины, и наша продукция оставалась дорогой по сравнению с низкими ценами, которые могли предложить крупные богатые хозяйства. Мы разорялись, и в итоге мой отец вынужден был продать ферму соседу, который срубил наши деревья, снес наш дом и всю землю распахал под поле.

В Су-Сити те же самые явления – укрупнение и индустриализация сельского хозяйства и скотоводства – привели почти к таким же болезненным переменам. Когда Миссури была главной транспортной артерией верхнего среднего запада Айовы, город был основным центром дальнейшей транспортировки грузов, здесь кипела жизнь, здесь ковбои и капитаны пароходов погружались в городскую жизнь с ее женщинами и виски. В городе с населением в 120 тысяч человек в скотопригонных дворах порой скапливалось в три раза больше голов скота. Город преуспевал, не только владельцы скотобоен строили свои особняки из гранита, из него же возводились церкви, и даже центральная школа, построенная в 1893 году, походила на крепость с башенками.

Но после Второй мировой войны Миссури стала терять свое значение. Железные дороги и пароходы сменились скоростными автострадами, по которым мчались многотонные грузовики, оттесняя скотоводов и фермеров к их лугам и полям. Город неоднократно затапливало, пока не был принят проект, предусматривающий отвод в сторону притоков Миссури. Работы на скотобойнях становилось все меньше, как и на зависящих от них фабриках, а вместе с ними падало и количество населения, которое уменьшилось со 120 до 100 тысяч, а затем и до 90 тысяч человек. Количество авиарейсов сократилось всего до нескольких в день. Со временем центр города был перестроен, и Нижняя Четвертая улица превратилась в район с роскошными торговыми и развлекательными заведениями. На месте бывшего мотоциклетного клуба выросло жилое здание с дорогими квартирами. Но за пределами центра лед по-прежнему взламывал покрытие крутых дорог, сколько бы их ни асфальтировали, и на Пирс-стрит стояли все те же старые дома с рассохшимися рамами, в щели между которыми задувал ледяной ветер. Большинство особняков на Роуз-Хилл превратили в многонаселенные дома. Завод «Су Туле» закрылся. Булочную напротив дома родителей Гленна переоборудовали в универсам, который работал до трех ночи, и огни его витрины не давали им спать. У отца Гленна, который всю жизнь много трудился, любил посмеяться и сильно пил, обнаружился неоперабельный рак печени.

Много лет назад, еще до того, как Гленн обзавелся своей семьей, отец уехал. Гленн не знал почему, думал, это имело какое-то отношение к его привычке пить. Он даже думал, что больше никогда не увидит отца. Но спустя три года Гленн-старший возвратился другим человеком. Он по-прежнему работал и любил выпить, но стал более добрым и понимающим, стал больше ценить дом. Он ухаживал за женой, так что она снова в него влюбилась, и они опять стали мужем и женой и счастливо жили до конца его дней. Он снова завоевал доверие своего сына – правда, Гленн всегда любил отца – и очень дорожил установившимися с ним дружескими отношениями. Когда Гленн жил во Флориде, а потом в Техасе, он каждую неделю созванивался с отцом. После своего третьего развода он стал малярничать вместе с отцом, в поездках они снимали в отеле одну комнату на двоих. Они красили военно-воздушную базу Мак-Гира в Трентоне. Красили школу в Мэдисоне, Небраска, причем Гленн нарисовал на стене дракона – талисман школы. Когда они увидели здание «Донелли маркетинг» в Су-Сити, Гленн подумал, что они никогда не закончат работу. Оно занимало целый квартал, было трехэтажным и без окон. Но им потребовалось всего три месяца, и на одной из стен они оставили свою подпись.

Но самой важной для Гленна работой была приведение в порядок любимой машины отца – «бьюика ле сабре» 1984 года выпуска, сильно пострадавшей во время бури. Целую неделю он выправлял вмятины на корпусе, а отец стоял рядом и наблюдал за работой сына. Он тщательно и любовно выкрасил ее в красный цвет, даже убрал золотистую полоску, которая не нравилась отцу, и заменил ее красно-коричневой металлической. Отец был так восхищен и горд результатом работы сына, что немедленно сел в машину и поехал показать ее друзьям. Гленн всю жизнь хотел заслужить его похвалу, и вот в сорок лет удостоился ее. Спустя несколько лет Гленн Альбертсон-старший скончался.

Вскоре после этого Гленн переехал к матери. Оба переживали сложный период: Кристел Альбертсон предстояло привыкать к жизни без мужа, Гленну – без жены и детей. Гленн помогал матери вести домашнее хозяйство, ремонтировал дом, время от времени готовил обед, хотя мать и славилась в районе своим кулинарным искусством. Он называл свою комнату с пустыми стенами, без приемника и телевизора, где стояли только кровать и шкаф для одежды, монашеской кельей. Вечером он часто играл на гитаре, и вскоре на подушечках пальцев его левой руки появились мозоли. Днем работал на «Нью Кар Роу», где размещались выставочные залы всех автодилеров города. Гленну пришлось поработать почти у каждого дилера, ему нравилось осматривать повреждения машины, ставить ей диагноз, разбирать на части и снова собирать, за этим делом он отдыхал душой и отвлекался от своих грустных дум.

Каждое воскресенье Гленн водил свою приемную дочь Дженни в церковь, а потом выполнял все ее просьбы – покупал ей мороженое, ходил гулять в парк, катал на карусели. И остальным своим детям он звонил, старался поддерживать с ними связь, посылал открытки на дни рождения, но сами они редко ему звонили. Гленн чувствовал себя виноватым в том, что они не нуждаются в его любви, считал, что просто не сумел стать им настоящим отцом. Наконец, когда гитара перестала давать ему успокоение, он стал регулярно посещать группы поддержки для разведенных отцов, где мужчины нервно курили и рассказывали истории о том, как их вышвырнули из дома или… они сами вынуждены были уйти. Гленн неспешно беседовал с ними, скорее утешая их, чем давая советы, и почти не говорил о себе. Однажды он вскользь упомянул, что одним из его любимых занятий является игра на гитаре, и монах, который вел группу, попросил его принести гитару на занятия. В первый раз за всю свою жизнь он играл перед аудиторией, которую составляли ставшие ненужными мужья и забытые отцы.

Как-то раз, во время пробежки по загородной дороге со своей собакой, он увидел въезжающий в лес эвакуатор для машин.

– Что это вы делаете? – поинтересовался он.

– Там один фермер оставил свою старую машину. Сейчас срубим несколько деревьев, вытянем ее оттуда и отвезем под пресс.

Несмотря на сплошь покрытый ржавчиной корпус, Гленн узнал «студебекер-коммандер» 1953 года выпуска. Глядя на его очертания, частично скрытые густой листвой, Гленн вспомнил детство. Не Су-Сити, где он жил во время учебного года, а деревенский дом бабушки в городке Пирс, Небраска, куда уезжал на летние каникулы. Пирс был сонным городишком, насчитывающим меньше тысячи жителей, где мужчины разъезжали на древних драндулетах, женщины пекли пироги, а сосед из дома напротив еще стриг траву на своей лужайке при помощи старой косилки, в которую впрягал двух лошадей. Из любой комнаты бабушкиного дома Гленн мог слышать свисток паровоза, когда он приближался к перекрестку в центре городка, и выбегал посмотреть, как он проезжает мимо, окутанный облаком черного дыма. В его душе уживалась страстная любовь к родному городу с нетерпеливым ожиданием лета у бабушки: долгие поездки на велосипеде в рыбные места; грохот колес дребезжащих машин по тихим, мощенным булыжником улочкам; украшавшее городок единственное огромное дерево; один полицейский на весь город; тесная близость людей, которые все знали друг друга (и часто были родственниками, если не по крови, то по общему германскому происхождению) и проживали всю жизнь рядом, бесплатно работая на ферме соседа, если он заболевал.

Бабушка Гленна целые дни проводила на кухне и, замешивая тесто, разговаривала с ним, мешая английские и немецкие слова. Английский ей не давался, и Гленн писал ей письма, которые она по многу раз перечитывала, чтобы выучить язык. Днем они ждали, когда придет на перерыв дедушка. В шестьдесят с лишним лет дед целыми днями работал плотником, и, если, придя домой, он первым делом хватал сигарету «Салем» и выходил поливать огород, Гленн понимал, что он очень устал. Если он оставлял свой «студебекер» 1941 года на дорожке, а не в гараже, это означало, что они поедут на рыбалку. Гленн будет придерживать удочки, концы которых высовываются в окно машины, а его собака Спук усядется на заднее сиденье и будет лаять на прохожих, пока они будут пробираться по пыльным деревенским дорогам.

Если Гленн не торчал в кухне, значит, его можно было найти у соседней автомастерской. Наблюдая за тем, как механик снимает мотор с машины и приступает к его разборке, Гленн влюбился в автомобили. В десять лет он уже водил «студебекер» деда, в двенадцать знал о машине все. Наискосок от ремонтной мастерской находилась площадка для сбора поврежденной техники, принадлежавшая брату механика, и Гленн ездил с ними далеко в поле, помогая прицепить тросом сломанный трактор или разбитый грузовик, а потом разбирать его на площадке на запчасти. Однажды мимо площадки проезжал грузовик и тянул за собой на тросе «студебекер-коммандер» 1953 года выпуска с заглохшим мотором, новенький, сверкающий на солнце. «Когда-нибудь я куплю такую машину», – пообещал себе Гленн.

Это была не просто мечта иметь машину, напоминающую гоночную, спортивную, что для каждого американского мальчишки означало, что он – мужчина. Гленн мечтал заработать ее, добиться успеха и жить так, чтобы можно было собой гордиться. И, кроме того, все эти последние годы, стоило ему оказаться за городом, дорога среди лугов и полей навевала ему мечты о доме. В этом «студебекере-коммандере» 1953 года было нечто такое, что вызывало воспоминания о яблочном пироге, рыбалке и его собаке Спуке, которую он усаживал на свою детскую тележку и тащил за собой, сидя на велосипеде.

– Я хочу забрать эту машину, – сказал Гленн водителю эвакуатора.

– Зачем она вам? – удивился тот. – Она же вся насквозь проржавела, стоит тут неизвестно сколько лет.

– Не важно, я все равно заберу ее.

Через несколько часов машина стояла в гараже рядом с домом его матери. Гленн кругами ходил вокруг нее и не мог налюбоваться на плавные линии изгибов корпуса. Состояние машины действительно было ужасным. И Гленн понял, что нашел себе занятие на всю жизнь.

Первым делом он принялся счищать ржавчину. Зачастую запущенное состояние корпуса, облезшая краска и ржавчина придают машине такой вид, будто ее невозможно отремонтировать. Но стоит убрать ржавчину, и тогда будет ясно, что ты имеешь. Вмятины убрать легче, чем это кажется, нужно только время, чтобы определить их места и посмотреть, насколько они глубоки. А Гленн и не спешил. Он счистил всю ржавчину, и, наконец, под ней обнажился металл. Затем заделал вмятины. Эта модель машины была изготовлена в середине века и напоминала машины, которые водил Шон Коннери в старых фильмах про Джеймса Бонда. Гленн полировал корпус до тех пор, пока он не стал таким же гладким и блестящим, как у секретного агента.

Гленн извлек двигатель и разобрал его, чтобы осмотреть согнутые, сломанные и ржавые детали и ненужные выбросить. Он работал над машиной медленно, по вечерам посещал собрания разведенных отцов, ночью играл на гитаре и копил деньги на запчасти. Он приобрел впускные клапаны от старого «форда», выхлопные – от «олдсмобиля», поршни от «шевроле». Время от времени Гленн выходил из гаража, закуривал и смотрел на ночное небо, вспоминая бабушкину кухню и любимый «бьюик» отца. Потом втаптывал окурок в землю и возвращался к работе: выправлял крылья, отскребал цилиндры. Он исследовал каждую трещину, проверил все до одного шарнирные клапаны. На это ушло больше года, но Гленн поставил двигатель на место, только когда полностью перебрал и исправил все его части.

Затем нужно было все это отладить. Ведущий вал коробки передач, кривошипный вал, оси колес, колонка рулевого управления – все это должно работать согласованно. Гленн отскреб и снова поставил на место все болты и шарниры. Через два года он вставил ключ зажигания, и мотор ожил, колеса стали вертеться. Гленн съездил на машине в ближайший магазин, затем приехал на ней на собрание разведенных отцов, положив на заднее сиденье гитару; показал своей дочери Дженни, но покататься с собой не взял, считая это пока опасным. Он подключил только тормозные огни, а предстояло еще наладить всю электрику и покрасить корпус. И хотя «студебекер» на данный момент был не очень привлекательным, но он был жив, он дышал!

Через некоторое время, когда Гленн возился с приборной панелью, прилаживая провода и напевая про себя, что-то упало ему на грудь. Он повернул голову, едва не ударившись о приборный щиток, и увидел перед собой котенка с рыже-белой шерсткой. Он был очень маленьким, меньше полутора месяцев, и внимательно смотрел на Гленна, склонив набок головку. Гленн понятия не имел, откуда он взялся, но цвет его шерстки напомнил ему ржавый «студебекер», когда его вытаскивали из кустов.

– Привет, Расти[25], как поживаешь? – сказал он и осторожно погладил котенка по голове.

Котенок ласково потерся головкой о его ладонь, потом снова посмотрел ему в глаза, улегся у него на груди и замурлыкал. Гленн удивленно пожал плечами и вернулся к работе. Тишину в гараже нарушало только звяканье инструментов и громкое урчание Расти.

На следующий вечер, когда Гленн пришел в гараж, котенок уже ждал его. Он протянул Расти руки, и тот подошел и стал тыкаться в них мордочкой.

– Рад снова тебя видеть, Расти, – сказал Гленн, а котенок снова наклонил головку и замяукал. – Ладно, ладно, я слышу.

Гленн снова улегся на переднем сиденье и засунул голову под щиток, а котенок, как накануне, вспрыгнул ему на грудь, свернулся клубочком и задремал. Назавтра все повторилось. Только через неделю Гленн догадался, что котенок спал в «студебекере» и ждал его прихода. Он стал предлагать ему сэндвич с мясом, разные вкусные кусочки из закусок. Расти все жадно обнюхивал и чаще всего с аппетитом уничтожал.

– Пойдешь со мной домой, Расти? – как-то вечером спросил Гленн.

Он привык во время работы болтать с котенком, как со старым другом. А тот уже не рассматривал его с любопытством, а урчал или мяукал в ответ.

– Не хочешь? – спросил Гленн, видя, что котенок не идет за ним, когда он выходил из гаража. – Ладно, тогда до завтра.

Гленн любил животных. В детстве он приводил домой всех встреченных им бродяжек. Очень крупная и сильная сука лабрадора Джампер прожила у него всего несколько дней, потом отец отвез ее на ферму своему другу. Как-то на обочине дороги Гленн нашел окровавленного терьера и принес домой. Он перевязал его, напоил водой и утром, обрадованный, что пес не умер, назвал его Рокки. Через год его бывшие хозяева увидели, как Рокки играет с Гленном, и потребовали вернуть его. Вскоре после этого за Гленном увязался на улице Спук. Родители Гленна два раза переезжали на другое место, не предупредив его, – первый раз в другую квартиру в том же доме, а во второй – в дом дальше по улице, и Спук своим лаем показывал ему, куда идти. В Техасе Гленн подружился даже со львом, который принадлежал его другу (это было в 1970-х годах, тогда люди часто держали львов в своих загородных домах). И они вместе разъезжали в машине Гленна «понтиак гранд прикс» – из одного окна высовывалась голова льва, а из другого свисал его хвост с кисточкой на кончике.

Поэтому Гленн не очень удивился, когда через несколько дней после его первого приглашения Расти пошел следом за ним. К сожалению, у матери Гленна уже был кот, злой и раздражительный. Год назад Гленн обнаружил его в заброшенной цистерне, где он провел пять недель, – скорее всего, продержаться ему помогла роса, к утру выступающая на внутренних стенках цистерны, и всякие жуки, но это уже другая история. Как ни странно, кот не проявлял благодарности своему спасителю и сразу дал понять, что не пустит Расти на свою территорию. Кстати, из них двоих клыки были только у Расти, но он не стал настаивать – не потому, что боялся или был покорным по натуре, просто у него в характере не было агрессивности. Казалось, он исповедовал принцип «Живи сам и дай жить другим».

Гленн извинился перед Расти и сказал, что ему лучше вернуться в гараж, но тот предпочел обосноваться на крыльце. Он появлялся на крыльце, когда Гленн уходил на работу, и прибегал вечером, чтобы встретить его. После обеда они вместе шли в гараж. Гленн даже подумывал принести его на собрание разведенных отцов. Тем летом на Курт-стрит, большой дороге рядом с домом матери Гленна, начался ремонт, поэтому Гленн и Расти стали ходить в пивной бар Билла через строительную зону. Гленн заходил в бар выпить кружку пива, а Расти ждал снаружи и иногда успевал за это время с кем-нибудь познакомиться.

– Это ваш кот? – спрашивали у Гленна.

– Ну да.

– Очень красивый кот, и такой дружелюбный!

– Да, Расти такой. Он у меня молодец!

Наступила осень, дни стали короче. На Курт-стрит открыли движение, так что Расти стало опасно на ней появляться. Несколько старых друзей Гленна организовали любительский оркестр и пригласили его играть на гитаре, и несколько вечеров в неделю он приходил домой очень поздно. Расти вспрыгивал на перила веранды, идущей вокруг дома, откуда забирался на оконный карниз снаружи и подолгу смотрел в теплую кухню. Вечером, собираясь ложиться спать, Гленн видел, что Расти наблюдает за ним. Поймав его взгляд, Расти начинал мяукать и скрестись в окно.

– Мама, нужно впустить его в дом, – сказал Гленн. – На улице уже слишком холодно.

Мать не хотела об этом и слышать, уж слишком бурно реагировал на Расти ее кот. Поэтому Гленн, узнав, что неподалеку сдается дом, переехал туда. Новый дом оказался такой же монашеской келью, как его комната у матери, – маленький, голый, лишь с самой необходимой мебелью, но на этот раз Гленн был с приятелем. Он оставлял окно открытым, но Расти забирался в дом, только когда там не было хозяина. Он пристрастился к человеческой еде. Все, что готовил Гленн, он сначала тщательно обнюхивал и, если ему нравился запах, пробовал еду на вкус, выпрашивал непрестанным мяуканьем. Вымыв посуду, Гленн обычно укладывался на диван таким образом, чтобы Расти мог залезть ему на спину и массировать ее когтями. Лучшего массажа после тяжелой работы нельзя было и представить.

Живя у матери, Гленн привык в постели играть на гитаре, частенько засыпая с нею в руках. «Эта гитара стала мне лучшим другом», – однажды сказал он мне.

Возможно, поэтому Расти и возненавидел гитару. Поначалу, как только Гленн брал инструмент, чтобы выучить новую мелодию, кот сразу выскакивал в окно. «Да это всего лишь рок-н-ролл!» – со смехом кричал ему вслед Гленн.

Со временем Расти попривык и уже не убегал. Когда Гленн вынимал гитару из футляра, он медленно подходил и забирался внутрь, затем толкал лапкой крышку, пока она не падала, наглухо закрыв его. Непонятно, что он там делал, но, пока Гленн перебирал струны, кот находился внутри и даже не пытался выбраться наружу. Как только Гленн открывал футляр, чтобы убрать инструмент, Расти сразу выскакивал на пол. Затем он дожидался, чтобы Гленн улегся в постель, забирался к нему и укладывался рядом.

Вскоре Расти обленился и перестал ходить с Гленном в гараж, где тот окрашивал корпус «студебекера» в матово-черный цвет. После окраски машины Гленн стал меньше времени проводить в гараже, хотя двигатель работал с перебоями. Вместо этого Гленн все больше времени проводил с Расти на заднем дворе, где было много деревьев, на клумбах красовались цветы, а над ними порхали обожаемые его котом бабочки. В два года Расти стал огромным котом, но, как и его хозяин, был очень добрым и великодушным. Мух он убивал без всякого сожаления, но, если ему удавалось поймать в воздухе бабочку, он обязательно отпускал ее на волю. Как-то во время сильного ветра у одного из деревьев обломилась толстая ветка, и Гленн закрепил ее под углом к стволу, чтобы дородному Расти было удобно забираться по ней на дерево. Кот любил пристроиться на ветках и следить за птицами, а еще – заглядывать через забор в соседний двор. На своем дворе Расти знал каждую травинку, но никогда не выходил за его пределы.

– Я наблюдал за вашим котом, он никогда не выходит на улицу! – изумленно сказал Гленну сосед.

Гленн только плечами пожал:

– Такой уж он, Расти.

Расти был верным товарищем. Гленн рассказывал ему о своих удачах и неприятностях, пересказывал ему штуки и анекдоты, какие приходилось ему услышать, а Расти внимательно его слушал и… реагировал голосом. Если он был в настроении, то, пока Гленн обедал, без умолку что-то ему говорил. Если Гленн был чем-то расстроен, Расти сразу это улавливал, вспрыгивал ему на колени и внимательно смотрел в лицо умными понимающими глазами, склонив голову набок, как в тот первый день в гараже. Затем утыкался усатой мордочкой в его бороду, как будто спрашивал: «Дружище, у тебя все в порядке?» И Гленн терся лицом о его мордочку, мол, все в порядке, не волнуйся.

Расти помог Гленну наладить отношения с дочерью Дженни. С другими своими детьми Гленну не удалось сохранить близость, и Дженни одна могла дать ему почувствовать себя отцом, чего он всегда хотел. Согласно решению суда, она жила неделю у матери, а неделю у отца, и Гленн давал ей все, что только мог. Дженни его обожала, но он боялся, что со временем она тоже от него отдалится. Но теперь, когда появился Расти, этого можно было не опасаться. Дженни очень полюбила кота. Когда Гленн приезжал забирать ее у матери, она первым делом спрашивала, как поживает Расти. При встрече она вытягивала руки вперед, и Расти с разбегу вскакивал на них, как щенок.

Расти всегда был, как бы это выразиться, ширококостным. В пять лет, по прикидкам своего хозяина, он весил около двадцати пяти фунтов, хотя отказывался посидеть на весах, чтобы можно было сказать более точно. Гленн уверял, что это не жир, а мышцы, ведь он целыми днями лазает по деревьям. Но даже ему приходилось признать, что, когда Расти садится на задние лапы, он напоминает толстого Будду. Восьмилетняя Дженни считала Расти обрюзгшим и решила добиться, чтобы он похудел. Она брала его за лапки и двигала ими вперед и назад, как будто танцевала с ним ча-ча-ча. Затем укладывала спиной на пол, брала за задние лапы и двигала их по кругу, как будто тот ехал на велосипеде. Она называла это гимнастикой для растрясения жира.

– Расти, пора растрясать жир, иди ко мне, – подзывала она кота после завтрака.

Он тяжело вздыхал и, повесив голову, подходил к девочке, так как и не думал ей перечить. И, несмотря на эти упражнения, ночью ложился спать рядом с Дженни. Он просто любил ее, как любил ее Гленн. И когда в воскресенье вечером за Дженни приезжала мать, оба очень расстраивались.

Шли годы. Днем Гленн работал механиком, вечером приходил к матери пообедать или сделать что-нибудь по дому, ночи проводил с Расти или на встречах разведенных отцов. Он по-прежнему время от времени занимался «студебекером»: починил рулевое управление, коробку передач, нарисовал на боку языки красного пламени. У него не было окончательного плана. «Студебекер» стал его постоянным занятием, и он всегда что-то в нем переделывал, улучшал. По средам ездил в дансинг «Игле» послушать свою любимую группу. У него было много друзей среди музыкантов, они часто приглашали его на сцену сыграть несколько песен. Но он никогда не танцевал. Женщины приглашали его, но он неизменно отказывался. Он не хотел быть грубым, просто ему больше не хотелось с ними знакомиться, он приезжал сюда из-за музыки.

Когда его давний друг Норман Шварц задумал открыть дансинг в маленьком городке Уотербери, Небраска, – «Мы хотим вернуть старые добрые деньки, – сказал ему Норман. – Только старый рок-н-ролл и живая музыка», – Гленн предложил ему помочь убрать строительный мусор и настелить пол из досок, которые его друг купил, когда стали сносить старый спортивный зал около церкви Святого Майкла.

– Я думал, у тебя аллергия на работу руками, – пошутил Норман.

– Так оно и есть, но ради друга я готов и пострадать.

Они выпили пару кружек пива, вспоминая старину. Гленн перешагнул шестой десяток, а в его жизни из женщин были только мать и дочь. Помимо Нормана, у него был еще один верный друг – кот. И Гленн решил уйти на пенсию. Он представлял, что поедет домой, будет заниматься своим «студебекером», ходить на заседания группы поддержки бесправных отцов, играть на гитаре. В любое время будет ездить на рыбалку, помогать Норману в дансинге, общаться с Расти и заботиться о матери. Но когда заканчивался его последний день в авторемонтной мастерской, в нее вошла одна их постоянная клиентка и решительно заявила:

– Ни на какую пенсию вы не уйдете. Вы будете работать у меня.

Эта женщина руководила программой под названием «Новые перспективы» для обеспечения работой людей со специфическими возможностями.

– Я очень благодарен вам за предложение, но, извините, я ничего не знаю об этой работе.

– Она вам понравится. Приходите просто посмотреть.

Организация «Новые перспективы» занимала несколько низких бетонных строений на востоке Су-Сити. И снаружи, и внутри все выглядело очень простым и скромным, но так и было задумано. Гленн познакомился с работавшими там людьми. Бобби с энтузиазмом собирал бутылки, взывая к каждому, кто проходил через комнату. Мозг одной женщины был сильно поврежден после того, как ее сбил автомобиль, но она помнила дни рождения всех здешних обитателей и могла сказать, на какой день недели он приходился в тот или иной год. У Росса, диабетика с синдромом Дауна, весившего триста фунтов, случались припадки, и нужны были сильные руки, чтобы его удерживать. Обходя помещения, встречая этих специфичных людей, занятых работой, Гленн почувствовал, как в нем зарождаются энергия и чувство облегчения. Все эти годы он трудился над своей машиной, общался с Расти, приучался жить, как кошка, без обид и разочарований. И он не просто убивал время, а работал над собой, готовил себя к чему-то неизвестному – как выяснилось, к этой работе со слабыми и беззащитными людьми.

– Вы меня убедили, – сказал он. – Завтра приступлю к работе.

Уже через месяц Гленну не нужно было удерживать Росса во время припадков – он заранее чувствовал их приближение и всегда держал в кармане конфеты, чтобы поднять ему уровень сахара в крови. Гленн представлял всех приходящих в организацию «Новые перспективы» женщине с помутившимся рассудком, потому что видел, с каким удовольствием она демонстрирует свою память на дни рождения. Однажды он подошел к собирателю бутылок Бобби и сказал ему:

– У меня есть для тебя подарок, дружище, но ты должен оказать мне одну услугу.

– Какую, Гленн?

– Я хочу забрать твою шапку.

Бобби отшатнулся. Он каждый день надевал свою старую и грязную шапку и не собирался ее отдавать.

– Бобби, я достал тебе совершенно новую шапку, видишь, на ней еще этикетка.

Гленн показал ему ярко-рыжую охотничью шапку с надписью на этикетке «Головные уборы Грэхема». Бобби схватил ее и сразу поднес к носу – у него была привычка все нюхать. Затем отвернулся, медленно снял с себя старую шапку и протянул ее за своей спиной Гленну. Когда он снова повернулся, на голове у него красовалась рыжая шапка, а на лице сияла улыбка.

– Мы два года пытались уговорить его сменить эту старую шапку! – изумленно сказала женщина, которая наняла Гленна на работу. – Он никому ее не отдавал!

Устроившись на новую работу, Гленн стал реже бывать на встречах разведенных мужей. По вечерам он стал выступать с оркестром в дансинге «Игле» и в других музыкальных клубах города. Когда открылся концертный зал рок-н-ролла «Стом и Норман», Гленн не только играл с оркестром, но и принес бочонок пива и помогал его осушить. Официального открытия не было, как и рекламы и вывески на здании, на дорогах не было стрелок, указывающих путь к маленькому городку, но каким-то образом на вечер приехали более ста пятидесяти человек. В зале не было кондиционера, не хватало туалетных комнат, а стулья были одолжены у похоронного бюро – о чем свидетельствовали надписи на спинках, – но вся атмосфера была пронизана прошлым.

Можно было бы сказать, что наконец-то, после долгих лет тяжелой работы и разочарований, жизнь Гленна наладилась. У него были Расти, мать, дочь Дженни, уже старшеклассница, друзья и музыка. Он делал важное дело для людей, которых любил. Раз в месяц, когда дансинг «Стом и Норман» был открыт, он работал в нем: прочищал туалеты, стоял за стойкой бара, «кормил цыплят» – образное выражение, означающее разбрызгивание по полу не прилипающей к ногам мастики. Через некоторое время он заметил, что многие женщины сумели уговорить мужей посетить дансинг, но не всем удавалось упросить их потанцевать с ними. Поэтому он взял на себя дополнительное занятие: стал партнером на один танец для расстроенных жен из Айовы или Небраски – высокий привлекательный джентльмен кружил их в танце, давая возможность почувствовать себя счастливыми. Хотя, сказать по правде, он едва замечал их лица. Для него танец был еще одним способом получить удовольствие от музыки, помочь незнакомому человеку и провести время. Гленн Альбертсон любил танцевать – он уже забыл, как это приятно, – но для него танцевальный зал, несмотря на яркие огни, оставался однотонно серым.

Но однажды вечером, спустя шестнадцать лет после последнего развода и десять лет с тех пор, как Расти сумел добраться до его сердца сквозь корку зарубцевавшихся ран, Гленн Альбертсон увидел женское лицо. Он стоял за стойкой и смешивал напитки, когда поднял взгляд и увидел ее в зале. Она сидела за столиком у края танцевальной площадки и разговаривала с двумя подругами, и казалось, свет прожектора падал на нее одну. Это длилось всего мгновение, но Гленн в жизни не испытывал ничего подобного. В окружающем его сером однообразии будто что-то сверкнуло. А потом их взгляды встретились.

– Джо, займи мое место, – сказал он своему коллеге. – А я приглашу на танец вон ту женщину.

Он подошел и спросил, не согласится ли она потанцевать с ним. Она посмотрела на него и через секунду заминки ответила:

– Да, конечно.

Они вышли на площадку. Она оказалась меньше ростом, чем он ожидал: ее голова находилась на уровне груди, и все-таки, когда они начали танцевать, казалось, что они очень подходят друг другу. Она молчала, думая о чем-то своем, но, когда подняла на него взгляд, ее глаза словно вобрали его в себя, немного помедлили, а затем неохотно стали смотреть в сторону. Он вел ее в танце, не чувствуя ее веса, только ее теплую руку и все время думал о ее взгляде.

– Меня зовут Гленн.

– А меня Вики, – ответила она.

Они быстро двигались в танце, и он едва замечал окружающее их серое море лиц.

– Вы живете где-то поблизости?

– В Спенсере.

Танец закончился, и он слегка обнял ее за талию. Если бы она захотела уйти, он отпустил бы ее, но она осталась стоять с ним, даже слегка оперлась на его руку, позволив поддержать себя. Где-то, за пределами круга, в котором были одни они, раздалась барабанная дробь, означающая начало другого танца, и Гленн легко повел ее по площадке, слегка прижимая к себе, и хотел только одного: чтобы эта песня не кончалась.

– У меня был очень приятный вечер, – сказал он Расти, когда добрался до дома. – По-настоящему приятный вечер.

Огромный кот приоткрыл сонные глаза и мяукнул, попросив еды.

2

Я всегда любила танцевать. В детстве, когда наша семья жила на маленькой ферме близ городка Монета, Айова, мама и папа учили нас, детей, танцевать под музыку, которую передавали по старенькому радиоприемнику. В девятнадцать лет я уже работала на картонной фабрике в Манкато, Миннесота, и танцевала все вечера напролет. На танцах я познакомилась со своим первым мужем, и они же помогли мне перенести самые мрачные дни после развода. Я одна растила дочь и только в тридцать лет стала посещать колледж, совмещая учебу с работой, так что не могла себе позволить тратить время попусту, да у меня его и не было. Но я никогда не считала танцы пустым времяпрепровождением – я просто жить без них не могла. Когда я слышала музыку и выходила на танцевальную площадку, я чувствовала себя так, как будто и не было тех шести операций после неудачного удаления матки и тех десяти лет, которые я прожила с мужем-алкоголиком. Даже глубокой ночью, уложив дочку спать, вымыв посуду и сделав последнее домашнее задание, я часто шла на кухню, ставила пластинку и танцевала одна, для себя.

Все годы служения в библиотеке Спенсера я выкраивала минутку, чтобы насладиться радостью движения под музыку, – рабочий день подходил к концу, библиотека закрывалась, и мы с Дьюи принимались прыгать и кружиться между стеллажами с книгами. На публичных мероприятиях я танцевала с моими друзьями-мужчинами и с ухажерами. Я даже одна ходила на танцы, но только не в Спенсере – мне не хотелось, чтобы меня, директора публичной библиотеки, видели танцующей с неизвестным партнером, не хотелось подавать повод для сплетен.

Поэтому я ездила в разные места: в знаменитый дансинг «Руф Гарден», что находится в двадцати милях от Спенсера; в любимые места моей подруги Труди в Уортингтоне, Миннесота; в более респектабельные клубы в Су-Сити. Мужчины ухаживали за мной, но все как-то неудачно. Один ухажер в первый же вечер счел нужным предъявить мне в качестве намека на свою свободу свидетельство о разводе. На следующий день мне позвонила его жена и угрожала, что убьет меня! Оказалось, что ее муж – полный тезка своего дяди и предъявил мне его свидетельство.

Один ковбой из Су-Сити повел меня в загоны для коров, обреченных на забой, желая показать, как они прекрасны при лунном свете. Затем повез меня к себе домой и продемонстрировал, как делать пули. Мужчина из Миннеаполиса пригласил меня провести выходные дни на его парусной шлюпке. Вдруг подул сильный ветер, и меня укачало до тошноты. На следующее утро он поведал мне, что больше всего в мире ему нравится какое-то местечко в Италии, и спросил, где я предпочитаю отдыхать. Я в жизни не выезжала за пределы Айовы и Миннеаполиса и поняла, что из нашего знакомства ничего не выйдет.

Впрочем, всерьез я и не думала заводить себе постоянного поклонника. В обществе мужчин мне было весело и приятно, особенно на танцах, но и без них я не скучала. Я с увлечением занималась своей библиотекой, у меня были замечательные родственники и отличные подруги, а еще – изумительный кот по имени Дьюи Читатель Книг. Работа с ответами на письма его поклонников падала в основном на меня, но он никогда не воспринимал меня просто как помощницу. Мы с ним были товарищами, близкими друзьями. Мне не приходилось чем-либо жертвовать ради нашей дружбы, тем более ради работы с почтой, приходившей на его имя. Я была довольна своей жизнью и отмахивалась от советов некоторых бесцеремонных доброхотов серьезно задуматься о своем будущем. Вместо этого я предпочитала заниматься тем, что считала для себя важным: воспитанием и помощью дочери, заботой о своих родителях, общением с друзьями и приложением всех своих сил и способностей к исполнению давней мечты – превратить библиотеку в необходимый для жителей Спенсера центр общения. Я бесконечно радовалась тому, что у меня есть дочь, что моя профессия библиотекаря отвечает моему призванию, что я с детства люблю кошек и обожаю танцевать!

А потом Дьюи не стало.

В нескольких предложениях невозможно выразить все, что связывало меня с Дьюи. И все же, вспоминая о нем, я всегда возвращаюсь к строкам из своей первой книги: «Дьюи был моим котом. Он был послан мне Провидением для любви и утешения. И я отвечала ему тем же. Он не заменял мне ни мужа, ни ребенка. Ведь я не страдала от одиночества, со мной всегда были мои многочисленные и верные друзья. И жизнь моя не была пустой и бессодержательной – работа доставляла мне радость и чувство удовлетворения. Но сознание, что Дьюи где-то рядом, согревало мне душу, даже если в течение дня он ни разу не попадался мне на глаза. Мне казалось, что мы всегда будем с ним вместе».

Но, увы, ничто не вечно. И Дьюи, мой нежный и преданный друг, Дьюи, который своим общительным и доброжелательным характером изменил атмосферу в библиотеке, внес новую, живую струю в общественную жизнь города, – уснул навеки.

Без него библиотека, где я больше двадцати лет служила директором, в которую я вложила столько душевных сил и энергии, перестала быть моей библиотекой. Отчасти в этом повинны мои натянутые отношения с библиотечным советом из-за его попытки убрать Дьюи, поскольку он состарился и стал немощным. Но после девятнадцати лет пребывания Дьюи в стенах библиотеки мне вдруг стало в ней холодно и одиноко.

Как всегда, я пыталась найти успокоение в работе. Мне нужно было выполнить кое-какие проекты, хотелось, пользуясь созданным Дьюи и мною заделом, окончательно превратить библиотеку из хранилища книг в привлекательное для людей место, где они могли бы свободно и с пользой общаться друг с другом.

И еще я хотела написать книгу о Дьюи. Я чувствовала, что обязана воздать долг его памяти за годы его бескорыстного служения мне и жителям Спенсера. Ведь не случайно известие о его смерти было помещено в 270 газетах, не случайно в библиотеку поступило более тысячи писем от его поклонников с выражением соболезнования. Значит, он не зря прожил свою жизнь. И мне казалось, что мой долг – поведать миру о том важном завете, который он оставил после себя: «Никогда не сдавайтесь! Ищите свое место в жизни! И вы сможете сделать ее более справедливой и счастливой!»

Но я заболела. После смерти Дьюи у меня появилось инфекционное заболевание верхних дыхательных путей, и, как я ни лечилась, оно не проходило. Я много лет страдала очень серьезной болезнью еще с тех пор, как мне в возрасте двадцати четырех лет удалили матку – причем я об этом узнала, только очнувшись после анестезии. Эта операция нанесла огромный вред моей иммунной системе. Каждые три-четыре года, стоило мне заболеть тонзиллитом, как в итоге я оказывалась в больнице. И Дьюи всегда помогал мне переносить и болезнь, и восстановление после нее.

Но на этот раз все было иначе – у меня болели и душа, и тело. В декабре я напрягала все силы, чтобы ответить на каждую просьбу, касающуюся Дьюи, и в январские каникулы уже чувствовала ужасную усталость и слабость. В феврале слабость распространилась на мышцы и легкие. К началу марта я уже с трудом вставала с постели. В апреле, чтобы сберечь силы, я стала работать дома, за частичную оплату. Мой доктор перепробовал все возможные способы лечения, но состояние мое продолжало ухудшаться, меня мучили тошнота, головные боли, приступы лихорадки. Мой желудок принимал почти исключительно соленые крекеры. Доктор провел мне различные исследования, но причин моего заболевания так и не обнаружил. В мае я вернулась на работу, но работать как прежде не смогла. Меня направляли к специалистам в Су-Сити и в Миннесоту, но поездки в машине только окончательно меня вымотали. К концу месяца меня одолевала такая слабость, что я вынуждена была отдыхать в постели даже после душа.

Все считали, что у меня депрессия. Это действительно было так: смерть Дьюи и резко ухудшившиеся отношения с библиотечным советом нарушили мое душевное равновесие. Но не депрессия стала причиной моей болезни – я погрузилась в депрессию из-за болезни. И никто не знал, что со мной происходит. Я лежала и думала: «Вот и все. Так я проведу остаток своей жизни: не смогу вставать с постели, никуда не смогу пойти, ни с кем не буду видеться. А потом умру».

Двадцать лет назад я развелась с мужем, стала матерью-одиночкой и зарабатывала в год двадцать пять тысяч долларов. Для того чтобы достичь успехов в работе, я стала изучать в колледже библиотечное дело, а это означало четыре раза в месяц, по выходным, тратить только на дорогу в Су-Сити и обратно четыре часа, да еще десять часов сидеть на лекциях. А тем временем моя дочь – самое дорогое для меня существо – оставалась одна. Я с болью сознавала, что, хотя по окончании учебы я смогу лучше ее обеспечивать в финансовом отношении, в настоящее время эта учебалишает меня возможности уделять ее воспитанию больше времени. Даже спустя многие годы я вспоминаю гнетущее одиночество вечеров, которые я проводила в библиотеке после ее закрытия, смертельную усталость, которую я с трудом преодолевала, чтобы выполнить домашние задания, как мне приходилось убеждать себя не поддаваться слабости, не отказываться от поставленной цели. Порой мне казалось, что я больше не выдержу этой нагрузки, что я уже исчерпала все свои душевные и физические силы.

И в эти страшные моменты вдруг появлялся Дьюи. Он вспрыгивал ко мне на колени, выбивал из пальцев ручку, бил лапкой по клавишам компьютера и бодал меня своей головкой, пока я не уступала его намекам и не вставала из-за стола. Тогда он опрометью выбегал из кабинета и мчался по темному проходу между стеллажами. Порой мне удавалось заметить, в какую сторону он свернул, иногда я никак не могла его найти и поворачивалась, чтобы вернуться к своим занятиям, и тут понимала, что все это время он стоял у меня за спиной! Надо было видеть его физиономию, когда я удивленно вскрикивала. Могу поклясться, что он смеялся!

И сейчас он снова пришел ко мне на помощь. До того как начались серьезные проблемы с моим здоровьем, я дала себе слово написать о нем книгу, а я не из тех, кто отказывается от своего обещания, даже если оно дано самой себе. По вечерам, когда я заканчивала посильную работу для библиотеки, я усаживалась на кухне со своим другом и соавтором Бретом Уиттером и рассказывала ему про Дьюи. И чем больше я о нем говорила, тем сильнее он оживал в моих воспоминаниях. Я словно наяву видела, как он припадал к полу и готовился к броску, напряженно следя за дергающейся перед его глазами красной шерстяной нитью из моего клубка. Стоило мне отвернуться, как он бросался вперед и вцеплялся в нее всеми четырьмя лапами. Как подергивался его носик, когда он придирчиво принюхивался к положенной ему в миску еде и вдруг резко дергал лапкой и удалялся – не понравилось! Я хохотала, вспоминая, каким жалким, мокрым и сердитым он становился после процедуры мытья, которую мы проводили всего два раза в год. Как потом он длинным язычком подолгу вылизывал свои влажные лапки; как сжимал лапку в кулак и тщательно чистил ею свои ушки. Я с улыбкой вспоминала, как, заботясь обо мне, он три раза в день заходил в мой кабинет, забирался на стеллаж с книгами и сосредоточенно обнюхивал вентиляционное отверстие под потолком.

О некоторых вещах мне трудно было говорить. О самоубийстве брата… О смерти матери… И, помню, я просто боялась заговорить о том, как мне удалили грудную железу. Я держала это в тайне и даже спустя годы чувствовала себя ущемленной. Я боялась даже себе признаться, что, когда доктор определил рак молочной железы, во мне все оборвалось. Больше никто меня не приласкает, никто не скажет мне заветных, ласковых слов! Один Дьюи был постоянно рядом со мной, час за часом, день за днем. Один он давал мне возможность физического контакта, которого я жаждала.

А когда я в первый раз стала рассказывать о смерти Дьюи – как он посмотрел в мои глаза, словно умоляя о помощи, когда я держала его на руках в кабинете ветеринара, – я не удержалась и разрыдалась. Прошло уже столько времени, но я по-прежнему остро переживала свое потрясение, когда доктор Бил сказал: «Я ощущаю сильное уплотнение. Это злокачественная опухоль, и она стремительно разрастается. Он очень страдает. Мы ничем не можем ему помочь».

Но за этим воспоминанием следуют и другие. Помню холодную поверхность стола в кабинете, на который я постелила любимое старенькое одеяльце Дьюи, помню, как он тихо урчал, словно успокаивая меня, как он расслабился и прислонился головкой к моей руке. Помню выражение доверия в его золотистых глазах, как страх в них сменился умиротворением, как больно сжималось у меня сердце, когда я сквозь слезы шептала ему: «Все хорошо, Дьюи, все хорошо. Все будет хорошо, малыш».

Помню, я посмотрела ему в глаза и поняла, что я осталась одна.

Могло показаться, что в моем состоянии все эти разговоры и тяжелые воспоминания, трудная работа над книгой должны были еще больше подорвать мои силы. Но получилось наоборот – книга меня поддерживала. Когда ты настолько больна, что стоит повернуться в постели, как у тебя начинается приступ рвоты; когда единственное, что удерживается у тебя в желудке, – это крекеры; когда никто не в силах заверить тебя, что когда-нибудь ты обязательно выздоровеешь, – то в один «прекрасный» день так легко и просто перестать сопротивляться болезни. А если ты сегодня отказался от борьбы, то чем это может окончиться?

Я не сдавалась, потому что с нетерпением ждала вечера, который посвящала воспоминаниям о Дьюи. Даже в те дни, когда у меня хватало сил только на то, чтобы добраться до ванной, я лежала на диване, прижимая к уху телефонную трубку, и говорила про Дьюи.

Когда я читала первые наброски книги, я почти чувствовала, что он сидит у меня на плече и читает вместе со мной. «Нет, – порой говорил он мне, – это было не так». Услышав этот воображаемый шепот сомнения, я более внимательно перечитывала конкретный абзац или предложение. Я старалась как можно более точно описать Дьюи и его роль в моей жизни и жизни окружающих. И чем больше подробностей я припоминала, тем более живым и близким он мне казался. И чем сильнее я ощущала его присутствие, тем больше убеждалась, что книга пишется правильно и правдиво. Слово за словом меня охватывало чувство близости к нему, почти физическое.

В августе я приняла решение. Я устала выслушивать мнение специалистов. Устала тратить на дорогу в машине два часа, чтобы рассказать о своей жизни новому доктору, который не в состоянии понять, что со мной происходит. Мне надоело в конце дня падать на пол от изнеможения, надоело с трудом заставлять себя встать с дивана, когда подступала рвота. Я поняла, что только я сама смогу справиться с болезнью. После шести месяцев непрестанных размышлений о Дьюи я прониклась силой его духа и волей к жизни. Я искренне в это верю. Его неукротимая воля к жизни, его оптимизм придали мне сил.

Я уволилась из библиотеки. Это не означало, что я чувствовала себя побежденной. Я претворила в жизнь все свои самые важные планы и ушла на своих условиях. Члены библиотечного совета, да благослови их Господь, помогли мне в этом. Устранив одну из двух причин моего стресса и необходимость ежедневно подвергаться опасности заразиться микробами, я сразу почувствовала себя лучше.

Я изменила режим питания, сократила прием медикаментов. Заставила себя не думать о том, чего мне нельзя, и вместо этого сосредоточилась на мысли о том, как вернуть себе силы. Я понимала необходимость укрепить свои мышцы, разработать суставы, но я терпеть не могла заниматься гимнастикой. Поэтому я обратилась за помощью к танцам. Сперва я по нескольку минут шаркала под музыку по гостиной, после чего без сил падала на диван. Спустя некоторое время я уже покачивалась в такт музыке и ногой отбивала ритм. А через несколько месяцев – именно месяцев, а не дней – я уже по-настоящему танцевала!

К Рождеству я настолько окрепла, что стала подумывать, не съездить мне куда-нибудь на танцы. Но мне хотелось провести этот первый, знаменательный для меня вечер в лучшем дансинге округа – в клубе рок-н-ролла «Стом и Норман», с моей любимой группой «Эмбере».

Этот классный, не рекламирующий себя дансинг находился в маленьком городке Уотербери, Небраска, в двух часах езды от Спенсера, и занимал помещение бывшего школьного спортзала. Проезжающие по дороге люди даже не подозревали о его существовании – это были всего два жилых квартала среди обширных кукурузных полей, так что городок был не просто маленький, а крохотный, скорее скромный населенный пункт. Я называла его про себя городком с одной собакой, так как постоянно видела одну и ту же пятнистую дворняжку, сидящую у единственного перекрестка, но однажды я шла по улице и поняла, что, пожалуй, в Уотербери собак не меньше, чем людей. Он чем-то напоминал мой родной городок Монета, Айова, где в 1950-х годах, когда я там жила, едва насчитывалось пятьсот жителей, но с тех пор его население уменьшилось до пятидесяти человек. Монета перестала существовать как город после того, как в 1959 году власти штата закрыли ее старую кирпичную школу. Уотербери не прекратил существование, когда штат Небраска закрыл его единственную школу, но дряхлел на глазах. В нем проживало порядка восьмидесяти человек, и единственным коммерческим предприятием – помимо дансинга «Стом и Норман» – был бар «Визжащая пила».

Снаружи дансинг выглядел совершенно непритязательно. Бывший спортивный зал располагался на окраине городка, в приземистом бетонном корпусе, едва различимом за деревьями. Стоянка представляла собой засыпанную гравием дорогу перед фасадом с узкими газонами по бокам. Деревянный пологий настил вел к простой металлической двери. Внутри, в конце узкого коридора, была билетная касса, за которой обычно сидела жена Нормана Джанетта. От кассы через узкую дверь ваш взгляд падал на танцплощадку и сцену. Это была обыкновенная деревянная сцена, какие можно было увидеть в любой американской школе в период с 1916 по 1983 год, посередине ее виднелась передняя часть установки 1955 года для цветомузыки. Она была черной, с нарисованными по бокам языками пламени, и, когда оркестранты нажимали на кнопку, мотор начинал работать и вращать колеса с разноцветными фонарями.

Эта установка создавала определенное настроение, потому что когда вы входили в зал, то попадали в непривычный для вас великолепный мир 1955 года. Зал без единого окна был очень широким, освещался скрытыми лампами и двадцатью гирляндами, соединяющимися над шаром из кусочков зеркала, который вращался в центре высокого потолка. На прикрепленных к стенам платформах на высоте двадцати футов красовались три американских мотоцикла 1950-х годов, два из них ярко-розового цвета. Стены под ними разрисованы гитарами, статуями и украшены черно-белыми фотографиями Мэрилин, Элвиса и Джеймса Дина. Над дверью была укреплена классическая, тоже 1955 года, приборная панель, а вдоль задней стены установлены скрепленные по пять-шесть штук стулья с откидными сиденьями, отполированными до блеска за время служения в спортзале. В противоположных углах зала находились два обыкновенных современных бара, но столы и стулья для отдыха, отделенные друг от друга низкими стойками, вызывали воспоминания о школьных столовых. На стенах по-прежнему висели щиты с баскетбольными сетками. Казалось, ты попал в мир воспоминаний о школьном бале для старшеклассников. Когда в этот зал набивалось двести человек и великолепный оркестр попеременно исполнял классический рок и блюзы, лучшего места в мире невозможно было найти.

Я настроилась поехать в этот дансинг, послушать игру «Эмбере» и, разумеется, непременно танцевать. Но не для того, чтобы найти себе ухажера, а чтобы доказать себе, что могу оторваться от дивана, победить слабость своего тела и наслаждаться жизнью.

Вот так получилось, что 15 марта 2008 года, спустя полтора года после того, как смерть Дьюи роковым образом отразилась на моем здоровье, я ехала в машине со своими подругами Труди и Фейт в Уотербери, Небраска. Я еще не выздоровела, напротив, была еще очень слабой и время от времени опускала окошко, чтобы удержаться от рвоты, но никому в этом не признавалась. Мне надоело говорить о своем здоровье, надоело отвечать на вопросы людей, как я себя чувствую. Я просто хотела повеселиться, поэтому делала вид, что все в полном порядке. К тому же это я уговорила Труди и Фейт на эту поездку, не возвращаться же домой!

Мы приехали пораньше, так как мне необходимо было сидеть, а столы вокруг танцевальной площадки люди занимают очень быстро. Я не знала, чего от себя ожидать после целого года, проведенного в постели, но чувствовала окружающую меня энергию. Как только «Эмбере» начали играть, я невольно стала отстукивать ногой такт. Ко второму перерыву на отдых я станцевала уже четыре танца. Я маленького роста, чуть выше пяти футов, и всегда была худощавой, но за время болезни похудела до девяноста пяти фунтов. Мне было трудно подниматься по лестнице, а из-за от долгого стояния на ногах начинала кружиться голова. Но танцы совершали во мне чудо. Пока я двигалась под музыку и не напрягалась для разговора, я ощущала прилив сил. Но стоило музыкантам сделать перерыв между песнями, как они меня покидали. Когда один молодой человек попросил меня станцевать с ним еще один танец, я едва смогла извиниться и побрела к своему столику.

И вот, когда я сидела и старалась отдышаться, появился он. Я не видела, как он подошел, и точно знаю, что я ни разу его не встречала. Просто я подняла глаза и увидела стоящего передо мной человека. Он протянул руку и пригласил меня на танец.

– Конечно, – сказала я.

При его высоком росте и могучем телосложении он танцевал с удивительной легкостью и изяществом. Я была благодарна ему за то, что он не пытается прижиматься ко мне, не носится со мной по всей площадке, не говорит обычных в таких случаях пошлостей, а предпочитает молчать. Мне было очень приятно танцевать с ним. Через некоторое время я подняла голову и посмотрела на его лицо. Оно было поразительно красивым, на губах играла спокойная улыбка, борода была аккуратно подстрижена. Но меня поразили его глаза, устремленные на меня. Он смотрел на меня не так, как обычно смотрят на партнершу по танцу, а словно заглядывал в мою душу. С первого взгляда я поняла, что, если этот человек поймет, как я слаба, он сразу проводит меня к нашему столику и заботливо усадит.

Но мне еще не хотелось сидеть, и, когда музыканты перестали играть, я почувствовала на талии его руку и слегка откинулась на нее, позволяя ему поддержать меня. По его встревоженным глазам я видела: он понял, что со мной что-то не так, но ничего не сказал, а только поддерживал меня. Когда музыка снова заиграла, он повел меня на тустеп.

– Мне нужно посидеть, – неохотно призналась я после четвертого танца.

Он проводил меня к столу и сел напротив. Мои верные подруги забросали его вопросами. Я сидела словно в тумане, едва переводила дух, и его ответы тонули в общем шуме, я видела лишь его добродушную улыбку. Когда у меня закружилась голова, я протянула руку к стакану с водой и случайно опрокинула его на пол. Он подхватил его, нашел тряпку и вытер стол. Мы станцевали с ним еще несколько танцев, не могу сказать, сколько именно, помню только, что музыка стихла, и народ стал расходиться.

– Мне пора идти, – сказал он и поцеловал мне руку. – Было приятно с вами познакомиться.

В то время как я благодарила его за приятный вечер, он обошел вокруг стола и неожиданно поцеловал меня в щеку. Такой смелый поступок со стороны незнакомца в другое время вывел бы меня из себя, но теперь, когда он уходил, я только подумала: «Что ж, это было очень приятно».

– Как его зовут? – спросила я подруг, когда мы вышли на улицу и свежий мартовский ветерок остудил мне голову. – Пол, да?

– Бог с тобой, Вики! – воскликнула Труди. – Его имя Гленн.

И хотя я не запомнила имя этого парня, он произвел на меня сильное впечатление, и стоило мне о нем подумать, как у меня повышалось настроение.

Думаю, дело было в его глазах. Может показаться странным, но, когда в тот вечер я посмотрела в глаза Гленну Альбертсону, я почему-то подумала про Дьюи. Когда я достала Дьюи из ящика для возврата книг, завернула в одеяло и прижала к себе, он был холодным как лед. Подушечки его лапок были обморожены, пульс не прощупывался. Он в первый раз увидел меня, но поднял головку, и я увидела в его глазах теплую доверчивость.

Я поняла, что Гленн – джентльмен, по его деликатной манере вести себя во время танца. По тому, как он поддерживал меня во время перерывов, я поняла, что он человек чуткий и внимательный. По тому, как он говорил с моими подругами, – что он человек добрый. Но в его глазах было еще что-то. В них читалась мудрость взрослого человека и открытая симпатия. Подобно Дьюи, он не просто смотрел на меня, а видел меня. И позволял мне видеть себя. И я увидела в его глазах не просто доброту, но страх и боль, и еще глубокое удовлетворение и гордость.

«Его послал мне Дьюи», – подумала я, увидев его глаза. Эта мысль промелькнула у меня в голове, а в следующую секунду я поняла, что просто они очень похожи – Дьюи и Гленн. Но та мысль засела у меня в голове. Его послал мне Дьюи. Казалось бы, это невозможно, но любовь настолько сложное и таинственное чувство, настолько нелогичное, что разве можно знать это наверняка?

Одно я точно поняла: я хочу снова видеть его. И я позвонила жене Нормана Джанетте.

– На прошлой неделе в вашем дансинге я познакомилась с одним парнем по имени Гленн. Высокого роста, с бородой, с приятной улыбкой, отличный танцор.

– Я его знаю, – сказала Джанетт.

– Ну и что это за человек? Хороший или плохой?

– О, конечно хороший! – взволнованно воскликнула Джанетт. – Очень хороший.

Я не знала, что Гленн в течение нескольких лет помогал им в дансинге, не знала, что он дружил с Джанетт и Норманом еще со школы. В тот момент я практически ничего о нем не знала, кроме того, что он был самым открытым и внимательным человеком из тех, кого я встречала.

– Я могу это устроить, – оживленно сказала Джанетт. – В школе у меня это здорово получалось. Я позвоню ему, если хочешь.

Спустя несколько часов мне позвонил Гленн. Мы поговорили примерно полчаса, через несколько дней – немного дольше. Вскоре мы перезванивались каждый вечер, а там и по два-три раза в день. Мы говорили буквально обо всем – о нашей работе, о наших кошках (хотя я не сказала ему про книгу), даже о политике и о религии. Мы едва дождались, когда снова можно будет поехать в дансинг «Стом и Норман». Только ради того, чтобы потанцевать с ним, говорила я себе, он такой замечательный танцор. Но мое возбужденное состояние, в котором я пребывала весь долгий путь до Уотербери, подсказало мне, что это неправда. Мне казалось, я просто выпорхну из машины и полечу к нему!

Мы немного опоздали по вине Фейт, и перед билетным окошком уже выстроилась очередь. Когда мы оказались у кассы, я увидела, что Гленн стоит у входа внутри и ждет меня. Он был в черных джинсах и черной рубашке, и по тому, как он держался, я поняла, что он тщательно готовился к этому вечеру. Затем я увидела у него в руке букет красных роз, и мое волнение улеглось. Я подошла и без колебаний поцеловала его в щеку. Не помню, что он сказал, помню только, как мы танцевали, и мне казалось, что мы танцуем вместе всю жизнь. Когда в середине вечера оркестр взял первые аккорды песни Ронни Милсепа Lost in the 50s Tonight, я взглянула ему в глаза и в сотый раз увидела в них тепло и – приглашение. «Я открыт, – говорили они, – я пришел из-за тебя и никогда тебя не обижу».

– Это моя любимая песня, – сказал Гленн, когда песня окончилась, и промурлыкал: – «Шу-боп, шу-би-боп, так реально, так точно».

– И моя, – сказала я. Потом прислонилась головой к его широкой груди, как раз на уровне сердца, и подумала: «Вот я и дома».

А если бы в тот момент я знала про три его брака и пятерых детей? Должна признаться, все равно я заинтересовалась бы Гленном Альбертсоном. Возможно, если бы я знала обо всем этом перед первым танцем, все сложилось бы иначе. Но после второго проведенного с ним вечера я уже не могла его оставить. Нам предстояло познакомиться поближе, и, когда передо мной развернулась лента его жизни, я уже не сомневалась в его характере. Один развод мог говорить об ошибке. Но три развода? После такого человек перестает указывать пальцем на других и начинает разбираться в себе. Но Гленн уже проделал эту работу. Вот почему чем больше я узнавала о его жизни, тем больше проникалась к нему уважением. Я встречала много мужчин, замкнутых, скрывающих свои эмоции, которые предпочитали говорить только о спорте. Гленну пришлось пережить куда больше, чем им, и все-таки он смог поделиться со мной своею болью. Он поднимал меня как перышко, разбирал и чинил мою машину, делал мне великолепный массаж и даже стриг меня; он приносил мне цветы, целовал меня и дарил ощущение, что я самая красивая женщина в Айове. Но самое главное – он был со мною честным и откровенным.

Однако для развития наших отношений было одно серьезное препятствие. Дело в том, что мне очень нравилась моя одинокая жизнь. Я прожила одна больше тридцати лет и не намеревалась отказываться от своей независимости. Как я часто говорила: «Мне нужен только такой мужчина, чтобы я могла повесить его в шкафу, как старый костюм, и доставать только в тех случаях, когда мне захочется танцевать». И я не шутила. В шестьдесят лет я не думала о том, чтобы начать жить с мужчиной. Я отдала дочери и библиотеке все, что у меня было, и гордилась своими достижениями. У меня было много старых друзей, которые дарили мне любовь, поддерживали меня, с которыми мне было очень весело. У меня были дочь и внуки. Я организовала четырнадцать свадебных вечеринок, продумывая их план и оформление. Я ушла на пенсию, но все еще присутствовала на заседаниях библиотечных советов по всему штату, поэтому все время разъезжала. Я всегда буду помнить, как в Новом Орлеане после шумного вечера, проведенного с коллегами, мы уселись в такси, и через несколько минут водитель повернулся к нам и сказал: «Поверить не могу, что вы – библиотекари. Видно, вы здорово провели время!»

Конечно здорово! Библиотекари не классные дамы с высокими прическами, которые только и знают, что шикать на окружающих. Мои коллеги – люди высокообразованные и деловые. Мы боремся против цензуры. Мы одними из первых осваиваем электронные книги и компьютерную сеть. Мы изучаем читательские интересы, повышаем свой уровень образования, занимаемся творчеством. Работа наша очень трудная и интересная, а когда в штате служащих есть и кошка, это придает ей еще больший интерес. Вот почему мы ее так любим.

И хотя я уже не работала в библиотеке и рядом со мной уже не было дорогого Дьюи, пока я не болела, я испытывала полное удовлетворение своей жизнью. Все дни у меня были заняты разными делами, а вечером я с наслаждением возвращалась к своему одиночеству. Я ела и ложилась спать, когда мне этого хотелось, смотрела те программы или фильмы по телевизору, которые отвечали моему вкусу. Так почему же я должна была отказаться от всего этого ради мужчины?

И тем не менее я была безмерно увлечена Гленном, и мне эта нравилось! Правда, иногда я сопротивлялась, пыталась убедить себя, что мне не нужны слишком тесные отношения, но стоило позвонить Гленну (одно время мы перезванивались по семь раз в день), и я всегда уступала – не под его давлением, не его шарму, а его нежности, его способности понимать меня, его несомненной любви ко мне. Когда я рассказывала ему о Дьюи, он не просто слушал, а задавал вопросы, проникался моими чувствами и настроением. Кое-кого из мужчин могла оттолкнуть моя любовь к коту, но, казалось, Гленн видел, какая я на самом деле, и, судя по всему, ему это нравилось.

И у него тоже был любимый кот. Гленн тоже очень часто рассказывал мне о Расти. Говорил, какой он умница, как сразу подходит, стоит его позвать, что он непременно мне понравится, так как приветливо встречает незнакомых людей. И он не просто ласковый домашний котик, вовсе нет! Он поразительно самостоятельный и крутой кот. Он спит в футляре из-под гитары и любит острое начо! Он сражается с питбулями, но ловит и отпускает бабочек. Стоит Гленну крикнуть: «Расти, пора мыться!» – как он бежит со всех ног – не от ванны, а к ней! Расти очень любил воду, мог часами лежать в ванной и блаженствовать.

– Ты увидишь его в ванне, – сказал Гленн. – Это что-то невероятное.

В первый раз он уговорил меня зайти к нему именно для того, чтобы познакомиться с Расти. Я еще быстро уставала, поэтому сразу присела на диван. Не успела я оглянуться, как Расти оказался рядом и стал с мурлыканьем тереться о мои ноги. А через минуту уселся мне на колени. Он был очень крупным, раза в три тяжелее Дьюи. Но по натуре был такой же плюшевый мишка, как и Гленн. Встреча с Расти подтвердила все мои ожидания относительно человека, которого я уже начинала любить.

После этого Гленн пригласил меня познакомиться с его мамой. Хотя ей было за восемьдесят, она по-прежнему жила одна в своем доме и сама ухаживала за газоном. Я очень стеснялась идти в гости к любимой матери своего друга, но оказалось, что она давно уже следила за жизнью Дьюи по газетам. Поэтому я стала рассказывать ей разные истории о Дьюи: как он влезал на кресло к девочке-инвалиду и заставлял ее смеяться; как развлекал детишек, остающихся в библиотеке, пока их родители были на работе; как сидел на левом (только на левом) плече бездомного, который специально приходил к нам в библиотеку пообщаться с котом. Она слушала и улыбалась, угощала меня кофе и домашним печеньем. Можно сказать, магия Дьюи продолжала действовать, смягчив наши сердца. Разве могла я не полюбить женщину, которая любила Дьюи? И могла ли мать Гленна не доверять матери Дьюи?

Как только наступила весна, Гленн повез меня в Пирс, где в детстве проводил летние каникулы. Он показал мне старый бабушкин дом и мастерскую, в которой он полюбил машины. Мы остановили машину под единственным огромным деревом, неподалеку от перекрестка, куда Гленн бегал посмотреть на паровоз со стелющимися за ним клубами черного дыма, сидели в ней и целовались. Потом съездили в дансинг «Стом и Норман», и Гленн извинился перед Норманом за то, что больше не может работать у него барменом, потому что предпочитает танцевать со мной. Однажды вечером, после обеда в ресторане, он привез меня к большому и красивому загородному дому.

– Что это? – спросила я.

– Здесь я жил со своей первой женой.

Вот тут я растерялась, внезапно вспомнив, почему не думала о серьезных отношениях с мужчиной: я считала их сложными и непредсказуемыми.

Но сомнение длилось не дольше секунды. Потому что этого мужчину я понимала. Хотя я и не знала доподлинно всей его жизни, но знала его сердце, и мне было с Гленном легко и уютно. В ту весну я читала последние гранки книги и испытывала уверенность, которая всегда меня охватывала, если я чувствовала присутствие Дьюи. В двадцатый раз я перечитывала последние страницы, где говорилось о том, чему научил меня Дьюи.

«Найди свое место в жизни. Довольствуйся тем, что имеешь. Относись ко всем по-доброму. Живи честно и порядочно. Думай не о материальном благополучии, а прежде всего – о любви. И тогда тебе никогда не придется ждать любви – она всегда будет с тобой».

Я пригласила Гленна в Спенсер на День памяти. На каждое свидание он приходил с великолепной розой. Я храню каждую из них, засушивая в своей рабочей комнате, где делаю шкатулки для драгоценностей. Но на этот раз он пришел с двумя розами. Мы собирались навестить могилу моей матери на кладбище недалеко от городка Хартли, и я подумала, что вторая роза для нее. Гленн сказал, что сначала хочет остановиться в другом месте. Он подъехал к библиотеке и направился к большому окну, под которым простая гранитная плита отмечала могилу Дьюи. Однажды холодным декабрьским утром мы с помощником библиотекаря вырыли в ледяной земле ямку и захоронили в ней урну с пеплом Дьюи.

– Ты всегда будешь с нами, – сказала я тогда.

Гленн положил одну розу на могилку Дьюи.

– Я знаю, как много он для тебя значил, – сказал он, крепко меня обняв.

«Пожалуй, я выйду за этого человека замуж», – подумала я и совершенно не удивилась этой мысли.

Сейчас мы с Гленном обручены, и я чувствую себя невероятно счастливой. Мы настолько уверены в нашей любви, что даже вместе купили дом – симпатичное бунгало в западном районе Спенсера. Мы даже перебрались в него, ведь скоро мы собирались пожениться, но вот прошло уже два года, а мы так и не женаты. Некоторым это может показаться безнравственным (хотя мы уже очень взрослые люди), но у меня есть для этого причины. На моей первой свадьбе в 1969 году были только ближайшие родственники и несколько друзей. Мама купила мне недорогое платье у местной девушки, свадьба которой была отменена в последнюю минуту. Прием был устроен в любимом ресторане мужа, большинство гостей были с его стороны. Это была моя свадьба, но я честно могу сказать, что ничего моего в ней не было, и я чувствовала себя обманутой.

И хотя брак с Гленном должен был стать моим вторым браком, я не хотела, чтобы все это повторилось. Эта свадьба должна стать особенной. Я собираюсь лично разработать каждую деталь, от цветов на церемонии бракосочетания в католической церкви в Милфорде до оформления приглашений и прекрасного белого платья, о каком я всегда мечтала. Гленну придется сменить черные джинсы на фрак, я уговорю играть на приеме группу «Эмбере», а сам прием мы собирались устроить, разумеется, в дансинге «Стом и Норман», если бы гостям не было слишком далеко добираться.

К сожалению, я слишком занята, чтобы составить план этого великолепного праздника, которого я столько ждала. В тот месяц, когда мы переехали в наш новый дом, вышла в свет книга «Дьюи», которую я писала как дань памяти моему лучшему другу и любимому библиотечному коту, книга, залечившая мне душу и тело. Она сразу заняла первое место в списке бестселлеров страны и продержалась там целых полгода. С тех пор мне иногда приходилось проводить в дороге весь день, но не подумайте, что я жалуюсь. В последние два года я занимаюсь самым замечательным делом: рассказываю о Дьюи. Здоровье мое по-прежнему ненадежно, но по-другому уже и не будет. Мне приходится следить за тем, чтобы не переутомиться, и иногда я сокращаю количество встреч, но я все равно стремлюсь испытать все, что в моих силах. Я хочу повидать мир, хочу встречаться с замечательными людьми, которые так же, как я, любят Дьюи, хотя никогда его не видели. Хочу говорить о нем и знать, что он здесь, со мной и для меня. Наши судьбы переплетены еще сильнее, чем раньше.

Гленн не возражает против этого. Я прямо предупредила его, что, женившись на мне, ему придется принять меня со всеми моими родственниками и друзьями. Уже ко второму нашему свиданию он понял, что в их число входит и Дьюи, хотя я сказала ему о книге только после нашей помолвки. Он не только понимает, что Дьюи всегда будет частью моей жизни, – он это принимает. Если я когда-нибудь стану сомневаться в мужчине, мне достаточно будет посмотреть на отношение к нему живых существ. Когда из дому выхожу я, птицы в нашем саду разлетаются в стороны. Если выходит Гленн, они остаются на своих местах. Однажды во Флориде я стала свидетелем того, как белка забралась ему на ладонь и стала грызть орешки.

Это не означает, что в нашей новой жизни все идет легко и гладко, особенно для Гленна. Он не возражал против того, чтобы отказаться от дома, который он снимал, поставить свой «студебекер-коммандер» 1953 года на хранение и пользоваться более надежным «бьюиком». Но ему трудно было расстаться с людьми, которых он любит. Двадцать лет назад умер его отец, и с тех пор он почти ежедневно навещал маму. Теперь, когда нас стали разделять два часа езды, ему приходится видеться с ней только раз в несколько недель. Расставание с фирмой «Новые перспективы» проходило болезненно и для него самого, и для слабых и больных людей вроде Бобби и Росса.

Особенно трудно ему было покинуть дочь Дженни, которая стала учиться в колледже в Су-Сити. За свою жизнь Гленн потерял пятерых детей, разве мог он не бояться, что потеряет и ее? Он знал, что Дженни и Расти любят друг друга, и ему всегда хотелось каким-то образом присутствовать в ее жизни, поэтому он пошел на самую большую для него жертву – он отдал ей Расти. Теперь Гленн обязательно заезжает к Дженни, когда бывает в Су-Сити, – посмотреть, как там Расти, говорит он, но это прозрачная уловка. Расти чувствует себя великолепно, у Дженни появились еще два любимца, но крупный рыжий кот обоих подчиняет себе. Ее собака – безответное животное. Мама Кити, старая слепая кошка, ходит за Расти по всему дому, когда он мяукает. Старому Расти нравится, что есть животные, о которых он может заботиться и которыми может командовать. А поскольку Дженни уже выросла, от него даже не требуют, чтобы он делал гимнастику.

Я знала, что Гленн скучает без Расти. Это видно по его глазам, когда мы уезжаем от Дженни. А когда мы приезжаем домой, он каждый раз говорит: «Знаешь, когда утихнет вся эта шумиха с «Дьюи», пойдем работать в приют для бездомных животных». Но в глубине души я понимала, что он хочет иметь животное в доме, рядом с собой.

Но здесь начиналась проблема. Дело в том, что я не хотела заводить другую кошку. Я все твердила себе, что когда-нибудь буду к этому готова. Но день этот неизменно отодвигался. После того как я девятнадцать лет провела рядом с Дьюи, я по-прежнему сильно тосковала о нем. Всю мою жизнь у меня жили кошки, и, конечно, все со временем умирали, но с Дьюи все было иначе. Он оказался единственным и неподражаемым. Я так сильно любила его и так высоко ценила его качества, что посвятила целый год написанию книги о нем. Теперь я проводила много времени на презентациях книги, на встречах с читателями, обсуждая его жизнь и наследие. Я была связана с ним на всю жизнь, поэтому было бы несправедливо принять в дом другую кошку. Я стала бы невольно сравнивать ее с Дьюи, но разве кто-нибудь может с ним сравниться?

Но однажды в декабре, через два года после смерти Дьюи, в Спенсер прибыла киногруппа из Японии. Дьюи стал известен в Японии пять лет назад, когда из Токио приезжали снимать о нем документальный фильм. А эта вторая группа хотела снять фильм обо мне в библиотеке, но едва я сняла пальто и приготовилась к интервью, как мои сотрудники схватили меня и потащили в мой бывший кабинет. Я видела, что они очень взволнованы, но не поняла, чем именно. Затем я увидела маленькую киску, припавшую к полу в углу кабинета.

Она была прелестна. У нее была густая рыжая шерстка с роскошным воротником. Весила она самое большее два фунта, и половина из них приходилась на этот великолепный мех. Но я не хотела другую кошку, тем более похожую на Дьюи. Я всегда думала, что если уж я когда-нибудь и возьму другую кошку, то она должна быть совершенно другой – черной или полосатой. Но когда я увидела эту маленькую рыжую киску, забившуюся в угол рядом с обогревателем, у меня дрогнуло сердце. Я словно увидела Дьюи в нашу первую встречу: такого крошечного и беспомощного, такого красивого. Вместо золотистых глаз и пушистого хвоста, как у Дьюи, у киски были зеленые глаза, а шерсть на хвостике короткая, но в остальном…

Я взяла ее на руки, она посмотрела на меня и замурлыкала – как Дьюи в то первое утро. И я растаяла.

Затем мне рассказали ее историю, до того похожую на историю Дьюи, что у меня заныло сердце. Ведь дело происходило морозной зимой, и земля была похоронена под толстым слоем снега. Наш специалист по компьютерам Сью Селтсер пробиралась по переулку в центре Спенсера и увидела, как напротив фирмы по производству слуховых аппаратов «Нельсон» грузовик резко свернул в сторону. Ей показалось, что это из-за комка льда на дороге, поэтому она сбавила скорость. Но комок вдруг шевельнулся. Он оказался грязным котенком, дрожащим и пошатывающимся, с налипшими на шерстку веточками и льдинками. Сью схватила его, посмотрела на его мордочку и подумала: Дьюи! Сью всегда принадлежала к страстным поклонникам Дьюи.

Сначала она привезла котенка к себе в офис и искупала его. Как и Дьюи, киска мурлыкала в теплой воде. У Сью уже было пять кошек, и ее мужу совсем не улыбалась мысль завести и шестую, поэтому она привезла котенка в библиотеку. Если кто-то и сможет занять место Дьюи, подумала она, то именно эта маленькая рыжая киска. Но после публикации «Дьюи» нашу библиотеку буквально забросали разными кошками. Мне горько об этом говорить, но двух бедных котят подбросили в короб для возврата книг. Оставалось единственное разумное средство – сообщить в газетах, что кошки в библиотеку больше не принимаются. Вот почему, когда я заканчивала интервью с японскими кинодокументалистами, котенок ждал в углу кабинета, но теперь уже сидя на коленях у Гленна.

Они оба посмотрели на меня, Гленн улыбнулся и пожал плечами. У меня снова растаяло сердце. И маленькая киска, так похожая на Дьюи, такая же испуганная и взволнованная, поехала с нами домой.

Вечером следующего дня я написала о киске на сайте Дьюи. И мальчик по имени Коди предложил назвать ее Пейдж – ведь я, по его словам, открывала новую страницу в жизни, так что это самое подходящее имя.

Еще через день с Пейдж произошло нечто в духе Дьюи – сообщение о ней появилось в «Спенсер дейли репортер», нашей небольшой газете, выходящей пять раз в неделю. Затем ее история была напечатана в «Су-Сити джорнел». Вскоре из Де-Мойна в Спенсер отправился фотограф из Ассошиэйтед Пресс. А следом за этим наше фото с Пейдж поместили сотни газет по всей стране. Библиотекарь из Айовы приняла в дом кошку! Это звучало как самая потрясающая новость страны, не так ли?

– И что теперь? – спросил Гленн. – Начнут сообщать всем, что у тебя было на завтрак?

Публикации в газетах – это последнее, что связывало Дьюи с новой киской. К большому моему сожалению, у Пейдж был совершенно другой характер, абсолютно не похожий на нрав старшего брата.

Правда, у котенка был один признак, который сближал его с Дьюи. Когда мы привезли Пейдж к тому же ветеринару, который лечил Дьюи и обнаружил у него опухоль, он сообщил нам ошеломляющий диагноз. Пейдж оказалась… мальчиком.

Так что Пейдж Тернер, как мы теперь его называли, был одного пола с Дьюи, но в остальном он ничем, кроме внешности, на него не походил.

Во-первых, он оказался очень неловким. В первый же вечер он вспрыгнул на консоль и разбил керамического ангелочка. А Дьюи был очень грациозным и за все девятнадцать лет не разбил ни одной вещи. Пейдж Тернер даже ложился без изящества. Вместо того чтобы мягко разлечься на полу, как это обычно делают кошки, он шлепался, как мокрая волосатая тряпка. И оказалось неправдой, что кошки всегда приземляются на лапы. Пейдж Тернер мог лежать на спинке дивана и вдруг упасть с него на спину. Он даже во сне падал с кровати. Вам – на пол прямо спиной, и даже не проснется.

Дьюи очень любил тепло. Он так долго и так близко лежал около обогревателя в библиотеке, что у него шерсть становилась горячей. Пейдж Тернер тепло совсем не любил. Даже зимой я находила его в самом холодном месте дома – на лестнице в подвал. Он терпеть не мог солнечного света, не очень любил незнакомых людей. И он никогда, в отличие от Дьюи, не лежал у меня на коленях, предпочитая укладываться у меня на тапочках.

И совершенно меня не слушался. Как я его ни гоняла, он всегда вспрыгивал на обеденный стол. Носился взад-вперед под шторами, доходя до безумия. Безошибочно выбирал мой самый любимый предмет мебели, чтобы точить об него когти. Гонялся за своим хвостом, как собачка. Обожал смотреть телевизор, как подросток. Когда я клала в его миску с водой кусочек льда, чтобы она оставалась свежей и прохладной, он выуживал его и гонял по всему дому. Дьюи настолько не любил воду, что иногда отказывался ее пить. Пейджа нисколько не волновало, что он промок. Дьюи был кот с огромным чувством собственного достоинства. Он не выносил, когда над ним подшучивали. Пейдж Тернер нисколько не возражал, когда, глядя на его проделки, я хохотала до изнеможения.

Слава богу, говорила я себе, что его не оставили в библиотеке. Существует общее заблуждение, что в библиотеке может жить любая кошка. Пейдж Тернер совершенно не подходил для этого общественного заведения – ему не хватало уверенности в себе и приветливости Дьюи. Словом, он был совершенно другим, чем Дьюи и даже Расти. Он не приходил приласкаться к вам, когда вы были в дурном настроении. И если бы он мог дать какой-нибудь совет, то только что-нибудь ужасное. Но не всем же быть совершенством, кто-то, как, например, Пейдж Тернер, должен был оттенять совершенство других.

«Найди свое место в жизни» – урок, который преподал мне Дьюи. У всех нас есть место, где мы преуспеваем. К лету 2009 года – когда закончились поездки в связи с «Дьюи» и я задумала написать эту книгу – стало ясно, что Пейдж Тернер успокоился и нашел свое место. Теперь я поняла, что в те первые месяцы он был таким неуверенным и возбужденным из-за тяжелой жизни на улице. Он убегал, заслышав любой резкий звук, потому что его наверняка били на улице. Он жадно пожирал свою еду, потому что ему приходилось голодать. Думаю, в тот день, когда мы забрали его домой, он еще не научился кому-либо доверять. Но Гленну он доверял. Как и Расти, он сразу почувствовал его добрую и нежную душу.

Сейчас он, конечно, очень избалован. Он не дает нам спокойно обедать, пока мы не угостим его чем-нибудь вкусненьким. Он лижет дно пластикового контейнера, в котором лежат мои мягкие крендельки с солью – моя дурная ночная привычка. Он нападает на мои ступни, когда я пытаюсь заснуть, ложится на клавиатуру, когда я собираюсь поработать, и готов все воскресенье смотреть вместе с Гленном комедию про автогонщиков «Наскар». Вы можете подумать, что все это для него вредно – нездорово, непродуктивно, неестественно, – эти и подобные выговоры обрушились на меня за мое обращение с Дьюи после выхода книги о нем. Но я-то вижу, что Пейдж Тернер счастлив. Когда ему было полтора месяца, он замерзал на улице, грязный, с застрявшими в шерсти льдинками. Сейчас он живет в доме с двумя людьми, которые его обожают. У него всегда есть еда, он спит в теплой постели. У него масса игрушек, у него есть микроволновая печь, перед которой он любит лежать, наблюдая, как вращается в ней какая-нибудь тарелка. Он не признает незнакомых людей – в первый раз, когда ко мне приехали внуки, он прятался четыре дня. Зато у него есть местечко – за чемоданом у меня в шкафу, куда он всегда может спрятаться. Он не выходит на улицу, но летом мы открываем окна, и он любит сидеть на подоконнике, смотреть на сад, прислушиваться и следить за птицами, мечтая поймать одну из них.

Мои друзья считают, что Пейдж Тернер похож на Дьюи. Я этого не нахожу. Оба рыжие, но Пейдж походит на шар и гораздо крупнее Дьюи. И хотя цвет его глаз стал таким же золотистым, как у Дьюи, но в них совершенно иное выражение. У Пейджа нет мудрости. Он очень энергичный, порой непослушный и часто несносный увалень. Он заставляет меня смеяться, сокрушаться и поражаться. Что еще способен выкинуть этот озорник? Он теплый и любящий кот, и, скажем прямо, нам есть о ком заботиться. Это наш общий любимец.

Я не хочу сказать, что Пейдж Тернер стал ребенком, которого Гленн всегда мечтал иметь рядом. Он даже не стал ему таким другом, как Расти, с которым Гленн любил посидеть, когда никого не хотел видеть. Какое-то время Расти поддерживал Гленна. Но оба они изменились. Теперь, когда Гленн приезжает к Расти, тот сначала оглядывает его, как будто проверяет состояние своего друга. Они мяукают друг другу – да-да, Гленн мяукает! – и Расти вспрыгивает ему на руки и трется мордочкой о его бороду. Затем Расти возвращается к своим делам. Этот кот очень спокойный и беззаботный, из тех, что умеют всегда и везде устроиться, и он нашел свое место в доме Дженни.

А Гленн? Стоит ли говорить, что он всей душой привязался к Пейджу. Когда мы ночуем не дома, именно он спрашивает: «Ты звонила насчет Пейджа? С ним все в порядке?» Это он покупает ему в подарок игрушки и балует его разными вкусными кусочками. И прошу вас, не просите его сфотографировать Пейджа! У Гленна и так уже в фотоаппарате больше пятисот его снимков, которые он всем с гордостью показывает. На мобильном телефоне у него красуется портрет Пейджа, и, могу поклясться, он меняет его каждый день.

Расти был другом и доверенным лицом Гленна. Пейдж Тернер… скорее он внук Гленна. Нет, конечно, не в буквальном смысле, он не заменяет Гленну то, чего ему всегда не хватало. Счастье невозможно вычислить. В лучшем случае ты даже не сразу сознаешь, что счастлив, и не до конца понимаешь, что это такое.

Я хочу сказать, что Дьюи был умным и любящим котом, который помог мне и городку Спенсер пережить очень трудные времена. Расти был крутым парнем, который в нужное время всегда оказывался рядом. А Пейдж Тернер – вечный ребенок. Он смешной, глупый, зависимый. И я не хочу, чтобы он был другим, он и таким мне нравится.

Так что Пейдж Тернер не помог мне пережить утрату Дьюи. Это сделало время. Пейдж Тернер только облегчил мне переход в другую стадию моей жизни – вместе с Гленном, с внуками и с путешествиями. И вместе с хорошим здоровьем, за которым мне приходится постоянно следить, так что я особенно им дорожу. Мы с Гленном строим общую жизнь в нашем новом доме, и Пейдж Тернер придал этому дому настоящий уют и превратил наше маленькое трио в семью.

Чего еще мы можем просить у наших кошек?

От автора

Благодарю от всей души людей, которые поделились со мной своими историями, дав мне возможность рассказать о них в этой книге, и всем тем, кто помог дополнить эти истории подробностями – как Адриен-на (Свити) Кейз, доктор Ники Кимлинг и Гаррис Риггс. И конечно, особая благодарность всем замечательным кошкам, которые являются душой этой книги; без них ни одна из историй не была бы написана.

Благодарю Питера Макгайгена, моего друга и литературного агента. Благодарю всех добрых и прекрасных людей в компании Foundry Literary + Media, особенно Ханну Браун-Гордон, Стефанию Эбау и Дэна Макгилливрея.

Приношу глубокую благодарность Кэрри Торнтон, моему редактору, которая всегда верила в идею книги, и Брайану Тарту, который незаметно для нас поддерживал ее энтузиазм. Лили Коснер – вы потрясающая женщина! Благодарю вас, Кристин Болл (реклама), Кэрри Сьютоник (маркетинг), Моника Бенелцезар (оформление) и Сьюзен Шварц и Рашель Хикс (редакция), – без вас не было бы магии этой книги.

Огромная благодарность тебе, мой друг и соавтор Брет Уиттер, твоей семье – Бет, Лидии и Исааку – и твоим кошкам – Блэки и Элли. Я знаю, что Брет хотел бы поблагодарить также Кейлу Воскул, с которой он познакомился на встрече в Кентукки в школе для слепых и чей смех, оптимизм и любовь к своему коту Ральфу вдохновили его. Мне очень жаль, что из-за ограниченного объема мы не смогли включить ее историю в эту книгу.

Благодарю и членов моей новой маленькой семьи – Гленна и Пейджа Тернера – я не смогла бы написать эту книгу без их любви и постоянной поддержки.

Благодарю всех поклонников Дьюи, которые прислали мне письма по обычной или электронной почте, но не были упомянуты в книге. Ваши рассказы меня очень растрогали и еще раз доказали, что магия Дьюи продолжает воздействовать на людей по всему свету. Спасибо вам за добрые слова и пожелания.

И последняя, но самая глубокая благодарность – Дьюи Читателю Книг. Его наследие любви и признания по-прежнему преподают мне важные жизненные уроки. Я скучаю по тебе, друг мой.

Примечания

1

Групповой дом – дом для совместного проживания тяжело больных стариков или «трудных подростков».

2

Джиттербаг – танец в стиле свинг.

3

«Бриолин» (амер. Grease) – популярный фильм 1978 г. о 50-х гг. XX в.

4

Имеется в виду война 17 января – 28 февраля 1991 г. между многонациональными силами (во главе с США, по мандату ООН) и Ираком за освобождение и восстановление независимости Кувейта.

5

Гринч – сказочное существо, главный герой семейной комедии «Гринч – похититель Рождества» (США, 2000).

6

Собственники капитала, вложенного в ценные бумаги, дважды в год отрезали от листа купоны («стригли купоны»), срок которых приблизился, и относили их в банк, чтобы получить проценты в виде наличных денег.

7

Бонкерс – сумасшедшая.

8

Завещание, указывающее, какое медицинское обслуживание его составитель хотел бы (или не хотел бы) получать в случае серьезной болезни или недееспособности.

9

От англ. Бобкэт – рысь, боб-киттен – детеныш рыси, рысенок.

10

От англ. пампкин – важный; пантс – штаны.

11

От англ. спаркл – шикарный.

12

От англ. флаффи – пушистый; делишес – очаровательный.

13

Страшный, ужасный.

14

Жеманный, чопорный.

15

Местное (городское или районное) отделение организации «Ротари интернэшнл» (Rotary International). Члены клуба проводят еженедельные собрания, участие в которых является одним из обязательных условий членства (отсюда и название клуба; символ клуба – колесо). Ежегодно через такие клубы осуществляется до 30 тысяч общественно полезных проектов. Местный клуб формируется из представителей различных профессий.

16

От англ. snuggle – уютно устроиться, свернуться калачиком.

17

Guidin Light – самая продолжительная мыльная опера в США; выходила в эфир в 1952–2009 гг.

18

Маршмэллоу – первоначально суфле из алтея (Althaea officinalis); ныне изготавливается из кукурузного сиропа (corn syrup), сахара, пищевого крахмала, декстрозы, желатина и других компонентов. Поджаривается на палочке на открытом огне; используется также как кулинарный компонент в салатах, десертах, густых кремах, сладких пастах.

19

Гризли Адамс – известный американский альпинист и укротитель медведей гризли, о котором снято несколько фильмов.

20

Фред Флинстоун – главный персонаж мультсериала «Флинстоуны».

21

Фрост Роберт – американский поэт (1875–1963).

22

От англ. Church – церковь. Церковная кошка.

23

Вербное воскресенье.

24

Стикбол – уличная игра, в которой вместо бейсбольного мяча используется резиновый мячик, а вместо биты – ручка от метлы или палка.

25

Ржавый (англ.).

Content

Майрон Вики
Девять жизней Дьюи. Наследники кота из библиотеки, который потряс весь мир

Пролог Дьюи

Глава 1 Дьюи и Тоби

Глава 2 Мистер Сэр Боб Киттенс (известный под кличками Ниндзя и Мистер Пампкит Пантс)

Глава 3 Спуки

Глава 4 Табита, Буги, Гейл, Би-Джей, Чимили, Кит, Мисс Грей, Майра, Миднайт и другие

Глава 5 Кристмас Кэт

Глава 6 Куки

Глава 7 Маршмэллоу

Глава 8 Чэрч Кэт

Глава 9 Дьюи и Фасти

1

2

От автора

Примечания