Владимир Гриньков

Король и спящий убийца

1

Я трижды перечитал телеграмму, но текст от этого, естественно, не изменился. Тогда я поднял глаза на почтальона, будто ожидал, что тот сможет мне хоть что-то объяснить.

– Что-нибудь не так? – спросил почтальон.

– Нет-нет, – пробормотал я. – Где я должен расписаться?

Когда почтальон ушел, я еще раз прочитал текст. «Приезжай ты мне нужен Самсонов». Телеграмма была отправлена из Москвы сегодня утром. Время отправки было зафиксировано. Присутствовал и номер почтового отделения. Все было как положено. Все нормально. Если не считать того, что сам Самсонов уже год как лежал на Ваганьковском кладбище. Я лично присутствовал на похоронах. Было много людей, много цветов и много берущих за душу речей. Самсонов с лицом неестественно желтого цвета лежал в гробу, и я не мог отвести от него взгляд, пока гроб не закрыли крышкой. И вот теперь Самсонов прислал мне телеграмму.

Я час пробродил по своей пустынной квартире, пытаясь постичь смысл происшедшего, но так ни до чего и не додумался. Через час я спешно собрался и отправился на вокзал. У меня не было четкого плана действий. Просто эта странная телеграмма оказалась для меня чем-то вроде кодового слова, способного привести в движение неподвижный до поры механизм.

Приехав в Москву, я позвонил по самсоновскому телефону. Трубку на том конце провода никто не снимал, и я вдруг почувствовал легкое головокружение, осознав, что звоню куда-то на тот свет. До покойника пытаюсь дозвониться. Я уже готов был бросить трубку на рычаг, как вдруг в ней что-то щелкнуло и мужской голос односложно произнес:

– Да? – с вопросительной интонацией.

У меня оборвалось сердце. Набирая номер, я, честно говоря, не рассчитывал, что мне кто-либо ответит.

– Да? – повторил все тот же голос. – Я вас слушаю.

Это явно был не Самсонов, и ко мне вернулся дар речи.

– Мне Самсонов нужен, – сказал я. – Сергей Николаевич.

А у самого бешено колотилось сердце. Вы когда-нибудь звонили человеку, который уже год как похоронен?

Долгое молчание. Затем вопрос:

– Вы кто?

– Колодин. Женя. Работал с Сергеем Николаевичем.

Снова долгая тишина.

– Алло! – сказал я.

– Вы где сейчас?

– На вокзале. Я только что приехал из Вологды.

После долгой паузы:

– Оставайтесь на вокзале. Сейчас я за вами приеду. Как вы выглядите?

Я торопливо обрисовал свою наружность.

– Ждите, – сказал мой собеседник и повесил трубку.

Спустя примерно час мрачноватого вида парень подошел ко мне на вокзале и спросил, предварительно оглянувшись по сторонам:

– Вы Колодин?

Я молча кивнул.

– Идемте.

Он вывел меня к стоянке и усадил в старенькую «Волгу».

– Что происходит? – спросил я.

Он обернулся и после долгой паузы сказал невероятное:

– Самсонов хочет вас видеть.

У меня, наверное, слишком сильно отвисла челюсть, потому что мой собеседник сразу отвернулся. Я хотел задать ему вопрос – и не мог. У меня перехватило дыхание.

– Самсонов жив, – сказал парень. – Сегодня вы с ним встретитесь.

Большего потрясения в своей жизни я еще не испытывал.

Мой спутник оказался очень неразговорчивым человеком. Он лишь сказал, что зовут его Андреем, а на мои расспросы почти ничего не отвечал, а если и отвечал, то односложно и невнятно.

Он отвез меня в гостиницу, помог устроиться, а потом исчез, предварительно предупредив, что заедет за мной вечером. Он сдержал слово и объявился в половине шестого.

– Пора, – сказал он.

– Куда мы едем?

– К Самсонову.

– Что происходит? – потребовал я объяснений.

Я уже совершенно извелся. Андрей, похоже, почувствовал мое состояние.

– Сейчас я повезу вас на встречу с Сергеем Николаевичем.

– Он действительно жив? – Я все еще не мог поверить.

– Да.

– Но как же…

– Я ничего вам не могу сказать. Все, что нужно, вам объяснит сам Самсонов. Сразу хочу вас предупредить, что у Сергея Николаевича сейчас проблемы и вы должны быть готовы…

Он выразительно посмотрел на меня.

– Готов – к чему? – уточнил я.

– Ко всему.

Как-то зловеще это прозвучало. Но я не стал больше ни о чем спрашивать – из этого Андрея ничего нельзя было вытянуть. Оставалось только ждать.

Мы спустились вниз, к машине. Андрей, открывая дверцу, настороженно оглянулся по сторонам. Я вдруг подумал, что все это выглядит очень подозрительно.

– Куда мы едем? – спросил я, не делая ни малейшей попытки сесть в машину.

– На встречу с Самсоновым.

– Пусть он сначала позвонит мне в гостиницу, – предложил я.

Андрей посмотрел на меня так, словно я сказал нечто неприличное, потом, все поняв, невесело усмехнулся. Сел в машину и уже из салона сказал:

– Я покажу вам одну вещицу. Хотите?

Мне не оставалось ничего другого, как сесть на заднее сиденье. Андрей протянул фотоснимок. На снимке были двое: сам Андрей и Самсонов. В углу снимка стояли цифры – судя по ним, снимок был сделан меньше месяца назад.

– Это не доказательство, – сказал я.

– А разве я что-то собирался вам доказывать?

Да, все так. Он лишь предлагал мне встретиться с Самсоновым. Если я против – могу отказаться, никто меня силой но тащит.

– Поехали, – сказал я.

Андрей принялся петлять по улицам. Судя по тому, как он поглядывал в зеркало заднего вида, он опасался «хвоста». Мы проездили по Москве больше часа, и я уже совсем запутался и даже приблизительно не представлял, где мы находимся, когда Андрей остановил машину в каком-то пустынном переулке, вдоль которого стояло несколько машин и совершенно не было видно пешеходов. Двигатель Андрей не заглушил.

– Приехали? – осведомился я.

Он ничего мне не ответил. Прошло пять минут или чуть больше.

– Сейчас приедет Самсонов, – сказал Андрей. – Пересядет к нам. Вы из машины не выходите.

Что-то таилось за его словами.

Вскоре в переулок въехал «фиат». При его появлении Андрей заметно напрягся. Я это увидел и понял, что эту машину мы и ждали. «Фиат» остановился метрах в двадцати от нас, его задняя дверца распахнулась, на тротуар ступил какой-то человек, и когда этот человек обернулся, я обессиленно откинулся на спинку сиденья. Это был Самсонов! Живой и невредимый! Я видел, как он стремительно направился в нашу сторону. И не сразу обратил внимание на двух парней, невесть откуда появившихся. Они вынырнули откуда-то справа и шли наперерез Самсонову. Я и подумать ничего не успел, а Андрей уже все понял, распахнул дверцу и закричал:

– Назад! Сергей Николаевич, назад!

Его крик будто подстегнул эту парочку. Парни одновременно выхватили пистолеты, но Самсонов уже отступал к «фиату», из которого выскочил какой-то мужчина, и тоже с пистолетом. Я слышал, как совсем близко хлопали выстрелы. Парни стреляли по Самсонову, а человек из «фиата» – по парням. Андрей рывком переключил передачу, и наша «Волга» стремительно покатила по переулку задним ходом.

– Куда? – выдохнул я протестующе.

– А вы хотите, чтобы в нас дырок понаделали? – осведомился он.

Будто в подтверждение его правоты один из парней развернулся и стал стрелять по нашей машине. Я даже втянул голову в плечи, как будто это могло меня спасти. Андрей оказался классным водителем. Наша «Волга» резво завиляла по переулку, и мы смогли выкатиться за угол, избежав порции горячего свинца. В последний миг, прежде чем мы скрылись за углом, я успел увидеть, что Самсонов все-таки добежал до «фиата». Очень скоро «фиат» промчался мимо нас. Андрей развернулся и попытался пристроиться ему в хвост, но не смог – тот оторвался от нас и исчез.

Самсонов не был убит год назад. Точнее, он должен был быть убит, но своих убийц он опередил, инсценировав собственную смерть. За ним охотились, то ли мстя за какие-то денежные дела, то ли пытаясь его подчинить, и это зашло уже слишком далеко, настолько далеко, что Самсонову не оставалось ничего иного, как исчезнуть. Он залег на дно, и никто не знал, что он жив, кроме нескольких человек, не имевших отношения к телевидению. Вот эта изоляция от телевидения была очень важна, потому что позволяла этим людям нигде не засвечиваться и в меру сил помогать Самсонову.

Об этом мне рассказал Андрей. Еще он сказал, что что-то изменилось в последнее время и Самсонов принял решение вернуться из небытия, но, похоже, поспешил. Угроза еще не миновала, и едва он лишь немного выступил из тени, как его тотчас же засекли. Весь последний месяц за Самсоновым охотились. Кто именно, Андрей не знал, но люди эти, судя по всему, были очень серьезные, чему я лично был сегодня свидетелем.

– Мы предлагали Сергею Николаевичу опять залечь на дно, но он отказался, – мрачно сказал Андрей, всем своим видом показывая, что совершенно не одобряет самсоновского безрассудства.

Андрей оставил меня в гостинице и объявился только на следующее утро. Вид у него был не ахти.

– Все-таки зацепили они Самсонова, – сообщил он и скрипнул зубами. – Две пули: в грудь и в плечо.

– Опасность для жизни есть?

– Врачи говорят, что нет.

– Когда мы поедем к нему?

– Никогда, – буркнул Андрей. – Это опасно.

– К черту опасность!

– Опасно для Самсонова, – остудил мой пыл Андрей. – Очень похоже на то, что вчера именно мы киллеров на него и вывели.

– Как же так? – обескураженно сказал я.

– Очень просто. Выследили нас и вышли прямиком на Сергея Николаевича. И сейчас та же история может повториться: мы отправимся к Самсонову и потащим за собой «хвост».

Андрей вздохнул.

– В общем, так, – сказал он. – Я привез вам письмо от Сергея Николаевича. И это пока все, что можно сделать.

Письмо было длинное – на четырех страницах. Строчки прыгали, и не все слова можно было разобрать с первого раза – Самсонову, наверное, было мучительно трудно писать. Он сообщал о том, что жив, и извинялся за свою «смерть» год назад, добавляя, впрочем, что я должен его понять. Еще он писал, что прятаться больше не намерен и хочет возродить свою программу «Вот так история!», вновь собрав съемочную группу – меня, Светлану, Демина. И меня из Вологды, как оказалось, он вызвал по этой самой причине. К сожалению, писал дальше Самсонов, полученные им ранения не позволят ему осуществить свой план немедленно, поэтому он очень рассчитывает на меня. Я должен выйти на Светлану и Демина и заняться подготовкой к съемкам новых сюжетов, никому ничего не объясняя до поры. Первые выпуски программы, сделанные нами самостоятельно, должны будут стать подготовкой к возвращению Самсонова – таков был его план.

Я дочитал письмо и понял, что на ближайшее время моя жизнь расписана четко: Самсонов жив, он хочет вернуться, и я должен помочь ему сделать это.

Письмо Андрей у меня забрал и тут же сжег, воспользовавшись зажигалкой. Я попытался протестовать, но Андрей сказал, глядя на меня сверху вниз:

– Никто не должен знать о том, что Самсонов возвращается. И о том, что он жив, тоже.

Помолчал и сказал после паузы:

– Даже Светлане и Демину вы не имеете права ничего говорить.

– А как же…

– Это просьба Сергея Николаевича, – отрезал Андрей.

Значит, были у Самсонова причины сохранять все в тайне.

2

В тот же день, ближе к вечеру, я дозвонился до Светланы.

– Женя? – обрадованно воскликнула она. – Ты откуда звонишь?

– Я в Москве.

– Немедленно приезжай ко мне! Адрес еще помнишь?

– А как же!

Когда она открыла мне дверь своей квартиры, мне показалось, что и не было последних двенадцати месяцев – Светлана нисколько не изменилась и оставалась такой, какой я и помнил ее все это время.

– Как я по тебе соскучилась! – сказала она, привлекла к себе, поцеловала и обняла так, как обнимает мать своего надолго пропавшего сына.

В квартире кроме Светланы обнаружился незнакомый мне мужчина. Он был невысок ростом и круглолиц, держался уверенно.

– Познакомься, – сказала Светлана. – Дмитрий Алексеевич.

Она несколько смутилась, представляя мне круглолицего, и это сразу все объяснило.

– Просто Дима, – поправил ее мужчина.

Я не испытывал к нему неприязни, но мне представлялось, что этот самый Дима вторгся на чужую территорию – не на мою, а на территорию Самсонова, – и это, наверное, отразилось в моем лице, потому что через пару минут, когда мы остались наедине со Светланой, она сказала, старательно глядя куда-то в окно:

– Мы познакомились с ним месяц назад. Он артист.

Не может молодая и красивая женщина скорбеть вечно. Жизнь возьмет свое – рано или поздно. Но вся штука была в том, что Самсонов жив. И я не был уверен, что, знай об этом Светлана, она позволила бы находиться рядом с собой этому самому Диме. Я посмотрел ей в глаза долгим взглядом. Этот взгляд она истолковала по-своему. Вздохнула и сказала:

– Не будь жестоким.

Просила, чтобы я ее не осуждал, и какое, впрочем, я имел право осуждать?

– Ты неправильно меня поняла, – пробормотал я.

Ничего я ей сейчас не скажу. Потом, когда Самсонов объявится, она сама все для себя решит.

– Я к тебе по делу, – сообщил я, стараясь переменить тему. – Долго думал и решил: а почему бы нам не возродить нашу, то есть самсоновскую, программу?

Надо было видеть лицо Светланы в эту минуту. Это было больше, чем просто изумление.

– Та-а-ак, – протянула она наконец. – Значит, созрел?

Я пожал плечами, не желая ничего объяснять. Не скажешь же ей, в самом деле, что на это меня подвигнул сам Самсонов. К тому же ее сарказм был мне понятен. На протяжении этого года Светлана несколько раз звонила мне, предлагая поучаствовать в возрождении программы, а я все время отказывался, находя тысячи причин, хотя настоящей была одна-единственная: я считал, что в прошлое невозможно вернуться. Может получиться очень похоже, но так, как было, никогда.

– А почему бы и нет? – сказал я. – Соберемся вместе – я, ты, Демин – и будем снимать. Думаю, получится неплохо.

Светлана засмеялась и обняла меня.

– Ты просто чудо, Женька! Я так счастлива, что ты снова готов работать! Я верила, что когда-нибудь это обязательно произойдет.

И опять засмеялась – каким-то своим мыслям.

– И Алекперов предлагал мне вернуться к нашей программе, – сказала она. – Звонил пару раз и говорил об этом открытым текстом.

– Он же собирался заниматься этим самостоятельно! Нашел себе нового ведущего, этого… как его… Горяева.

При упоминании о Горяеве Светлана махнула рукой и так скорбно посмотрела на меня, что я понял: с Горяевым большие проблемы.

– Они сделали три выпуска программы, – сказала она. – И все три оказались провальными.

– Я что-то ни одного не видел.

– Это были пилотные выпуски для просмотра в узком кругу. Отсняли три выпуска, показали их Алекперову, и тот схватился за голову.

– Неудачные?

– Не то слово, Женя. Полное фиаско. Горяев пробкой вылетел с телевидения. Алекперов наконец увидел то, что мы обнаружили гораздо раньше. Ты помнишь этот горяевский сюжет с кошельком на веревочке?

Я засмеялся. Прошло время, целый год, а тогда нам, конечно, было не до смеха.

– Все встало на свои места, – сказала Светлана. – И нам снова предлагают работать.

– Как ты себе это представляешь?

– Соберемся втроем – я, ты, Демин…

– А где он, кстати? Я ничего не слышал о нем.

– У него были серьезные неприятности. Его несколько месяцев вызывали на допросы, пытались повесить на него хищения и незаконные валютные операции, но ничего, кажется, не смогли доказать. Теперь он администратором у какой-то завалящей эстрадной группы. Я думаю, он согласится поработать, если мы ему это предложим.

– А мы предложим? – осведомился я.

– Да.

Она искренне хотела возродить нашу группу, по человечку, по кусочку, и ради этого готова была принять и Демина, с которым у нее никогда не было особой любви.

Появился Дима.

– И вот Дима еще, – сказала Светлана, продолжая наш разговор.

Я с сомнением воззрился на ее протеже.

– А что, товаг'ищ, вы с чем-то не согласны? – демонстративно не выговаривая «р», осведомился у меня Дима. – Попг'още надо быть, батенька, попг'още!

И он посмотрел на меня лукавым взглядом. Как он был сейчас похож на Ленина – речью, жестами! Перевоплощение, свершившееся в секунду, совершенно меня покорило. Я засмеялся. И Светлана засмеялась тоже.

– Он кого хочешь может изобразить. Я еще не знаю, как нам это использовать, но что-то должно получиться, я уверена.

– Ну, допустим, – признал я.

– Димины друзья тоже могли бы принимать участие в съемках, – продолжала она. – Ну а с техническим персоналом и вовсе не будет проблем.

– И еще деньги, – напомнил я. – Алекперов ведь авансом не даст ни копейки. Он заплатит только за программы, стопроцентно готовые к выходу в эфир.

– Да, – подтвердила Светлана. – Но мы ничего не будем у него просить. Деньги есть.

– Откуда?

Мое изумление было совершенно неподдельным. На съемки требовались большие суммы. Тысячи, десятки тысяч долларов. И я никогда не ведал о существовании у Светланы таких денег.

– Я продала дом.

Тот самый, самсоновский, понял я.

– Я все равно не смогла бы там жить.

Продала дом, получила кучу денег, но осталась жить в своей старой квартире. Все деньги вложит в возрождение самсоновской программы – лучший памятник бывшему мужу. Я заглянул Светлане в глаза и понял, что все именно так и есть. Она продолжала его любить, неистово и безоглядно. Как человек он был к ней жесток. Но она любила его не за это злое и темное, а за его талант.

– Где ты сейчас? – спросила Светлана.

Я пожал плечами:

– Можно сказать – нигде. Из налоговой полиции ушел сразу, едва в тот раз вернулся в Вологду. Устроился к приятелю на фирму, а все равно как-то так… – Я неопределенно развел руками.

Светлана понимающе-печально улыбнулась. И я и она жили в этот год воспоминаниями. Наша жизнь и наша работа тогда, при Самсонове, и были тем главным, что потом вспоминается всю жизнь. Все, что после, – слишком суетно и мелко.

– Женился?

– И развелся, – буркнул я.

Брови Светланы поползли вверх.

– Ничего не получилось. Я думал, что все забудется, а оказалось – на беде счастья на выстроишь. Между мной и Мариной все время стояли Самсонов и Саша, муж ее покойный. Мы никогда не говорили об этом вслух, но оба чувствовали одно и то же.

Одно и то же – это наша вина, и это не давало нам обоим покоя…

Светлана взъерошила мне вихры. Показывала, что не держит на меня зла и вообще не считает меня виновным в случившемся год назад. Если бы она знала, что год назад ничего и не было!

– Я позвоню Алекперову, – сказала она, уводя меня от тяжелых воспоминаний. – Договорюсь о встрече.

– О какой встрече? – не понял я.

– Вашей. Ты и он. Вы должны поговорить.

– О чем?

– О программе «Вот так история!». Алекперов возглавляет руководство телеканала. А ты возглавляешь программу.

У меня вытянулось лицо. И тогда Светлана засмеялась.

– Да-да, – подтвердила она. – Я хочу, чтобы ты возглавил этот проект.

Я должен был занять место Самсонова. Так следовало понимать. И сам Самсонов этого хочет. И – независимо от него – Светлана.

3

Встречи с Алекперовым не пришлось ждать слишком долго. На следующий день, в десять утра, он ожидал нас со Светланой в своем кабинете. Мы прошли через приемную, где томились в надежде попасть на прием какие-то посетители, и оказались в алекперовском кабинете.

Алекперов сильно изменился за прошедший год. Внешне он оставался вроде бы прежним, каким я его знал: тот же начальственный вид, движения уверенные, дорогой костюм, как на тех ребятах с глянцевых страниц журналов, – но вот глаза его выдавали. В них не было ни напряжения, ни печали, одна только усталость, но это была вселенская усталость человека, потерявшего радость жизни.

Разговор Алекперов начал с ничего не значащих фраз, и это продолжалось минуту или две, потом внезапно воцарилась пауза, и я понял, что это сигнал к началу настоящей беседы.

– Я нашла руководителя нашей программы, – сказала Светлана и обернулась ко мне.

Алекперов воззрился на меня так, будто видел впервые в жизни.

– Он участвовал в нашем проекте еще тогда, при жизни Сергея Николаевича.

– Да, я помню, – без особого энтузиазма подтвердил Алекперов.

Мне показалось, что он не то чтобы растерялся, но мысли его разбежались в беспорядке – это уж точно.

– Для меня это полная неожиданность, – не стал юлить Алекперов. – Я-то думал, что вы, Светлана, сами и возглавите проект.

– Я, не я – какая разница?

– Ну так тем более, – сказал Алекперов, воззрившись на Светлану своим усталым взглядом.

Демонстрировал, что только ее видит на капитанском мостике. Я прекрасно его понял. Бедолага Горяев сделал для него три пилотных запуска – и все окончилось ничем, пшиком. А время идет, целый год пролетел. И не только год пролетел, а деньги, и все мимо Алекперова. Самсоновская программа приносила значительные барыши, и вдруг процесс прервался. Его надо восстановить как можно быстрее и при этом исключить возможность малейшего риска. Нужен успех, мгновенный и настоящий, и поэтому Алекперов теперь старается предусмотреть все. Если Светлана возглавит проект, то это будет знак телезрителям: вы видите ту же самую программу, которую так любили, потому что возглавляет ее бывшая жена Самсонова, а муж и жена, как известно, одна сатана. Я посмотрел на Светлану, давая понять, что спорить здесь не о чем. Какая в действительности разница, кто будет номинальным руководителем программы? Тем более что Алекперов по-своему прав.

– Нет! – с неожиданной для меня жесткостью сказала Светлана. – Руководителем будет Женя. Или так, или вообще никак.

Я заметил, что усталости в алекперовском взгляде прибавилось. Некоторое время он молчал, будто о чем-то размышляя, потом коротко спросил:

– Причина?

– Я так хочу, – объяснила Светлана. – Этого достаточно?

– Вполне, – подтвердил Алекперов.

Он, наверное, понял, что спорить бесполезно. Так мне поначалу показалось. Но я недооценил Алекперова. Он никогда не отступал сразу.

– Вас я знаю, – сказал он Светлане. – Знаю, на что вы способны. А его, извините, нет. – Он кивнул в мою сторону. – И точно так же и телезрители. Поэтому мне ваша фамилия, – показал он на Светлану, – нужна в титрах. Чтоб там значилось: «Руководитель программы – Самсонова».

Все верно я про него угадал: и чего он хочет, и почему именно Светлану прочит в капитаны. Но на Светлану его слова не произвели ни малейшего впечатления.

– Там и так будет моя фамилия, – сказала она, демонстрируя, что от своих слов не отказывается.

А усталости в алекперовском взгляде все прибавлялось и прибавлялось. Мне даже стало его жаль. И к тому же я до сих пор не понимал причины Светланиного упрямства. Я выразительно посмотрел на нее. Алекперов, кажется, перехватил этот мой взгляд.

– Кстати, не хотите ли кофе? – осведомился он.

И прежде чем мы успели произнести хоть слово, он поспешно поднялся из-за стола и вышел в смежную с его кабинетом комнату отдыха. Он сделал это сам, вместо того чтобы просто вызвать секретаршу, которая и проделала бы все наилучшим образом. Просто хотел оставить нас наедине, чтобы мы смогли обо всем договориться. Вернее, чтобы я смог переубедить Светлану. Но она поначалу даже не дала мне рта раскрыть.

– Ты не вмешивайся! – сказала она. – Я сама ему все втолкую!

– Но почему? – Я даже воздел руки к потолку.

Она посмотрела на меня так, будто решала, достоин ли я того, чтобы знать правду. Наверное, мой вид внушил ей доверие, потому что после паузы она сказала:

– Ты был единственный в нашей группе, кто по-настоящему любил Сергея. И ты был единственный, кто смог заменить его после гибели. Это теперь твое место. И твое право.

Она видела во мне замену Самсонову. Так мать мечтает, чтобы сын был хоть в чем-то похож на отца. Мне вдруг открылась такая бездна чувств, что я смешался и не нашел, что сказать.

Вернулся Алекперов. Он принес две чашки с дымящимся кофе, поставил их перед нами и взглянул на нас вопросительно.

– Мои слова остаются в силе, Алексей Рустамович, – сказала безжалостно Светлана.

Все матери безжалостны, когда дело касается будущего их детей.

Алекперов плюхнулся в свое начальственное кресло и провел рукой по лицу – то ли снимая с него невидимую нам паутинку, то ли отгоняя внезапно подступившее наваждение.

– В таком случае я предлагаю заключить сделку, – объявил он. – Я не дам вам авансом ничего, чтобы свести к минимуму собственный риск.

Еще бы ему не заботиться о своих финансовых делах – после трех горяевских провальных выпусков, на которые, конечно, ухлопаны немалые деньги, Алекперов просто обязан проявлять осторожность.

– Деньги на нынешнем этапе нам не нужны, – сказала Светлана.

– А вот когда вы представите нам пилотный выпуск программы и этот выпуск произведет на нас впечатление, тогда и вернемся к нашему сегодняшнему разговору.

Посмотрим, на что этот парень способен, если уж вы так упорствуете, – так надо было понимать алекперовские слова. А он и не скрывал этого и даже развел руками, глядя на меня внимательно и чуть насмешливо. Такие, брат, дела, говорил его взгляд. А руки он развел слишком уж широко. Не застегнутые на пуговицы полы пиджака разошлись, и я увидел на Алекперове кобуру с пистолетом. Всего миг я видел оружие, потом оно опять исчезло, и тогда я поднял глаза. Только сейчас я что-то начал понимать. И не понимать даже, а так, догадка шевельнулась в душе – почему у Алекперова такой усталый взгляд.

Мы распрощались и вышли. В приемной сидели те же люди, но теперь я увидел их другими глазами. Это были вовсе не посетители, томившиеся в ожидании приема. Трое парней, одинаково плечистых и одинаково коротко стриженных, смотрели на нас внимательно и строго. Какие там посетители! Охрана. «Быки». Из тех, что за ноль целых и три десятых секунды распластают на полу любого амбала, а надо будет – и пулевых отверстий наделают не меньше, чем в решете. Год назад такого не было.

– Что происходит? – спросил я у Светланы, когда мы с ней оказались в коридоре.

– Ты о чем?

– Об этих ребятах в приемной. О пистолете, который я видел у Алекперова.

– У него неприятности, – коротко пояснила Светлана. – Большие неприятности.

И более ничего не стала объяснять.

4

На поиски Демина у меня ушло несколько дней. Говорили, что он в городе, но никто не мог подсказать ни адреса, ни телефона, по которым его можно было бы найти. Не появлялся он и дома. В один из дней Светлана сказала мне, что музыканты, у которых Демин был администратором, вроде бы должны выступать в ночном клубе где-то на окраине Москвы. «Ночной клуб» оказался сараем-развалюхой, сразу за которым начиналась территория какого-то завода. Здесь, похоже, веселилась местная безденежная молодежь, потому что у входа не было видно ни иномарок, ни крутых ребят из охраны. Несмотря на совсем не поздний час, публика уже пребывала в приподнято-хмельном настроении, и я понял, что очень скоро здесь начнется большая свалка. Мне пару раз приходилось бывать на подобных мероприятиях, и всегда было одно и то же.

Ребят, которые вышли с гитарами на сцену, я не знал. И Демина нигде не было видно. Я уже хотел справиться о нем у кого-нибудь из работников этого почтенного заведения, как вдруг увидел: Илья сидит вполоборота ко мне, потягивая прозрачную жидкость из высокого стакана. Я легко узнал его: те же усы, тот же животик.

– Добрый день! – сказал я, присаживаясь напротив.

Мы были вдвоем за столиком. Илья не ответил и смотрел на меня так, будто мое появление было невозможно в принципе. Когда он все-таки смирился с реальностью моего возникновения перед ним, спросил бесцветным голосом:

– Какими судьбами?

Я еле его расслышал из-за грохота инструментов за моей спиной.

– Я ищу вас несколько дней.

– Что случилось? – все так же бесстрастно осведомился Демин.

– Мы хотим возродить программу «Вот так история!».

В дальнем углу темного прокуренного зала завизжала какая-то девица. Дождавшись, пока она затихнет, Демин поинтересовался:

– Ну и что?

– Мы – я и Светлана – хотим, чтобы вы тоже в этом участвовали.

Демин в очередной раз приложился к своему стакану. Честно говоря, меня обескураживала его реакция на происходящее. Я ожидал увидеть, ну, не восторг, конечно, но хотя бы малую толику заинтересованности. А вместо этого наблюдались то ли настороженность, то ли равнодушие – я пока не мог этого определить.

– А как же твоя работа? – спросил Демин. – Налоговый полицейский – хорошая профессия.

– Я ушел из полиции. Еще год назад.

– Ах да, – будто только что вспомнил он. – Ты же говорил. Помню, помню.

Он валял дурака, и я не мог понять почему. Неужели он до сих пор на меня злится?

Музыка стихла. Деминские ребята подошли к нашему столику. Перерыв. Десять минут, за которые можно пропустить по паре рюмок водки. Они поглядывали на меня с интересом, но ни о чем не спрашивали. Демин просветил их по собственной инициативе.

– Знакомьтесь, – сказал он, глядя куда-то в пространство за моей спиной. – Это товарищ из налоговой полиции.

Парни воззрились на меня так, будто я был тараканом, невесть откуда появившимся на обеденном столе. Я понял, что Демин меня провоцирует.

– Дядя шутит, – сказал я. – Дядя сегодня не в настроении.

– Какого черта ты здесь появился? – вдруг прорвало Демина.

Его музыканты разглядывали меня, все больше и больше мрачнея.

– Я бы не пришел, если бы не Светлана. Она хочет, чтобы вы вернулись в программу.

Дело действительно было в Светлане. Если бы не ее желание, я не стал бы предлагать Демину вернуться в коллектив.

– Вам пора! – неожиданно сказал музыкантам Илья. – Публика безумствует и требует своих кумиров на сцену.

Публика в самом деле уже начинала заводиться, но совсем не по причине отсутствия музыкантов на сцене, а потому, что количество выпитого каждым из присутствующих спиртного стремительно приближалось к критической отметке. Ребята поднялись с явной неохотой, одарив меня на прощание недружелюбными взглядами.

– Вам нравится вот это все? – Я обвел рукой насквозь прокуренный и источающий смрад агрессии зал.

– Тебе-то что за интерес? – спросил Демин, перегнувшись ко мне через стол.

– Честно? – на всякий случай уточнил я.

– Да.

– При нашей взаимной…

Я хотел сказать «нелюбви», но не решился, долго подыскивал слово, пока не нашел нужное.

– При нашей взаимной настороженности мне вообще представляется проблематичным мирное сосуществование в рамках одного коллектива. Но вся штука в том, что коллектива-то и нет, а так, одни осколки. И если эти осколки удастся собрать – я, вы, Светлана – и попытаться хотя бы примерно воссоздать то, что было раньше…

– Это Светлана тебя подослала?

– Да.

Демин некоторое время молчал, раздумывая. Он все-таки изменился за последний год. Вблизи это было очень заметно. Сетка морщин и не совсем здоровый цвет лица. В тюрьму он не сел, но это ему дорого далось.

– Я подумаю, – сказал он после долгой паузы и поднял на меня глаза. – Где ты остановился?

– В гостинице. Но буду оттуда съезжать, деньги уже на исходе.

– Куда переселяешься?

– Не знаю, – признался я. – У меня здесь ни родных, ни знакомых.

Он посмотрел на меня, словно хотел спросить, почему бы мне не остановиться у Светланы, но я ничего не стал объяснять.

– Если надумаете, позвоните Светлане, – сказал я, поднимаясь из-за стола. – Она мне передаст.

Я вышел из «ночного клуба». Было темно и ветрено. Я не успел пройти и двух десятков шагов, как меня окликнул Демин.

– Я тут подумал, – произнес он, с трудом переводя дух, – что ты мог бы пока пожить у меня. Квартира пустая, я там и не появляюсь. – Он ткнул мне в руку ключи от квартиры. – Адрес помнишь?

– Д-да, – пробормотал я, пораженный этим внезапным порывом.

И вдруг понял. Нисколько его не устраивает то, чем он живет сейчас. У него, как и у нас со Светланой, все самое хорошее было там, позади, когда Самсонов еще был с нами. И чем больше это прекрасное отдалялось от нас, тем более прекрасным оно нам представлялось. И совсем было непонятно, почему Демин сразу не ответил согласием на мое предложение. Что-то было такое, о чем он не хотел говорить.

– Спасибо, – сказал я.

За нашими спинами, в сарае, стало шумно. Кто-то закричал, раздался звон разбившейся посуды. Демин поспешно обернулся.

– Пойду, – сказал он. – Уж не моих ли там мутузят?

Он ушел, не попрощавшись.

Вернется, понял я. Ему только надо решить какие-то свои проблемы.

5

Через десять дней я сообщил Алекперову о том, что пилотный выпуск программы снят и мы готовы его продемонстрировать. Алекперов предложил передать ему кассету, но я отказался.

– Нет, Алексей Рустамович, мы сразу должны начать с презентации.

Алекперов изумленно воззрился на меня. Я смотрел ему в глаза, не отводя взгляда, и видел, как его изумление сменяется выражением понимания того, что происходит. Я пошел ва-банк. Алекперов мне не доверял и сам же за это поплатился. Я сделал пилотный выпуск и теперь хотел его продемонстрировать, но не одному Алекперову, не хозяину, каковым он себя необоснованно считал, а всем – телевизионщикам с других каналов, журналистам, – и это показывало, что я собрался начинать громко. Я не хотел дожидаться приговора Алекперова – хорошо получилось или плохо, – я хотел услышать общий вердикт присутствующих. Конечно, я рисковал, и очень рисковал, но в случае успеха выигрывал гораздо больше, чем терял при возможном провале. Во-первых, общее одобрение начисто лишало Алекперова возможности проявить предвзятость по отношению ко мне. Если сделано хорошо и все одобрят, он будет вынужден одобрить тоже, пусть даже сквозь зубы, если он действительно настроен против меня. И из первого автоматически исходило второе: в случае успеха Алекперов будет вынужден быстро перестроиться и демонстрировать свое расположение ко мне и к отснятому нами пилотному выпуску программы. Общая презентация тем и хороша, что не он, Алекперов, будет смотреться хозяином положения, он будет лишь одним из многих, и не от него зависит, по какому каналу пройдет наша программа, а от нас – от меня, от Светланы, от Демина. Мы заставим себя уважать.

Все это думал не я. Это были мысли Алекперова, я прочел их в его глазах. Но, надо отдать ему должное, он умел держать удар.

– Хорошо, – сказал он будничным голосом. – Чудесно. Пусть будет презентация. Помощь в подготовке нужна?

– Нет. Разве что ваши пожелания – где бы лучше это мероприятие провести, – проявил я милосердие к оппоненту.

Алекперов пожал плечами.

– Может, какой-нибудь ресторан? – предложил он и вопросительно посмотрел на меня. – Или загородный пансионат?

– Пансионат – хороню, – одобрил я. – Природа, птички поют.

Я и сам умилился представившейся мне картиной.

Три дня у нас ушло на то, чтобы утрясти проблемы с пансионатом. Алекперов, проявив мудрость, оплатил расходы по проведению презентации – это давало ему право чувствовать себя хозяином и рассылать приглашения своим менее разворотливым коллегам. Все-таки он был очень неглупый мужик, этот Алекперов, и как же он мог вляпаться во что-то такое, из-за чего теперь был вынужден носить пистолет да в придачу еще таскать за собой хвост из троих неулыбчивых охранников.

Светлана так и не смогла мне объяснить, что происходит с Алекперовым. В ответ на мой вопрос только пожала плечами.

– Разное говорят, Женя. Я так поняла, что там, наверху, идет какая-то грызня. Большие люди делят эфир и соответственно большие деньги. Лично Алекперов никому не мешает, но он знак, символ тех людей, которые за ним стоят, и если конфликт разгорится, ему несдобровать. Его уберут люди из конкурирующего клана, чтобы показать, что они готовы идти до конца.

Что-то подобное я и сам предполагал и искренне сочувствовал Алекперову. Нелегко жить, когда знаешь, что предназначенная тебе пуля уже отлита.

Выбранный нами пансионат относился к разряду престижных и был окружен высоким забором. Я особенно оценил это последнее обстоятельство, поскольку из-за происходящих вокруг событий приходилось всерьез думать о безопасности.

Банкетный зал находился в отдельно стоящем одноэтажном здании. Залов, собственно говоря, было два, но они были разделены глухой стеной и каждый имел отдельный вход из длинного коридора. Я лично изучил диспозицию и остался доволен. Вечером в день презентации я уже чувствовал себя настоящим хозяином и встречал прибывающих гостей у порога банкетного зала. Компания подобралась замечательная. Кроме представителей прессы и гостей со всех телеканалов, было еще множество разношерстной околотелевизионной публики, тех людей, которые ничего не создают на телевидении, но, постоянно мелькая на экране в качестве приглашенных лиц, становятся неотъемлемой частью той, заэкранной жизни. Алекперов опоздал на четверть часа и выглядел крайне озабоченным. В другое время я сказал бы, что он наверняка только что от президента или из каких других высоких инстанций, но сегодня, взглянув на его недружелюбных охранников, я подумал, что все это как-то связано с теми событиями, в которые был вовлечен Алекперов.

Он поздоровался со мной, покосился в сторону второго банкетного зала, где было чересчур уж шумно, и мне показалось, что он даже здесь, за городом, не сбросил напряжения. Любые посторонние люди поблизости, любой шум заставляют его настораживаться.

– Там какая-то вечеринка, – сказал я извиняющимся тоном. – Но наши залы разделены, так что проблем быть не должно.

Мимо нас как раз проходил администратор заведения. Я изловчился и ухватил его за рукав.

– Ужасно шумно, – пожаловался я, просительно заглядывая в глаза администратору. – Нельзя ли как-то утихомирить наших соседей?

Администратор улыбнулся печальной улыбкой многое повидавшего на своем веку человека:

– Извините, ничем не могу помочь.

Он посмотрел на Алекперова и его свиту, словно решая, имеет ли право сказать в их присутствии то, что хочет. Видимо, Алекперов не показался ему чужаком.

– Не могу утверждать наверняка, но, по-моему, сегодня гуляет братва, – сообщил он доверительно, одновременно и объясняя нам причину своего нежелания вмешиваться в происходящее, и давая совет проявлять разумную осторожность.

Я увидел, как напряглись хранители алекперовского тела. Мне оставалось лишь виновато вздохнуть.

В зале, когда мы туда прошли, все уже томились в ожидании. Столы были накрыты. Можно было приступать. Мы с Алекперовым сели за отдельный столик, стоявший на небольшом возвышении. Я не мог отказать Алекперову в таком удовольствии – сесть отдельно от остальных приглашенных. Как-никак именно он оплатил банкет. Но Алекперов пошел еще дальше. Он первым взял слово. Стремительно набирал очки, показывая всем, кто здесь хозяин, и с каждой секундой все больше напоминал мне того человека, которого я знал раньше, год назад, – уверенного и властного. Он представил меня (и тотчас видеокамеры, которых здесь было с десяток, нацелились на меня), напомнил о программе покойного Самсонова «Вот так история!», после чего объявил о приближающейся годовщине гибели Самсонова, каковую решено отметить возрождением программы. Программу будет делать та же команда, что и прежде, объявил Алекперов, и полноправным членом этой команды будет госпожа Самсонова (все видеокамеры развернулись к Светлане, а присутствующие в зале сдержанно-вежливо зааплодировали).

Алекперов говорил негромким голосом хозяина, и лишь шум из смежного зала иногда заставлял его чуть возвысить голос, но его недовольство, которое он наверняка испытывал, никак внешне не проявлялось.

Потом слово предоставили мне.

– А что говорить? – сказал я. – Надо смотреть.

И поднял над головой видеокассету. Больше я ничего сделать не успел, потому что за стеной, в смежном зале, отчетливо хлопнули пистолетные выстрелы и какая-то женщина истошно завизжала. Один из охранников Алекперова, с самого начала презентации взявший под охрану входную дверь, хотел выйти, чтобы посмотреть, что происходит, но не успел. Дверь распахнулась, и в зал ввалились двое парней. Вид у них был безумный, один из них сжимал в руке пистолет. Было слышно, как там, в коридоре, хлопнули еще два выстрела. Парни перебежали в центр зала, и теперь их от двери отделяли столики и, главное, люди. Дверь резко распахнулась, и на пороге вырос милиционер. Он остановился, и по нему было видно, как он растерян: не ожидал увидеть здесь такого скопления людей. Один из парней, тот, что с пистолетом, истошно заорал, выплескивая охвативший его ужас:

– Не входи! Сюда не входи! Буду стрелять! Они все – заложники! – И повел рукой вокруг себя.

Это было по-настоящему страшно. Еще несколько секунд назад все казалось нереально-киношным, но после слов парня с пистолетом внутри каждого из присутствующих включился невидимый счетчик времени: еще одна секунда жизни, и еще, и еще… Хронометр тикал, но в любой момент мог остановиться.

Я поспешно обернулся к Алекперову. Тот уже косил взглядом в сторону своих телохранителей.

– Не вздумайте ничего предпринимать! – сказал я, одновременно удерживая в поле зрения милиционера.

А тот вдруг переступил порог.

– Назад!!! – заорал я. – Вы же видите, сколько здесь людей!

– Я буду стрелять! – взвизгнул парень с пистолетом.

Милиционер в нерешительности остановился. Я обернулся к Алекперову:

– Пусть он уйдет! Скажите ему!

Я хотел объяснить Алекперову, что здесь люди и, если начнется стрельба, будет много жертв, но он и сам все понял.

– Моя фамилия Алекперов! – громко сказал он, поднимаясь со своего места. – Вы меня узнаете?

Милиционер смотрел на Алекперова и ничего не говорил. Но сейчас это было неважно.

– Я приказываю вам выйти и закрыть дверь!

Милиционер размышлял недолго, секунду или две, после чего переступил через порог и закрыл за собой дверь.

Парень с пистолетом засмеялся. Его смех был истеричным.

– Ну молодец мужик! – сказал он, смахивая со лба крупные капли пота.

И только теперь все увидели, что он совершенно пьян. И его напарник тоже. Они держались рядом, и у них был один пистолет на двоих.

– Надо, чтобы они ушли, – сказал я Алекперову негромко. – В лес, к чертовой бабушке, куда угодно. Там их милиция пусть и ловит.

Алекперов согласно кивнул и сказал, обращаясь к парням:

– Уходите, прошу вас, вокруг лес…

– Э-э нет, – засмеялся парень и пьяно погрозил Алекперову пальцем. – Это здесь, рядом с вами, нам ничего не сделают. А там с нами церемониться не будут.

Он был прав, конечно. Их настигнут в два счета, предложат сдаться, а когда они откажутся – откроют огонь на поражение. Все будет кончено в пять минут.

– Хотя бы женщин отпустите! – сказал я.

Парень задумался. Его мысли надо было направить в соответствующее русло.

– Еще минута или две, и у кого-нибудь из них начнется истерика – вы тогда не будете знать, как от них избавиться, – подсказал я.

Это была обычная тактика переговоров с террористами – стараться всеми доступными способами уменьшить число удерживаемых заложников.

– Пусть идут. – Парень указал пистолетом на дверь.

Началась суматоха. Женщины стремительно покидали банкетный зал. Только две остались, не решившись бросить на произвол судьбы своих спутников.

– Декабристки, – оценил парень.

Он, оказывается, что-то еще смутно помнил из школьной программы.

– У кого-нибудь из присутствующих есть сотовый телефон?

Едва ли не большая часть присутствующих с готовностью продемонстрировала телефоны.

– Надо связаться с редакциями газет, – сказал я, старательно разделяя слова, чтобы было доходчиво. – Чем больше людей будет знать о нас, тем меньше вероятность штурма.

Штурм – это кровь, все понимали.

– Не сметь! – процедил Алекперов.

– А чего вы хотите? – огрызнулся я. – Чтобы сюда прибыл спецназ и приступил к штурму? С этими-то они справятся, – я кивнул в сторону парней. – А что будет при этом с нами?

– Пусть звонят! – поддакнул парень с пистолетом, оценив преимущества моего плана. Он тоже боялся штурма.

Все присутствующие держались достойно, и лишь по голосам, когда установилась связь с редакциями, можно было уловить, какое напряжение все испытывают.

– Теперь сюда надо вызвать милиционера, – сказал я, все больше беря на себя инициативу. – Для переговоров. Мы должны убедить его не препятствовать этим ребятам уйти.

– Они бандиты! – не сдержался Алекперов.

– Мы никого пальцем не тронули! – обиделся тот, что с пистолетом.

– А стрельба? – подсказал Алекперов.

– Подумаешь, стрельба! – хмыкнул парень.

Ему, наверное, доводилось стрелять не так уж редко – по поводу и без повода.

– Мы должны позвать милиционера! – упрямо повторил я.

Один из парней тем временем взял в руки стул и швырнул его в широкое, в полстены, окно. Стекло не разбилось, лишь косая трещина пробежала из угла в угол.

И опять охранники Алекперова напряглись.

– Пусть уходят! – еле слышно прошипел я.

Никто, по-моему, и не возражал. Все желали одного – чтобы этот кошмар как можно быстрее закончился.

С третьей или четвертой попытки парень справился со стеклом, оно рухнуло, рассыпавшись на крупные осколки, и путь к отступлению был открыт, но теперь тот, который был с пистолетом, заупрямился.

– Нам нельзя отсюда уходить! – сказал он своему приятелю.

Не самого храброго десятка оказался.

– Здесь всего один милиционер! – зло сказал я ему, вое больше распаляясь. – Да и тот за дверью. А вот когда сюда прибудет спецназ…

При упоминании о спецназе парень заметно изменился в лице. Напарник теребил его, призывая к бегству.

– Спокойно! – прошептал я, обращаясь к алекперовским телохранителям. – Ваше дело сторона.

Хотел сказать, что поскольку их клиенту непосредственно ничто не угрожает, то и суетиться им нет никакого смысла, но они это уже поняли и без моих слов.

Зловещая парочка наконец удалилась. Никто не пытался их задержать, и даже когда они скрылись из виду, все остались сидеть на своих местах. Это был шок.

– Простите, что мы втянули вас в эту историю, – сказал я.

Сидевший рядом со мной Алекперов был бледен как полотно. Я жестом подозвал одного из видеооператоров.

– Проклятое время, – сказал я. – Интересное время. Удивительное время. Все сплелось, и уже не понять, где правда, где вымысел.

Я извлек кассету из видеокамеры и показал ее присутствующим.

– Такой мы нашу жизнь и будем показывать в программах – без прикрас. Так хотел покойный Самсонов. Так хотим мы.

Они дозревали медленно, очень медленно. Я предполагал, что все произойдет значительно быстрее, но слишком сильным, вероятно, было пережитое потрясение.

– Мы собрались здесь, чтобы посмотреть пилотный выпуск возобновляемой программы «Вот так история!». – Я взмахнул только что отснятой видеокассетой. – Будем смотреть?

Вот сейчас они все поняли. Тишина в зале стояла гробовая. Алекперов, казалось, побледнел еще больше.

– Ну хорошо, – сказал я. – Тогда сразу перейдем к неофициальной части.

– Идиот, – пробормотал обретший дар речи Алекперов. – Тебя же теперь затаскают по судам.

– Посмотрим, – пожал я плечами и смахнул со лба некстати выступившие капли пота.

Это запоздало дало знать о себе напряжение.

6

Счастливым образом все обошлось. Вечером того же дня отснятый в пансионате материал был показан по алекперовскому телеканалу. Конкурирующие каналы довольствовались сюжетами в выпусках вечерних новостей. А на следующий день о случившемся в загородном пансионате написали едва ли не все газеты. Те, кто участвовал в нашем мероприятии, оказались в центре внимания. Кажется, эти люди даже почувствовали себя героями. Это нас и спасло. Если ты действительно герой да еще получаешь удовольствие, рассказывая родным и знакомым о своем участии в этой нашумевшей акции, то ты, конечно, не помчишься в милицию с заявлением о том, что твою жизнь подвергали опасности хулиганы от телевидения.

Единственным человеком, выразившим свое, мягко говоря, неудовольствие, был Алекперов. Он пригласил нас – меня и Светлану – в свой кабинет и устроил нам форменную выволочку. Мы узнали о себе следующее: мы безответственные и социально опасные типы, и если позволяем себе то, что позволили накануне, нас на пушечный выстрел нельзя подпускать к телевидению, потому что здесь, на телевидении, безответственности не прощают. Еще мы узнали, что нам жутко повезло и что если бы хоть один человек из присутствующих вздумал обратиться с заявлением куда надо, нам не удалось бы отвертеться ни за какие коврижки.

Алекперов не кричал и не размахивал руками. Он говорил негромко, стараясь не смотреть на нас, а мы держались тихо и неприметно, как мыши, потому что мы оба – ну уж я-то точно – чувствовали себя несколько не в своей тарелке. Не потому, что сделали то, что сделали, а потому, что непроизвольно подставили Алекперова. Его каналу эта акция конечно же пошла на пользу, но ему самому набранные очки дались слишком дорогой ценой. Случившееся накануне было для него, несомненно, немалым потрясением.

Закончив говорить, Алекперов сфокусировал наконец свой взгляд на мне. Именно меня он считал источником всех бед и от меня ждал объяснений.

– Во-первых, я прошу извинить меня за причиненное лично вам беспокойство, – сказал я со всей кротостью, на которую только был способен. – А во-вторых, должен признаться, что нисколько не раскаиваюсь в содеянном.

Я видел, какими глазами посмотрела на меня Светлана. Я с тобой полностью согласна, дружище, говорил ее взгляд, но все же поосторожнее на поворотах.

– Все прошло превосходно, – проявил я упрямство. – Нам нужно было громкое начало, и мы его добились. Прошел целый год, нас стали подзабывать. А теперь вот вспомнили – все одновременно.

– Ну хорошо, – примирительно сказал Алекперов. – Сам ход безупречно выверен, хотя с моральной точки зрения…

– А что такое здесь говорится о морали? – хмыкнул я.

– Вы поставили ничего не подозревающих людей в такие обстоятельства…

– А мы всех ставили в такие обстоятельства, – мстительно сказал я. – И все наши герои до поры до времени не подозревали о подоплеке происходящего. Вся наша программа построена именно на этом. При Самсонове тоже так было, и у вас почему-то это не вызывало протеста.

– Не со всем в работе Сергея я был согласен.

– Но в целом вы были довольны программой! – парировал я.

Светлана незаметно для Алекперова показала мне большой палец – молодец, мол. А Алекперов только пожал плечами, не найдя, что ответить.

– Мы будем показывать жизнь, – сказал я. – Такую, какая она есть. И будем делать это так, как делали при Самсонове.

Алекперов с обреченным видом кивнул. Не со всем он был согласен, но выбирать не приходилось. Он уже пытался делать программу без нас, вложил в проект деньги, а в результате не получил ничего, и ему оставалось только одно – искать компромисса с нами.

– Сценарии ближайших выпусков готовы? – спросил он, демонстрируя готовность к примирению.

– Да.

– Покажете?

– Непременно, – пообещал я.

– Техникой для съемок вас обеспечили?

– Да, спасибо.

– Людей хватает?

– Вполне.

– Вас ведь из прежнего состава только двое осталось?

– Ну почему же, – пожал я плечами. – Еще Демин.

И я увидел, как распахнулись глаза Алекперова. В его взгляде было что-то, чему я не мог найти определения. Это длилось всего секунду или две, после чего Алекперов опустил веки, пригасив полыхнувший в глазах огонь.

Мы еще побеседовали недолго – разговор был совсем бессодержательный, ни о чем, – и очень скоро мы со Светланой засобирались. Алекперов проводил нас до двери. Светлана вышла первой, а меня Алекперов чуть придержал за руку и сказал негромко, так что один только я его и слышал:

– С Деминым этим поосторожнее бы надо. И от программы его лучше отлучить.

Я посмотрел ему в глаза. В них было что-то такое, что подсказало мне: он не все сказал, что хотел.

7

Письма в адрес программы «Вот так история!», оказывается, продолжали поступать весь этот год. И хотя полноводная поначалу река посланий все мелела и мелела, превратившись в конце концов в тоненький ручеек, все-таки писем скопилось много – люди до сих пор не верили, что программа закрылась навсегда, и эта вера нас очень выручила. Мы просмотрели письма, поступившие в последние три месяца, и отобрали несколько, из которых что-то, по нашему разумению, могло бы получиться. Читали мы письма втроем: я, Светлана и объявившийся наконец-то Демин. Поначалу каждый отобрал то, что понравилось лично ему, потом мы все свели воедино, и в конце концов я выудил из пачки отобранных писем то, которое хотел использовать в первую очередь.

Оно было написано двумя молодыми людьми, которым хотелось разыграть своего друга. Тот был владельцем крохотной фирмочки, которая неизвестно чем занималась, и у него была мечта – создать собственное производство; но поскольку денег у него не было, он искал инвесторов, тех, кто согласился бы вложить деньги в его начинание. К письму прилагалась фотография потенциального кандидата на розыгрыш. Когда я увидел эту лопоухую голову с шутовской физиономией, я понял, кто будет первым героем нашей возобновленной программы.

На Светлану, впрочем, это письмо не произвело ни малейшего впечатления.

– Ну и что? – осведомилась она, прочитав текст.

Было видно, что она разочарована.

– Ты на лицо посмотри! – вскинулся я.

– А что лицо? И у меня лицо, Женя. И у тебя. Он бизнесмен, и этим все сказано. Да, фирма у него крохотная. Он там и швец, и жнец, и на дуде игрец, но тем опаснее с ним связываться. Это человек, живущий своим умом. Ну и как, скажи на милость, ты сможешь его подставить, чтобы он при этом до поры даже не догадывался, что его разыгрывают?

– Значит, если мы разыгрываем дядю Петю с цементного завода – это класс! – саркастически произнес я. – А буржуев уже и трогать не моги!

– Дело не в буржуях, Женя. Просто у этого парнишки склад ума несколько иной…

Светлана продолжала говорить, но я уже отключился. Мне вдруг отчетливо, до мельчайших подробностей представилось, как надо снимать этот сюжет. Шаг за шагом, фраза за фразой.

– Эй! – окликнула меня Светлана. – Да ты не слушаешь, кажется.

– Он хочет найти деньги! – сказал я. – Ты представляешь? Вот чтоб появился добрый дядя – и просто дал. Это же супер! Просто фантастика! Я его так разделаю!

Я рассказал, как мне все видится. Светлана смотрела на меня округлившимися глазами. А Демин просто сказал:

– Тебя будут бить.

– Пусть!

– Это очень больно, Женя.

– Пусть!

– Возможно даже, ты станешь инвалидом.

– Пусть!

Демин вздохнул и посмотрел на Светлану скорбным взглядом.

– Ты же видишь, он невменяем, – подвел он итог.

И Светлана тоже вздохнула.

– Идея, конечно, неплохая, – признала она.

Мне был знаком этот тон. Так говорят, когда хотят сначала усыпить бдительность, а потом попытаться отговорить человека от безумной затеи.

– Послушайте! – воскликнул я. – Ну что с вами, в самом деле? Вы все забыли, да? Вспомните, какие сюжеты мы с вами делали раньше! Мы рисковали точно так же! Когда год назад мы снимали историю про обменный пункт, где сто рублей меняют на сто долларов, я едва не схлопотал по физиономии. Ну и что? Зато какой был сюжет! Вся страна рыдала от смеха. И если надо будет рискнуть еще раз…

– Впрочем, почему бы и нет, – раздумчиво произнес Демин. – Если в кадре будет сам Женька…

Подразумевалось, что бить в случае чего будут меня. Я едва успел об этом подумать, как Демин закончил свою мысль:

– Да я рядом с ним, тогда мы с тем парнем уж как-нибудь справимся, вдвоем-то.

Я поймал его взгляд. В нем были озорство и решимость. И я засмеялся. И Светлана тоже. И уже только потом – сам Демин.

– Черти! – с чувством сказал я. – Какие же вы черти! И я вас люблю. Честное слово!

Мы опять были вместе. И опять были командой.

Колесо завертелось. Два дня у нас ушло на тщательную проработку сценария съемок и репетиций. Мы не могли допустить срыва после годичного перерыва. Ничто так не мешает достижению победы, как поражение в самом начале боя.

Еще три дня потребовалось на подготовку места съемок. Это место указал Демин: крохотное кафе на окраине Москвы. Демин со своей бригадой когда-то давал там один из своих шумно-бестолковых концертов. Кафе идеально подходило для съемок: там были небольшие – каждый на шесть персон – кабинеты, и стены между кабинетами представляли собой листы ДСП, задрапированные материей. Мы в этих стенах сделали окна и закрыли их зеркалами – теперь извне можно было проводить съемку происходящих в кабинете событий без риска быть обнаруженными.

Тем временем Светлана связалась с авторами того самого письма и исподволь готовила нашего героя к съемкам. Все разыграли как по нотам: один из приятелей рассказал нашему герою о существовании какого-то англичанина, президента благотворительного фонда, который страсть как любит выделять средства на поддержку молодого российского бизнеса. Клиент клюнул. Съемки назначили на четверг, на первую половину дня – хозяин кафе был готов на это время закрыть свое заведение для посторонних.

Нашего героя звали Игорем. В кафе его привез один из приятелей, проводил в кабинет, и они успели выпить по рюмке водки, прежде чем появились мы: английский миллионер, президент фонда, которого изображал Демин, и я – переводчик. Приятель Игоря при нашем появлении засуетился и ретировался, сославшись на занятость, и мы остались втроем. Было заметно, что Игорь несколько подрастерялся, не зная, как себя вести. Зачем-то расстегнул пиджак, потом приподнялся из-за стола, торопливо протянул руку для приветствия, но «англичанин» проигнорировал этот жест, плюхнулся на стул и замер, устремив на Игоря неподвижный стеклянный взгляд. И вдруг засмеялся. Совершенно беспричинно, каким-то натянутым смехом. Так смеются ненормальные. Я увидел, как изменился в лице Игорь.

– Должен вас предупредить, – сказал я, обращаясь к нему. – Мистер Джеггинс довольно своеобразный человек, и вам понадобится время на то, чтобы привыкнуть к его манере общения.

Игорь перевел взгляд на меня. В его глазах были растерянность и вопрос.

– Не волнуйтесь, – сказал я. – Он ни слова не понимает по-русски.

«Англичанин» тем временем сложил губы трубочкой и протяжно засвистел, покачивая головой из стороны в сторону. Это произвело на Игоря неизгладимое впечатление. Я даже подумал, что мы запросто можем его потерять. Еще несколько минут – и он бросится наутек, подальше от странного иностранца.

– Я же вас предупреждал, – мягко сказал я, улыбаясь нашему визави. – Ко всему прочему сегодня у господина Джеггинса был нелегкий день.

Услышав свое имя, мистер Джеггинс перестал свистеть и воззрился на меня, а я продолжал как ни в чем не бывало:

– Сегодня мы встречались с одним бизнесменом из Салехарда, который хочет построить в своем родном городе небольшой пансионат для туристов. Обсуждение проекта потребовало много времени и сил…

Моя улыбка стала еще шире.

– Для господина из Салехарда все закончилось благополучно: мистер Джеггинс выделил ему из своего фонда двести пятьдесят тысяч долларов.

Я увидел, что Игорь перестал дышать. Значит, подействовало. Но дать ему опомниться было нельзя.

– Ну-с, не будем терять время, – предложил я. – Обрисуйте нам хотя бы в общих чертах ваш проект. Я переведу мистеру Джеггинсу.

Игорь судорожно вздохнул и принялся рассказывать, но тут появился официант. Я по-английски осведомился у Джеггинса, что он будет кушать, он так же по-английски мне ответил. Заказали: овсянку, молоко и тосты. Игорь проявил солидарность с нами, хотя по его лицу я видел, что особой радости от овсянки он не испытывает. Официант удалился.

Мы вернулись к делу. Игорь посвятил нас в свои задумки. Я старательно ему улыбался, хотя улыбаться было нечему: чем дальше, тем больше я понимал, почему он до сих пор не нашел инвестора для своего проекта. Это было что-то среднее между проектом развития поливного земледелия в пустыне Сахара и проектом создания фирмы, экспортирующей тюльпаны в Голландию. Есть люди, которым бизнесом нельзя заниматься ни в коем случае. С чем-то подобным мы сегодня и столкнулись.

– Отличный проект, – оценил я. – Это я вам как переводчик говорю.

Покрасневший от удовольствия Игорь расплылся в счастливой улыбке. Я принялся втолковывать нашему гостю из Англии особенности предлагаемого проекта. Гость слушал внимательно, ковыряя при этом пальцем в носу. Тем временем принесли овсянку, молоко и тосты. «Англичанин» оставил в покое свой нос и склонился над тарелкой. Казалось, он меня вовсе не слушает, но я старательно продолжал вещать по-английски. Игорь не вмешивался в процесс перевода, во все глаза глядя на своего потенциального благодетеля. Я распинался как проклятый, а «англичанин» вдруг зацепил ложкой овсянку и долго на нее смотрел, словно решая, что ему делать дальше. Наконец надумал. Прицелился и, действуя ложкой как катапультой, запустил овсянкой в Игоря. Липкий комок перелетел через стол и попал Игорю в лоб. Прилип на мгновение и упал на стол. Джеггинс счастливо засмеялся и захлопал в ладоши, аплодируя собственной меткости. И я тоже захлопал, улыбаясь.

– Извините, – пробормотал я по-русски. – Я вас предупреждал, что кое-что может показаться вам необычным.

Джеггинс бросил несколько отрывистых фраз.

– Ему нравится ваш проект, – поспешно перевел я.

Игорь растерянно кивнул. Эпизод с овсянкой так его обескуражил, что он на время потерял способность радоваться. А Джеггинс уже зачерпнул очередную порцию овсянки. Игорь стремительно менялся в лице, догадываясь, что последует дальше.

– Улыбайтесь! – зашипел я на него. – Вы что, хотите угробить свой проект?

И он улыбнулся! Вымученно, криво, но улыбнулся! Показывал, что ему все нипочем. И вот в эту его улыбку Джеггинс и запустил овсянкой. Чтобы комок пролетел мимо, Игорю надо было сместиться всего чуть-чуть, но он этого не сделал, мужественно приняв липкий комок на грудь. Наверное, он, идя на эту встречу, надел свой лучший костюм. Теперь без химчистки не обойтись. Я украдкой вздохнул. Ну почему он позволяет вытворять над собой такое?

«Англичанин» перегнулся через стол и похлопал Игоря по щеке. Потом запел. Потом вышел из-за стола и закружился в медленном танце, прикрыв глаза веками и мурлыкая какую-то невнятную мелодию.

– Послушайте! – горячо зашептал я, склонившись к Игорю. – Я уже на него насмотрелся, так что предупреждаю: здесь неизвестно, как повернется. Он может дать деньги, а может и не дать. А безобразничать будет еще долго. Так что надо либо все терпеть, либо сразу уходить.

Я смотрел ему в глаза и видел, какая борьба происходит в его душе. Я не думал, что это так для него сложно – решиться. Мне казалось, что дело совершенно ясное. И только сейчас понял, что ошибался. Этот парень, кажется, готов был идти до конца.

«Англичанин», все так же кружась в танце, подхватил со стола салфетку и положил ее на голову Игорю. Я ждал, что будет дальше. Игорь не шевелился, только лицо его побагровело. Я быстро взглянул на Демина – понимает ли он, что сильно рискует. Он кружился в танце, блаженно закатив глаза, и производил впечатление настоящего юродивого.

– Их было три брата, – сказал я Игорю. – Двое вполне нормальных, а третий…

Я метнул скорбный взгляд на Джеггинса.

– Отец, известный предприниматель, умирая, разделил свои активы на три равные части, но двое старших братьев отказались от своих долей в пользу младшего. Он тут же организовал благотворительный фонд своего имени и стал раздавать деньги направо и налево. Видя такое дело, старшие братья решили вернуть свои доли, но было поздно. И ничего сделать нельзя. Пытались оформить над ним опекунство, но ни одна медицинская комиссия не признала его недееспособным.

– Как же так? – пробормотал обескураженный Игорь.

Даже он мог бы без труда поставить диагноз.

– Деньги! – со значением сказал я. – Они и в Англии – деньги. Если ты богат, то любое дело можешь обернуть в свою пользу.

Вот это Игорю было знакомо. Он согласно кивнул.

Джеггинс взял со своей тарелки пару тостов и пристроил их на плечах у Игоря. Получились погоны. Представили? Сидит бизнесмен в хорошо пошитом костюме (хотя и подпорченном кое-где овсянкой), на голове у него салфетка, на плечах – погоны из тостов. Я вдруг подумал, что и поделом. Каждый человек получает то обращение, которое он по отношению к себе допускает. Готов терпеть унижение – получи.

«Англичанин» все так же кружился в танце. Кажется, он был растерян. Вариант с овсянкой мы придумали с самого начала. И про салфетку на голове – тоже. Но дальше наша фантазия буксовала. Мы-то думали, что наш герой к этому времени взорвется, устроит скандал с битьем посуды и съемка сама собой завершится. А он оказался на удивление терпеливым.

К счастью, появился официант. Справился, не нужно ли нам чего. Он держал в руках блокнот и ручку. Эти два предмета и привлекли внимание Джеггинса. Он завладел блокнотом и ручкой, на чистом листке разлиновал квадрат, поставил в нем крестик и придвинул блокнот Игорю.

– Как ребенок! – вздохнул я и на всякий случай улыбнулся. – Он предлагает вам сыграть в «крестики-нолики».

Игорь с готовностью схватился за ручку.

– Но вы должны проиграть, – все так же улыбаясь, сказал я. – Обязательно!

– В чем вопрос! – пробормотал Игорь.

Один из тостов соскользнул с его плеча и упал на пол. Джеггинс истерично заверещал и затопал ногами, как маленький.

– Положите тост на плечо, – попросил я. – Иначе он не успокоится.

Мысленно я аплодировал Демину. Он импровизировал, и это у него неплохо получалось.

В игре победил «англичанин». Игорь, несмотря на проигрыш, выглядел вполне счастливым. Но он еще не знал, что предстоит вынести проигравшему. Джеггинс опять схватился за ложку и запустил в него овсянкой, потом еще и еще. На лице Игоря заходили желваки. Можно было заканчивать съемку, материала нам должно было хватить с лихвой, но я чувствовал себя виноватым перед этим парнем. Может, он по природе своей был горд? И никому никогда не спускал обид? А сегодня просто поверил, что его мечта может осуществиться. Имеет человек право на мечту? Я хотел дать ему шанс. Он все решит сам, но толчок ему дам я, если уж мы втянули его в эту историю.

– Послушайте! – сказал я Игорю. – Я же вижу, что вы, мягко говоря, не в восторге от происходящего. Ну почему вы все терпите? Пусть даже он даст вам деньги. Стоят ли те деньги этих унижений?

Я смотрел ему прямо в глаза, будто хотел на расстоянии передать свои мысли.

– Вы молоды, и у вас еще все впереди. Но, не ответив сейчас этому идиоту, как вы будете жить? Будете ли уважать себя? Да пошел он к черту, этот иностранец!

Я хотел дать ему шанс. Демин, наверное, что-то почувствовал раньше меня, хотя и изображал человека, ни слова не понимающего по-русски. Он даже достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку. Значит, запаниковал, хотя на его лице это никак не отразилось. Раскрыл чековую книжку и взял ручку в руки. Это был очень важный момент. Деньги из «благотворительного фонда» сейчас должны были «достаться» Игорю. Он мог либо принять эти деньги и благодарно улыбнуться, либо врезать Демину по физиономии и уйти бедным, но гордым. Меня для завершения сюжета устраивал любой из вариантов, но почему-то хотелось, чтобы Игорь денег не взял. Я смотрел на него почти с мольбой, но он меня не видел. Его внимание было приковано к проклятому чеку.

– Ну же! – вырвалось у меня.

И он решился! Его глаза полыхнули огнем. Он приподнялся и опрокинул тарелку с овсянкой на голову Демину.

– Получай, гад! – сказал Игорь.

Он сделал это! Черт возьми, он оказался славным парнем! Я бросился к нему и обнял, будто он был спортсменом, только что взявшим недосягаемую для других высоту.

– Молодец! – вопил я. – Какой же ты молодец!

Он ничего не понимал, таращил на меня свои изумленные глаза, и изумлялся он до тех пор, пока в кабинет не ввалились операторы со своими видеокамерами. Только тогда он все понял. Вырвался из моих объятий и отступил на шаг, словно я был заразный.

– То-то я вижу, что твое лицо мне знакомо! – пробормотал он.

А в следующий миг схватил меня за грудки и приподнял над полом. Я думал, что он будет меня бить. Отвечать ему я не собирался – знал, на что шел, готовя такой сценарий. Но ничего страшного не произошло. Игорь подержал меня на весу и осторожно опустил на пол.

– А я бы врезал! – мечтательно сказал Демин.

Еще бы ему не злобствовать – в овсянке по самые уши.

8

Отсняв сюжет, мы в этом кафе и остались – хотели отметить первую полноценную съемку после годичного перерыва. Нам накрыли стол, и когда мы за него сели, вдруг установилась тишина – полнейшая. Для ребят-операторов и для Светланиного друга Димы причина повисшей тяжелой паузы была неясна, но я-то знал…

– Помянем, – сказал Демин ставшим вдруг глухим голосом. – Без Сергея Николаевича этой программы не было бы.

Теперь и новички поняли, что к чему. Мы выпили, не чокаясь. Светлана смахнула с лица слезу. Демин с мрачным видом жевал огурец.

Я впервые поминал живого человека, но никому не мог объяснить нелепости происходящего.

– Ничего, прорвемся, – вдруг сказал Илья.

– У нас получится, – поддержала его Светлана.

Подразумевалось, что и без Самсонова сможем потянуть программу.

– Ты, кстати, перед съемкой не сказал никому, что можно, что нельзя, – шутливо погрозила мне пальцем Светлана.

– Можно все! – веско отозвался я.

– Ты шутишь! – не поверила Светлана.

– Повторяю для тех, кто не понял: можно все! Мы не должны себя ни в чем ограничивать. Мы вольные птицы.

– Ну, крылышки нам в таком случае быстро подрежут, – прозрел наше будущее Демин и закручинился.

– Пусть! – сказал я. – Кто-то, но не мы сами. Будем снимать, как нравится нам, а кто-то со стороны уже пусть поправит, если мы ошибемся.

Светлана с сомнением посмотрела на меня.

– Да! – проявил я упрямство. – Только так! У нас программа такая, тут уж ничего не попишешь. Берем конкретного человека, подстраиваем ему какую-нибудь ситуацию и снимаем происходящее скрытой камерой. Все! Это жизнь в чистом ее проявлении.

– Жизнь! – пробормотал Демин. – В чистом проявлении! Я прожил сорок лет, но сегодня впервые мне на голову нахлобучили тарелку с овсянкой.

Все засмеялись.

– Издержки производства, – примирительно сказал я. – Я ведь тоже едва не схлопотал по физиономии.

– То-то и оно, что «едва».

Демин, кажется, до сих пор печалился оттого, что не увидел сцену расправы надо мной.

– В принципе, конечно, мы можем снимать все что угодно, – сказала Светлана, – но для самих себя мы просто обязаны установить какие-то рамки.

– Послушай! – воздел я руки к потолку. – Ну почему ты думаешь, что мы будем снимать какие-то непристойности?

– А что? – ожил Демин. – Почему бы и нет? Представьте…

– И не вздумай сказать этого вслух! – проявила бдительность Светлана.

Демин сник и засопел. Все это было невсерьез, конечно. Они дурачились. И я отдыхал с ними душой.

– Нет, гадостей никаких не будет, – пообещал я. – Мы вообще можем перейти на сугубый реализм. Чуть ли не заурядная бытовуха. Возьмем какую-нибудь ситуацию, которая имеет место в жизни, но очень редко происходит в присутствии большого количества людей…

– Например? – подозрительно осведомилась Светлана.

– Нет-нет, – успокоительно сказал я. – Никакого секса и прочих подобных штучек. Почему бы не взять лотерею?

– Лотерею? – переспросил Демин.

– Ну да. Вы никогда не задумывались над тем, как интересно было бы понаблюдать за человеком, угадавшим пять номеров из тридцати шести? Вот в эти самые первые секунды, когда он осознает, что выиграл. Даже нет! Не так! Сам процесс! Идет передача. Представляете? По телевизору. Из лототрона вываливаются шар за шаром, вот один номер угадан, вот два, три, четыре. Вы представляете? Человек сидит со своим билетом перед экраном, а мы его снимаем.

– Как же сделать так, чтобы он выиграл? – проявил тугодумие Демин.

– Да никак! – Я даже засмеялся. – Мы розыгрыш тиража инсценируем, отснимем в студии, а потом подключимся к телевизору нашего героя и прокрутим пленку – для него одного. Для всей страны будут одни выигрышные номера, а для него другие.

– А его не хватит удар? – голосом генсека Брежнева осведомился Дима, и все засмеялись.

– Выберем человека помоложе, – предложил я. – С этим проблем, я думаю, не будет.

– Вообще-то неплохо, – оценила Светлана. – На экране это, конечно, будет смотреться. Попробовать можно.

– Но размаха нет, – вздохнул Демин.

– Размах будет, – пообещал я. – В других сюжетах.

– Какую-нибудь масштабную бы постановочку, – мечтательно произнес Демин.

– Будет! С президентом, например.

– С каким президентом? – не понял Демин.

– С нашим, российским.

Я кивнул на Диму:

– Загримируем вот его и устроим встречу президента с каким-нибудь дядей Ваней. В неформальной обстановке. А? Вот сюжет! Сидят вдвоем и водку пьют. И попутно президент с этим самым дядей Ваней советуется по всяким государственным делам.

– Ну ты загнул! – осуждающе сказал Демин. – Хочешь, чтобы нас закрыли?

– К черту! – вскинулся я. – Никаких ограничений! Я же сказал: пусть нас посторонний дядя поправляет.

– Он прав, – признала Светлана.

Она улыбалась, и в ее взгляде, обращенном на меня, я читал что-то, чему не сразу смог найти определение. Только через некоторое время понял. Я сейчас представлялся ей Самсоновым. Тогдашним – молодым и полным планов. Потому она и настояла на том, чтобы руководителем программы стал я. Самсонов был для нее слишком большой потерей, и она лихорадочно искала ему замену. Так в штормовом море моряк высматривает маяк – надо за что-то зацепиться взглядом, иначе беда.

Мы просидели в кафе до поздней ночи. Не хотелось расставаться. Было такое чувство, что мы вдруг вернулись в ту, прежнюю жизнь. И это чувство было боязно потерять.

Даже Демин, обычно мрачный, повеселел и рассказывал смешные истории, приключившиеся с ним за год. Нормальный мужик. И чего Алекперов на него бочку покатил?

Я улучил минуту, когда нас никто не слышал, и спросил у Демина:

– А с Алекперовым за этот год тебе случаем не приходилось ссориться?

И увидел, как лицо Демина пошло пятнами. Значит, приходилось. Так вот в чем дело.

9

Ранним утром взорвали машину Алекперова. Его самого в салоне не было, он только еще подходил к машине – и тут раздался взрыв. Водитель был убит на месте. Алекперова взрывной волной отбросило метров на десять. Мина была радиоуправляемая, и специалисты предположили, что у человека, державшего палец на кнопке, попросту не выдержали нервы. Если бы он дождался, пока Алекперов сядет в машину, покушение закончилось бы успешно.

Как раз накануне Алекперов звонил мне и назначил встречу. Теперь, похоже, все отменялось. На всякий случай я позвонил в его приемную.

– Как ваша фамилия? – уточнила секретарша. – Колодин?

Сверилась с записями.

– Вы договаривались на двенадцать часов? Я уточню и потом перезвоню вам.

Она действительно позвонила через час.

– Извините, но в двенадцать не получится. В девять часов вечера вас устроит?

– Ну конечно, – пробормотал я.

Я не знал всех подробностей происшедшего, и по этой причине воображение рисовало самые жуткие картины, а оказалось, что Алекперов еще в состоянии встречаться о людьми. Значит, не все так плохо?

В половине девятого я был на подходе к алекперовскому кабинету. Метров за двадцать до заветной двери коридор перегораживала металлическая решетка, которой еще накануне не было. Двое автоматчиков – один за решеткой, второй перед ней – смотрелись грозно в своих бронежилетах и сферических шлемах. Все выглядело так, будто здесь проводится серьезная операция.

У меня проверили документы, причем дважды – сначала один автоматчик, потом другой, при этом второй сверился с каким-то списком, небрежно укрепленным на стене. В третий раз документы у меня проверили в алекперовской приемной, где кроме уже привычной троицы телохранителей присутствовали еще два автоматчика. Один из телохранителей даже прошел за мной в кабинет, но Алекперов его удалил, сухо сказав:

– Оставьте нас, пожалуйста.

У Алекперова было сумрачное выражение лица, и его лоб в двух местах был заклеен медицинским пластырем. Я почему-то зацепился взглядом за эти пластыри и никак не мог оторваться. Алекперов это заметил и сказал с усталой усмешкой:

– Вам придется смириться с некоторыми особенностями моего облика.

Я смутился и только теперь отвел взгляд.

– Извините, что встречу перенесли на столь поздний час, – сказал Алекперов.

Это можно было расценить как невеселую шутку.

– Как ваши дела?

– Нормально, – ответил я, – работаем.

– Что-нибудь уже отсняли?

– Сюжет о человеке, который пришел просить деньги у богатого иностранца, а у того проблемы с головой.

Алекперов хмыкнул:

– Дадите посмотреть?

– Сразу, как только смонтируем, – пообещал я.

– А планы на будущее?

– Планов – громадьё.

– Это хорошо, – одобрил Алекперов. – Надо, чтобы вы работали ритмично. Что там у вас на подходе, кстати?

– Наверное, будем снимать сюжет о человеке, который выиграл сумасшедшие деньги в лотерее.

– И что – действительно он у вас выиграет? – заинтересовался Алекперов.

– Мы ему это устроим.

– А расплачиваться с ним чем будете?

– А вот это секрет, – засмеялся я. – В общем, есть задумки.

– Денег хватает?

– На что? – не понял я.

– На проведение съемок.

– Хватает, но впритирку, пока выкручиваемся.

– Где вы нашли деньги, если не секрет?

– Это мы самсоновский дом по кирпичику разбираем.

Алекперов внимательно посмотрел на меня, потом кивнул – понял.

– Сразу, как только я увижу ваш первый сюжет, заключим договор, и деньги пойдут, – пообещал он. – Вы как-то юридически оформили свою совместную работу?

– Учредили фирму. Нас, учредителей, трое: я, Светлана и Демин.

Я увидел, как при упоминании фамилии Демина Алекперов напрягся. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону, и я видел, как пульсирует жилка на его виске.

– А с Деминым – это чья была идея? – наконец поинтересовался Алекперов.

– Вы о чем?

– Ну, вот чтобы его взять в компанию. Или это он сам настоял?

– Он не напрашивался, – пожал я плечами. – Наоборот, его даже вроде как уговаривать пришлось.

– Неужели? – поднял голову Алекперов.

Его удивление было неподдельным.

– Так и было, – подтвердил я.

Алекперов отвел взгляд, словно показывая, как стремительно он теряет интерес к этому вопросу, но я видел, что тема не закрыта и когда-нибудь мы к ней обязательно вернемся.

– Я скажу юристам, чтобы они подготовили проект договора, – перевел разговор в деловое русло Алекперов. – И мы с вами встретимся еще раз, чтобы все утрясти.

Он посмотрел на меня внимательным взглядом.

– Вам когда-нибудь приходилось заниматься бизнесом?

– Самостоятельно – нет.

– Вы ведь не москвич?

– Я из Вологды.

Он кивнул, будто и не ожидал от меня иного ответа.

– Если какие-то сложности будут возникать – обращайтесь.

– Какие сложности? – не понял я.

– По работе. Мало ли что. Где-то что-то не будет получаться – я всегда готов помочь.

– Спасибо.

Алекперов лишь кивнул в ответ.

– Кажется, обо всем мы с вами договорились, – сказал он.

Я молча кивнул и поднялся. И он поднялся тоже.

– К вам еще не обращались с интересными предложениями? – неожиданно спросил Алекперов.

Я непонимающе посмотрел на него.

– Все-таки у вас известная программа, – сказал Алекперов. – Популярная и денежная.

Поскольку я по-прежнему молчал, он, наверное, решил, что я до сих пор не понял, о чем идет речь.

– Кто-нибудь может предложить вам свое покровительство. Это обычная практика.

Он смотрел на меня так, будто пытался передать то, что скрывалось за его словами.

– Предложат помощь деньгами. Или просто возьмут на себя организацию съемочного процесса. Или посулят защитить от бандитов. Не соглашайтесь. Просто придите ко мне.

– И вы поможете?

– Конечно.

Я пожал плечами:

– Мне некого бояться.

Он кивнул, но как-то неискренне. Имел на это право, потому что знал законы здешней жизни лучше меня. Хотя и сам порой ошибался. Утреннее происшествие с ним тому подтверждение.

– И все-таки мое предложение остается в силе, – сказал Алекперов.

Только теперь я понял, что в этом и была цель нашей встречи. Все остальное – словесная шелуха.

10

Светлана предупредила, что у нее для меня есть сюрприз.

– И мы теперь запросто сможем отснять сюжет про президента, – сказала она и засмеялась. – Приезжай.

Когда я приехал, в квартире кроме Светланы обнаружился и Дима. Он, как оказалось, и был героем дня.

– Я достал умопомрачительную мастику, – сообщил он. – Сверхсекретный материал. Его изготовили в лаборатории бывшего КГБ. Им это было нужно для своей агентуры – на тот непредвиденный случай, когда за пять или десять минут агенту необходимо изменить внешность и уйти от слежки.

Я недоверчиво посмотрел на них обоих, но они были серьезны. Даже слишком серьезны.

– Ну-ну, – сказал я, выжидая. – Показывайте.

Это было что-то вроде пластилина. Слегка желтоватое, почти телесного цвета вещество.

– Вот! – с гордостью произнес Дима. – С лицом можно сделать все что угодно. Наносишь эту штуку на поверхность кожи и лепишь такое лицо, какое хочешь видеть. Можно лицо состарить, можно сделать больным. Налепи мешки под глазами – и готово. А можно и вовсе чужое лицо вылепить. Хоть Майкла Джексона – это пара пустяков.

В подтверждение Диминых слов Светлана, поколдовав над его лицом минут пятнадцать, создала новый образ. Это уже не был Дима – передо мной сидел мужчина лет за пятьдесят с обрюзгшим лицом. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Мне вдруг стало так плохо, как уже давно не было, но до конца поверить в собственную догадку я еще не смел – слишком ужасной она была.

– Ну как? – спросил довольный произведенным эффектом Дима.

А я медленно дозревал. Уже увидел глаза Светланы, и это почти все мне объяснило. И она что-то прочла в моем взгляде, потому что вдруг быстро сказала Диме:

– Выйди, пожалуйста.

Он замешкался – всего на мгновение, – и Светлана сорвалась на крик:

– Выйди! Прошу тебя!

Дима выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

– Вы же все подстроили! – потрясенно бормотал я. – Это же была ложь!

Чудес на свете не бывает. И если ты похоронил человека, безумием было бы надеяться, что он воскреснет. А я-то носил в себе тайну. Точнее, я думал, что это тайна. И еще удивлялся тому, что Андрей куда-то пропал и больше не объявлялся, не приносил мне весточки от Самсонова. А откуда он мог ту весточку принести? С того света?

– Как ты могла! – заорал я, цепенея от ужаса.

Светлана как бы второй раз убила для меня Самсонова. Ведь я действительно поверил в то, что он жив. Я видел его, совсем недавно – на него совершили покушение, и он умчался в неизвестность на сером «фиате». Только это был не Самсонов. Возможно, Дима или кто-то другой из Светланиных знакомых. А Самсонов так и лежал на Ваганьковском кладбище.

– Ты хоть понимаешь, что наделала?! – бесновался я.

Если бы она дрогнула хоть на миг, я убил бы ее собственными руками, я был готов к этому. Но меня удерживал ее взгляд – в нем не было страха, одна только холодная решимость.

– Да, – сказала Светлана. – Я это сделала. Я хотела возродить программу и чтобы в нее обязательно вернулся ты.

Она звонила мне на протяжении всего последнего года и уговаривала вернуться в Москву. Потом звонки внезапно прекратились. Она, оказывается, решила попробовать вариант с самсоновским двойником.

Я опустился на стул и закрыл лицо руками. Светлана вздохнула.

– Я просила Диму, чтобы он не лез с этой своей мастикой. Знала, что все так и будет. – И опять вздохнула.

Она готова была возродить программу любой ценой, и бессмысленно осуждать ее за это.

– Теперь уедешь? – спросила Светлана.

Это был не просто вопрос. И мой ответ будет не просто ответом, а решением ее судьбы. Теперь я знал, как она прожила этот год: после смерти Самсонова не сломалась только потому, что самой себе наметила цель и к этой цели шла безоглядно.

– Нет, – сказал я. – Не уеду.

Она долго молчала. Когда ее молчание стало совсем невыносимым, я поднял на нее глаза. Она плакала. Совершенно беззвучно – просто катились по лицу слезы.

– Не надо плакать, – попросил я.

– Хорошо. – Она провела по лицу ладонью. – Спасибо тебе. И прости меня за все.

С сюжетом про президента можно было подождать, а вот работа над историей с выигрышем в лотерее уже развернулась вовсю.

Героя мы нашли не сразу, поначалу была мысль взять какого-нибудь любителя лотерей, азартного и потому непредсказуемого человека, но очень быстро мы от этой идеи отказались: человека, играющего в лотерею едва ли не профессионально, трудно будет провести. Мы собирались отснять собственный вариант розыгрыша тиража, и существовала опасность где-то что-то сделать не так. Опытный глаз сразу уловит несоответствие, и все сорвется, придется начинать сначала, а это сроки и деньги. Поэтому в конце концов остановились на варианте: «азартен, но играет лишь изредка». Такого человека мы нашли, переворошив груду писем и обзвонив по этим письмам два или три десятка приславших их людей.

Наш герой работал сторожем на автостоянке, ему было немногим более сорока лет, у него была жена и две дочки. Письмо на телевидение прислала его супруга. Причина была прозаическая: женщина слышала, что за участие в съемках платят деньги. Мы подтвердили ее ожидания, и после того, как мы назвали сумму, она еще больше укрепилась в своей идее.

– Муж у меня хороший, – сказала она. – И деньги к тому же нужны.

Договорились мы так: женщина купит карточки лотереи и предложит заполнить их своему мужу. Отмеченные супругом номера она сообщит нам, и через неделю состоится «розыгрыш тиража». Правда, возникли сложности с проведением съемок. В квартире героя сделать это было невозможно – не удавалось установить видеокамеры так, чтобы незаметно провести съемку. Поэтому решили, что все произойдет в кафе, в том самом, в котором герой нашей предыдущей истории встречался с выжившим из ума «англичанином». Как раз приближался день рождения одной из дочерей героя – весомый повод пойти в кафе всей семьей. В кафе будет работать телевизор. В разгар семейного веселья начнут показывать розыгрыш очередного тиража. И совершенно случайно окажется, что заполненные главой семьи карточки как раз лежат в дамской сумочке. Дальше все по плану.

В день съемок семейство прибыло в кафе. Я прятался в одном из кабинетов, поскольку меня могли узнать. Гостей встречал Дима. Сегодня он был официантом. Проводил гостей в отдельный кабинет, после чего заявился ко мне.

– Ну как? – осведомился я.

– Все в порядке. Семейное торжество начинается. Заказали бутылку шампанского, четыре десерта и кофе.

– Ты бы предложил главе семьи водочки.

– Понял, – кивнул Дима и исчез.

Я перешел в кабинет, смежный с тем, в котором семейство праздновало день рождения дочери. Здесь были один из операторов и Светлана – она писала звук. Когда я вошел, Светлана молча показала мне большой палец – пока все шло отлично. Через прозрачное с нашей стороны стекло я видел все семейство. Его глава сидел вполоборота ко мне. У него было лицо помятого жизнью человека.

Дима принес шампанское, десерт и кофе.

– Может, водочки? – осведомился он у нашего героя, склонившись к нему с подобострастным и одновременно доверительным видом.

Мужчина посмотрел на свою супругу. В его взгляде читались вопрос и ожидание. Супруга не нашла, что ответить. Мы предварительно обсуждали с ней сценарий, и там про водку ничего не было.

– Двести, – гнул свое искуситель Дима. – А на закуску у нас маринованные грибочки.

– Давай! – решился герой.

Жена промолчала. Дима умчался. Семейное празднество началось. Супруги выпили шампанского. Дети довольствовались десертом. Пока все выглядело вполне безмятежно. Глава семьи расстегнул пиджак. Он еще не знал о поджидавшем его сногсшибательном сюрпризе.

– Кононовы купили новый холодильник, – сказала женщина.

– Ну и что? – вяло отреагировал супруг.

Гораздо больше его сейчас занимали манипуляции вновь появившегося «официанта» Димы, наливающего в рюмку водку.

– Нам тоже нужен холодильник.

– А деньги? – вернул супругу к действительности глава семьи.

Он поднял рюмку, сказал: «За Наташку!» – и выпил. После того как он закусил грибочком, его лицо приобрело совершенно благостное выражение.

В наш кабинет заглянул Дима. Я показал ему жестом, что пора включать телевизор, он с готовностью кивнул и удалился. Телевизор стоял в общем зале, на возвышении, и из кабинета, при открытых дверях, его было хорошо видно. Когда экран засветился, наш герой повернул голову и посмотрел в сторону телевизора. Там шел выпуск новостей. Мы записали его накануне прямо с эфира. Пока ничего интересного не происходило.

– Вот ты говоришь – холодильник, – сказал наш герой, явно размягчившись от окружающей его обстановки и от выпитого. – А нам уже два месяца зарплату не платят.

– Так потребуйте!

– У кого? – саркастически усмехнулся супруг.

Похоже, он относился к своей жене несколько свысока.

– У нас все без зарплаты! Все!

Новости закончились. Пошла заставка розыгрыша тиража. Наш герой в это время отвлекся, подливая себе водочки, но жена была начеку.

– Смотри-ка! – сказала она. – Тираж, оказывается, сегодня!

Мужчина бросил на экран незаинтересованный взгляд и совершенно равнодушным голосом произнес:

– Точно. А я и забыл. Карточки все равно дома остались.

– Подожди-ка.

Женщина придвинула к себе сумку.

– Вот они! Я случайно положила.

– Ну-ну, – все так же без видимого энтузиазма сказал наш герой. – Посмотрим, что там у нас получится.

Он вел себя так, как и любой из играющих – желал выигрыша, но не верил в его возможность. И еще не знал, какой подарок уготовила ему сегодня судьба.

Тем временем на экране ведущий поприветствовал телезрителей и представил членов комиссии. В комиссии были трое: две женщины, спортсменка и директор средней школы, и мужчина, президент ассоциации детских домов и интернатов. Женщины смотрелись очень даже ничего, а вот мужчина был мрачноват. Наверное, общение с детдомовской ребятней не проходит бесследно.

Барабан лототрона завертелся. Наш герой пока следил за происходящим на экране почти безучастно. Карточки с отмеченными номерами лежали перед ним на столе. Первый шар выкатился из барабана.

– Семь! – объявил выигрышный номер телеведущий.

– Во! – чуточку оживился наш герой. – Есть такая цифра!

Но такое – одна угаданная цифра – с ним случалось не раз, и поэтому уровень адреналина в его крови пока был в норме. Светлана обернулась ко мне. Ее глаза смеялись. Я улыбнулся ей ответно и показал за стекло – смотри, мол, дальше будет интереснее.

Уже выкатился второй шар. И опять нашему герою подфартило. Он счастливо засмеялся и придвинул карточки ближе.

– Слушай, мы еще можем что-то выиграть! – сказал он.

– А что нам будет за две отгаданные цифры? – спросила его жена.

– Фига с маслом! – Он уже не отрывал взгляда от экрана.

Заинтересовался.

– Но если мы угадаем еще одну цифирку…

Он не успел закончить фразу. Третий выкатившийся из барабана шар в секунду превратил мечту в реальность.

– Есть! – торжествующе закричал наш герой, воздев руки к потолку.

– Холодильник! – торопливо сказала женщина. – Мы покупаем холодильник!

Герой отмахнулся от нее, как от надоевшей мухи:

– Да погоди ты! Еще и не хватит! Сколько там за три номера заплатят?

Он, не отрывая взгляда от экрана, попытался плеснуть себе в рюмку водки из графинчика, но промахнулся.

– А-а, черт! – сказал он, но досады в голосе не угадывалось, слишком уж был поглощен происходящим на экране.

– Холодильник, – гнула свое супруга.

Четвертый шар упал в лузу.

– Холодильник! – завопил наш герой, вскакивая из-за стола. – Мы выиграли! Усекла? Там не только на холодильник хватит!

– А на что еще? – оживилась женщина. – Может, платье мне новое купим?

– И платье! – сказал счастливый супруг. – И новые шнурки на ботинки! – И засмеялся собственной шутке.

Он радовался внезапно свалившейся на него удаче, как ребенок.

– Может, мы угадаем все пять номеров? – с надеждой произнесла женщина.

Я видел через стекло, как у ее супруга перехватило дыхание.

– Нет, – сказал он после паузы. – Это вряд ли.

А у самого горели глаза. И руки, в которых он сжимал счастливый для него билет, дрожали. Он сейчас стоял, возвышаясь над столом, но когда в лузу выкатился пятый шар – рухнул на стул. Хорошо еще, что стул стоял сразу за ним. Иначе оказался бы на полу. Я видел, что он хотел что-то сказать и не мог. Губы шевелились, но голоса не было.

– Победитель сегодняшнего тиража, – сказал телеведущий, – угадавший все пять номеров, получает…

Никогда в этих розыгрышах сумма выигрыша не называлась сразу, но мы пошли на маленькое несоответствие с общепринятой практикой сознательно, для пущего эффекта. Наш герой, услышав сумму, совершенно изменился в лице. Повернул голову и посмотрел на жену – слышала ли она. Оказалось – слышала.

– Купим квартиру! – быстро сказала она. – Четырехкомнатную! И мою маму к нам заберем!

Супруг поспешно кивнул. Он сейчас пребывал в эйфории и был согласен на все.

– Еще машину! – продолжала рисовать картину их будущей беспечной жизни женщина.

– «Жигули»! – поддакнул наш герой.

К нему постепенно возвращался дар речи.

– Ну почему «Жигули»? – спросила снисходительно жена. – Иномарку!

Только теперь наш герой, кажется, хотя бы приблизительно осознал, какую уйму денег они сегодня выиграли.

– Официант! – срывающимся голосом закричал он. – Водки! Шампанского! Икры!

Он запнулся, не зная, чего еще заказать, и в образовавшейся вдруг паузе ведущий на телеэкране сказал:

– У нас сегодня необычный розыгрыш тиража. Розыгрыш сегодня благотворительный.

Наш герой обернулся к экрану. У него все еще было счастливо-растерянное выражение лица, и он пока не представлял размеров надвигающейся на него катастрофы. А на экране уже показывали президента ассоциации детских домов и интернатов.

– Неспроста сегодня среди членов комиссии находится этот человек, – вещал голос ведущего за кадром. – Всегда ли мы помним о тех, кому приходится труднее, чем нам? Дирекцией лотереи принято решение…

На лицо нашего героя легла тень тревоги.

– …не выплачивать выигрышей победителям сегодняшнего розыгрыша…

Как стремительно изменилось выражение лица этого бедолаги!

– …а передать все деньги из выигрышного фонда ассоциации детских домов и интернатов.

Это была катастрофа!

– Мы думаем, что вы, телезрители, полностью с нами согласны, – продолжал ведущий. – А всех, кто угадал выигрышные номера этого тиража, ждут утешительные призы – вот эти чудесные кастрюли производства Красногорской фабрики металлических изделий.

Камера спанорамировала по длинному ряду раскрашенных аляповатыми цветами кастрюль. Наш герой пытался что-то сказать – и не мог. Он смотрел на происходящее на экране выпученными глазами. Впервые в жизни я воочию наблюдал состояние человека, в одночасье потерявшего все.

Тем временем «официант» Дима принес на подносе заказанное. Там были водка, шампанское и икра. Икры наложили целую тарелку.

– Пожалссста! – провозгласил разбитной Дима. – Еще могу предложить отличную царскую ушицу со стерлядью, анчоусы…

Но глава семейства его не слышал. Он остановившимся взглядом смотрел на икру, которой в тарелке было едва ли не килограмм. Кажется, до него дошло, что он не в состоянии оплатить собственный заказ.

– Унесите!

Точно, дошло.

– Что? – сделал вид, что не понял, Дима.

– Унесите это все.

– Как это – унесите? – проявил упрямство Дима. – Заказано! Водка раскупорена. Шампанское раскупорено. И икру я не собираюсь забирать.

Беда никогда не приходит одна. Если уж началось – только держись.

– Они не имеют права, – пробормотал глава семейства.

– Кто? – осведомился Дима, обретая агрессивный вид.

– Вон те. – Наш герой кивнул в сторону телевизора.

– Не имеют, – поддакнула жена. – Давай напишем письмо.

– Давай, – тут же согласился глава семейства. – А кому?

Он выглядел подавленным, но еще готов был сражаться.

– Прямо на телевидение. Напишем, что мы не согласны. Кастрюля ихняя нам не нужна, пусть отдадут выигрыш.

– Правильно! – начал оживать наш герой. – Не имеют права! Совсем обнаглели! Не на таких напали!

Дима принес бумагу и ручку. Супруги принялись за составление письма. Дима помогал им самым активным образом. Сидевшая рядом со мной Светлана беззвучно смеялась. Съемка безусловно удалась. Я поднялся и направился в соседний кабинет.

– А икру мы оплачивать будем? – строго спросил я, входя.

Глава семейства вздрогнул и поспешно поднял голову. Посмотрел на меня, потом – уже вопросительно – на жену, и тут она не выдержала, рассмеялась.

Мужчина потрясенно покачал головой. Уже понял, что за икру ему платить не придется, но еще не знал, радоваться ему или плакать. Но я все-таки решил подсластить пилюлю и выложил на стол деньги, выплата которых предусматривалась подписанным его женой контрактом. Наш герой засмеялся – уже совершенно счастливо – и придвинул тарелку с икрой к дочерям.

– Все нормально! – объявил он. – Едим!

Жизнь снова заиграла для него всеми красками.

11

Светлана встретила меня в коридоре телецентра. По ее виду можно было догадаться, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

– Женька, мы, кажется, доигрались! – выдохнула она. – Ты знаешь, кто сидит в твоем кабинете?

– Кто? – бесстрастно осведомился я.

– Начальник президентской охраны!

Я остановился и недоверчиво посмотрел на нее. Она кивнула со скорбным выражением лица, показывая, что не шутит.

– Это как-то связано с сюжетом, который мы готовим, – я уверена. Тот, что про президента и про пьянку с дядей Ваней. Кто-то донес, наверное.

– Кто? – с сомнением сказал я. – Никто, кроме наших, не знал.

– Может, Алекперов?

– Он вообще не в курсе.

У двери кабинета молчаливой горой высился двухметрового роста парень с квадратными плечами. Какой-то проводок убегал из-за его уха под воротник пиджака. Он смерил нас недружелюбным взглядом и даже не посторонился, чтобы мы могли пройти. Светлана выразительно посмотрела на меня – говорила, мол, тебе.

– Мы можем пройти? – осведомился я у громилы охранника. – Как-никак это наш рабочий кабинет.

Только тогда он посторонился. Его взгляд не сулил ничего хорошего.

Я распахнул дверь кабинета и остановился на пороге. За моим столом сидел человек, которого очень многие знали в лицо. Всюду, где бы ни появлялся наш президент, этот человек следовал на ним безмолвной тенью. Говорили, что он всемогущ. Говорили, что в поле его зрения лучше не попадать. Сейчас он сидел за моим столом и разглядывал нас, замерших на пороге, строгим взглядом человека, знающего цену всем и вся. Еще в кабинете был здоровенный детина – едва ли не братец того квадратного, которого мы встретили в коридоре. Даже проводок за ухом у него был точно такой же.

– Проходите, – сказал человек за столом. – Что же вы встали?

Я услышал, как судорожно вздохнула за моей спиной Светлана. Мы вошли и остановились у стола.

– Я рад нашей встрече, – сказал начальник президентской охраны. – Всегда приятно увидеть людей, которых прежде знал только по участию в телепрограммах.

В его голосе не было мягкости.

– Заехал к вам поинтересоваться, что новенького мы увидим в ближайшее время.

Краем глаза я видел, как сжалась, уменьшаясь в росте, Светлана. Все было так, как она и предполагала: кто-то настучал. А наш собеседник и не пытался нас разубедить.

– Мне доложили, что задумки у вас самые смелые.

В его голосе звякнул металл.

– Над президентом решили пошутить? – негромко, но страшно осведомился он, и стоявшая рядом со мной Светлана вздрогнула.

– Не бойся, – шепнул я ей.

Она обернулась, и я увидел ужас в ее глазах. Это меня подстегнуло.

– Ну хватит! – дерзко сказал я сидящему за столом человеку. – Что за тон!

Он опешил, наверное, потому что ничего не ответил, а у Светланы лицо стало совсем белое. Она не знала, что теперь с нами будет, но, наверное, ожидала чего-то ужасного.

– Жжжженння, – потрясенно и умоляюще прошептала она.

Но меня уже нельзя было остановить. Я перегнулся через стол и, дотянувшись до лица начальника президентской охраны, ухватил его за нос пальцами правой руки. Обернулся к Светлане – вот, мол, как я с ним, – а она уже разве что сознание не теряла.

– Пусти, больно! – сказал изменившимся голосом человек за столом.

Он оттолкнул мою руку и принялся сдирать с лица чудо-мастику. Светлана наблюдала за происходящим остановившимся взглядом.

– Дима! – наконец пробормотала она.

– Похоже? – гордо спросил я.

Дима уже освободился от своей маски.

– Мальчишки! Вы меня чуть не угробили! – простонала Светлана.

– Но как похоже! – гнул я свое. – Ты видела? Не отличить!

Я не успел увернуться и получил от Светланы оплеуху. Было не больно и не обидно. Я засмеялся. И Дима засмеялся. И парень с проводом за ухом засмеялся тоже. Светлана покачала головой.

– Мне уже давно не было так страшно, – призналась она. – Я думала, что умру.

– Нет, ты вела себя очень мужественно, – льстиво сказал я.

– Но как похоже!

– Еще бы! – подтвердил я. – Лучший специалист возился с Димой два часа.

– Ты думаешь ввести его в сюжет о президенте?

– А какой же президент без начальника охраны? Конечно!

– Кто же будет президентом?

– Вот он, к примеру. – Я ткнул пальцем в парня, до сих пор изображавшего охранника. – А Дмитрий, к сожалению, ни ростом, ни комплекцией не вышел.

– Но в общем-то я парень ничего, – оскорбился Дмитрий.

– Это конечно. Спорить не буду.

Светлана провела ладонью по лицу, словно отгоняя наваждение.

– Женя, ты создаешь какой-то особый, иллюзорный мир, – сказала она. – Ты конструируешь жизнь, в которой уже не понять, где правда, а где инсценировка. Я уже путаюсь, честное слово.

– А границы нет, – убежденно сказал я. – Всегда ли люди искренни в своих словах и поступках? Жизнь – это чудовищная мешанина из правды и неправды. И еще неизвестно, плохо ли это.

В кабинет вошел Демин. Он как раз занимался подготовкой к съемкам сюжета с президентом, обеспечивал всю техническую сторону проекта.

– Денег не хватает, начальник, – прямо с порога объявил он.

– Много не хватает?

– Еще бы тысячи три. А лучше – пять.

– Ты сошел с ума, – сказал я.

– Не я сошел с ума, а цены взбесились.

Я посмотрел на Светлану.

– Деньги еще есть, – сказала она. – Можно дать.

– А что там Алекперов? – вспомнил Демин. – Он собирается платить за подготовленный нами материал?

– Собирается, но только после заключения договора. Он готовит проект и должен представить его нам.

– Может, ты говоришь вот об этом? – подал голос Дима. – Сегодня алекперовская секретарша передала с курьером.

Он кивнул на стопку листов с отпечатанным текстом. Это действительно был проект договора. В двух экземплярах. Один взял читать я, другой – Демин. Демин читал текст очень быстро, нервными, порывистыми движениями отбрасывая листки один за другим.

– Черт знает что! – наконец в сердцах сказал он. – Это договор двух равных сторон или ультиматум? Я что-то не пойму.

– Что именно тебе не нравится?

– Ты вчитайся! – хмуро посоветовал он. – Раздел третий, пункт шесть. А весь четвертый раздел! Это же издевательство! Кто является учредителем и фактическим хозяином программы? Мы или Алекперов?

Он взял карандаш и принялся вносить правку в текст. Мы со Светланой молча наблюдали за происходящим.

– Завтра у нас первый эфир, – шепнула мне Светлана.

– Сюжет про ненормального англичанина?

– Он самый. Теперь нам предстоит снимать и снимать, чтобы поддерживать ритм.

– Справимся, – успокоил я ее. – Письма-то идут?

– Идут, и много. Я разговаривала с девочками из отдела писем. После сюжета о презентации в пансионате пошел поток. А что будет, когда мы станем выходить регулярно?

– Справимся, – повторил я.

Демин закончил правку текста. От первоначального варианта договора не осталось ничего.

– Вот! – мстительно сказал Демин.

Сказал так, как будто видел сейчас перед собой лицо Алекперова.

Я пробежал глазами текст.

– Хорошо, я поговорю с Алекперовым.

– И не отступай! – напутствовал меня Демин. – Стой на своем!

– Уж это непременно, – пообещал я. – Я его призову к порядку.

– Здесь все всерьез, Женя! – недовольным голосом сказал Демин. – И повода для шуток я не вижу!

– Ну хорошо, об этом после. Вернемся к нашим баранам. Что там с подготовкой съемочной площадки?

– Еще дня три потребуется, – буркнул Илья.

– Как раз успеем подыскать человека на роль президента.

Проект договора я в тот же день передал в приемную Алекперова, а через пару дней столкнулся с ним у лифта. Он вышел из лифта в сопровождении охраны, сурово-озабоченный, как все последнее время, но остановился, увидев меня. И охранники тоже остановились, стреляя по сторонам настороженными взглядами.

– Добрый день, – сказал Алекперов. – Поздравляю с успешным дебютом.

Первый выпуск нашей программы уже вышел в эфир.

– Спасибо, – ответил я.

– Я просмотрел правку в проекте договора, – сказал Алекперов, и озабоченность в его взгляде сменилась печалью. – Это не ваша рука, Евгений Иванович.

– Ну почему же, – вяло запротестовал я.

– Не ваш характер там просматривается. Слишком уж агрессивный получается договор. Недобрый.

Я понимал, о чем идет речь. У каждого договора, как у живого существа, есть характер. Бывает договор добрый, полюбовный, мягкий – договор равноправных, уважающих друг друга партнеров. А бывают договоры, в которых нет ничего, кроме недоверия и скрытой агрессивности. В них больше пишется не о том, что предполагается сделать, а о том, какие кары обрушатся на голову нарушившего условия.

Алекперов оглянулся на охранников. Я понял, что он не хочет продолжать разговор при них.

– Вы торопитесь?

– Если честно – да, – кивнул я. – У меня съемка.

– Хорошо, встретимся позже.

Он что-то хотел сказать мне, я видел. Но не сказал, развернулся и направился вдоль по коридору. Сейчас я его уже не видел – его закрывали широкие спины охранников.

12

Иван Иванович Буряков прожил без двух лет полвека и за свою жизнь кем только не был. Он служил в армии и матросил на Дальнем Востоке. Строил Московское метро. Работал спасателем на водах в славном городе Сочи. Собирал кедровые шишки в сибирской тайге. Год отсидел в тюрьме, причем, судя по всему, не за свои, а за чужие грехи. Еще он охранял дачу известного в прошлом артиста театра Перевезенцева, по протекции которого чуть позже устроился на должность кладовщика в какой-то мелкой театральной конторе, но был с позором изгнан оттуда через пару месяцев, когда открылась его былая судимость, о которой он при приеме на работу деликатно умолчал. Но пестрая картина разнообразных событий в жизни Ивана Ивановича померкла перед тем, что сталось с ним после начала перестройки, когда кастрюлю с варевом жизни кто-то невидимый, но огромный с силой встряхнул, и все в той кастрюле перемешалось. В этом хаосе Иван Иванович за десять лет последующей жизни поменял то ли тридцать, то ли сорок мест работы – он и сам путался, а установить истину не представлялось возможным, поскольку трудовую книжку, этот паспорт каждого честного трудящегося, он потерял еще году в восемьдесят девятом, а восстановить ее так и не удосужился, перебиваясь с тех пор случайными заработками. Жизнь швыряла его из стороны в сторону, пока не бросила в нашу программу, о чем он сам, собственно, пока даже не догадывался.

Письмо на телевидение написала его родная сестра. Она когда-то, год назад, увидела выпуск программы, тот самый, в котором мы отправили нашего героя в прошлое, где он, как верил в это сам, был императором Павлом Первым. Сам факт возможности смены участи настолько потряс женщину, что она предложила проделать что-нибудь подобное с ее братцем.

Мы отобрали это письмо в числе десятка других, по которым можно было бы поработать, но когда мне в руки попала фотография Бурякова – все решилось в мгновение. Теперь он был просто обречен стать героем нашей программы. Бывают лица, плохо подходящие для телеэкрана. Буряков подходил идеально. Теперь ему предстояло: во-первых, узнать страшную государственную тайну, во-вторых, войти в круг избранных.

Для завязки сюжета он был приглашен в театр, в котором когда-то играл Перевезенцев. Здешняя обстановка ему была знакома, к тому же место разворачивающихся событий идеально подходило для осуществления разработанного сценария.

В театре Ивана Ивановича Бурякова принял «директор», один из наших актеров. Разговор происходил в настоящем директорском кабинете. Никогда не бывавший в этом кабинете Буряков смущался и чувствовал себя не очень уютно, но «директор» был сама любезность.

– Я пригласил вас, Иван Иванович, поскольку мне порекомендовали сделать это люди, хорошо знавшие Перевезенцева и вас лично, – сказал «директор», ласково заглядывая в глаза гостю. – Вы где сейчас работаете?

– Я по строительной части, – после некоторого раздумья ответил Буряков.

Он уже два месяца нигде не работал, но не признался бы в этом собеседнику, даже будучи в подпитии.

– Заработки хорошие?

– Не жалуюсь.

Буряков действительно отучился жаловаться на что бы то ни было, как бы скверно ни складывались обстоятельства его неспокойной жизни.

– У нас появилась вакансия, – сказал «директор». – Деньги, конечно, не очень большие, мы все-таки театр, но вам еще будут доплачивать за секретность.

Иван Иванович изумленно воззрился на своего собеседника. Удивлялся он очень недолго, поскольку дверь кабинета неожиданно распахнулась и вошел… начальник президентской охраны! Я стоял в смежной с кабинетом комнате и через прозрачное с моей стороны стекло видел, как что-то изменилось в лице Бурякова – он будто бы узнал вошедшего, но не мог поверить в реальность происходящего. Чтобы его сомнения не длились слишком долго, директор бросился навстречу начальнику охраны и с подобострастным видом пожал гостю руку. Гость, впрочем, вел себя как хозяин. Прошел через кабинет, сел в директорское кресло и воззрился на обмершего вмиг Бурякова.

– Кто такой? – спросил отрывисто.

Буряков, кажется, уже понял, что происходящее – не сон, и потому потерял дар речи. За него ответил «директор»:

– Это Буряков Иван Иванович. Я вам о нем говорил.

Известие о том, что о нем было доложено самому начальнику президентской охраны, повергло Бурякова в шок.

– Подписку о неразглашении с него взяли?

– Как раз сейчас этим занимались, – сказал «директор».

Среди множества бумаг на своем столе он нашел нужную и придвинул к Ивану Ивановичу.

– Вслух читайте! – потребовал начальник охраны.

Буряков прочитал куцый текст срывающимся от волнения голосом. Когда он дошел до места, где было написано, что за разглашение доверенной ему тайны полагается смертная казнь, голос у него почти пропал. Мне даже показалось, что ему нестерпимо захотелось встать и уйти, но начальник охраны не позволил ему проявить малодушие, резким жестом придвинул к нему ручку:

– Подписывайте!

Это был важный момент. Мы разработали два варианта дальнейшего развития событий. Первый: герой не подписывает бумагу, и на него начинают оказывать давление, время от времени высказывая недвусмысленные угрозы. Вариант второй: он подписывает бумагу, и тогда на сцене появляется сам президент. Второй вариант представлялся мне более предпочтительным, и поэтому я обмер, когда Буряков на мгновение замешкался. Начальник охраны тоже, видимо, почувствовал важность момента, потому что поднялся из-за стола, будто случайно распахнув при этом полу пиджака, и всем присутствующим открылась кобура с пистолетом у него под мышкой. Буряков схватил ручку и торопливо поставил подпись. Я торжествующе вскинул руки и жестом показал стоявшему рядом со мной артисту, что ему пора выходить на сцену.

Он и вышел, то есть появился в кабинете. Его сопровождали двое здоровяков, которые для пущего эффекта держали в руках ненашенские короткоствольные автоматы.

– Что? Готово? – знакомым всей стране голосом сказал вошедший.

Но вся штука была в том, что внешне он ничем не походил на президента! Разве что ростом и комплекцией. Озадаченный Буряков потрясенно наблюдал за происходящим, но ничего пока не понимал. А директор и начальник охраны уже суетились, придвигая вошедшему кресло, кого-то вызывая по телефону и справляясь, что приготовить гостю – чай или кофе. Тот опустился в кресло, и тут его взгляд упал на притихшего за столом Ивана Ивановича.

– Кто такой?

– Мы взяли нового человека, – доложил начальник охраны. – Для разных поручений. Вместо того…

Он многозначительно взглянул на сидевшего в кресле человека.

– Подписку взяли с него?

– Так точно!

– Смотри! – засмеялся человек в кресле и погрозил Бурякову пальцем. – Обо всем, что здесь увидишь, – молчок! Твой предшественник вот говорливым оказался, и где он теперь?

Из своего укрытия я видел, что бледный как полотно Буряков со страхом покосился на подписанную им бумагу о неразглашении. Там было ясно сказано: в случае чего – смертная казнь. Теперь он выглядел совсем потерянным.

– Можно приступать? – осведомился начальник охраны.

Человек в кресле кивнул.

– А где ядерный чемоданчик? – вдруг вскинулся он. – Почему не рядом со мной?

Все забегали, засуетились, и через несколько секунд в кабинете появился моложавый мужчина в штатском, но с армейской выправкой. Он держал небольшой черный чемоданчик, который был прикован к его левой руке серебристой цепочкой. Моложавый щелкнул каблуками, приветствуя присутствующих, прошел через кабинет и сел рядом с Буряковым.

– Все выйдите! – сказал человек в кресле. – Оставьте нас на пять минут.

Все, за исключением человека с чемоданчиком, потянулись к выходу. И Буряков тоже поднялся со своего места.

– Ты останься! – сказал ему человек в кресле.

Теперь они были в кабинете втроем. Буряков вжался в стул и, казалось, даже не дышал.

– Ну, давай твой чемоданчик! Будем ядерную кнопку нажимать, – сказал человек в кресле и засмеялся.

Моложавый положил чемоданчик себе на колени. Буряков во все глаза наблюдал за происходящим. Щелкнули замки, крышка чемоданчика распахнулась. Я увидел, как поползли вверх брови изумленного Ивана Ивановича. В чемоданчике не оказалось ни пульта с многоцветьем лампочек, ни ядерной кнопки. Там, уложенные в ряд, лежали бутылки со спиртным. В специальном отсеке, отделанном алым бархатом, покоились хрустальные рюмочки. Моложавый споро достал две рюмки, но ему тут же было указано, что здесь присутствует третий и разливать надо на троих, что и было тотчас исполнено. Буряков послушно выпил предложенную ему порцию и прикрыл глаза, оценивая вкус дорогого напитка. Не закусывали.

– Ну, теперь зови, – сказал моложавому человек в кресле, и через минуту в кабинете появились две женщины.

Они развернули сидящего в кресле человека так, что теперь он находился спиной и к Бурякову, и к видеокамере, размещенной в соседней комнате, за зеркальным стеклом. Было видно лишь, как женщины споро и слаженно колдуют над лицом своего вельможного клиента. Это продолжалось довольно долго, и за все это время Буряков даже не шелохнулся, словно был неживой. Очень скоро ему предстояло испытать немалое потрясение.

Женщины закончили свою работу. Кресло развернулось. И Буряков вцепился в стул, чтобы не упасть. Перед ним был президент. Самый что ни на есть настоящий. Тот, которого он тысячи раз видел по телевизору. Буряков дрогнул и привстал. Ноги плохо его слушались.

– Да ты сядь! – добродушно засмеялся президент. – Чего вскочил?

И обернулся к женщинам:

– Его не предупредили, что ли?

Те одновременно пожали плечами.

– Ладно, идите, – отпустил их президент. – Скажите там начальнику охраны, что я не готов. Пусть не появляется. Надоел.

Когда женщины вышли, он повернулся к моложавому:

– Ну, давай еще кнопки нажимать.

И уже Бурякову:

– Ты подсаживайся. Не стесняйся. Звать-то как?

– И-Иван, – срывающимся голосом сказал Буряков.

– Хорошее имя, – одобрил президент. – А ты испугался, да? – И засмеялся.

Буряков с готовностью кивнул.

– Не бойся, я не страшный. Ну, давай выпьем.

Выпили. И опять не закусывали. Я подумал, что здесь, возможно, мы допустили промашку – с закуской-то. Могут набраться так, что съемку сорвут. Но уже поздно было что-либо менять.

– Ты не должен бояться, – сказал президент. – И удивляться ничему тоже не должен. Так надо!

Он посмотрел на собеседника суровым и требовательным взглядом.

– Это государственная тайна! Президент-то наш умер…

Я видел, как вздрогнул при этих словах Буряков.

– Скоропостижно скончался. Еще в прошлом году. Цирроз печени.

Президент вздохнул.

– А страна без руководства жить не может. Поэтому было принято такое решение. Президент должен быть живым! Всегда! Что бы там с ним ни случилось!

В кабинет заглянул начальник президентской охраны, доложил:

– Пакет из Госдумы!

– Ну я же просил! – рявкнул президент, раздражаясь.

Начальник охраны исчез.

– Ох, как он мне надоел! – пробормотал президент и потянул вниз узел галстука, как будто ему стало трудно дышать. Вздохнул. – Ну ладно.

Буряков сидел напротив безмолвной мумией.

– Ты-то кто? – вернулся к действительности президент. – Кем работал прежде?

– Много кем… – неуверенно вымолвил Иван Иванович.

– Летун? – строго глянул президент.

– Нет, что вы! – обмер Буряков.

– То-то. Смотри. Не балуй.

Моложавый тем временем в очередной раз разлил водку по рюмкам.

– За тебя, Иван! – провозгласил президент. – За настоящего русского мужика, на каких вся страна и держится!

Выпили, не закусывая. Президент закручинился.

– Чего ж я его прогнал-то? – вполголоса спросил он будто у самого себя. – Он же не о себе печется, а о державе. Позови-ка, – кивнул Бурякову.

– Кого?

– Начальника охраны, кого же еще.

Буряков выглянул в коридор. Там кроме начальника охраны топтались охранники в форме и в штатском, у всех были автоматы. Все выглядело очень грозно.

– Вас! – робко сказал Буряков начальнику охраны, и тот вошел в кабинет, сжимая в руке алую папку.

– Что там у тебя? – осведомился президент.

– Пакет из Госдумы.

– К черту! Потом посмотрю. Что еще?

– Очередные указы, которые надо подписать.

– Это давай, – со вздохом сказал президент. – От этого никуда не денешься.

Указов было много. Целая пачка. Президент стал читать первый и вдруг сказал с досадой:

– Ну что за чепуха? Что тут понаписано? Ничего не понимаю. Давай так. – Он обернулся к замершему за его спиной начальнику охраны. – Половину я подпишу, а половину завернем, пусть дорабатывают. Чтоб видели, что президент не дремлет.

Не дожидаясь ответа, он принялся раскладывать указы на две стопки: вправо один указ, влево другой. Одну из образовавшихся стопок он вернул начальнику охраны, а указы из второй начал подписывать один за другим, не читая. Но стопка была слишком уж большая, и он, разделив ее пополам, половину придвинул к Бурякову:

– Подписывай, чтоб было быстрее!

Надо было видеть Бурякова в эту минуту! Он впервые присутствовал на политической кухне, и здешние порядки совершенно его потрясли. Поскольку он не предпринял ни малейшей попытки выполнить требуемое, президенту пришлось повторить:

– Ты подписывай! Не видишь, люди ждут!

– А… чьей подписью?

– Да своей! – махнул рукой президент. – Какая разница? Как захотим, так и сделаем. – И озорно засмеялся.

Иван Иванович стал один за другим подмахивать президентские указы. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее и в конце концов справился даже быстрее президента.

– Готово? – спросил президент. – Вот и молодец. Поздравляю с первым трудовым днем. Давай, наливай, – обратился к моложавому. – Отметим первый рабочий день человека.

Доверительно склонился к Бурякову:

– Тебя ведь зачем на работу взяли? Знаешь?

– Никак нет!

– Ты будешь как бы представителем народа. Уловил? Меня сюда каждое утро будут привозить, Чтобы гримировать, а ты будешь докладывать, как там жизнь. Понимаешь? Чтоб я, так сказать, руку на пульсе держал, чтоб все знал. Где какой непорядок или совсем наоборот, к примеру. Задача ясна?

– Так точно!

– А как там вообще жизнь? – озаботился президент.

– Да нормально… – неуверенно протянул Иван Иванович.

– Не врать! – гаркнул президент, так что Буряков едва не упал со стула. – Я этого не люблю!

Буряков вжал голову в плечи.

– Так как жизнь? Как страна живет? Как мои министры? Хорошо работают?

Иван Иванович подумал и ответил, еще сильнее вжав голову в плечи:

– Воруют.

– Воруют?! – изумился президент и обернулся к вытянувшемуся в струнку начальнику охраны. – А я-то ничего не знал! Почему не доложили?!

– Мы как раз готовили доклад… – пробормотал несчастный начальник охраны, но его никто не слушал.

– Воруют! – грохотал президент. – И хоть бы кто мне слово сказал! Я-то думал… А они… И эти тоже… И не сказали ничего… Один только ты…

Президент потянулся к Бурякову и поцеловал его длинным пьяным поцелуем.

– Спасибо тебе! Глаза мне раскрыл! У-у, я им покажу! – Президент погрозил кулаком своим вороватым министрам. – Значит, так! – Обернулся к начальнику охраны: – Во всем разобраться и виновных посадить! Пять человек – на пятнадцать лет, десять человек – на десять лет и еще пятерых осудить условно.

– А с остальными как же? Министров у нас много, товарищ президент.

– Остальных оштрафовать. В размере трех месячных окладов.

Услышав это, несколько осмелевший от выпитого Буряков только хмыкнул. Это не укрылось от глаз президента.

– Что-то не так? – озаботился он.

– Три месячных оклада! – с чувством сказал Иван Иванович. – Да это им совсем нечувствительно! Они знаете сколько наворовали?

– А и правда, – согласился президент. – Чего это я?

Он опять обернулся к начальнику охраны:

– Влупи-ка им не по три оклада, а по пять. Вот это будет здорово! Вот это справедливо!

Начальник охраны, и до того стоявший по стойке «смирно», встал еще «смирнее».

– Иди! – махнул рукой президент.

После этого он склонился к Бурякову и приобнял его.

– Вот такой человек мне и был нужен! – сказал он с чувством. – Чтоб правду – так прямо в глаза! Не то что эти, – махнул рукой в сторону двери. – Лизоблюды! Ну что за люди? Я им всегда говорю: будьте смелее! Я ведь не страшный, хоть и президент.

При этом он так грохнул кулаком по столу, что стакан с карандашами опрокинулся, а телефон скорбно звякнул. Буряков едва не сполз со стула.

– И вот начальник охраны тоже…

Президент не закончил мысль, махнул рукой: мол, что об этом говорить, ты же и сам все видел.

Тут опять появился начальник охраны. В руке он сжимал трубку сотового телефона.

– Вашингтон на проводе! – доложил он. – Американский президент!

– Ну давай, поговорю! Хэлло! – сказал президент в трубку. – Да, это я. Да, хороший день. Нет, я не заболел, просто у меня тут неприятности. Только что вот мне доложили, что министры мои воруют. Да! Ты представляешь? А я же не знал ничего. Да нет, все точно. Вот он как раз рядом со мной сидит, этот самый человек, который мне доложил обо всем.

Буряков заметно приосанился.

– Да я его привезу в Вашингтон, он тебе сам обо всем и расскажет.

Президент прикрыл трубку рукой, спросил у Ивана Ивановича:

– Ты по-английски говоришь?

Тот отрицательно качнул головой.

– Ладно, возьмем еще одного переводчика.

И опять в трубку:

– Да, а так все нормально. Как твоя жена? Ну и славно. Привет ей от меня передавай. Кстати, а что это твой самолет недавно у нас в районе Мурманска летал? Как это не летал? У меня сведения точные. – Он посмотрел на начальника охраны. Тот стоял навытяжку. – В общем, еще одна такая история, и я десять твоих дипломатов вышлю. И ты моих в ответ? – Он засмеялся. – А у меня дипломатов нет, одни шпионы в посольстве остались. Ладно, позже, при встрече, обсудим. А пока до свидания, передавай от меня привет великому американскому народу!

Президент вернул трубку начальнику охраны, обвел присутствующих веселым взглядом.

– Ну, как я его? Не летал, говорит! Знаю, что не летал, а припугнуть для порядка никогда не мешает.

Буряков смотрел на президента с восторгом и обожанием. Жизнь, о которой он ничего не знал, о которой лишь догадывался, да и то смутно, теперь была рядом, он находился в самой ее гуще, и взлет наверх был столь стремителен, что невозможно было до конца осознать произошедшие вмиг перемены.

Начальник охраны в очередной раз был удален из кабинета. Моложавый налил водки. Выпили.

– У тебя была когда-нибудь мечта? – спросил вдруг президент, с прищуром глядя на Бурякова. – Ну, такая вот, знаешь… Настоящая!

Иван Иванович неопределенно пожал плечами. На самом деле мечта у него была, и мы о ней знали – от его сестры. Он давно, едва ли не со школьной скамьи, хотел работать в пункте приема стеклотары. Он считал это место баснословно денежным и даже дважды пытался осуществить свою мечту, но оба раза неудачно. Там надо было дать взятку, да еще знать кому, а у Бурякова не было ни денег, ни связей. Он затих и более не повторял попыток, но мечта так и осталась жить в нем, превратившись в неосуществимую, но щемяще желанную. Уже и времена изменились, и те, кто зарабатывал деньги на завышении процента боя стекла и отправке неучтенной стеклотары на местный пивзавод, давно уже сменили род деятельности и заработали гораздо больше, чем им удавалось прежде, а для Ивана Ивановича все оставалось как и много лет назад: он по-прежнему считал приемщиков посуды членами могущественной мафии, куда доступ простым смертным закрыт.

Президент склонился к Бурякову:

– Хочешь, скажу, какая мечта у тебя?

Тот неуверенно кивнул.

– Ты хотел приемщиком бутылок работать. А? Угадал?

И президент счастливо засмеялся. Буряков обомлел.

– Ты думал, я не знаю? – веселился президент. – А как бы тебя допустили ко мне, не проверив? Это ж нельзя! Не положено! Может, ты террорист какой. Вот тебя взяли и проверили.

Он вдруг оборвал смех и стал серьезным.

– Это я тебе затем сказал, чтоб ты знал: мне врать не моги! Я всех насквозь вижу! Ты понял?

Иван Иванович кивнул и приподнялся на стуле.

– Да сиди ты! Ну чего дергаешься?

Президент похлопал своего собеседника по плечу.

– Хороший ты мужик! Ну что бы мне такое для тебя сделать? Хочешь, начальником охраны поставлю?

– А…

Буряков, потерявший дар речи, показал рукой на дверь: мол, а как же с тем быть?

– Выгоню я его, – задумчиво сказал президент. – Надоел. Не в свои дела все время лезет. И премьер мне на него вот жаловался недавно. Ну сколько можно?

– Попробуй его снять! – печально подал голос до сих пор молчавший хранитель заветного чемоданчика. – У него вся охрана в руках. Даст команду – и поминай как звали.

– Да я его! – вскинулся президент и пьяно стукнул кулаком по столу. Затем обернулся к Бурякову: – Ты в армии служил?

– Так точно! – вскинулся тот.

– Да сиди ты! Я же говорил тебе. А кто ты по званию?

– Гвардии младший сержант!

– Маловато, – покачал головой президент. – Должность-то генеральская. Ну хоть бы ты офицером был.

– Так можно присвоить, – подсказал моложавый. – Внеочередное.

– А и правда! Дадим звание и поставим вместо этого. – Президент кивнул на дверь. – Ну какое звание-то дать? Капитан?

– Мало капитана, – сказал моложавый.

– Ты думаешь? – задумчиво прищурился президент.

– Ну конечно!

– Может, тогда майора?

Буряков сидел ни жив ни мертв. Он присутствовал при решении собственной судьбы, и мне казалось, что и я чувствую холодок, стремительно наполняющий сейчас душу Ивана Ивановича.

– Полковник! – подсказал моложавый.

– Да ты что? – пробурчал осуждающе президент. – Где ж это видано, чтоб из младших сержантов да сразу в полковники?

– А что? Он будет стараться. Ведь будешь? – спросил у Бурякова моложавый.

Тот кивнул, уже едва не теряя рассудок от стремительно происходящих событий.

– Хорошо, – сдался президент. – Пусть будет полковник.

Лицо Бурякова попело пятнами.

– Давай присягу! – распорядился президент. – Слова знаешь?

– Н-н-не по-помню…

– Ладно, просто встань и скажи: «Клянусь служить президенту до последней капли крови!»

Иван Иванович вскочил и повторил эту абракадабру со всем воодушевлением, на какое был способен в данную минуту. Стоявший рядом со мной видеооператор заскулил, пытаясь сдержать смех. Я погрозил ему кулаком, делая зверское лицо, и он затих, только плечи ходили ходуном.

– Ну все, – сказал президент. – Теперь зовите того, – кивнул на дверь. – План такой: разоружаем его и объявляем об отставке.

– Так ведь начнет стрелять! – сказал моложавый.

А Буряков опять стремительно бледнел. Неожиданно для него события повернулись так, что ему теперь предстояло принять участие чуть ли не в государственном перевороте. Он едва успел осознать этот факт, как президент сказал ему:

– Разоружать ты будешь!

А вызванный моложавым прежний начальник охраны уже входил в кабинет, еще не догадываясь об уготованной ему участи, и поздно было что-либо менять. Бурякова, наверное, совсем оставили силы, потому что он сидел на стуле как приклеенный.

– Ну что же ты! – зашипел на него президент. – Давай! Пусть сдаст оружие!

– Сдайте оружие! – обмирая, хриплым голосом пробормотал Буряков, не имея сил встать со стула.

Моложавый тем временем зашел начальнику охраны в тыл, и это придало Ивану Ивановичу немного смелости.

– Оружие! – выкрикнул он. – Сдать!

– Как же так? – обиженно сказал начальник охраны, обращаясь к президенту.

– А так! – ответил тот желчно. – Ты уже не начальник охраны! Подчиняйся! Сдай пистолет полковнику Бурякову!

– Ха! – воскликнул низложенный начальник охраны. – Как же! Он всего лишь полковник, а я кто! Как я могу сдать пистолет младшему по званию?

– Да, – подтвердил моложавый. – Неувязочка.

– Что же делать? – растерялся президент.

– Можно, например, полковнику Бурякову присвоить звание генерала армии, – подсказал моложавый.

Президент вскинулся и протестующе замахал руками.

– Временно, – поспешно пояснил моложавый. – А сразу после того, как он заберет оружие, тут же вернуть ему звание полковника.

– Вот это хорошо, – одобрил президент. – Ты – генерал армии, – это уже Бурякову. – Выполняй приказ!

– Сдайте оружие! – окрепшим голосом приказал генерал армии Буряков.

Бывший начальник охраны беспрекословно подчинился.

– А теперь – вон! – распорядился президент.

Когда сникший неудачник скрылся за дверью, президент сказал, обращаясь к Ивану Ивановичу:

– Ты подготовь потом приказ на него – чтоб ему определили какое-нибудь место. Чтоб и должность небольшая, и в то же время чтоб дети его не голодали. Все-таки служил человек, старался. Достоин.

– Может, в учреждение его какое? – подсказал моложавый. – В министерство.

– Я же сказал – чтоб дети не голодали! – нахмурился президент.

– Тогда в гаишники! – подал голос Буряков.

– В гаишники? – задумался президент. – А что? Хорошая идея. Только ведь он генерал! – спохватился он. – Представляете картину? Стоит на дороге генерал и машет жезлом.

– Можно разжаловать.

– Жалко! – не согласился президент. – Не по-людски это.

– Ну и пусть генерал! – сказал Буряков. – Можно в хорошем каком-нибудь месте поставить. У Кремля, например. На Красной площади.

– Ну ты загнул! – развеселился президент. – У Кремля! Да что ж он там заработает? Ты думай, что говоришь!

– А на Тверской? – высказал предположение Буряков. – Хорошее место.

– Хорошее, – согласился президент. – Вот только где его поставить? Может, у «Макдональдса»?

– Можно ему отдать всю Тверскую, – задумчиво сказал моложавый. – Все-таки вы правильно заметили: человек старался, заслужил.

– И везде знаки повесить! – вскинулся Буряков.

– Какие знаки?

– Запрещающие! «Остановка запрещена»! По всей Тверской! По обеим сторонам!

– Это идея, – согласился президент. – Так он, конечно, заработает. Ты подготовь-ка указ. И чтоб завтра по всей Тверской уже знаки висели.

Иван Иванович с готовностью кивнул. Кажется, он совершенно потерял чувство реальности. Не так ли теряют разум люди, прорвавшиеся к власти? Еще вчера здравомыслящие и рассудительные, они вдруг меняются. Вот как сейчас Буряков.

Оператор обернулся ко мне и покачал головой. Я ободряюще кивнул ему в ответ. Материал мы отсняли преотличнейший. Если Алекперов не испугается и пустит это в эфир, наш рейтинг попросту зашкалит. Это сюжет, о котором будут говорить все.

Я развернулся, чтобы пройти в директорский кабинет. Оператор умоляюще посмотрел на меня – хотел, чтобы эта комедия продолжалась как можно дольше, но я думал иначе. Пора было вести историю к финалу, пока Буряков не уверовал окончательно в правдоподобность обрушившегося на него счастья. Если он привыкнет к этой мысли, то возвращение к действительности будет для него слишком уж тяжелым.

Я вошел в кабинет. Буряков резко обернулся. Что-то проступило в его лице, но это еще не было узнаванием.

– Здравствуйте! – сказал я. – У меня для вас сюрприз, Иван Иванович.

– Черт побери! – пробормотал он.

Кажется, признал. Я объявил ему о том, что мы, съемочная группа программы «Вот так история!», договорились с нужными людьми о его, Бурякова, работе в приемном пункте стеклотары. Приступать к работе можно хоть с завтрашнего дня. Он не знал, огорчаться ему или радоваться. Как легко и стремительно взлетают некоторые люди. И как больно им потом падать.

13

Естественно, у нас возникли сложности. В первые дни, пока мы монтировали отснятое, все было тихо, но когда кассету передали на просмотр Алекперову, разразилась буря. Он позвонил мне сам и предложил зайти. Говорил он ровным, негромким голосом, но я понял, что это пока цветочки. И я не ошибся.

Алекперов был в кабинете один. Когда я вошел и поздоровался, он лишь кивнул в ответ и сразу же включил видеомагнитофон. На экране телевизора я увидел наш сюжет с президентом.

– Вы действительно считаете, что это может пойти в эфир?

– А что, есть какие-то проблемы? – со всей возможной кротостью осведомился я.

Алекперов посмотрел на меня полным подозрительности взглядом, но не смог, наверное, ничего прочесть на моем лице.

– Качество съемки неважное? – продолжал я. – Или хронометраж не выдержан?

Он понял наконец, что я валяю дурака.

– Я не выпущу это в эфир! – сказал он жестко.

– Без объяснения причин?

– А разве надо объяснять?

– Ну конечно!

– Это безобразие! – сказал с чувством Алекперов.

Он заметно нервничал, чего за ним никогда не замечалось прежде, и это было связано не с нашей программой, а с событиями последнего времени. Когда вас пытаются взорвать, вы ведь будете немножко нервничать, не так ли?

– Это безобразие! – повторил он. – Глумление над президентом!

– Это не глумление над президентом, – запротестовал я. – Это глумление над мифами, которыми пропитана атмосфера вокруг нас.

Во взгляде Алекперова опять полыхнула подозрительность, но сейчас я не шутил.

– Вы оглянитесь вокруг! – сказал я. – Любые события тотчас обрастают шлейфом слухов, и наступает момент, когда людям уже не нужны факты, они считают, что и сами все знают. И становятся заложниками этих мифов.

Я ткнул пальцем в экран, где разворачивалось разыгранное нами действо.

– Что люди знают вот о той жизни, жизни на самом верху? Что президент любит выпить. Что государственные вопросы решаются кое-как, на ходу. Что люди, еще вчера ничего собой не представлявшие, вдруг в одночасье делают головокружительную карьеру.

– Вы будете с этим спорить? – ухмыльнулся Алекперов.

– Вот! – торжествующе сказал я. – И вы туда же! Я же говорю: мифы опутали нас, и нет, наверное, ни одного человека, который не находился бы под их влиянием. Вот он, – я ткнул пальцем в экран, где как раз был Буряков, – на этом и попался! Он давно выстроил в своем мозгу этот мир, мир власти, и когда мы смоделировали для него кусочек той жизни, жизни наверху, он и действовал в соответствии со своими представлениями. Ну с чего это ему взбрело в голову, что он, человек без образования, без какой-либо более-менее складной биографии, вдруг в одночасье может стать начальником президентской охраны? А его подписи под президентскими указами? Он же совершенно потерял чувство реальности! Мифы общества – это болезнь…

– Ну почему же болезнь? – пожал плечами Алекперов.

– Болезнь! Потому что общество коллективно начинает терять чувство реальности. Оно живет не действительностью, а мифами.

– И вот эту мысль вы и хотели донести до зрителя, – понимающе сказал Алекперов.

– Да!

– Чудесно. Но только не надо к этому примешивать президента.

– Уж с этим мы как-нибудь сами разберемся, – дерзко сказал я.

Алекперов на мою дерзость не обратил ни малейшего внимания.

– Я как руководитель канала тоже, как вы понимаете, имею право голоса.

– Я готов выслушать ваше мнение.

– В таком виде программа не выйдет на вверенном мне канале.

– Значит, она выйдет на канале, вверенном другому человеку.

Повисла пауза. Алекперов только сейчас, наверное, вспомнил, что договор между нашей компанией и его телеканалом до сих пор не подписан и мы в общем-то свободные птицы. Но нельзя было сказать, чтобы он так уж сильно испугался.

– Я не уверен, что так будет, – сказал он, глядя на меня глазами умудренного житейским опытом человека.

Хотел сказать, что никто не пожелает сломать себе шею – нас повсюду просто вежливо завернут.

– Ну и что? – пожал я плечами. – Во-первых, это еще надо проверить. А во-вторых, если даже все откажутся, все равно вы будете первым из тех, кто отказался. Сомнительное лидерство.

Алекперов невесело засмеялся.

– Вы многому научились у Самсонова, – признал он.

Для меня это было похвалой.

– Но сути дела это не меняет.

Я в ответ только пожал плечами – воля ваша, но я тоже остаюсь при своем мнении.

– И еще я хотел поговорить с вами о Демине.

Я насторожился.

– Какие функции он выполняет в вашей программе?

– Те же, что и при Самсонове – административные.

– Ну и как? Справляется?

– Вполне.

– Хотите, я дам вам хорошего администратора?

– Это еще зачем? – изумился я.

Алекперов задумчиво посмотрел в окно.

– Я хочу вас от него обезопасить, – медленно произнес он.

– Я вас не понимаю.

Он обернулся и посмотрел мне в глаза.

– Он очень опасен. Его роль в деле Самсонова…

– У него там не было никакой роли! – жестко сказал я.

– Вы уверены?

– Да! Его проверяли и в конце концов отпустили…

– А вы не задумывались, почему его отпустили?

Это был уже явный поклеп.

– Потому что он невиновен! – сердито сказал я.

– Вот как? – вроде бы даже изумился мой собеседник. – А у меня совсем другие сведения.

– Сейчас вы можете говорить все, что вам заблагорассудится!

Подразумевалось, что я не поверю ни единому его слову. И он это понял.

– Хорошо, – согласился Алекперов. – Оставим этот разговор и вернемся к нему позже.

– Мы к нему никогда не вернемся!

– Вернемся, – уверенно сказал Алекперов. – Я к тому времени заполучу кое-какие бумаги. Поверьте, вы получите огромное удовольствие, читая эти документы.

– Какие документы?

– Дело в том, что вы многого не знаете о Демине.

– А вы знаете!

– Знаю, – подтвердил Алекперов. – И буду рад поделиться своими знаниями с вами. А пока…

Он демонстративно взглянул на часы. Я понимающе кивнул и поднялся.

– Да, кстати, – вспомнил Алекперов. – Вот это возьмите. – Он протянул мне почтовый конверт. – Письма на вашу передачу приходят даже на мое имя, – сказал он. – Завидую вашему успеху, если честно.

– Что там? – кивнул я на конверт. – Нас ругают? Или, наоборот, хвалят?

– Ни то, ни другое. Просто родители предлагают разыграть их сына. Я думаю, это можно расценивать как одобрение вашей работы.

И я понял, что он попытается удержать нас на своем канале до последнего. Может быть, сюжет с президентом и пройдет по другому каналу, но все новые выпуски Алекперов хотел бы оставлять за собой.

– Мы с вами еще встретимся, – пообещал он. – Надо оформить договор. Я вам позвоню.

14

Он действительно позвонил. Это произошло через два дня после того разговора. Мы вчетвером – я, Светлана, Демин и Дима – сидели в кабинете, служившем нам штаб-квартирой, и обсуждали план ближайшей съемки. Из-за неожиданно возникших сложностей с сюжетом о президенте мы попали в цейтнот – мы только начинали, и у нас ничего не было в запасе. Теперь предстояло быстро отснять что-то, что могло бы заменить отвергнутый Алекперовым сюжет.

– Пошел он к черту! – мрачно сказал Демин. – Нельзя позволять ему диктовать условия!

– Спорить с ним сейчас бессмысленно, – пояснил я. – Сначала нужно закрыть образовавшуюся в эфире брешь. Если в программе телепередач стоит наша «Вот так история!», то она и должна выйти в эфир в назначенное время. Когда мы это обеспечим, сможем вернуться к сюжету о президенте.

– Женя прав, – поддержала меня Светлана.

– Он у тебя всегда прав, – огрызнулся Демин.

– Ты ревнуешь?

– Если честно – да, – усмехнулся Демин.

– Хорошо, когда-нибудь я соглашусь и с тобой.

– То-то же.

– Что там у нас на очереди, Илья?

– Сцена в бандитском притоне.

– Ты уже занимаешься подготовкой?

– Да.

– Сколько дней еще понадобится?

Он пожал плечами:

– Да там почти все готово.

– Неужели? – удивился я.

– Да ты что, в натуре, нам не веришь? – глухим голосом осведомился Дима, делая пальцы веером. По сценарию он должен был изображать местного авторитета, лидера преступной группировки. Все засмеялись.

– Хорошо, – кивнул я. – Этот сюжет и снимаем. И сразу после него – еще один. И опять про бандитов, пока вы из образа не вышли. Чтоб быстрее было. Нам надо наверстать время, чтобы вырваться из цейтнота.

– А сценарий? – подал голос Демин.

– А что сценарий? Давайте возьмем одну из тех жутких историй, которые рассказывают о бандитах, да и отснимем ее. Например, вот это: рядовой автолюбитель на своей колымаге врезается в бандитскую иномарку. Бандиты, не долго думая, назначают ему сумму отступного. Такую, что бедолага в жизни в руках не держал. Думаю, получится неплохо.

– Как бы его кондратий не хватил, – сказал Дима. – Нашего-то героя.

– Молодого кого-нибудь возьмем. С крепкими нервами и характером мягкого – чтоб он нас потом не покалечил.

– Героя найдем, – пообещала Светлана. – У меня есть на примете.

И вот тут позвонил Алекперов.

– Евгений Иванович? – осведомился он. – Как насчет встречи?

– В любое время! – ответил я и шепнул, прикрыв трубку рукой: – Алекперов!

– Давайте встретимся сегодня вечером в неформальной обстановке. В каком-нибудь ресторанчике, в стороне от больших дорог. Например, в «Филадельфии».

– В «Филадельфии»? – наморщил я лоб, вспоминая.

– Не знаете?

– Мне расскажут.

Он все-таки продиктовал мне адрес.

– Сегодня в восемь, – предложил Алекперов. – Вас устроит?

– Вполне.

– Подпишем договор, – продолжал он. – И к тому же я привезу кое-какие бумаги.

– Какие бумаги? – не понял я.

– По Демину.

Я непроизвольно бросил на Демина быстрый испытующий взгляд. А он как раз смотрел на меня. Хорошо хоть, что не слышал слов Алекперова.

– А, это, – пробормотал я. – Ну хорошо!

На этом мы и расстались. Я на всякий случай поинтересовался у своих, как мне лучше доехать до ресторана «Филадельфия». Дима мне все в подробностях объяснил. Демин при этом хмуро смотрел на меня, будто догадался, что в недавнем телефонном разговоре речь шла о нем. Я чувствовал себя несколько неловко и старательно отводил взгляд. Я надеялся, что сегодня вечером мы с Алекперовым закроем эту тему.

В «Филадельфию» я приехал за полчаса до назначенного времени. Это оказалось не просто тихое, а забытое всеми место, – из посетителей здесь не было никого, кроме супружеской четы – обоим было под сорок – и сильно нетрезвого парня за угловым столиком. Я сел лицом к двери, чтобы увидеть Алекперова, как только тот войдет, и заказал себе кофе. Наверное, мой скромный выбор несколько обескуражил официанта, но внешне он это ничем не продемонстрировал. Принес кофе и даже смахнул со скатерти невидимую пылинку, Парень в углу пьяно забормотал что-то нечленораздельное. Я слышал, как официант украдкой вздохнул.

Алекперов появился в восемь, как и обещал. Сначала в зал вошел один из его телохранителей – я видел его раньше, – обвел взглядом присутствующих и, успокоившись, скрылся, а через минуту появился и сам Алекперов. Его сопровождали двое, но их роль вряд ли была ясна стороннему наблюдателю – охранники держались скромно и даже, я бы сказал, неприметно.

Алекперов направился ко мне, и в ту же секунду ударили выстрелы. Я резко обернулся. Они одновременно – «супружеская чета» и «пьяный» – палили из трех стволов, и при такой плотности огня у Алекперова и его сопровождающих не было ни малейшего шанса уцелеть.

Я непроизвольно привстал за столом, и тут «пьяный» обернулся. Нас с ним разделяли каких-нибудь пять – семь метров. И я вдруг понял, что чувствует человек, который через секунду должен умереть. Парень поднял руку с пистолетом и выстрелил.

– Уходим! – услышал я чей-то вопль, раздавшийся сразу за грохотом выстрела, и упал.

Я слышал топот убегающих, которые на ходу переворачивали стулья. И вдруг понял, что раз я все слышу, значит, живой. Тогда я открыл глаза. Надо мной высилась стена, и в ней, примерно на уровне моего роста, темнело крохотное отверстие. Это был след пули, предназначавшейся мне. У киллера дрогнула рука, и это спасло мне жизнь.

15

Милицейский наряд прибыл на удивление быстро. Уже через несколько минут после случившегося трое в форме и с автоматами ворвались в ресторан. Алекперов и два его охранника лежали на полу, залитом кровью. Все они были мертвы. Еще один алекперовский охранник, как оказалось, был убит на улице. Когда в ресторане началась стрельба, его застрелил внезапно выскочивший из припаркованных у входа «Жигулей» парень. На тех же «Жигулях» вся четверка киллеров и скрылась.

Прибывшие милиционеры ничего особенного не предпринимали, только тщательно обыскали меня и работников ресторана, а по-настоящему нами занялась уже следственная бригада, которая прикатила минут через сорок. Выяснилось, что я являюсь единственным непосредственным свидетелем происшедшего. В момент расстрела никого из официантов в зале не было. Невысокий неулыбчивый человек показал мне жестом – следуйте за мной! – и мы прошли в кабинет директора ресторана. За нами направились двое его товарищей. В кабинете расселись так, что я оказался один напротив всей этой троицы. Я не психовал, но нервы были напряжены.

Поначалу шли обычные вопросы: фамилия, имя, отчество. Я уже знал, что за чем будет следовать: год назад, когда меня многократно допрашивали по самсоновскому делу, я приобрел немалый опыт в этом вопросе. Я рассказал, как все случилось. Мой неулыбчивый собеседник заносил показания в протокол, иногда задавая уточняющие вопросы. Двое его товарищей до сих пор не проронили ни слова. Сидели и смотрели на меня не отрываясь. Этакий своеобразный детектор лжи. Ждут, когда я дрогну и в чем-нибудь проявится моя неуверенность – так, наверное, следовало понимать.

– А как вы здесь оказались? – спросил неулыбчивый, глядя в свои записи.

– Мне назначили встречу.

– Кто? – все так же без видимого интереса осведомился он.

– Алекперов.

И тогда он вскинул голову. Воззрился на меня так, будто я сказал что-то очень неприличное.

– Интересно, – произнес он после паузы, и сейчас у него был совершенно другой тон.

А двое его товарищей переглянулись между собой.

– Вы были друзьями?

Я даже усмехнулся, настолько нелепым показался мне этот вопрос. Я и Алекперов – друзья? Это было бы что-то.

– Нет.

– Но вы его знали, – подсказал неулыбчивый.

– Ну конечно. Наша программа выходила на его канале. Так что мы коллеги. Товарищи по работе, как обычно говорят.

– И часто вам доводилось встречаться?

– Несколько раз.

– И это всегда происходило в ресторане?

– Нет, что вы.

– Сегодня в первый раз? – уточнил неулыбчивый.

– Да.

Он почему-то отложил в сторону ручку и поинтересовался, заглядывая мне в глаза:

– А какова была цель вашей сегодняшней встречи?

Я не сразу ему ответил, потому что непросто было сформулировать ответ так, чтобы сказать главное, отсеять то, что совершенно моего собеседника не касалось.

– Мы должны были обсудить некоторые пункты договора, – сказал я после паузы.

О Демине я умолчал, хотя и понимал, что это несколько рискованно. Если Алекперов действительно вез на встречу со мной какие-то бумаги, касающиеся Демина, то эти бумаги, конечно, обнаружат, и меня непременно спросят, как это следует понимать. Все-таки Демин работал со мной, а у Алекперова обнаружится какой-то компромат, при этом сам Алекперов уже мертв – очень нехорошая получалась цепочка. Но мой опыт бесед под протокол подсказывал мне, что говорить о чем-либо надо лишь тогда, когда тебя об этом спрашивают, а инициативу проявлять не надо, потому как это потом аукнется. Поэтому я и промолчал.

По просьбе своего собеседника я рассказал, что за договор мы собирались обсуждать и как получилось, что это должно было происходить в ресторане. Потом неулыбчивый ушел, а два его товарища остались. Они все так же молчаливо сверлили меня взглядами. От этих взглядов мне уже становилось тошно. Через четверть часа неулыбчивый вернулся. Сейчас он был еще более хмур. Наверное, свидетелей было немного, и он переживал за ход расследования. Или же на место происшествия прибыл какой-то большой начальник и устроил всем разнос.

Мой собеседник принес с собой стопку каких-то листков. Несколько листков он протянул мне:

– Посмотрите, пожалуйста, вы говорили об этом договоре?

Мне достаточно было лишь взглянуть, чтобы подтвердить:

– Да.

Неулыбчивый внимательно прочитал текст, как будто надеялся обнаружить там ответ на вопрос, где искать преступников. Наверное, ничего так и не нашел, потому что отложил листки в сторону, взял следующие из стопки. Я не знал, что за бумаги он держит в руках, мне только показалось, что это ксерокопии каких-то документов. Читал он все так же внимательно и, похоже, опять ничего не обнаружил. Закончив чтение, поднял голову.

– А ведь вашу программу, кажется, создавал Самсонов? – вдруг спросил он.

– Да.

– Вы тогда, до его гибели, с ним работали?

– Да.

И он оживился. Как в тот раз, когда я сказал, что в этом ресторане я должен был встретиться с Алекперовым.

– Значит, знали некоего Демина?

Все-таки какие-то бумаги Алекперов с собой привез! Мне понадобилось некоторое усилие, чтобы хотя бы внешне сохранять спокойствие.

– Знал, – подтвердил я. – И сейчас знаю. Мы ведь с ним работаем.

Мне показалось, что я ступил на непрочный мосток без перил. Одно неверное движение – и головой вниз.

– Этот Демин, он по самсоновскому делу проходил свидетелем?

Я кивнул.

– А что это за история с прикарманиванием больших сумм?

Я демонстративно проявил удивление, и мне показалось, что мой собеседник едва сдержал вздох сожаления. Еще бы не расстроиться – он, наверное, думал, что я ему все сейчас выложу. Я и рад бы был, но пока и сам ничего не знал.

– Вы что, ничего не слышали?

– О чем? – уточнил я.

– О том, что в отношении этого самого Демина проводилось расследование. Его подозревали в хищении денег.

– Но ничего не доказали, насколько мне известно, – осторожно сказал я.

– А вы-то сами как думаете?

– О чем?

– Демин воровал?

– Не знаю.

Я вдруг понял, в чем состоит интерес моего неулыбчивого собеседника. Ему сейчас нужны версии. И он готов включить в круг подозреваемых любое количество людей. Я оказался в момент убийства в ресторане? Подозрительно, надо проверить. В бумагах убитого обнаружились какие-то документы, где упоминался Демин? И это сгодится.

– Вы спрашиваете меня о том, о чем я не знаю и знать не хочу, – проявил я неудовольствие.

– А я у вас ничего лишнего и не спрашиваю, – бесстрастно ответил неулыбчивый. – Ознакомьтесь, пожалуйста, с протоколом, и подпишите.

Я прочитал протокол. Только теперь узнал фамилию своего неулыбчивого собеседника – Орехов. А в протоколе не было ничего такого, чего бы я не говорил. Поэтому подписал бумагу со спокойным сердцем. Но для этого мне пришлось подойти к столу, за которым сидел Орехов. Я ставил подпись, а сам косил взглядом на лежавшую рядом стопку листков. Сверху действительно были ксерокопии. Мне понадобилось лишь мгновение, чтобы прочесть шапку. Это была ксерокопия протокола допроса Демина годичной давности.

Привез с собой Алекперов бумаги по Демину, как и обещал. Много бы я дал за то, чтобы ознакомиться с их содержанием.

16

Светлана была дома. Открыв дверь и увидев за порогом меня, она всплеснула руками:

– Женя! Ты слышал? Алекперова убили!

– Не только слышал, но и видел, – пробормотал я. – Можно войти?

– Проходи, конечно. Извини.

Она пошла по коридору, жестом пригласив следовать за ней.

– Ты одна? – вдруг вспомнил я.

Светлана даже обернулась.

– А ты как думаешь? Все-таки уже полночь.

Я опешил. Значит, по поводу их с Димой я понял что-то не так.

– Какой ужас! – сказала Светлана. – Что творится! Я до сих пор в себя прийти не могу. Ты ведь с ним сегодня должен был встретиться, да?

– Да.

– Это уже до того случилось или после? Время покушения не назвали.

Только сейчас я понял, что она ничегошеньки не знает. Я взял ее за плечи, развернул и сказал, глядя в глаза:

– Я же тебе сказал: я все видел. Это случилось при мне. Я приехал к тебе прямо с места убийства.

– Ты шутишь, – пробормотала Светлана, но это только лишь от нахлынувшей на нее растерянности. По ее глазам я видел – наконец-то поняла и ужаснулась.

– Со мной все в порядке, – на всякий случай сообщил я.

Чего нельзя было сказать об Алекперове.

Светлана только покачала головой. Потеряла дар речи. Я вкратце рассказал ей, как все произошло. Некоторые подробности – например, о том, что в меня стреляли тоже, – я опустил, поскольку для нее и так впечатлений было достаточно.

– Ты приготовила бы мне чаю, – сказал я.

Хотел, чтобы она, занявшись привычным делом, хоть немного отвлеклась.

На кухне я спросил, глядя Светлане в спину:

– А ты знаешь подробности разбирательства по делу Демина?

Она обернулась.

– Ты имеешь в виду дело о хищениях?

– Да.

Светлана неопределенно пожала плечами:

– Знаю, что его допрашивали, но ничего существенного, кажется, не нашли. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что Алекперов обещал мне кое на что раскрыть глаза. Это «кое-что» напрямую связано с Деминым.

Светлана растерянно посмотрела на меня и опустилась на табурет, словно у нее отказали ноги.

– Что за чепуха! – пробормотала она. – Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Демин и это убийство…

Я невесело усмехнулся:

– Да это не я говорю. Это меня следователь пытался на эту тему разговорить.

– А он откуда знает? Ты сказал?

– Не я. Алекперов, похоже, с собой привез какие-то бумаги по Демину, и их обнаружили при осмотре места происшествия.

– У меня не укладывается в голове, – сказала Светлана. – Илья и все эти события…

– Он, я думаю, совсем ни при чем.

– Но Алекперов тебе что-то говорил…

– Я тебе все сейчас расскажу, но запомни: это должно остаться между нами.

– Хорошо.

– Алекперов мне несколько раз открытым текстом говорил, что Илью нельзя и близко подпускать к нашей программе.

– Почему? Он это как-то объяснял?

– Он говорил, что Демин – страшный человек.

У Светланы округлились глаза.

– Что-то там у них было, – продолжал я. – Какой-то конфликт. И это связано с делом Самсонова. Поэтому я и спросил, что ты обо всем этом знаешь.

– Ничего.

Я кивнул. Действительно, что она могла знать? Если бы знала – давно поставила бы меня в известность.

– Алекперов намекнул, что для Ильи все закончилось благополучно не просто так. Что-то там якобы нечисто. Я ему не поверил; тогда он пообещал предоставить документы. И эти бумаги он привез сегодня на встречу. Ксерокопии протоколов допросов Демина, я успел рассмотреть. Следователь попытался расспросить меня о деминском деле, но я отговорился тем, что не знаю.

– Как ты думаешь, что там могло быть, в этих бумагах?

– Не знаю. Думал, что ты подскажешь.

– Мне тоже ничего не известно.

Тупик. Я вздохнул.

– А ты сам как-то связываешь это все? – спросила Светлана. – Слова Алекперова и… и то, что произошло.

– Нет!

Я ответил очень уверенно.

– А о словах Алекперова я ничего не сказал следователю потому, что Демину в таком случае уже не выпутаться. Построят цепочку и подведут под статью. Убийство громкое, поэтому преступник нужен быстро. И на эту роль Илья подходит идеально. Представь: покойный его, оказывается, боялся. К тому же имел какой-то компромат. И вдруг Алекперова убили. Ага, значит, Демин следы заметал. Выбьют признание и быстренько расстреляют, чтоб не вякал.

Светлана судорожно вздохнула.

– На самом деле он ни при чем, – сказал я. – По крайней мере к убийству он отношения не имеет.

Светлана подняла голову, и в ее глазах я прочел сомнение.

– Не имеет! – упрямо повторил я. – Я видел, каким Илья был еще месяц назад. Опустившийся человек! Ничто! С какими-то ребятами, едва разучившими по три аккорда, кочевал из одного пивбара в другой, чтобы хотя бы не сдохнуть с голоду. И чтобы он сумел организовать такое громкое убийство? – Я покачал головой.

– Но что же делать, Женя?

– Ничего! Тебе – вообще забыть то, что я сказал. А я потихоньку буду выяснять, что же такого интересного хотел мне сообщить Алекперов.

– Спроси у Демина напрямую.

– И что? Скажет, что ничего не знает, – всего-то и делов.

– А он его действительно не любил, – неожиданно сказала Светлана тихим голосом.

– Кто? – не понял я.

– Демин. Алекперова.

– Не любил – не то слово, – вздохнул я. – Он его просто ненавидел.

17

На похоронах Алекперова было многолюдно. Тройной кордон охраны тщательно просеивал ряды желающих приблизиться к месту погребения, и все равно у свежевырытой могилы образовалось маленькое столпотворение. Выступали всё люди известные: вице-премьер, министр культуры, министр внутренних дел. Речь последнего была особенно впечатляющей. Министр говорил резко и громко, отчего слова обретали особый, угрожающий смысл. Он сообщил, что расследование по факту убийства продвигается успешно и преступники будут схвачены очень скоро. Наказание будет жестоким. Так и сказал. Я понял, что если кто-то сейчас попадет следственной бригаде под горячую руку – будет обречен. Я вновь подумал о Демине. Все-таки хорошо, что я не поторопился.

Потом выступал Касаткин. Уже прошел слух, что он займет место Алекперова. Прощальная речь над гробом погибшего практически стопроцентно подтверждала правдивость слуха.

На стоянке машин, когда все закончилось и присутствующие разъезжались, Касаткин сам подошел ко мне.

– Как ты? – спросил он.

Интересовался моим самочувствием, зная, что я присутствовал при покушении и едва сам не попал под пули.

Я неопределенно пожал плечами. Касаткин с чувством потряс мне руку.

– Крепись! – сказал он. – Постарайся забыть. Все позади. Работай, работай – так будет легче. Я могу на тебя рассчитывать?

Значит, руководить телеканалом действительно будет он. Я кивнул.

– Давай! – подбодрил Касаткин. – Я жду твоих новых работ.

– А у нас есть небольшой задел, – как бы между прочим сказал я. – Мы отсняли сюжет про президента. Хотите, я дам для просмотра кассету?

– Я видел, – сказал Касаткин. – Алексей Рустамович, правда, был против.

Он, оказывается, все знал! Я смешался, но не успел сильно расстроиться, потому что Касаткин добавил:

– Хотя мне, честно говоря, понравилось. Думаю, это может пойти в эфир.

Сказать, что я был потрясен – значило ничего не сказать. Я смог лишь благодарно кивнуть в ответ. Он потрепал меня по плечу. Его манера общения с людьми сильно отличалась от алекперовской.

– Что у вас сейчас в работе?

– Снимаем сюжет про бандитов. Как раз сегодня съемка.

Касаткин вздохнул.

– Как переплелись жизнь и вымысел, – пробормотал он.

Здесь бандиты, там бандиты… Он был прав. Я думал то же самое.

Неподалеку от нас усаживалась в машину вдова Алекперова. Я испытывал нечто сродни чувству вины. На встречу со мной ехал Алекперов в последний в своей жизни вечер, и у меня на глазах его убили. И едва я об этом подумал, вдова повернула голову и наши взгляды встретились. Она замерла на мгновение, и я увидел, как две слезинки скатились по ее щекам. В следующую секунду дверца захлопнулась, машина отъехала.

– Это надо пережить, – сказал за моей спиной Касаткин, и было непонятно, о вдове он говорит или же его слова обращены ко мне.

Мы распрощались, и я отправился на съемочную площадку, подготовленную нами на территории большого склада, расположенного в пригороде. Все наши уже были в сборе. Дима, весь в золотых цепях, с фальшивыми татуировками, при необходимости смываемыми за пять минут, не своим, хриплым голосом спросил у меня:

– Ну что, начальник, будем работать? – И для пущей убедительности сделал пальцы веером.

– Похож! – одобрил я. – Все готово?

Вынырнувший из-за моей спины Демин доложил:

– Можем снимать.

У него был озабоченный вид, и выглядел он не очень-то счастливым.

– Проблемы? – осведомился я.

Он в ответ лишь нервно дернул плечом.

– На допрос вызывали? – догадался я.

Демин кивнул.

– К тебе-то они чего прицепились?

– Да не знаю я.

Я взял его за плечо и требовательно спросил:

– О чем беседа была?

– Меня вызывали по делу об убийстве Алекперова, – сказал Демин.

По глазам я видел, что он недоговаривает. Но прояснять что-либо было некогда. Наш наблюдатель сообщил, что герой программы прибыл. Он только что миновал проходную склада. И тотчас колесо завертелось. Операторы и Светлана исчезли. Дима и три других актера, изображавшие колоритных представителей преступного мира, расселись за импровизированным столом, на котором присутствовали водка и без каких-либо изысков снедь.

Нашим сегодняшним героем был парнишка двадцати одного года. Он работал в небольшой строительной фирме, директор которой и предложил разыграть своего работника, зная о его любви к детективам. Сегодня этому любителю детективов предстояло самому стать участником самой что ни на есть криминальной истории. На территории склада его встретил старший кладовщик, принял накладные и направил нашего героя на седьмой склад. Парнишка поплутал по территории, где оказался впервые, и, обнаружив приземистое кирпичное здание с крупно выписанной на нем цифрой «7», вошел в распахнутые ворота. Здесь никого не было – высились стеллажи, и ни одной живой души вокруг, – и наш герой направился между стеллажами, придя в конце концов туда, где его уже давно ждали. В самом дальнем углу склада обнаружились накрытый стол и четверо мужчин за этим столом. Один из участников застолья, увидев появившегося человека, смерил его испытующим взглядом и сказал после паузы:

– А, пришел. Присаживайся, потом о деле поговорим. Тебя как звать?

– Костя.

– Садись, Костя, выпьем.

Нашему герою налили почти полный стакан водки – я видел, как округлились его глаза, – и на закуску предложили свежий огурец.

– Я не могу, – попытался отбояриться Костя. – Я на работе.

– А мы, по-твоему, на курорте? – был ему ответ.

Наш Дима, весь в золотых цепях и татуировках, смотрелся очень грозно, и Костя не посмел перечить. Выпил, хоть и не все, и закашлялся.

– Ничего, – буркнул Дима. – Это у всех бывает.

И повернулся к одному из своих товарищей, явно продолжая начатый ранее разговор:

– Так что там Валет?

– Ну, он поехал к тем козлам, – с готовностью отозвался собеседник, – и говорит: «Десять штук вы мне были должны, и двадцать я вам назначаю штрафа. Плюс за моральный ущерб тридцатка. Итого шестьдесят». Они начали скулить, что денег нет, тогда он одного ихнего забрал, увез за город и закопал. А остальным козлам его уши привез. Они сразу деньги нашли. Но он им за то, что не сразу бабки привезли, еще столько же назначил.

– Молодец! – одобрил Дима. – Узнаю Валета!

Костя с нарождающейся тревогой всматривался в лица своих соседей по столу, еще не совсем понимая, что происходит.

– Они тридцатку нашли, а еще тридцатку – никак. На нулях. Тогда Валет прямо там, в офисе, стал им уши резать. Двоим порезал, а третий говорит: «Щас привезу, мол, я мигом, а мои дружбаны пока у тебя в заложниках останутся». Уехал, гад, и с концами. Пришлось Валету этих двоих замочить и убраться оттуда.

– Да, невезуха, – покивал Дима. – Тридцатник все-таки соскочил.

Он достал из-за пазухи пистолет, извлек обойму и принялся вытряхивать из нее патроны. Костя наблюдал за происходящим с растерянностью и, как мне показалось, с испугом.

– Как там твой шеф? – внезапно спросил у него Дима.

– Н-ничего, – с трудом выговорил наш герой.

– Привет ему передавай от меня. Хороший он мужик. Тебе с ним повезло.

Костя с готовностью кивнул, хотя никак не понимал, чем могут быть связаны директор его фирмы и эти странные люди, ведущие непонятные и страшные разговоры.

Тем временем послышались шаги. Кто-то шел между стеллажами, и Костя даже обернулся, глядя в ту сторону с надеждой. Он явно чувствовал себя неуютно в этой компании. Из-за стеллажей вышел милицейский полковник, и Костя обмер. Он ждал, что будет: как-никак милиционер, а тут какая-то подозрительная компания, да еще один из присутствующих перезаряжает самый что ни на есть настоящий пистолет. Но ничего не произошло.

– Здравия желаю! – сказал полковник.

– Ты эти ваши собачьи церемонии брось, – недовольно буркнул в ответ Дима. – Присаживайся. Водки выпьешь?

– Выпью, – с готовностью согласился полковник.

И действительно выпил. И даже закусывать не стал. Наш Костя явно приуныл. Как-то ему вся эта история не нравилась.

– Ну что там? – спросил Дима, одновременно пересчитывая рассыпанные на столе патроны.

– В общем, его могут под расстрел подвести, – сказал полковник.

– Как под расстрел? Ты же обещал!

– Обещал, – согласился полковник. – Но свидетель все дело портит, однозначно указывает на твоего человека. И тут уж, как бы мы ни крутили…

– Да откуда он взялся, этот свидетель?

– А он неподалеку оказался, когда стрельба началась. Сидел в своей машине и все видел.

– И что теперь?

– Если свидетель даст показания на суде… – Полковник выразительно посмотрел на своего собеседника.

– А если не даст? – спросил Дима.

– Тогда дело можно закрывать – все обвинение строится только на показаниях этого свидетеля.

– Фамилия! – отрывисто бросил Дима.

– Я тебе не только фамилию его принес, но и адрес, и фотографию.

Полковник протянул Диме конверт. Дима, даже не заглядывая туда, передал конверт одному из своих товарищей:

– На, займись им.

Тот с готовностью кивнул. Поинтересовался:

– Прямо сейчас?

– А чего ж? Время не ждет. Пушка у тебя с собой?

Вместо ответа парень распахнул куртку. Пистолет был заткнут за пояс брюк. Парень ушел. Костя совсем уже сник. Но на него никто демонстративно не обращал внимания.

Появилось новое действующее лицо. Это был здоровенный детина с лицом рэкетира. В руке он сжимал чемоданчик-«дипломат». Он за руку поздоровался со всеми, включая милицейского полковника и Костю, после чего передал чемоданчик Диме. Дима поднял крышку, и все увидели аккуратные пачки стодолларовых банкнот. Деньгами чемоданчик был набит под самую крышку.

– Хорошо, – одобрил Дима.

– Кстати о деньгах, – вспомнил полковник. – Следователь, через которого я получал сведения о свидетеле…

– Понял, – сказал догадливый Дима. – Сколько?

– Десять.

Дима взял из чемоданчика одну из пачек и через стол бросил полковнику. Тот поймал ее на лету и тут же спрятал во внутренний карман кителя.

– Что еще? – спросил Дима.

– Пока вроде все, – ответил полковник.

– Там по расстрелу в «Роснефти» ничего не слышно?

– Ну как же! Возбудили дело, работает следственная бригада. А чего это ты заинтересовался? Уж не твои ли там замешаны?

– Тебе скажу – мои, – подтвердил Дима. – Эти козлы Валету денег задолжали, ну он их к порядку и призвал.

– А, тогда понятно. Ты привет ему передавай от меня, – попросил полковник. – И в следующий раз пусть будет поосторожнее: ну что ж это он – прямо в офисе…

– Я ему скажу. Он, кстати, может уехать из Москвы на недельку?

– А зачем? – пожал плечами полковник. – Раз это касается твоих людей, мы дело спустим на тормозах, а через время сбросим его в архив – и все.

Он попрощался и ушел. Костя порывался уйти вместе с ним, но Дима остановил его:

– Куда? Сиди!

И Костя остался. На нем лица не было, и руки тряслись – я видел, – но он еще не знал, что это только начало.

– Бумаги мы тебе все приготовили, – сказал Косте Дима. – Так что не переживай.

Костя на всякий случай кивнул, хотя и не понял, о чем идет речь. Тем временем один из участников застолья ушел и вскоре вернулся с объемистой сумкой с надписью «Спорт». Из сумки он достал фотографию мужчины и положил ее на стол перед Костей.

– Вот он, – сказал Дима, деловито вгоняя пистолетные патроны в обойму.

А Костя, судя по его лицу, уже узнал человека на фотографии. Это был старший кладовщик. Они виделись каких-нибудь двадцать минут назад.

– Завалишь его – и уезжаем, – будничным голосом продолжал Дима.

Один из его парней уже доставал из сумки с надписью «Спорт» короткоствольный автомат Калашникова. На Костином лбу выступили крупные капли пота. Только теперь до него допело, что произошла какая-то чудовищная ошибка, его приняли не за того, но признаться в этом сейчас означало самого себя приговорить к смерти.

– Мне говорили о тебе как о хорошем специалисте, – сказал Дима, вставляя обойму в рукоять пистолета. – Твой последний расстрел в Улан-Удэ – о нем прямо легенды ходят.

Костя уже поплыл. Чтобы он не отключился окончательно, в руки ему ткнули автомат. Холод металла вернул его к жизни.

Один из парней ушел и вернулся очень быстро.

– Ну что? – спросил у него Дима.

– Идет!

Дима ободряюще похлопал бедолагу «киллера» по плечу:

– Ну, давай. Мы будем рядом.

Они втроем поднялись и пошли за стеллажи, оставив Костю с оружием в руках. Это было их ошибкой. Они еще не дошли до укрытия, как Костя срывающимся голосом крикнул им вслед:

– Эй!

Они обернулись и увидели: Костя по-прежнему сидел за столом, но теперь автомат был направлен в сторону этой троицы.

– Ты чего? – изобразил удивление Дима.

– Руки вверх! – сорвался на крик Костя и, поскольку никто не послушался, с лихорадочной поспешностью передернул затвор.

Только тогда они подчинились.

– На пол! – верещал Костя. – Лицом вниз!

А я уже шел между стеллажами. Когда вышел к месту событий, наш герой уже владел ситуацией. Три «бандита» распластались на полу. Костя стоял над ними, сжимая в трясущихся руках незаряженный автомат. Он лишь мельком взглянул на меня. Мой вид, наверное, не вызвал у него опасений.

– Вы кто? – отрывисто спросил он. – Бандит?

– Нет, что вы. Вовсе даже наоборот.

– Вызывайте милицию!

– Она уже в пути, – сообщил я.

Костя поднял голову, изумленно посмотрел на меня и вдруг изменился в лице. Узнал.

– Да вы сошли с ума! – пробормотал он. – Я же едва не умер!

Швырнул автомат на пол, но попал в Диму. Дима завопил. Из-за стеллажей выпели операторы. Они до сих пор продолжали съемку.

– Да вы сошли с ума! – повторил Костя и засмеялся, закрыв лицо руками. – Вы сошли с ума! Сошли с ума!

Он уворачивался от направленных на него объективов, но негде было укрыться.

18

Демин деловито загружал съемочный реквизит в машину.

– У тебя все готово по следующему сюжету? – спросил я.

– Да. Хоть сегодня можно снимать.

– А герой готов?

– Это ты у Светланы спроси.

Она как раз оказалась рядом, несла к машине гроздь микрофонов.

– Как там у нас с героем? – поинтересовался я.

– Чудесный парень. Как раз под наш сюжет.

– К завтрашнему дню он будет готов?

– Да он в любой день готов, сам того не зная. Там от него ничего не зависит – когда мы пожелаем, тогда и отснимем.

– Кто у нас в кадр пойдет?

– Дима.

– Один? – удивился я. – Нет, не годится.

– Почему?

– Должен быть количественный перевес. Ты понимаешь? Вот они едут по дороге: наши – на иномарке, а герой сюжета – на своей машине. Что у него за машина, кстати?

– «Жигули», первая модель. Инвалид дорог.

– Это хорошо, – оценил я. – И вот наши подставляют ему зад, он въезжает в иномарку, и оттуда, из иномарки, вываливают наши, двое. Это очень важно – чтоб двое. Психологически должны подавлять. Чтоб герой испугался так, что маму звать начал.

– Ой, это жестоко! – замахала руками Светлана. – Ты бы видел того парнишку. Мне его просто жалко.

– Потерпит! – безжалостно парировал я. – Ради общего дела. К тому же иномарку, хоть и немного помятую, мы потом отдадим ему – в порядке компенсации за разбитый «жигуль» и за испытанные потрясения.

– Не жирно будет? – мрачно поинтересовался Демин.

– В самый раз. И вот из разбитой иномарки выходят двое, и по ним видно, что они такие крутые – дальше уже просто некуда. И расплачиваться за ту иномарку придется если не жизнью, то всю жизнь уж точно.

Я подозвал одного из парней, изображавшего сегодня члена преступной группировки. Того самого, с лицом рэкетира, который принес чемодан, полный долларов.

– Он пойдет в паре с Димой, – сказал я.

Светлана представила себе эту картину и судорожно вздохнула.

– Ты бы видел того мальчика! – сказала она, и в ее голосе я явственно различил нотки осуждения. – Я видела его издали – тихоня. И родители говорят – ну совсем к жизни не приспособленный. Из тех, знаешь, кого товарищи за сигаретами все время посылают.

– Ну и отлично! – восхитился я. – Ты должна понять, что именно мы собрались снимать. Это же страшилка для взрослых! Из разряда тех, что мужики рассказывают друг другу в курилках. Я сам таких историй – про по неосторожности разбитые машины мафиози – слышал десятки. И все слышали. Но практически никто никогда не видел. А мы покажем! Ты представляешь? Мы дадим людям возможность посмотреть, как это выглядит со стороны. Из безопасного, так сказать, далека. Люди это любят.

Подошел Дима. Он как-то странно клонился на один бок и при этом болезненно морщился.

– Что случилось? – встревожилась Светлана.

– Бандитская пуля, – буркнул Дима.

– А серьезно?

– Этот идиот уронил на меня автомат.

Я пощупал его ребра. Кажется, все были целы. Но на груди уже расплылся роскошный синяк.

– И завтра будет болеть, – сказала Светлана и посмотрела на меня.

– Не сможешь пойти в кадр? – спросил я у Димы.

– Пойти-то я пойду, – невесело усмехнулся он. – Но как буду смотреться?

– Неважно, – оценил Демин.

– То-то и оно.

– Ладно, вместо тебя выпустим другого актера.

– Я могу, – сказал Демин.

Действительно, пусть попробует. Хотя бы развеется. Ему несладко сейчас. Я согласно кивнул.

19

Но с Деминым ничего не получилось. Утром следующего дня, когда мы собрались вместе, Демина среди нас не оказалось. Примерно через час, когда мы уже не знали, что и думать, он позвонил.

– Извини, Женя, приехать не могу. – У него был несколько напряженный голос.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Меня сегодня перехватили у самого телецентра и увезли на допрос. Уже больше двух часов вот с товарищем беседуем.

Не только напряжение было в его голосе, но и злость – это я сейчас уловил.

– Может, скоро отпустят, – высказал я надежду.

– Это вряд ли. Хорошо хоть разрешили позвонить.

– У них есть что-то против тебя? – не выдержал я.

Демин невесело засмеялся в ответ:

– Нет, но очень хочется.

Я вздохнул.

– Да ты не психуй, – посоветовал он. – Снимайте без меня. Там все готово, а в кадр кого-нибудь другого поставишь.

– Это-то не проблема, – пробормотал я, и тут связь прервалась.

Наверное, сидящий рядом с Деминым человек посчитал, что разговор несколько затянулся.

– По коням! – приказал я. – Снимаем без Ильи.

Мы приехали на место съемки. Это была дорога в районе новостроек. Она тянулась через пустырь, соединяя два микрорайона. Движения по ней почти не было. Это обстоятельство особенно мне нравилось – как-никак должно было произойти дорожно-транспортное происшествие, и чем меньше в последующие полчаса соберется зевак, тем лучше. Зеваки всегда закрывают картину происходящего. Можно остаться без отснятого материала.

На облюбованном нами месте, прямо возле дороги, стояли два строительных вагончика. Их пригнал сюда Демин, и из них-то и должна была вестись съемка. Мы установили аппаратуру, после чего Светлана позвонила родителям нашего героя и попросила их вызвать сына домой. Через десять минут мы получили сообщение: наш герой выехал. Через двадцать минут он должен был проехать по дороге, на которой мы его поджидали. Наша иномарка – БМВ пятой модели – притаилась примерно в километре от места предстоящих событий. Двое пассажиров БМВ – наши актеры – дождались, когда мимо них проследует «жигуленок», и устремились следом за ним. Они нагнали его без особого труда, обогнали и, как мы и договаривались, прямо напротив строительных вагончиков подставили иномарку под удар машины нашего героя. Визг тормозов, скрежет металла – и все стихло. Над капотом «Жигулей» заклубился пар – древний радиатор, наверное, рассыпался от удара. Наш герой сидел в машине, не смея выйти. А «крутые» уже шли к нему.

Один зашел со стороны левой дверцы, распахнул ее и скомандовал:

– Выходи!

Микрофоны у них были в нагрудных карманах, и мы слышали все, что происходило на дороге.

Водитель «Жигулей» не торопился выйти. Силу к нему применять не стали, но один из «крутых» сказал грубым голосом:

– Ты чё, козел, язык проглотил? А ты знаешь, сколько моя тачка стоит?

– Сколько? – Это голос водителя «Жигулей».

Он все еще оставался в салоне, и это было плохо – нам нужны были его лицо, его мимика, жесты.

– Тебе за всю жизнь не расплатиться, козел!

– Ребята, давайте разойдемся мирно. – Это наш герой.

– Да я тебя сейчас зарою!

«Крутой» полез в салон, и я обрадовался такому обороту – пора уже было извлекать нашего героя под ясное солнце. Когда он оказался снаружи и я увидел его лицо, я понял, что имела в виду Светлана. Это был совершенно безобидный тип. Почти ребенок.

– За тачку будешь платить? – с угрозой в голосе осведомился один из «крутых».

Наш герой оглянулся по сторонам, словно хотел определить, много ли здесь его врагов и как скоро они начнут его бить. Один из «крутых» стоял прямо перед ним, а второй – за «Жигулями». То, что случилось после, нельзя назвать иначе как кошмаром. Водитель «Жигулей» выхватил из кармана пистолет, дважды выстрелил, и оба наши актера упали. Парень оглянулся по сторонам, убедился, что поблизости никого нет, и быстрым шагом направился к подбитому, но вполне жизнеспособному БМВ. Только теперь я очнулся. Рванулся к выходу из вагончика, но Дима, который был рядом со мной, навалился и сбил меня с ног, хрипя:

– С ума сошел? У него же пистолет!

Я все-таки смог вырваться, но когда выскочил из вагончика, БМВ с тем парнем был уже далеко.

20

Они оба были мертвы. Пули попали им в головы.

– За ним! – крикнул я. – Где наша машина?

– Куда – «за ним»? – спросил Дима.

– Он же домой поедет, это понятно.

– И что? Ты собираешься его преследовать?

И Дима повел рукой вокруг себя, указывая на трупы на дороге. Все верно. У того парня был пистолет, и он, убив двоих, теперь уже ни перед чем не остановится.

Рядом притормозила легковушка. Сидевший за рулем человек с ужасом и отвращением смотрел на распластанные на грязном асфальте трупы, потом перевел взгляд на меня, и неожиданно выражение его лица изменилось. Он засмеялся и помахал мне рукой:

– А, это вы!

До меня не сразу допело, что он, узнав меня, принял все за инсценировку. Мне стало так плохо, как уже давно не было. Я замахал руками – проезжай! Он победно посигналил и уехал.

– Дайте мне телефон! – сказал я. – Надо сообщить в милицию!

Мне в руку сунули трубку сотового телефона. Я поспешно набрал нужный номер.

– Светлана! Ты этим пацаном занималась? Координаты его родителей…

А в трубке уже раздался голос.

– Алло! – всполошился я. – Милиция?

Я сбивчиво рассказал своему невидимому собеседнику о случившемся. Прибежала с блокнотом Светлана. Я продиктовал в трубку адрес родителей убийцы и предупредил дежурного, что тот вооружен.

Минут через двадцать прибыл милицейский наряд. Возле нас уже было столпотворение, и поначалу милиционеры занимались только тем, что оттесняли толпу любопытных от места происшествия. Едва они справились с этой нелегкой задачей, как на трех машинах примчалась следственная бригада. Члены бригады высыпали из машин под палящее нещадно солнце, и среди них я узнал Мартынова: все та же короткая стрижка, и седые волосы торчат, как иглы у ежа. Год назад Мартынов вел дело об убийстве Самсонова. Нельзя сказать, что мы с ним подружились, но расставались вовсе не врагами.

Он тоже меня узнал, подошел, пожал руку и даже похлопал по плечу.

– Сам-то цел?

Я махнул рукой, показывая, что для меня сейчас это не лучший исход. Мартынов опять похлопал меня по плечу – хотел приободрить.

– Я сейчас отдам необходимые распоряжения, – сказал он, – и мы с тобой побеседуем.

– А тот парень? – напомнил я.

– Группа захвата туда помчалась.

Мартынов прошелся по дороге, попутно отдавая распоряжения. У трупов он задержался совсем ненадолго: присел, всмотрелся в лица убитых. Через пять минут он вернулся ко мне. Я сидел в вагончике, бездумно глядя в окно.

– Расскажи, – попросил Мартынов, – что ты знаешь о том парне? Откуда он вообще взялся?

Я коротко рассказал о том, что мы собирались снимать, как готовились и что в результате всего этого получилось.

– Откуда он взялся, этот парень? – повторил вопрос Мартынов.

– В адрес программы приходят письма, – ответил я. – Много писем.

– Кто их пишет?

– Люди, предлагающие разыграть кого-нибудь из своих близких или знакомых. Родители, товарищи по работе, просто соседи по дому.

– Об этом парне кто написал?

– Я не знаю.

– А кто знает?

– Светлана. Она занималась этим.

– Пригласи ее, пожалуйста.

Я вышел из вагончика, позвал Светлану. У нее были красные от слез глаза.

– Не надо, – сказал я. – Все равно уже ничего не поправить.

Мартынов, когда мы вошли в вагончик, нервно выстукивал морзянку костяшками пальцев.

– Это вы занимались письмами? – спросил он у Светланы.

– Да.

– Кто написал об этом парне?

– Его родители.

Мартынов покачал головой и вздохнул.

– И что же они писали? Это письмо у вас с собой, кстати?

– Нет, но я помню содержание.

– Попробуйте восстановить его прямо сейчас, пожалуйста.

– Родители писали, что хотели бы увидеть в нашей программе своего сына. Он хороший парень, но уж очень тихий…

– Да уж, – пробормотал Мартынов.

– Я пересказываю то, что было в письме.

– Я понимаю, продолжайте.

– Больше там, собственно, ничего и не было. Да, еще фотокарточка, – вспомнила Светлана.

– Она при вас?

– Нет, к сожалению.

В вагончик вошел плечистый парень в белой футболке.

– Ну что там? – вскинулся Мартынов.

– А ничего, – ответил парень, устало усаживаясь на лавку рядом со мной. – Приехали, а его уже и след простыл.

– Но был?

– Был. Заезжал. Родители сказали – выглядел встревоженным. Минуту или две всего пробыл и уехал.

– Куда?

– Не знают.

– Кто-нибудь из твоих там остался?

– Да. Только впустую все это.

– Ты думаешь? – спросил Мартынов.

– Ну конечно. Это волчара опытный. Его за хвост не схватишь.

– Да это же пацан, – подключился я к разговору. – Вы бы его видели!

Парень в футболке даже не удостоил меня взглядом.

– Я не знаю, откуда у него пистолет, – продолжал я, – но он производит впечатление…

– Женя, это очень опытный тип, – оборвал меня Мартынов. – Настоящий профессионал.

– Профессионал – в чем? – растерялся я.

– Он твоих ребят положил двумя выстрелами. И оба выстрела – как под копирку, один в один. Так пацан, укравший пистолет у пьяного милиционера, не стреляет. Так стреляет человек, которого натаскивали хорошие специалисты.

– Не просто хорошие, а профессора в своем деле, – поправил Мартынова парень в футболке.

Я посмотрел на них, посмотрел на Светлану… Я ничего не понимал.

– А ведь письмо это не по почте к нам пришло, – вдруг сказала Светлана. – Это было то самое письмо, Женя, которое ты от Алекперова мне принес.

При упоминании об Алекперове Мартынов и парень в футболке разве что в стойку не встали – так напряглись.

– Что там такое с Алекперовым? – спросил у меня Мартынов.

– Я был у него в кабинете незадолго до его гибели, – сказал я. – И он дал мне это письмо. Сказал, что оно почему-то пришло на его имя, а не на адрес нашей передачи.

– Интересно, – пробормотал Мартынов. – Ты улавливаешь? – Это уже парню из группы захвата.

– Что-то есть, – согласился тот. – Но пока смутно.

– Смутно, – не стал возражать Мартынов, но по его лицу я видел – уже выстраивает в уме версии.

– Со мной поедешь, – сказал он мне через минуту.

– Куда?

– К родителям этого парня.

Он повернулся к Светлане:

– А вы с его родителями встречались?

– Да.

– Значит, тоже едете.

Мы вышли из вагончика. Неимоверно разросшаяся толпа любопытных разделилась надвое, по правую и по левую стороны дороги. Получился своеобразный живой коридор. Вездесущие мальчишки шныряли среди взрослых. Самые отчаянные умудрялись подобраться к тому месту, где лежали трупы, но подолгу они там не задерживались – и страшно было, и милиция гоняла.

Из соседнего вагончика один из моих операторов выносил видеокамеру. Мы уже сели в машину, когда Мартынов это увидел и встрепенулся:

– А вы снимали происходящее, да?

– Ну конечно.

– Это же просто великолепно, – пробормотал он.

Машина уже мчалась по шоссе.

– Отдадите пленку, – сказал Мартынов. – Договорились?

– Да.

– Сколько было камер? Одна?

– Две.

Он даже потер руки в азарте.

– Первый раз в жизни буду расследовать преступление, которое даже отснято на пленку.

21

Мы поднялись к нужной квартире все вместе. Наш провожатый – парень в белой футболке – позвонил в дверь условным звонком.

В квартире обнаружилось много людей. Они деловито переворачивали здесь все вверх дном. Шел дотошный обыск. Хозяев, пожилую чету, я не сразу даже увидел. Они сидели в углу, на диване, и наблюдали за происходящим с растерянностью и ужасом. Увидев Светлану – единственного знакомого человека во всей этой компании, – женщина скривила лицо, будто собиралась заплакать, и сказала:

– Деточка! Что такое? Я ничего не понимаю.

Светлана направилась было к старикам, но Мартынов остановил ее, сам сел напротив хозяев на стул, а мы остались у него за спиной.

– Как вашего сына зовут?

– Владислав.

– Где он работает?

– В этой… в мастерской…

Отец отвечал сбиваясь. Он выглядел очень испуганным.

– В какой мастерской?

– Телевизоры чинит.

– Адрес.

– Ой, я не знаю.

– Мы телефончик взяли, – доложил один из хозяйничавших в квартире оперативников. – Наши туда уже поехали.

– Хорошо, – кивнул Мартынов и опять обратился к растерянным родителям: – Давно он там работает, в мастерской-то?

Они переглянулись.

– Да года три уже, – неуверенно сказал отец.

– Четыре, – поправила жена. – Как пришел из армии, так туда и устроился.

– Чем он в свободное время занимался?

Этот вопрос, похоже, поставил родителей в тупик.

– А ничем, – пожал плечами глава семейства. – То телевизор посмотрит, то книжку почитает.

– А спорт?

– Что спорт? – не понял отец.

– Он бегал, – подсказала женщина. – По утрам. У нас здесь стадион рядом…

– А кроме бега? Парашют там, плавание, к примеру. Или тир.

Я понял, что про тир – самое главное в этом вопросе.

– Не-е, – сказал отец. – Он у нас вообще тихий. Мы ему и сами говорим иногда…

Из соседней комнаты вынырнул один из участников обыска и молча протянул Мартынову прозрачный пакет со свернутыми в рулончик долларами.

– Чье? – спросил у родителей Мартынов, не прикасаясь к пакетику.

– Наше.

– Чье – ваше? Вас и вашего сына?

– Это он нам дает, Владик-то, – пояснил мужчина. – Приносит и говорит: вам, мол, на то, на се.

– А откуда же он их берет?

– С зарплаты покупает, в обменном пункте, каждый месяц.

Мартынов с сомнением взглянул на толстенький рулончик.

– Сколько же он зарплаты получает? – осведомился он.

– Не знаю, – признался отец.

– Хорошо зарабатывает, – оценил Мартынов. – Не в каждом банке столько платят, наверное.

Махнул рукой, отпуская парня, сказал напоследок:

– Ты пересчитай.

Тот кивнул и ушел.

– А где же он пистолет-то взял? – вдруг спросил Мартынов таким тоном, будто говорил о деле хорошо известном.

Я увидел, как вытянулись лица у хозяев квартиры. Вряд ли такое изумление можно было сыграть.

– Ну? – подбодрил их Мартынов как ни в чем не бывало.

– К-какой пистолет? – с запинкой спросил отец.

Но Мартынова не так-то просто было обескуражить. Он склонился к собеседнику и сказал доверительным тоном:

– Не надо играть со мной в эти игры. Я знаю гораздо больше, чем вы думаете. И если не хотите навредить собственному сыну…

Женщина охнула и зажала рот ладонью. В ее глазах легко прочитывался ужас.

– Откуда у него пистолет? – резко спросил у нее Мартынов.

Она замотала головой.

– Мы не видели никакого пистолета, – обрел дар речи глава семьи.

– Не врать! – рявкнул Мартынов, и супруги одновременно вжали головы в плечи.

Ему понадобилось еще минут десять, чтобы уяснить, что старики действительно не ведали об оружии.

– Письмо на телевидение кто писал?

– Какое письмо? – дрожащим голосом спросила женщина.

– С предложением разыграть вашего сына.

– А, это она, – с готовностью сообщил глава семьи и показал на жену.

– А идея чья?

– Моя.

– Расскажите, как это произошло.

– Что?

– Как вы придумали письмо это написать.

– Ну как… Смотрел телевизор, там как раз показывали про это… ну как у иностранца денег просили, а у него с головой что-то не то… А я уже давно хотел, еще тогда, когда при Самсонове программа выходила… Ну я и подумал…

– Понятно! – оборвал его Мартынов. – А адрес на конверте какой писали? Кому письмо адресовали?

– Алекперову, – негромко ответила женщина. – Тому, которого недавно вот убили. Но только тогда он был живой.

– А почему именно ему?

Женщина пожала плечами.

– У программы есть адрес, – продолжал Мартынов. – По этому адресу все телезрители письма и направляют. А вы почему-то написали прямо Алекперову. Почему?

– Владик подсказал.

– Он знал, что вы собираетесь его разыграть? – непритворно изумился Мартынов.

– Нет, – ответил отец. – Мы письмо написали, а кому посылать – не знали. Я у него и спрашиваю…

– У сына?

– Да, у Владика. Кто, мол, на телевидении самый главный. А он говорит: Алекперов.

– Прямо так сразу и назвал фамилию?

– Да. Вот мы Алекперову письмо и отправили.

Я увидел, как Мартынов нервно потер ладонь о ладонь.

– А откуда он знал?

– Что знал?

– Про Алекперова.

– Этого я не знаю.

– Но он когда-нибудь еще упоминал об этом человеке?

– Нет. Тогда – в первый раз. Я-то этого Алекперова и не знал. Мы телевизор смотрим, а оно нам надо, кто там у них начальник? Только когда его уже убили, этого самого Алекперова, тогда я его фамилию и запомнил. А Владик откуда знал… – Мужчина пожал плечами. А Мартынов опять потер ладонь о ладонь.

Я прекрасно понимал, о чем он сейчас думает. Девяносто пять процентов телезрителей – это вот такие, как сидящая перед нами супружеская чета, люди. Они просто смотрят телевизор, и какое им в действительности дело до того, кто возглавляет телеканал. Ни в лицо человека не знают, ни по фамилии. А вот мастер из телеателье фамилию знал. И назвал ее без заминки. В этом не было бы ничего особенного, если бы сегодня этот скромняга мастер не застрелил на дороге двоих человек, сделав это так, что его профессионализму подивились даже многое повидавшие оперативники. И если бы незадолго до того такие же умельцы не убили Алекперова. Это вполне могло быть простым совпадением. Но когда я смотрел на Мартынова, мне казалось, что он думает иначе.

22

Обыск продолжался. В квартире предполагалось оставить засаду, хотя по лицу Мартынова я видел, что лично он не видит в этом смысла. Вряд ли убийца вернется в этот дом.

Мы спустились вниз, к машине.

– Значит, вы будете вести это дело? – спросил я у Мартынова.

Он в ответ кивнул и скорбно улыбнулся. Год назад судьба уже сводила нас.

Когда мы вернулись на место происшествия, там уже был Демин. Он стоял у вагончика и с растерянным видом обозревал место недавней трагедии. Трупы уже увезли, но разбитый «жигуленок» все еще стоял на дороге.

– Ты иди, – сказал я Светлане. – Я сейчас подойду.

Она поняла, что я хочу поговорить с Мартыновым с глазу на глаз.

– Вы вели дело Демина? – спросил я, когда она ушла.

Мартынов нахмурился, вспоминая. За этот год перед ним прошло столько людей, что он не сразу мог вспомнить, о ком идет речь.

– Демин, – повторил я. – Администратор самсоновской группы. – Я показал в окно на Илью.

– А, этот. Нет, им занимался не я непосредственно, но с материалами дела я знаком. Все-таки эти два дела – его и самсоновское – шли в связке.

– Там что-то такое было…

Я замялся, не зная, как объяснить. Мартынов терпеливо ждал.

– Илью пытались привлечь к ответственности за хищения, но потом все само собой заглохло. Почему?

Мартынов пожал плечами:

– Не доказали. Ты же и сам давал показания, как мне помнится, и ничего не подтвердил. И никто не подтвердил. Хотя хищения имели место. Я прав?

Он посмотрел на меня.

– Не для протокола? – спросил я.

– Ну естественно.

– Что было, то было.

Мартынов кивнул, давая понять, что никогда в этом не сомневался.

– Никто не дал против него показаний, – сказал он. – А нам и самим копать не очень-то хотелось. Это же телевидение, все на виду, чуть следователь ошибся – и пиши пропало. Карьеру только так можно поломать. Поэтому подобные дела старались закрыть при первом же удобном случае.

– А ознакомиться с материалами деминского дела можно?

Мартынов посмотрел на меня так, будто я сообщил ему о том, что убил собственную бабушку.

– Ты с ума сошел? – осведомился он после паузы. – Это же закрытые материалы.

Конечно, подразумевалось совсем не то, что было сказано вслух. Мартынову нужно было связное и убедительное обоснование моей просьбы. Но я не мог сказать ему об Алекперове, о том, что тот что-то намеревался мне сообщить, потому что, как мне казалось, в таком случае Илья будет обречен, а я до сих пор не верил в его хотя бы относительную причастность к убийству Алекперова.

– Забудь об этом, – сказал Мартынов.

С Деминым, как оказалось, приехал и наш неулыбчивый следователь Орехов, тот самый, который занимался расследованием убийства Алекперова. Я поздоровался с ним, а он взглянул на меня так, словно я был едва ли не его личным врагом. Мартынову он сказал:

– У меня такое чувство, что эти два дела придется объединять в одно.

– Почему? – поинтересовался Мартынов.

Мне показалось, что он не очень-то жалует своего коллегу.

– А ты не улавливаешь связи между убийством Алекперова и тем, что случилось сегодня?

– Пока нет. Где связующее звено?

– А вот. – И Орехов неожиданно ткнул пальцем в мою сторону.

– Ну, ты полегче, – поморщился Мартынов и обернулся ко мне: – Ты иди пока, Женя.

В его голосе сквозила почти неприкрытая досада.

Я отправился в вагончик. Один из операторов, завидев меня, сказал, пряча глаза:

– Тут такое дело, Евгений Иванович… – Он выглядел смущенным и раздосадованным. – Пацанва тут крутилась…

– Ну, не тяни! – сказал я, раздражаясь.

– Кассету у меня увели.

– Кто?

– Говорю же – мальчишки. Недоглядел. Смотрю, суетятся что-то. Крикнул: «Марш отсюда!» Они врассыпную. Я к камере, а кассеты нет. Побежал догонять, гнался за ними до самого микрорайона, но куда там… – Он махнул рукой.

– Шляпа! – оценил я его бдительность. – Вторая кассета хоть цела?

– Вроде цела. Я видел, что напарник отдал ее милиционеру.

– Какому милиционеру?

– Одному из тех, что здесь крутятся.

Про эту кассету вспомнили еще раз, когда пришел Мартынов.

– Ты обещал отдать мне отснятый материал, – напомнил он.

Я рассказал об украденной кассете.

– Шляпы, – повторил мою оценку Мартынов, но теперь уже в множественном числе.

Оператора отправили на поиски того милиционера, который забрал кассету.

– Что там? – спросил я у Мартынова, кивнув на дверь вагончика.

Он понял, что я спрашиваю про Орехова.

– Ничего особенного, – ответил Мартынов.

И отвел глаза. Я понял, что он что-то скрывает.

– Что-нибудь серьезное, да?

Он, все так же глядя в сторону, похлопал меня по плечу:

– Да ты не волнуйся.

Потом понял, что я не отстану.

– Ему не дадут этого сделать, Женя!

– Чего сделать?

– Связать воедино эти два дела.

– А если ему это все-таки удастся?

– Не удастся! – отрезал Мартынов.

А тон был уж слишком раздраженный. И это могло означать только одно: он и сам не уверен на все сто. Значит, Орехов может и настоять. И что тогда?

– А если удастся, что тогда? – с демонстративной настойчивостью озвучил я свой вопрос.

– Я не знаю.

Ничего хорошего – вот как можно было перевести этот ответ.

Мартынову был в тягость этот разговор, и он ушел. Но через десять минут вернулся и выглядел крайне озабоченным.

– А кассеты нет, – сообщил он. – И милиционера того тоже нет.

– Как же так? – изумился я.

– А вот так! – огрызнулся Мартынов.

И я понял, насколько это серьезно.

Пропавшего милиционера искали долго, но не нашли. Оператора, отдавшего кассету, усадили писать объяснительную, потребовав указать особые приметы исчезнувшего стража порядка.

Через некоторое время в нашем вагончике появился Орехов и с ним трое в штатском.

– Мы хотели бы осмотреть помещение, – сообщил Орехов, но когда мы попытались уйти, он нас остановил: – Можете оставаться здесь. Вы позволите осмотреть вещи?

Никто не возражал. Они довольно аккуратно, но поспешно осмотрели кофр со Светланиными микрофонами, потом залезли в мою сумку, и вдруг Орехов выпрямился и спросил:

– Сумка чья?

– Моя, – ответил я.

Он запустил руку в сумку и тотчас извлек оттуда тупоносый пистолетный патрон. Этот патрон он держал перед собой и разглядывал с таким видом, будто не верил собственным глазам. Я тоже не верил. Патрона у меня в сумке никак быть не могло.

– Чье? – отрывисто спросил Орехов и, не дожидаясь ответа, строго посмотрел на меня.

А сопровождающая его троица уже шла ко мне.

– Это не мое! – сказал я. – Кто-то подбросил!

Но на Орехова это не произвело ни малейшего впечатления.

– Мы вынуждены вас задержать, – объявил он. – До выяснения всех обстоятельств дела. Статья «Незаконное хранение оружия». От года до трех.

Сидевший в углу Дима поднялся и сказал:

– Это же провокация!

– Вы намерены оказать сопротивление сотрудникам правоохранительных органов? – через плечо бросил ему Орехов.

Дима остановился. Я его понимал: подсудное дело.

– Пройдемте, – сказал мне Орехов.

– Это незаконно! Я буду жаловаться!

– Это сколько угодно. Нам не привыкать.

Они вывели меня из вагончика и усадили в машину. Я поспешно оглянулся – нет ли поблизости Мартынова, – но он как сквозь землю провалился.

Орехов сел на переднее сиденье.

– Зачем вы это сделали? – спросил я.

– Что именно? – спросил он тусклым, ничего не выражающим голосом и обернулся.

Когда я увидел его глаза, у меня сжалось сердце. В его взгляде не было жалости. Одна холодная решимость.

23

Мы приехали в уже знакомое мне здание прокуратуры. Орехов тотчас пожелал побеседовать со мной. Его интересовало все, что было связано с Алекперовым. Про злополучный патрон он даже не вспоминал. Когда я указал ему на этот загадочный факт, он пропустил мои слова мимо ушей, будто не расслышал.

– Я не буду отвечать на ваши вопросы, – объявил я.

Он посмотрел на меня так, будто безмерно удивился столь опрометчивому решению.

– Вы не очень хорошо представляете себе работу этого механизма, – сказал после паузы мой собеседник и повел руками вокруг себя. – Здесь все настолько отлажено и все части механизма так плотно пригнаны друг к другу, что песчинки перемалываются бесследно. Никаких сбоев в работе. Сильный механизм. И бездушный.

Запугивал. Я его прекрасно понял.

– Но ведь всегда можно договориться, – продолжал он.

Не склонился ко мне, не понизил голос, чтобы продемонстрировать фальшивое дружелюбие. Не любил дешевых трюков.

– Тот, кто сотрудничает со следствием, всегда в выигрыше. Это здесь, на воле, год туда, год сюда – роли как будто не играет. А в тюрьме каждый лишний день очень и очень укорачивает жизнь, вы уж мне поверьте.

Я не мог понять, почему он так в меня вцепился. И потому молчал. Он расценил мое молчание как упрямство. Тяжело вздохнул, словно сожалея о моем неблагоразумии.

И тут распахнулась дверь. Широко и с шумом. В кабинет ворвался Мартынов. Меня он даже не удостоил взглядом, сразу подступился к следователю.

– Что это? – резко спросил Мартынов и ткнул в мою сторону пальцем.

– А что такое? – сухо осведомился Орехов, заметно смурнея лицом.

– К чему эта комедия? Что за патрон? Зачем ты разыграл этот спектакль?

– Я ничего не разыгрывал, – все так же сухо ответил Орехов. – Выемка произведена в присутствии понятых, протокол оформлен надлежащим образом. Так какие вопросы? – Он посмотрел на Мартынова и поднялся. – Давай выйдем в коридор. Там и поговорим.

– К черту! – рявкнул Мартынов. – Никаких коридоров! Я его забираю! – Обернулся ко мне: – Пошли, Евгений!

Он был возбужден и решителен. Но на Орехова это нисколько не подействовало.

– А забрать ты его с собой не можешь, – сказал он. – Потому что вот… – Он двинул по столу какую-то бумажку.

– Что это? – недружелюбным тоном осведомился Мартынов, не делая ни малейшей попытки приблизиться к столу.

– Постановление об аресте Колодина Евгения Ивановича. Он арестован. Ты это понимаешь? И если ты попытаешься вывести его за пределы прокуратуры…

Он не договорил, но и так все было понятно. Для меня это – побег, для Мартынова – соучастие. Я слышал, как Мартынов скрипнул зубами. Так бывает, когда человек испытывает чувство бессилия.

– Что за чушь? – зло сказал он.

– Давай выйдем в коридор, поговорим, – опять предложил ему Орехов.

– Да я этого парня знаю год! – взорвался Мартынов, и в дверь тотчас заглянул милиционер. Заглянул и тут же исчез. – И все, что ты на него сейчас пытаешься повесить…

– Я ничего на него повесить не пытаюсь. За ним тянется хвост из всяческих несоответствий и нестыковок. Это по алекперовскому делу.

– Что за чушь! Ты его в убийцы записал, что ли?

– Не в убийцы, конечно. Но есть странности просто необъяснимые.

Орехов посмотрел на меня, и я понял, что он хочет слышать объяснение этим странностям. До этого он не решался говорить при мне, а вот теперь пошла игра в открытую. И если я не смогу ничего ему объяснить, он закатает меня за решетку, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести.

– Алекперов отправился на встречу вот с ним. – Орехов кивнул в мою сторону. – И никому не сказал, куда едет. Ни заместителю своему, Касаткину, ни жене – никому! А вот ему он звонил! – Он опять показал на меня. – И он-то был в курсе! – Очередной кивок в мою сторону. – И как раз там, в кафе, убийцы Алекперова и поджидали!

Сказать, что я был изумлен – значило не сказать ничего. И Мартынов, кажется, был шокирован не меньше моего. Он повернул голову и посмотрел на меня. У него было лицо испытавшего немалое потрясение человека.

– Нет, ты погоди, – пробормотал он после невыносимо затянувшейся паузы. – Ты хочешь сказать, что Колодин навел убийц на Алекперова?

– Пока я говорю только о фактах, – сухо ответил следователь. – А факты таковы: в день гибели Алекперов договорился с Колодиным о встрече, сам Алекперов никому об этой встрече не сказал. Когда он приехал в этот ресторанчик, убийцы его уже поджидали. Меня интересует следующее: откуда они знали, что Алекперов там появится?

Он посмотрел на меня вопросительно-строго.

– Я никому ничего не говорил!

Мой ответ, кажется, чрезвычайно расстроил следователя. Он даже развел руками и выразительно взглянул на Мартынова: мол, ты же видишь, я к этому парню со всей душой, а он вместо благодарности держит меня за дурачка.

– Никому ничего не говорил! – упрямо повторил я. – И вообще, нам с Алекперовым нечего было делить.

– Ну как же, – возразил следователь. – Дружбы между вами не было. Сначала покойный вообще хотел прикарманить вашу программу, еще тогда, год назад, потом, когда у него ничего не получилось, он вроде бы пошел на попятный, но руководителем программы хотел видеть не вас, а вдову Самсонова…

– Это обычные житейские неурядицы, и предполагать, что из-за них может произойти убийство…

– А вы даже не представляете себе, из-за каких мелочей иногда убивают, – спокойно ответил Орехов.

– Ладно, посмотрим, – пробормотал Мартынов. – Я пойду к начальству.

– Это угроза?

– Нет, предупреждение. Я никогда ничего не делаю за спиной.

Мартынов вышел. Мы опять остались вдвоем.

– Продолжим, – предложил следователь.

– Я отказываюсь давать показания.

– Причина?

– Ваши действия незаконны!

– Орган, надзирающий за полнотой и правильностью выполнения законов, – это прокуратура, – сказал следователь таким тоном, будто читал лекцию. – А вы в прокуратуре и находитесь, напоминаю вам.

Я отвернулся, чтобы не видеть его оскорбительно надменного лица.

– Хорошо, – сказал Орехов. – Я предоставлю вам время подумать.

Вышел, вызвал милиционера. Тот вошел и сел на стул у двери. Следователь оставил нас вдвоем. Он вернулся часа через два.

– Ну как? – осведомился он, взглянув на меня с прищуром. – Теперь можем беседовать?

Я зло дернул плечом.

– Напрасно вы так.

Он помахал в воздухе той самой бумагой, которую демонстрировал Мартынову, – постановлением об аресте.

– Вот про это я мог бы и забыть, – сказал он. – Подумаешь, патрон. Не отправлять же из-за него человека в тюрьму.

Мое поведение, видимо, совершенно его расстроило, потому что он бросил бумагу на стол и сказал, склонившись ко мне:

– Ты будешь сидеть! Это я тебе гарантирую! По алекперовскому делу или вот по этому, – он хлопнул рукой по листу бумаги, – но будешь обязательно! И в твоих же интересах…

Я услышал, как распахнулась за моей спиной дверь, но не видел вошедшего. Только заметил, как вытягивается лицо моего собеседника. В его глазах появились растерянность и беспокойство. Какой-то шум раздался за моей спиной, и только тогда я обернулся. Хорошо, что следователь не видел моего лица в этот миг.

Это был Дима. Точнее, сейчас это был не Дима, а начальник президентской охраны. Лицо, знакомое миллионам. Человек-легенда. Всесильный и беспощадный. Карауливший меня милиционер попытался встать, но один из сопровождавших Диму «охранников» бесцеремонно толкнул служивого, и тот опять упал на стул. Сопровождавших было трое. Здоровенные детины – они в процессе съемок изображали агентов президентской охраны. И сейчас держались так, будто работали перед видеокамерами. Даже бутафорские проводки не забыли прицепить за ухом. Мне стало по-настоящему страшно. Не за себя, за них. Но Дима чувствовал себя вполне уверенно.

– А, вот ты где, – бросил он в мою сторону.

Прошелся по кабинету походкой хозяина, даже руки за спину заложил для пущего эффекта, и в конце концов оказался перед столом следователя, а тот уже вскочил и стоял, не смея пошевелиться, и даже, как мне показалось, не дышал.

– Так что – патрончики подбрасываем? – осведомился у следователя Дима, качнувшись с каблука на носок и обратно. – Известный фокус. Только его с умом надо применять. А ты не за того взялся.

Пауза и крик:

– Ты знаешь, что эту программу любит президент?! И в обиду этих ребят не даст!

Орехов обмер. Он побледнел столь стремительно, что следующей фазой должна была стать полная остановка сердца. Но умереть ему Дима не дал. Сказал, от крика переходя к спокойному тону:

– Я его забираю. А с тобой еще буду разбираться.

Я похолодел. Побег. В чистом виде. Вот сейчас я себе срок зарабатываю стопроцентно. Вместе с ребятами, естественно.

– Зачем же? – не своим голосом сказал я. – Пусть господин следователь завершит свой допрос. А когда он закончит, я вернусь домой.

Я хотел, чтобы Орехов сам меня отпустил. Сам! Ведь его уже напугали, и он мог бы это сделать, я очень надеялся. Если отпустит сам, с меня уже и спроса никакого. А уж если не отпустит – значит, не судьба. И мы будем бороться.

Но у Димы было иное мнение.

– Заткнись! – бросил он через плечо, даже не обернувшись в мою сторону.

А стоявший за моей спиной парень врезал мне по шее. Дима этого не видел, а следователь видел, и скорая расправа произвела на него впечатление.

– А с твоим шефом я поговорю, – посулил следователю Дима, и чтоб было доходчивее, даже погрозил тому пальцем.

На Орехова больно было смотреть. Вид человека, секунду назад понявшего, что на его карьере можно ставить крест, – зрелище не для слабонервных. Он еще пытался что-то сказать, но его слова уже не имели значения. Меня вывели из кабинета и повели по коридору. Работники прокуратуры наблюдали за стройной процессией, опасливо выглядывая из дверей своих кабинетов. Я с ужасом представил себе, что с нами будет, если вот прямо сейчас кто-то из них прозреет и поймет, свидетелями какого грубого надувательства они являются. Но никто нас не остановил и даже не задал ни единого вопроса. Дежуривший на входе в здание сержант при нашем появлении вытянулся в струнку и отдал честь. Дима даже не удостоил его взглядом.

У подъезда стоял правительственный лимузин. Я даже замедлил шаг от неожиданности – такой машины у нас не было – и с сомнением посмотрел на своих спутников. Но один из них, тот, что шел сзади, бесцеремонно толкнул меня в спину.

– Да что ж ты делаешь? – зашипел я.

Но на него это не произвело никакого впечатления. Все так же бесцеремонно он втолкнул меня в обшитый дорогой кожей салон. Дима сел впереди, рядом с водителем, коротко бросил:

– Едем!

Но впереди были еще ворота. Когда мы подъехали, металлическая решетка дрогнула и покатилась в сторону, освобождая нам путь. Я видел, как Дима усмехнулся – едва заметно, одними уголками губ.

– Вы сошли с ума! – рявкнул я, когда лимузин выкатился за ворота. – Идиоты! Чего ради полезли под пули? Орденов захотелось?

Я был по-настоящему взбешен.

– Мы сделали это не из почтения к тебе, – неестественно благостным голосом сообщил Дима. – А исключительно из любви к справедливости. Этот произвол, учиненный сотрудниками правоохранительных органов…

– Не паясничай! – взорвался я. – Ты хоть представляешь, чем все это для тебя закончится? А вот для них? – Я кивнул на присмиревших «охранников». – Это же подсудное дело!

Дима обернулся и посмотрел на меня. Когда я увидел его глаза, понял: все он прекрасно понимает и без моих пояснений.

– Ну что ж вы так? – пробормотал я, смешавшись.

– Брось! – сказал Дима. – Не принимай близко к сердцу. Дело уже сделано, чего руками-то махать. Сам же говорил: сейчас жизнь такая, что все перемешалось. Где правда, где вымысел – не поймешь. Когда такие перемены происходят вокруг, когда все так неустойчиво, непрочно, выживает только тот, кто умеет приспособиться, быстро перестроиться. Обстановка меняется, и мы должны меняться. Сбрасывать одну личину и тут же обзаводиться другой. Утром – актер, вечером – начальник президентской охраны. Идет большая игра, Женя, и мы, если не хотим выпасть из жизни, просто обязаны быть такими.

– Идея-то чья? – со вздохом осведомился я. – Вот эта, насчет маскарада.

– Наша общая. Светлана дозвонилась до Мартынова, тот сказал, что дела твои плохи.

– Так и сказал?

– Сначала юлил, конечно. Все в порядке, мол, разберутся и отпустят. Но Светлана стала на него давить, и он поплыл. И когда он произнес фразу, что, мол, будем бороться за Колодина, – все стало ясно. Я предложил план. Все поддержали.

– Вас могли задержать уже на въезде, еще у здания прокуратуры.

– Так и было, – спокойно подтвердил Дима. – Подъезжаем к воротам, а у них там проходная, ты же видел. Дежурный направляется к машине – что, мол, такое. Номера-то у нас обыкновенные.

– А откуда машина?

– Напрокат взяли, – засмеялся Дима. – В Москве это сейчас не проблема. В общем, подходит дежурный, а я стекло опускаю и как на него гаркну: «Ты что, не узнал? Ждать заставляешь?» Он едва не упал. Помчался ворота открывать. Так и проехали. А уж когда по коридорам шли, нас уже ожидали. С проходной позвонили, видать. Я первый раз в жизни увидел Страх. С большой буквы, понимаешь? Он был прямо разлит там, в коридорах. Просто в воздухе растворился.

– Да уж, – буркнул я, вспомнив лицо Орехова.

Наш лимузин мчался по Кутузовскому.

– Куда мы едем? – спросил я.

– Мы спрячем тебя на даче одного моего знакомого.

– А дальше что?

– Дальше посмотрим. Если тебя действительно начнут искать, тебе будет лучше уехать из Москвы.

– Тогда лучше сделать это сейчас. Искать будут обязательно.

– Сейчас нельзя, – покачал головой Дима. – Задержат и тогда уж точно упекут в кутузку. Ты уж отсидись в укромном месте, пока все не утихнет, а потом осторожненько, короткими перебежками, двигай.

– Куда?

Он беспечно пожал плечами.

– Не знаю, – признался. – Страна большая.

Как все-таки они поступили дерзко и необдуманно. Я вздохнул.

– Не переживай, – проявил участие Дима. – Все обойдется.

– Со мной-то все ясно, – сказал я. – А вот вы вляпались. Я еще там, в прокуратуре, хотел вас остановить.

– И чего же не остановил? – бесстрастно осведомился он.

– Подумал, что теперь уже все равно. Раскрою следователю глаза на то, что происходит, – вас тут же схватят, и все неприятности для вас начнутся сразу. Промолчу – у вас хотя бы будет шанс вырваться оттуда.

– Вот тут ты молодец, – оценил мои способности Дима. – Тут ты все рассчитал, как гроссмейстер.

В его словах я уловил насмешку. Но глупо было обижаться на ребят.

– Вам тоже придется прятаться, – сказал я.

– Ну, это нам не привыкать. У артиста вся жизнь такая: месяц работаешь, шесть месяцев творческий простой.

Меня привезли в небольшой поселок, застроенный коттеджами в два и три этажа. В доме, в котором мне предстояло скрываться, никого не было.

– Тихо, спокойно, – оценил Дима, на правах хозяина показывая мне дом. – Продукты есть, телевизор можешь смотреть, но только… – Он резко остановился и с многозначительным видом поднял палец. – Ни в коем случае никому не звони отсюда! Никому! Исчезни. Тебя нет. И еще долго не будет.

24

Все оказалось с точностью до наоборот. Я-то предполагал, что действительно придется уйти в глубокое подполье и не высовываться долгие месяцы, а судьба распорядилась иначе.

Утром следующего дня ко мне примчалась Светлана. У нее был ключ от замка входной двери, и когда я услышал, что кто-то входит в дом, то бесшумной тенью метнулся на второй этаж, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Я подумал, что меня вычислили, и уже строил планы прорыва окружения, но тут Светлана громко, не таясь, позвала меня, и я почувствовал, как у меня отлегло от сердца. Я перегнулся через перила и с чувством сказал:

– Сто пятьдесят новых седых волосин – во столько мне обошелся твой сегодняшний визит.

– Извини. Мне действительно надо было сначала позвонить по телефону.

Светлана поднялась ко мне. Я обратил внимание на то, как изучающе она всматривается в мое лицо.

– Я в порядке, – доложил я. – Не переживай. Что слышно на воле? Меня уже ищут?

– Нет. В том-то и дело, Женя. Кажется, они всерьез поверили, что люди из охраны президента взяли тебя под свое покровительство. Сегодня рано утром мне позвонил Мартынов и поинтересовался, как у тебя дела, дома ли ты…

– Может, вычисляют? – предположил я и подошел к окну. Встал так, чтобы меня не было видно с улицы, и выглянул.

У дома стояла машина – старенький «Москвич». Возле машины прохаживался плечистый парень. Его лица я не видел.

– Кто это? – Я показал за окно.

Светлана подошла и встала рядом.

– Я с ним приехала.

– Это твой знакомый?

– Нет, я остановила на дороге первую попавшуюся машину и попросила отвезти меня сюда.

Я немного успокоился. Но от своих подозрений не отказался.

– Мартынов попросту мог меня вычислять, – повторил я.

– Не думаю. У него был такой встревоженный голос, когда он выяснил, что ты домой так и не вернулся. И вообще он всегда казался мне порядочным человеком.

– Да, пожалуй, – согласился я. – Но почему же они не забили тревогу? Неужели даже после того, как первый страх прошел, они все еще верили, что меня действительно вызволил из беды начальник президентской охраны?

– А если допустить, что это действительно так? – пожала плечами Светлана. – Если судьба человека в нашей стране часто решается одним телефонным звонком, если человек при должности сильно отличается по возможностям от человека без должности, если у нас всегда прав тот, у кого больше прав, – то почему бы прокурорскому работнику не испугаться того, кто стоит неизмеримо выше его? Испугаться сильно, до сердечного спазма. Он сам, этот следователь, проявил самоуправство. Фактически совершил преступление, зная, что ему за этот подброшенный патрон ничего не будет. То есть он изначально допускал мысль о том, что он имеет право что-то делать не по закону, а по своему хотению, потому что он сильнее. Ты понял? Имеет право, потому что сильнее! Это аксиома для него. Он спит и даже во сне об этом знает. И когда появляется человек, занимающий более высокое положение, и совершает что-то незаконное, у следователя и мысли нет о том, на каком, собственно говоря, основании чинится произвол. Для него лично все ясно: по праву сильного. Он стал заложником собственных понятий о жизни.

Я засмеялся.

– Я сказала что-то смешное? – удивилась Светлана.

– Нет, извини. Это я по другой причине. Ты представляешь – ведь мы поймали их, использовав ими же усвоенные мифы. Это как в наших программах, когда мы подстраиваем какую-то ситуацию, а люди верят, что все взаправду, потому что происходящее стопроцентно отвечает их представлениям о жизни. И здесь то же самое. – И опять я засмеялся. – Я же говорил: правда и вымысел перемешались.

Пока что все выглядело не слишком печально.

– Но ты должен проявлять осторожность, – сказала Светлана.

– Я очень осторожен.

– Может быть, тебе уехать? Я, собственно, для того и приехала, чтобы предложить тебе это.

Я с сомнением посмотрел на Светлану. Но она, оказывается, уже все обдумала.

– Мы тебя спрятали здесь, потому что ожидали, что начнутся активные поиски. Но все тихо. И у нас появилась возможность незаметно вывезти тебя из Москвы.

– Мне не очень нравится эта идея.

– Женя, в любую минуту тебя могут хватиться. И тогда выехать из города будет намного сложнее.

А какое вообще право я имею подвергать их опасности? Если я уеду, им хотя бы станет легче.

– Хорошо, – согласился я. – Давайте попробуем. Но сначала нам надо убедиться в том, что все тихо. Я пока останусь здесь, хотя бы на два или три дня. Если ты за это время не обнаружишь ничего подозрительного – дашь знать мне, и я тихо уеду.

Светлана печально улыбнулась.

– Я не думала, что все так неудачно сложится. Уже возродили программу, и получалось неплохо, а вот поди ж ты…

Я обнял ее, понимая, что такое для нее эти наши неприятности. Это не просто конец программе. Это крах ее, Светланы, планов. Остановка жизни. Тупик.

– Мы еще поборемся, – пообещал я. – Придумаем, как все исправить.

Она кивнула, но было видно, что не верит.

Потом я проводил ее до выхода из дома. Наружу выходить она запретила мне категорически.

– Я приеду, – пообещала она. – Через пару дней.

И только теперь до меня допело, что если в эти два дня все будет спокойно, то я уеду. Далеко от Светланы. Далеко от Москвы. Надолго. Может быть, навсегда. И это мне показалось гораздо более невыносимым, чем если бы меня снова сцапали.

– Хорошо, – пробормотал я. – Посмотрим.

Лично для себя я еще ничего не решил.

Светлана уехала. Я проводил ее взглядом и потом еще долго стоял у окна. После этого я позавтракал, посмотрел телевизор. День был безразмерный. А жизнь невыносима. Я попытался заснуть, но не смог. А во второй половине дня раздался телефонный звонок. Я протянул было руку за трубкой, но не решился ее поднять – чутье подсказывало мне, что надо быть осторожным. Но звонивший был настойчив. В конце концов я сдался. Это была Светлана, только поначалу я ее не признал, ее голос звучал слишком непривычно.

– Женя? Это я. У меня неприятности, Женя.

Голос у нее сорвался.

– Что такое? – обеспокоился я.

– Эти люди… В общем, произошла какая-то ошибка… Они не верят, что я с телевидения… Только ты можешь помочь.

Мне даже показалось, что она всхлипнула. И тотчас в трубке раздался мужской голос.

– Эта девка у нас, – доложил он. – Если ты через час не привезешь нам кассету, голову своей подруги сможешь найти…

Он запнулся на мгновение.

– Я тебе через часок сообщу, где ты сможешь ее найти.

– Что такое? – всполошился я. – Какая кассета?

– Не надо подпрыгивать, я этого не люблю, – сообщил голос.

– Я действительно ничего не понимаю!

– Вы снимали то, как мы завалили двух ваших козлов?

– Убийство на дороге?

– Ну конечно.

– Снимали. Но у нас не осталось ни одной кассеты. Одну забрал какой-то милиционер…

– Нас интересует вторая кассета.

– Ее тоже нет. Украли мальчишки.

– Понятно, – вздохнул мой невидимый собеседник. – В общем, я перезвоню через часок.

– Подождите! – взмолился я. – Ну почему вы мне не верите? Кассету действительно украли. Наш оператор пытался догнать воришек, но не смог.

– Послушай, а почему бы нам не встретиться? – вдруг осенило моего собеседника. – Тогда и у твоей подружки хлопот поубавилось бы.

– Согласен!

– Ты где сейчас?

Я объяснил.

– Так мы приедем, – сообщил голос. – Только ты не вздумай нас встречать не по-доброму. Голову быстро открутим.

Через пару часов в доме появился щупленький парнишка с повадками мелкого базарного жулика. Процедив сквозь зубы: «Привет!», он прошелся по дому, держа руки в карманах брюк, и когда убедился, что никого, кроме меня, здесь нет, развернулся и ушел, не прощаясь, а через пару минут вернулся с двумя товарищами. Эти выглядели покрепче и держались более уверенно.

– Ты Колодин? – спросил один из них.

– Он, точно, – подтвердил второй. – Я по телеку видел.

Я упустил момент, когда щуплый оказался у меня за спиной, и осознал свой промах, только получив резкий, чувствительный удар в основание шеи. После этого удара в сознании я не пробыл и полсекунды. Отключился, провалившись в темноту.

25

Очнулся я уже ночью. По крайней мере в комнате, в которой я полулежал на диване, светилась роскошная люстра. Свет был столь ослепительно ярок, что я только открыл глаза и тут же зажмурился, но раздавшийся поблизости мужской голос не позволил мне снова провалиться в темноту.

– А я думал, что тебя эти идиоты всерьез покалечили и ты уже не оклемаешься.

Я открыл глаза. Передо мной стоял здоровенный мужик лет пятидесяти. Внимательный взгляд, залысины на лбу, тщательно выбритый подбородок. Смотрелся он настоящим аристократом – до тех пор, пока не открывал рот. Все-таки внешний лоск бывает обманчив.

– Я же говорил этим козлам, чтобы поосторожнее с тобой обходились, а они вишь что отмочили.

Пока он говорил, я попытался повернуть голову, но тотчас мозг накрыло пеленой боли, и я поморщился.

– Болит? Может, коньячку?

– Не надо, – буркнул я в ответ.

– Ну, как хочешь.

Мой собеседник сел на диван рядом со мной и засмеялся каким-то своим мыслям.

– Да, вляпались мы, – сообщил он. – Ну надо же! Я же не думал, что вы – те самые ребята из телека.

И опять засмеялся, потом внезапно оборвал смех и склонился ко мне:

– Так где, говоришь, кассета?

– Где Светлана? – вопросом на вопрос ответил я.

Он замолчал и молчал долго – с минуту, наверное.

– Повторить вопрос? – осведомился он.

– Где Светлана? – повторил я, показывая, что готов проявить твердость.

– Ты, наверное, не понял. Здесь характер показывать не надо. Для здоровья вредно. И если я с тобой пока по-доброму, то это не значит, что через пять минут у меня не поменяется настроение и я не прикажу братве вправить мозги либо тебе, либо твоей подружке. Так что не серди меня, не надо.

Я увидел его глаза и понял, что он говорит сущую правду. Хорошо иметь дело с искренними людьми. Всегда знаешь, чего от них можно ждать. Если сказал, что пустит кровь, значит, сделает это обязательно.

Я рассказал, что приключилось с той злополучной видеокассетой. Мой собеседник молча и внимательно меня выслушал, лишь под конец поинтересовавшись, где мы храним все свои отснятые кассеты. Я сказал, он кивнул и ушел. Я тотчас попытался встать, и мне это удалось, хотя я и испытывал сильную головную боль. Но этот мой маленький подвиг, как оказалось, не имел практической пользы, потому что, поднявшись на ноги, я обнаружил присутствие в комнате двоих стражей. Это были те самые ребята, которые прибыли в мое убежище сегодня днем. Сейчас они не продемонстрировали ни агрессивности, ни даже настороженности, но я понял, что они опять покалечат меня, если я попытаюсь выйти из комнаты.

Тем временем возвратился мой собеседник.

– Ого! Значит, не все так плохо? – оценил он мои успехи.

– Я хочу видеть Светлану.

Он задумался, но лишь на мгновение.

– Хорошо, идем.

Мы вышли из комнаты. Те двое парней тоже увязались за нами. Мы прошли по коридору, поднялись на второй этаж. Судя по всему, это был большой дом, похожий на тот, в котором я скрывался прошлой ночью. Мой провожатый толкнул одну из дверей, и я увидел Светлану. Она полулежала в кресле, и ее глаза были закрыты.

– Что с ней? – воскликнул я и попытался войти в комнату, но мой провожатый не дал мне этого сделать, крепко ухватив меня за плечо.

– Ничего, – ответил он. – Спит.

Я недоверчиво посмотрел на него, но он, кажется, говорил правду. Прикрыл дверь и показал мне жестом, что пора возвращаться на первый этаж.

– Вы должны нас отпустить, – сказал я. – Я не знаю, кто вы такие и что вам нужно…

– Нам нужна пленка, – сообщил мужчина. – Только и всего.

Я хотел в очередной раз напомнить ему, что пленки у меня нет, но вдруг понял, что эту информацию он уже и так усвоил и даже, возможно, предпринял какие-то меры, о которых я ничего не знаю.

– Сейчас вас покормят, – сказал мой собеседник. – И вы сможете отдохнуть.

Он говорил таким тоном, что я понял: спорить бесполезно. Он здесь хозяин.

26

В очередной раз я увидел его утром следующего дня. Он сидел в той самой комнате, в которой я впервые увидел его накануне, и у него было осунувшееся лицо человека, проведшего ночь без сна. Но, несмотря на это, он вел себя достаточно дружелюбно, даже спросил, демонстрируя участие:

– Как вам спалось?

– Как в тюрьме, – огрызнулся я.

На ночь меня поместили в комнату, окна которой были забраны решетками. Не могу сказать, что это слишком уж меня расстроило, но на нервы, безусловно, подействовало. Мой собеседник усмехнулся в ответ.

– Ну что вы, – сказал он. – В тюрьме все совсем по-другому.

Я не стал спорить. Он-то, наверное, знал, о чем говорил.

– Я хотел кое о чем спросить у вас, – сказал он, жестом предлагая мне сесть.

Я опустился в кресло и вдруг увидел видеокассеты. Они лежали на столе россыпью, и я готов был поклясться, что эти кассеты мне знакомы.

– Итак, вы телевизионщики, – сказал мой собеседник. – Снимаете эти свои передачи.

– Да, – подтвердил я, с трудом отведя взгляд от столь заинтересовавших меня видеокассет.

– Давно этим занимаетесь?

– Программа существует несколько лет.

– А вы лично?

– Я лично существую уже больше двадцати лет! – съязвил я.

Мой собеседник, казалось, пропустил эту остроту мимо ушей. Сидел и смотрел на меня, ожидая ответа на свой вопрос.

– Во-первых, уберите этого типа, – сказал я. – Того, что стоит за моей спиной.

– Вы все время забываете, где находитесь.

Намекал, что здесь условия ставить не мне.

Знал свою силу.

– Итак, мне повторить вопрос?

– Не утруждайте себя, – буркнул я. – Я в этой программе с прошлого года. Тогда проработал с Самсоновым очень недолго, фактически несколько недель. После его гибели программа закрылась. Я уехал из Москвы и вернулся лишь недавно, чтобы вместе с участниками нашей группы все начать сначала.

– Как вы определяете, кого именно снимать? Где героев находите? Или это все артисты?

– Нет, почему же. Героев отбираем по письмам, которые приходят в адрес программы. Письмо может написать кто угодно: кто-либо из родственников человека или его близкий друг, да кто угодно.

Я увидел, как сидящий передо мной человек приподнял бровь. Как будто что-то в моих словах его удивило или насторожило.

– Допустим, – кивнул он. – А вот этот случай на дороге, со стрельбой – это как?

И он посмотрел на меня вопросительно-требовательно.

– Не понял, – признался я.

– Вы отсняли дорожное происшествие и то, как водитель «Жигулей» застрелил двоих человек. Это что – совпадение?

– Мы снимали очередной сюжет. И откуда же нам было знать, что у того парня окажется пистолет?

– Я что-то не пойму. Вот то, что произошло, – это было инсценировано?

У него был такой вид, будто он сейчас не верил ни одному моему слову.

– Да, – подтвердил я. – Убитые – наши актеры. По сценарию они должны были спровоцировать дорожное происшествие, что и произошло. А случившееся после было для нас полнейшей неожиданностью.

– Значит, вот этого парня, из «Жигулей», вы просто хотели разыграть?

– Да.

– Но почему именно его?

Я пожал плечами:

– Так случилось.

Но моего собеседника такой ответ, похоже, не устраивал.

– Почему он? Именно он?

– Он выглядел совершенно обычным человеком. Такой и был нужен. К тому же водил машину. Это тоже важно. Его родители готовы были нам помочь – еще один плюс.

– А откуда вы узнали о его существовании?

– Из письма. Родители написали.

– Из письма? – изумился он. – Родители написали?

Воцарилась пауза. Казалось, что мой собеседник медленно приходит в себя после только что испытанного потрясения.

– И вы можете показать мне это письмо? – наконец спросил он.

– Не могу.

– Почему?

– Его изъяли сотрудники милиции.

– Допустим, – пробормотал он.

Потом поднялся и вышел, оставив меня на попечение моего безмолвного стража. Не было его очень недолго, а когда он вернулся, по его лицу ничего нельзя было прочесть.

– Значит, вы случайно выпели на этого человека? – спросил он.

Я понял, о ком идет речь, и кивнул. И еще я понял, что тот убийца очень плотно связан с моим сегодняшним собеседником. Они вряд ли враги. Скорее коллеги. Значит, эти – такие же бандиты, как и тот. В том, что только бандит способен хладнокровно совершить двойное убийство, я нисколько не сомневался.

– А кассету мы нашли.

– Какую кассету? – не понял я.

– Ту, которую пацаны у вас увели. Все так и оказалось, как вы рассказывали.

– Но есть еще одна, – напомнил я.

Он посмотрел на меня и усмехнулся:

– Она тоже у нас.

Значит, милиционер, которому мой оператор послушно отдал кассету, был липовый. Теперь мне все очень отчетливо представлялось. Тот парень с пистолетом действительно был не из простых. Возможно, член преступной группировки или что-то в этом роде. Мы, не зная этого, спровоцировали происшествие на дороге, а он все воспринял всерьез. Да, для него это было очень серьезно. Может быть, он даже принял наших ребят за громил из конкурирующей группировки. Вот тогда и прозвучали выстрелы.

– Вы получили то, что хотели. – Я кивнул на кассеты. – И теперь, надеюсь, мы можем безболезненно расстаться.

Я следил за выражением его лица, но так ничего и не заметил. Ни один мускул не дрогнул.

– Это произойдет очень скоро, – ответил он. – Надо только немного подождать. – И он сделал такое движение рукой, будто что-то стряхивал с ладони.

Стоявший за моей спиной парень тронул меня за плечо и жестом показал, что я должен идти за ним. Он провел меня по коридору и запер в той самой комнате, в которой я провел ночь. Теперь я был один, но решетки на окнах ограничивали мою свободу лучше любого стража. Я подошел к окну. Вид отсюда был далеко не панорамный. Несколько деревьев, высокий забор, за которым не видно ничего. Чуть справа – кусочек закатанной асфальтом площадки, на которой стоит машина. Судя по трехлучевой звезде на багажнике – «мерседес». Людей не видно. Где-то далеко, наверное за забором, лает собака. Неуютно и тревожно.

Я простоял у окна не менее получаса, прежде чем увидел первого человека. Коротко стриженный парень, телосложением смахивающий на чемпиона мира по вольной борьбе, прошел под окном, за которым стоял я. Через пару минут он появился снова, неся три штыковые лопаты. Лопаты он донес до «мерседеса» и положил их в багажник. Тут на сцене появилось новое действующее лицо. Этого человека я уже знал – мой страж. Они с «чемпионом» о чем-то посовещались, при этом у моего стража было озабоченное лицо сильно занятого человека. Я еще не понимал, что происходит, но уже начинал догадываться. Просто догадка эта была столь страшной, что я не решался в нее поверить. Даже когда человеку говорят прямо, что он смертельно болен и очень скоро умрет, он до последнего надеется, что диагноз поставлен ошибочно. Вот это самое и происходило сейчас со мной.

Было слышно, как за запертой дверью по коридору ходят какие-то люди. Я ждал, что вот-вот откроется дверь, но пока ничего не происходило. Тем временем мой страж исчез, а парень с чемпионским торсом остался у машины, с задумчивым видом разглядывая что-то в листве близких деревьев. Страж объявился очень скоро. Щелкнул замок, дверь распахнулась – он стоял на пороге. Я посмотрел ему в глаза и все понял. Никто не собирался нас отпускать. И лопаты в багажнике «мерседеса» предназначены для вполне определенной работы.

Я не сдвинулся с места, пока он не сказал мне:

– Идемте, нас ждут.

В том, что нас уже ждут, я нисколько не сомневался. Я старался сохранять спокойствие, и это, может быть, мне и удавалось, вот только сердце колотилось так, что мне казалось – еще немного, и оно либо выскочит, либо переломает мне ребра беспощадными частыми ударами. Я замешкался, и человек в дверях настойчиво повторил:

– Идемте.

Я пошел и когда поравнялся с ним – ударил, целясь кулаком в кадык и вкладывая в этот удар всю силу, но у него оказалась отличная реакция, он сместился, так что мой удар пришелся по касательной, а в следующий миг сбил меня с ног. Я в горячке попытался вскочить, но его второй удар, в голову, оказался для меня роковым. Я потерял сознание, правда, ненадолго, а когда пришел в себя, на моих запястьях были защелкнуты наручники, а в комнате уже присутствовали трое: мой страж, парень с чемпионским торсом и еще один, которого я видел впервые.

– Может, не возиться с ним? – сказал «чемпион». – Прямо здесь?

Только теперь я увидел в его руке пистолет.

– Нет, не годится, – качнул головой мой страж.

Он подошел ближе и обнаружил, что я в сознании.

– Очухался, гад, – сказал он с досадой.

Видимо, это не входило в их планы.

– То мы щас поправим, – сообщил «чемпион», приближаясь ко мне.

Я рванулся, но он ударом ноги вновь опрокинул меня на пол. Сказал своим приятелям:

– Я его щас отключу, и можем ехать.

Значит, убивать будут не здесь. Я опять рванулся, и на этот раз «чемпион» не успел среагировать. Я откатился в сторону и даже вскочил, хотя и было понятно, что сопротивляться бесполезно: их трое, а у меня к тому же руки скованы наручниками.

– Ну чего ты? – спросил маня «чемпион», заходя справа, в то время как его приятель заходил с противоположной стороны. – Испугался, чудак? Мы ж не кусаемся.

Уж лучше бы они кусались. Я прижался спиной к стене. Отступать мне было некуда. И терять нечего.

И тут открылась входная дверь. На пороге стоял мой недавний собеседник, хозяин здешних мест. Он ничего не сказал и ни о чем не спросил. А его ребятки тоже ничего не предпринимали. Мне даже показалось, что они несколько подрастерялись. Уже давно должны были упрятать в багажник «мерседеса» мое бесчувственное тело, и вот надо же – не управились к сроку. Теперь им нагорит, наверное.

– Вы мне нужны, – сказал мне хозяин.

– Ну еще бы, – съязвил я.

– Идите за мной, – сказал он, будто не слыша моих слов, и жестом показал своим бандюгам – прочь!

Они действительно отошли, и я понял, что несколько относительно спокойных минут мне обеспечены.

В одной из соседних комнат, куда меня привел мой собеседник, был включен телевизор. На экране шел тот самый сюжет про президента, в котором Иван Иванович Буряков в одночасье сделал головокружительную карьеру. Значит, неспроста видеокассеты, виденные мной час назад на столе, показались мне очень знакомыми. Наши это были кассеты. Неизвестно как попавшие сюда, но – наши.

– Это что? – Хозяин ткнул пальцем в экран.

– Один из отснятых нами сюжетов.

– Президент – это актер?

– Да.

– И вот этот тоже? – показал на человека с «ядерным чемоданчиком», в котором на поверку оказалась водка.

– И этот тоже, – подтвердил я.

– А вот этот?

На экране был «начальник президентской охраны», как две капли воды похожий на настоящего. Я лишь молча кивнул.

– Ну надо же, – пробормотал мой собеседник и даже покачал головой.

Что-то занимало его мысли, очень уж задумчивым он выглядел. Я его не торопил, потому что эта заминка была продолжением моей жизни.

– Ну что ж, – наконец сказал он. – Это интересно, конечно. Я смогу поговорить с этим артистом?

– С каким артистом?

– Который изображает главного телохранителя президента.

– Нет.

– Почему? – удивился он, и его удивление было совершенно искренним.

– Он уехал.

– Куда?

– Далеко. За границу.

Мой собеседник недоверчиво посмотрел на меня и усмехнулся.

– Врать-то зачем? – спросил он.

– Просто мне хочется, чтобы пострадавших в этой истории было как можно меньше, – честно признался я. – Двое убитых уже есть. Скоро к тем двоим добавятся еще…

Я говорил о себе и о Светлане. Он меня понял и опять усмехнулся. После паузы сказал:

– Да, я действительно хотел, чтобы вы исчезли.

Все-таки он был весьма откровенным типом.

– И мои ребята сделали бы это, безусловно, но мне вот тут пришла в голову одна мысль.

Он посмотрел на меня так, словно решал, справлюсь ли я. Наверное, решил, что справлюсь.

– В общем, я предлагаю сделку. Если все у нас получится – вы свободны.

– А гарантии?

– А разве у вас есть выбор? – вопросом на вопрос ответил он.

Чувствовал свою силу. Мне оставалось лишь вздохнуть.

– Вот видите, – мягко сказал он. – Так что не будем спорить.

– Хорошо, о чем идет речь?

– Вы разыграете маленький спектакль. Для меня и для людей, с которыми я встречусь. Только и всего. Вы же делаете это на съемках? То же самое будет и здесь. Мне нужен вот этот ваш… – Он ткнул пальцем в экран. – Тот, который главного телохранителя играет. Я встречусь с людьми, у которых ко мне есть претензии. И на встрече рядом со мной должен находиться этот ваш человек.

– В гриме?

– Не понял.

– Он должен иметь облик начальника президентской охраны?

– Ну конечно! В этом же весь смысл! Надо, чтобы те ребята наложили в штаны.

Он хочет припугнуть конкурентов. Но одно дело съемка, другое – реальная жизнь. Я протестующе замотал головой:

– Мы не будем участвовать в ваших бандитских разборках.

– Почему? – совершенно искренне удивился он.

– Если начнется стрельба…

– Не начнется! – уверенно сказал мой собеседник. – Хотел бы я видеть того идиота, который решится стрелять в главного президентского охранника. Они же неглупые люди и понимают, что их после этого просто размажут по асфальту. Даже ментов без особой надобности стараются не трогать, потому что ответная месть будет страшной, а уж на охрану президента руку поднимать… Лучше сразу пойти и повеситься.

Он даже засмеялся, явно предвкушая, как это будет выглядеть со стороны. Я тоже успел оценить все прелести его плана. Наглядно продемонстрировать конкурентам, какой всемогущий человек за тобой стоит, – это значит обеспечить себе спокойную жизнь. Никто с той самой минуты не посмеет сказать слова поперек.

– Гарантии! – сказал я.

– Мое честное слово.

Я скептически посмотрел на него, но мой скептицизм не произвел на собеседника никакого впечатления.

– Мое честное слово, – повторил он.

Хотел, наверное, подчеркнуть, что в моем положении на большее рассчитывать нельзя.

– Мне этого мало, – проявил я упрямство. – Для начала отпустите женщину, после этого будем разговаривать.

– Вот женщину-то я как раз не отпущу. Я отпущу вас.

– Меня? – изумился я.

– Да, вас. Чтобы вы имели возможность подготовить весь этот спектакль.

У меня в груди стало холодно и пусто. Я не мог поверить тому, что слышал. Или я чего-то недопонял, или этот человек совершает роковую для себя ошибку, еще не догадываясь об этом. Если он так ни о чем и не догадывается – он обречен.

– Что ж, – пробормотал я, стараясь не выдать охватившего меня волнения. – Выбирать не приходится.

– Вот и отлично. Сейчас вы с моими ребятами отправитесь к этому вашему артисту и привезете его сюда.

– Нет! – запротестовал я. – Я не могу рисковать его головой против его воли. Я должен приехать к нему и рассказать, что от него требуется. Если он даст свое согласие – только если он сам согласится, добровольно! – я привезу его сюда. Но если он будет против…

Это, конечно, была чепуха. На самом деле мне надо было вырваться из-под опеки этих бандитов.

– По-другому я не согласен!

Мой собеседник подумал. Я с трепетом ожидал его ответа. Подготовленная мной ловушка была так плохо замаскирована, что он непременно должен был ее обнаружить. Но этого почему-то не произошло.

– Хорошо, пусть будет по-вашему. У вас есть сотовый телефон?

– Есть! – с готовностью доложил я, еще не смея поверить в удачу.

– Мы позвоним вам сегодня вечером, чтобы узнать результат. Если все будет в порядке, вам скажут, куда вы с этим артистом должны будете подъехать.

Я кивнул. Все получалось! Он клюнул!

– Сейчас вас отвезут…

– Я сам!

– Сейчас вас отвезут, – проявил твердость мой собеседник. – А вечером ждите звонка.

Спорить было бессмысленно.

– Я даже не хочу предупреждать вас о том, чтобы вы не делали глупостей.

Он произнес это будничным голосом, но угроза была очень недвусмысленной. Речь шла о Светлане, которую он оставлял в заложницах.

– Я сделаю все, что от меня зависит.

– Это хорошо, что мы смогли с вами договориться.

Мой собеседник выглянул в коридор, и очень скоро в комнате появился страж. Он при полном молчании освободил мои запястья от наручников и так же молча удалился. Его хозяин довел меня до машины. В БМВ сидел за рулем одинокий шофер. Я покосился на «мерседес», в багажнике которого лежали лопаты. Но мне теперь предназначался БМВ. Я хотел сесть на заднее сиденье, но не успел. Вновь появился мой страж. У него в руках было темно-синее полотенце.

– Надо завязать глаза, – сказал мне главарь.

Я замешкался, но потом понял, что выбирать не приходится. Оставалось надеяться, что все обойдется.

Мне завязали глаза и усадили в БМВ. Кто-то сел рядом, справа от меня, и машина тронулась с места. Потом водитель включил магнитофон, и звуки музыки были единственным, что я слышал.

Ехали мы долго. Иногда останавливались. Поворачивали то направо, то налево. И я даже приблизительно не мог бы сейчас сказать, где мы находимся. Наконец, когда машина остановилась в очередной раз, сидевший рядом со мной человек сдернул с моей головы полотенце. Мы стояли в каком-то переулке, и поблизости не было никого. Я повернул голову и посмотрел на своего соседа. Это был тот самый человек, которого я пытался отключить ударом в кадык.

– Иди, – сказал он мне.

Только теперь я понял, что все получилось.

– Иди, – повторил он. – И не оглядывайся.

Я так и сделал. Вышел из машины и пошел по тротуару прочь, не оглядываясь. Завернул за угол и бросился по переулку со всех ног. Через пару минут я оказался на какой-то оживленной улице. Здесь мчались машины и было много людей. У первого же таксофона я остановился и набрал «02». Они влипли. Они были обречены. Всего лишь через час или два эти сволочи будут ползать по земле, умоляя о пощаде.

– Дежурный капитан милиции Балашов слушает! – раздался в трубке мужской голос.

А я стоял и не мог ответить, в мгновение потеряв способность говорить. Потому что только сейчас до меня дошло, что я ведь ничего не знаю. Где находится тот дом, в котором нас держали? И кто такие наши тюремщики? Я даже не посмотрел на номер машины, которая привезла меня сюда. У меня нет никаких сведений о них. И единственной ниточкой, которая меня с ними свяжет, будет вечерний звонок, да и то звонить буду не я, а они.

Я повесил трубку на рычаг, так ничего и не сказав. Я думал, что обманул их. А они оказались очень неглупыми и предусмотрительными. Все рассчитали. Если сегодня вечером я их ничем не обнадежу, они убьют Светлану. И в ее смерти буду виноват один только я. Так мне казалось.

27

Я приехал в деминскую квартиру, где я жил, чтобы забрать свой сотовый телефон. Здесь меня ждала записка от Демина: «Женя! Позвони мне!» Я позвонил по указанному в записке телефону. Трубку поднял сам Демин.

– Ты куда пропал? – буркнул он, явно пребывая в скверном расположении духа. – Мы тут уже на ушах стоим. Димка, тот вообще готов был на розыск заявление подавать.

– Где он?

– Димка? А вот, рядом со мной.

– Дай ему трубку.

У Димы был встревоженный голос.

– Женя? Куда ты исчез?

– Никуда я не исчез. Ты мне нужен.

– Прямо сейчас? Ты где?

– В квартире Ильи.

– Мы подъедем. Оба.

Они примчались так быстро, как будто были не на другом конце города, а на соседней улице. Ввалились в квартиру, подняв невообразимый шум.

– Цел? – первым делом спросил Дима. – Я уж подумал, что тебя сцапали.

– Меня, кажется, вовсе не ищут. И уж если вы не привели за собой хвост, значит, так оно и есть.

Суеверный Дима постучал по дереву.

– Так где ты был? – спросил Демин.

Я рассказал. Во всех подробностях, не упуская ничего. Они были не просто поражены – раздавлены. И раньше слышали, что преступность имеет место быть. Что бандиты бесчинствуют и никакой управы на них нет. Что никто не может себя чувствовать абсолютно спокойным. А вот сейчас столкнулись с этим непосредственно.

Когда я закончил свой рассказ, еще долго стояла тишина. Хотелось заткнуть уши, чтобы этой тишины не слышать.

– Что-то надо делать, – пробормотал Дима, когда пауза затянулась уже до невыносимости. – Мы что-то должны придумать.

– Думать тут нечего! – жестко сказал Демин. – Женьку надо куда-то спрятать, чтобы его не сцапали…

– Кто? – уточнил Дима.

Демин засмеялся, но невесело.

– Хоть милиция, хоть бандиты, – пояснил он. – Для него сейчас большой разницы нет. И после того как мы его спрячем, надо выходить на милицию, чтоб они Светлану вызволяли.

– Откуда? – поинтересовался я. – Даже неизвестно, где она находится.

– Значит, хвост, – предложил Дима. – Сейчас свяжемся с милицией, пусть они проследят за нами. Когда бандиты назначат встречу, милиция их аккуратненько повяжет и узнает адрес…

– А если что-то сорвется? – вскинулся я. – Предположим, при задержании бандитов застрелят и адрес узнать будет не у кого. Или они просто сбегут. Или еще что-нибудь…

– Он прав, – признал Демин. – Малейшая накладка, и Светке несдобровать.

– Пусть за нами следят до того самого места, – не сдавался Дима. – Не выуживают адрес у бандитов, а выходят прямо на их логово.

– И что? – пожал я плечами. – Штурм? Для Светланы это тоже может иметь самый печальный исход. Выход только один.

Они с надеждой посмотрели на меня.

– Сделать то, чего требуют бандиты. Поехать к ним и сыграть этот спектакль.

Я очень хотел, чтобы они поняли, что нет у нас другого выхода.

– Ты сошел с ума! – определил Демин. – Тебя там, случаем, по голове не били?

– Били, – подтвердил я. – И не раз. Но это роли не играет.

Как я хотел до них достучаться!

– Я все продумал. Риск действительно есть, но он не так велик, как кажется. Весь вопрос в том, как мы сыграем. Мы можем переиграть бандитов. Они будут думать, что все идет по их сценарию, и концом спектакля станет позорное бегство бандюг-конкурентов. И вот здесь бы нам не сплоховать. Мы же можем их обставить в два счета! Главное – держаться вместе. Кто такой Дима? Это же начальник президентской охраны. Когда спектакль будет подходить к концу, Дима встанет и скажет, что ему пора ехать. И его товарищам тоже. А его товарищи – это мы. И мы спокойно оттуда уйдем.

– Нам не позволят уйти, – вздохнул Демин. – После того как мы поможем этому подонку обмануть других подонков, живые мы для него попросту опасны, как ты этого не поймешь. Допустим, все прошло удачно, спектакль состоялся. После него нам прямая дорога в могилу. Ему не нужны свидетели этого большого обмана.

– Все так, – согласился я. – Но в том-то и вся штука, что Дима должен засобираться и уехать, прихватив нас с собой, еще до того, как спектакль завершится и бандиты разъедутся. Мы просто должны встать и уйти! И никто нас не остановит. Ведь для этого бандита, который задумал спектакль, пытаться нам препятствовать – это значит выдать себя с головой. Кому он прикажет остаться? Начальнику президентской охраны? Ха! Да его враги тотчас поймут, что их водили за нос. И получается, что ему выгоднее промолчать, дать нам возможность уйти, чем все испортить!

Я посмотрел на своих собеседников, ожидая их реакции.

– Выглядит, конечно, заманчиво, – признал Дима.

Я пожал плечами, показывая, что другого пути у нас нет. Да они и сами это понимали, кажется.

– Почему бы и нет, в самом деле, – уже увереннее произнес Дима.

У него даже загорелись глаза. Я видел такое. Когда артист уже чувствует роль, когда это уже и не роль, а он сам живет этой жизнью, когда он перевоплотился – вот на этом самом переходе у него меняется выражение лица.

– Мы же играли это! – сказал Дима. – И у нас получилось! Здесь то же самое, так что справимся.

– Справимся, – кивнул Демин. – Но хорошо было бы все-таки связаться с милицией.

– В таком случае мы будем рисковать еще и головой Жени.

– Да ничего подобного! – дернулся Демин.

– А я говорю – ему несдобровать. Его сцапают в два счета.

– Как и вас, – подсказал я. – Вам не простят моего похищения из прокуратуры.

Демин пожал плечами, показывая, что не согласен с нами, но вслух ничего не сказал.

Мы обсудили план действий. В половине четвертого зазвонил телефон. Я ожидал услышать голос своего «опекуна», а это оказался Мартынов.

– Привет! – сказал он. – Это ты, Женя?

У меня даже ладонь, державшая трубку, взмокла. И целую секунду я думал: ответить самому или передать трубку кому-то из товарищей.

– Женя! – опять позвал Мартынов.

И я решился:

– Да, это я.

– У тебя все в порядке?

– Вполне.

– Где ты пропадал?

Я вслушивался в его голос, пытаясь по интонациям определить, чего мне ждать от Мартынова. Забили ли в прокуратуре тревогу? Может быть, через Мартынова меня как раз и пытаются вычислить? Или он действительно думает, что меня спас начальник президентской охраны?

– Я не пропадал, – ответил я. – Был в отъезде. По делам. А что? Что-то случилось?

– Ничего не случилось, Женя. Просто я тревожился. Тебя нигде нет, я думал, не стряслось ли еще чего-нибудь. Вообще я рад за тебя.

– Да? – удивился я.

– Я, честно говоря, думал, что этот паразит тебя засадит.

Он говорил о следователе, подбросившем мне патрон.

– Не пойму, чего он на меня взъелся, – признался я.

– Он решил, что ты – не последнее лицо в этой войне.

– В какой войне?

Возникла пауза. Кажется, Мартынов сказал что-то лишнее и теперь раздумывал, как бы половчее переменить тему.

– В какой войне? – повторил я.

– Это не телефонный разговор.

– Так приезжайте! Поговорим!

Если тебя помимо твоей воли втянули в какую-то нехорошую историю, нелишне хотя бы знать подробности происходящего, не так ли?

Мартынов раздумывал недолго.

– Хорошо, – сказал он. – Еду. Дай мне адрес.

Я продиктовал. Все-таки он явно не участвовал в охоте на меня. Иначе не спрашивал бы адрес – вычислил бы его, используя возможности телефонной станции.

Когда разговор закончился, Дима покачал головой и сказал осуждающе:

– Ты сошел с ума.

– Говорю же – у него с головой не все в порядке, – подтвердил Демин.

– Не надо волноваться. Без Мартынова мне каюк. Только он может объяснить, что происходит. Нас втянули в какие-то события, о которых мы даже не имеем представления, и явно пытаются сделать нас крайними. Если мы не разберемся, в чем дело, – нам несдобровать. Единственное, что я могу вам сейчас предложить – уйдите на время.

– Куда? – удивился Дима.

– Куда угодно, только чтобы вас не было в квартире. Если Мартынов приведет за собой хвост, так хотя бы сцапают меня одного.

Они попытались спорить, но делали это не слишком горячо. Понимали, что я прав. И через пять минут ушли. А еще через полчаса приехал Мартынов. Когда я открыл ему дверь, он переступил порог и обнял меня. И я понял, что никого он за собой не привел.

– Рад тебя видеть, Женя.

– И я вас тоже. Как служба?

– Как всегда.

– Понятно.

Я уже решил, что не скажу ему правды. Если он действительно не знает, что там, в прокуратуре, не было никакого начальника президентской охраны, а вместо этого присутствующие увидели хорошо сыгранный спектакль, то лучше ему и дальше ничего не знать. Если он не будет ничего знать, то и мучительного выбора между служебным долгом и честью ему делать не придется.

– Вы, наверное, знаете о деле Алекперова что-то такое, чего не знаю я.

– Информация мизерная.

Он, кажется, даже этой малостью не собирался со мной делиться.

– Выслушайте меня, – попросил я. – Я сейчас нахожусь в подвешенном состоянии. Хоть меня и выпустили, в любую минуту все может измениться, и я снова попаду в кутузку.

– Ну, при таких-то покровителях это еще не факт, – усмехнулся Мартынов.

Значит, действительно ничего не знает. Мне пришлось пожать плечами, чтобы продемонстрировать, что лично я ни в чем не уверен.

– Сегодня у президента такая информация, завтра ему подсунут что-то другое – и вот я уже лишен его покровительства, – вздохнул я. – Вы же знаете, как часто сейчас меняется направление ветра.

Мартынов согласно кивнул. Знал.

– Поэтому мне тоже приходится головой думать, – вкрадчиво сказал я. – А чтобы думать, надо владеть информацией. Которой у меня сейчас нет. И если меня арестуют снова, я должен знать, чего ожидать. Неужели вы мне не поможете?

Мартынов подумал. И решился.

– За этот телеканал идет большая война. И Алекперова, как ты понимаешь, убили не за то, что он кому-то сто рублей задолжал.

– А за что?

– Лично он вряд ли кому-то мешал, – пожал плечами Мартынов. – Когда убивают человека, который стоит во главе какой-то структуры, но ничем реально не распоряжается…

– А Алекперов не распоряжался?

– Нет, конечно. За ним кто-то стоял.

– Кто?

– Не знаю.

– А кто знает?

– Это та сфера, Женя, которая находится вне поля зрения прокуратуры.

– Что же прокуратура столь нелюбопытна? – усмехнулся я.

Но Мартынов даже не обратил внимания на мою иронию.

– Это та сфера, где сталкиваются интересы мощных кланов, – серьезно сказал он. – И если кто-то вздумает в эту битву гигантов вмешаться, с ним поступят незамысловато и жестоко.

Для наглядности Мартынов указательным пальнем раздавил на столе воображаемого клопа.

– Зато мой следователь этого не боится, – напомнил я. – Он так резво взялся за дело, что только держись.

При этих моих словах Мартынов саркастически усмехнулся.

– Ты поверил, что он действительно хочет распутать это дело? – спросил он и, не дожидаясь ответа, покачал головой. – Нет, Женя. Ему и карьеру хочется сделать, и в живых остаться. А это очень просто достигается.

– Как?

– Берется человек со стороны, совершенно не имеющий отношения к происходящему, и на него, бедолагу, вешают всех собак.

– Бедолага – это я?

– В данном случае – ты. Ты, конечно, трепыхаешься, кричишь, что не виноват, а тебе тем временем р-раз! – и патрончик подбросят. Ты опять трепыхаешься, а тебе тогда еще и наркотики подбрасывают. Одновременно начинается проверка твоей хозяйственной деятельности, а там тоже непорядок. Где-то с кем-то ты долларами расплатился – есть для тебя статья. Где-то наличными тебе заплатили, а ты это по кассе не провел – еще одна статья. И у тебя грехов набирается столько, что никого уже не интересует, убивал ли ты Алекперова. Тебя осуждают по совокупности. Дело сделано. Вот так-то.

– Честно говоря, я не понимаю.

– Да все ты прекрасно понимаешь.

– Не понимаю!

– Понимаешь!

Конечно, я все понял. За тем Мартынов и примчался, чтобы меня предупредить. Он сейчас предсказывал мою дальнейшую судьбу. Ничего еще для меня не закончилось. И он, не сказав этого напрямую, давал понять, что лучше бы мне исчезнуть, сгинуть. Чтоб и следов моих в Москве было не сыскать.

– Неужели все настолько серьезно? – спросил я.

– Да, – честно ответил Мартынов. – Сейчас твой следователь сидит тихо, ожидая взбучки. Но пока, как я вижу, его не трогают. А уж если ветер переменится, он немного придет в себя и снова за тебя возьмется. И кто знает, чем все это для тебя закончится в следующий раз.

Он был мужественный человек, этот Мартынов. Он фактически инструктировал подследственного, как тому извернуться и избежать наказания. Играл на моей стороне, хотя для него это было небезопасно.

– Спасибо, – сказал я. – Я все понял. Хотите, приготовлю чаю?

Мне хотелось хоть чем-то отблагодарить.

– Не возражаю, – ответил Мартынов.

Мы прошли в кухню. Здесь было не прибрано и оттого неуютно. Ни я, ни Демин не жили в этой квартире по-настоящему.

– Кстати, – вспомнил я. – Вы мне еще про Демина хотели рассказать.

Про Демина он ничего не собирался мне рассказывать, это я, конечно, соврал, но очень уж не давала мне покоя история годичной давности.

– Вы мне еще сказали, что Демин не просто так тюрьмы избежал.

– Ну, не то чтобы это было совсем уж так, – сказал Мартынов. – Ему, скорее, просто повезло. Было на кого все грехи свалить.

– На кого же? – удивился я.

– На Самсонова покойного, естественно.

Я удивился еще больше. И даже на время потерял дар речи. Услышанное действительно могло изумить любого.

– На Самсонова? – наконец пробормотал я.

– Да. Демина пытались обвинить в хищении средств, используемых на подготовку к съемкам. Там у вас действительно интересные вещи происходили. – Мартынов даже вздохнул, опечалившись. – Неучтенные деньги, уклонение от налогов, валютные выплаты. Все это и пытались повесить на Демина. Но он вывернулся. – Мартынов взглянул на меня так, будто до сих пор удивлялся этому обстоятельству. – Он заявил, что все денежные вопросы решал Самсонов. А он, Демин, денег и в глаза не видел. В общем, во всех грехах обвинил покойника. И нам ничего не удалось доказать.

– Странно, – сказал я.

– Что именно?

– Вот это бессилие прокуратуры. Обычно все намеченное вам удается. Если уж за кого взялись…

– Да, – без тени смущения согласился Мартынов. – Но как раз в этом случае никто не хотел проявлять рвения.

– Почему?

– Дело было заказное. Кому-то очень хотелось посадить Демина. Я не знаю, кто был заказчиком. Но что дело заказное – это абсолютно точно. У меня особый нюх на такие вещи.

– Но вели-то дело Демина не вы.

– Не я. Но не один же я могу почувствовать, откуда ветер дует. Общее настроение было такое: нашими руками хотят сделать грязную работу. Мы ответили на это тихим саботажем.

Значит, Демину попросту повезло. Но кто же хотел его посадить? Алекперов? Не очень отчетливая догадка, но это пока единственное, что мне представлялось более-менее вероятным.

– Хотя к самому Демину никто особой симпатии не испытывал, – продолжал Мартынов. – Ясно было, что он подворовывал. Да и то, что он на Самсонова все свалил, характеризует его не лучшим образом.

– Может, он просто струсил, – пожал я плечами. – Все-таки перед ним маячила тюрьма.

Зазвонил телефон. Я взял трубку. Это был он, мой жестокий «опекун».

– Ну как? – спросил он глухим голосом.

– Все нормально.

– Ты же помнишь, что глупостей делать не надо?

– Конечно.

– Молодец, – оценил он мою покладистость. – Где сейчас находится твой артист?

– Здесь, – соврал я.

– Еще кто-нибудь есть в квартире?

– Нет.

– Ну и хорошо. Тогда слушай. Сейчас со своим артистом спустишься в метро и доедешь до станции «Измайловская». Это станция наземная. Знаешь?

– Нет. Я не москвич.

– Это неважно. В общем, справа от платформы будет парк. Свернешь туда, и я тебе позвоню снова. Возьми с собой свой телефон. И давай без глупостей, а то я вашей девке уши отрежу и к пяткам попришиваю.

Все-таки он очень боялся, что я приведу за собой хвост.

– Хорошо, договорились, – сказал я.

Положил трубку.

– Ты уходишь? – спросил Мартынов.

– Да.

Он поднялся. Хотел еще что-то мне сказать, но промолчал. Хотя я и сам догадался: все порывался и не мог выговорить вслух, что лучше бы мне исчезнуть. Я был абсолютно с ним согласен, но прежде мне надо было вызволить Светлану.

Я проводил Мартынова до двери, сказал:

– Я вам позвоню.

– В любое время, – ответил он.

Я открыл дверь и увидел прямо перед собой троих человек. В следующий миг, когда я еще ничего не успел понять, мне в лицо ударила струя пахучего газа, и я упал. Последнее, что я успел увидеть, – падающий рядом со мной Мартынов.

28

Придя в себя, я обнаружил, что лежу в знакомой мне комнате. И парень, стерегущий меня, тоже был мне знаком. Меня уже успели, оказывается, привезти обратно в тот самый дом, в котором держали в заточении меня и Светлану. Сильно болела голова. Эта гадость, которой мне брызнули в лицо, оказалась небезобидной.

В комнате появился тот, что был здесь за главного. Приблизился, приподнял мне левое веко, после чего ободряюще улыбнулся.

– А ты молодец! – оценил он. – Твой напарник все еще пребывает в объятиях Морфея, а ты уже почти на ногах. – И засмеялся. – Хотя что с него взять? Артист. Душа тонкая. Мягкого обращения требует.

У меня раскалывалась голова, но я все-таки понял, о чем идет речь. Они Мартынова приняли за Диму! За актера, который должен сыграть роль начальника президентской охраны! И только потому, что он до сих пор не очнулся, они не обнаружили своей ошибки. А когда обнаружат?

Я резко приподнялся. Мой череп, как мне казалось, был слишком тесен для мозга, оттого и такая боль. Я скривился.

– Отведите меня к нему, – попросил я. – Я хочу его видеть.

Главарь взял меня под руку и вывел из комнаты. Его помощь была совсем не лишней – меня покачивало, и я, как мне казалось, в любой момент мог упасть, потому что пол под моими ногами ходил ходуном.

Мартынов находился в соседней комнате. Он все еще был без сознания, и его, как и меня, охраняли: у входной двери в кресле сидел парень, которого я тоже уже видел. Тот самый, с мускулатурой чемпиона.

– Как он? – спросил главарь.

– Ничего, – ответил парень и пожал плечами. – Кажись, живой.

– Сволочи! – определил я совершенно искренне. – Настоящие сволочи! Ну зачем нужно было это делать?

Главарь нисколько не обиделся.

– Маленькая хитрость, – сказал он. – Мы решили не ждать, пока ты приведешь на хвосте ментов, и сыграли на опережение.

Конечно, они не дураки. И случившееся – тому подтверждение. Они следили за мной все это время, я уже не сомневался, и довели меня до самой квартиры. Видели, как примчались Илья и Дима. И то, как они потом ушли, тоже отследили. И приход Мартынова не ускользнул от их внимания. После этого позвонили по телефону, навешать на уши лапши, чтобы оперативники, если уж я связался с милицией, бросились сломя голову к месту назначенной встречи, а сами спокойно и быстро выкрали меня и «артиста», за которого они приняли Мартынова.

– Оставьте нас, – попросил я.

Главарь посмотрел на меня с сомнением.

– Вы думаете, что мы сможем убежать через зарешеченное окно? – спросил я. – Или просочимся сквозь щели в полу? Вы наделали глупостей, вы это понимаете? Он же не ожидал ничего такого, – я кивнул в сторону Мартынова, – и почти наверняка испытал тяжелейший шок. Неизвестно еще, сможет ли он теперь вам помочь.

– Я его на куски порежу, если заартачится, – мрачно пообещал главарь.

Но я видел, что отмена запланированного представления его по-настоящему встревожила.

– Дело не в том, что он заартачится, – сказал я. – Возможно, он будет просто не способен сыграть свою речь. Он артист. С ним так нельзя обходиться.

Я очень хотел, чтобы они ушли. Если Мартынов придет в себя и бандиты обнаружат свою ошибку – он не жилец. Да и я, наверное, тоже. Под горячую руку и меня порежут на куски, как сказал главарь. И едва я об этом подумал, Мартынов открыл глаза. Вот теперь я испугался по-настоящему. Вы когда-нибудь испытывали настоящий страх? Такой, когда волосы на голове поднимаются? Если нет, то вы меня вряд ли поймете. Мартынов осмотрел комнату и наконец сфокусировал взгляд на мне.

– Как самочувствие? – осведомился главарь.

Мартынов посмотрел на него, потом перевел взгляд на меня. Сейчас в его глазах я видел удивление и безмолвный вопрос. Как-никак этого человека он видел впервые, и еще он не мог понять, где находится.

– Точно, шок, – определил я и обернулся к главарю. – Я же вам говорил! Выйдите!

Но главарь придерживался иного мнения.

– От шока есть хорошее лекарство, – сказал он. – Еще более сильный шок.

Протянул руку к «чемпиону», и тот вложил в руку главаря пистолет. Этот пистолет главарь приставил к мартыновскому лбу.

– Не изображай спятившего, – пригрозил Мартынову человек с пистолетом. – А не то в два счета вышибу мозги. Фамилия?

– Мартынов.

Главарь обернулся ко мне. Я поспешно кивнул, давая понять, что все так и есть.

– Вот видишь, – сказал он. – С ним все в порядке.

Убрал пистолет. И я испытал невообразимое облегчение.

– Он тебе объяснил, что ты будешь делать? – спросил главарь Мартынова и кивнул в мою сторону.

– Ничего я ему не говорил! – вмешался я.

– Почему?

– А если бы он отказался?! Я хотел здесь ему все объяснить!

Главарь что-то прикинул в уме.

– Ну допустим, – пожал он плечами.

Я приблизился к Мартынову и сказал, глядя ему в глаза:

– С нами ничего не случится, если мы будем делать то, что скажут эти люди. Они устраивают встречу со своими…

Я замялся, не сумев сразу подобрать нужное слово.

– Встречу с одними козлами, – сказал из-за моей спины главарь.

– И мы должны будем изображать сотрудников президентской охраны.

– Как делали это в той передаче, – подсказал главарь.

Я обмер. Потому что видел глаза Мартынова. Он ничего не понимал и явно ждал объяснений.

– В общем, мы все сделаем! – поспешно сказал я Мартынову, делая страшные глаза.

Еще надо было ему объяснить, что от него потребуется.

– Вы будете играть начальника президентской охраны, как делали это в прошлый раз, на съемках, – сказал я.

Он по-прежнему ничего не говорил. И это было лучшее, что он мог сделать для нашего общего спасения. Но меня по-прежнему тревожило присутствие бандитов рядом с нами.

– Все-таки ему нужен покой, – определил я и обернулся к главарю: – Еще раз прошу вас выйти. Дайте ему возможность немного прийти в себя.

Только на этот раз мне удалось задуманное. Главарь вышел из комнаты. «Чемпион», правда, остался, но он сел в кресло у двери, а это было достаточно далеко от нас. Я склонился к Мартынову.

– Что происходит? – спросил он. – Где мы?

– Это бандиты. Удостоверение сотрудника прокуратуры у вас с собой?

– Нет.

– Хорошо! – выдохнул я.

Вот почему они ничего не заподозрили. Ведь наверняка обыскали. А документов-то при Мартынове и не было.

– Это ошибка, – прошептал я. – Вы оказались здесь совершенно случайно.

Я рассказал ему все как есть. Теперь не было смысла скрывать правду. Он не испугался, но лицо его потемнело. И по глазам теперь было видно, как он напряжен.

Вернулся главарь.

– В общем, все нормально, – оценил я состояние Мартынова. – Думаю, что у нас все получится.

Больше для Мартынова я это сказал, чем для нашего тюремщика.

– Я вот о чем подумал, – сказал главарь. – А маску вы привезли?

– Какую маску?

– В которой он будет на той встрече.

И только теперь до меня дошло.

– А это не маска, – пробормотал я. – Это такой специальный состав.

И как я раньше об этом не подумал?

– И люди нужны, которые вот из него сделают кого надо.

Главарь недоверчиво посмотрел на меня.

– Да, – подтвердил я. – Специальные мастера этим занимаются. Вы думаете, это так просто – новое лицо слепить?

– Где? – отрывисто спросил главарь.

Я промолчал, потому что не понял, о чем он спрашивает.

– Люди эти где? – уточнил он. – Где их искать?

И их тоже привезут сюда, понял я. Круг участников все расширяется. И чем шире этот круг становится, тем больше вероятность того, что все закончится неудачей. Неудачей я считал гибель кого-нибудь из наших. Или всех вместе. От одной этой мысли у меня сжималось сердце.

– Здесь мы этого делать не будем! – твердо сказал я. – Поедем в гримерную, я приглашу туда наших умельцев…

– Ты забыл, где находишься, – подсказал мне главарь.

– Нет, не забыл. Именно поэтому никто из моих людей сюда не приедет. Я не могу заманивать их в ловушку.

И опять главарь, даже не обернувшись, протянул руку – как в тот раз с Мартыновым. И опять «чемпион» вложил в ту руку пистолет. Только теперь эта штука должна была упереться в лоб мне. Что и произошло. Металл был холодный, и в груди у меня тоже стало холодно.

– Сначала выслушайте меня! – поспешно сказал я.

Понимал, что пока что он только пугает, но мало ли что может случиться.

– Я не сделаю этого, даже если вы будете угрожать мне убийством. Я не хочу быть подлецом по отношению к этим женщинам. Отвезите нас прямо к ним, они работают в театре. Там, в гримерной, они все и сделают как надо. Но не здесь!

– Считаю до трех, – объявил главарь.

Пистолет все так же был направлен мне в лоб.

– Раз!

Я смотрел ему в глаза и пытался понять, выстрелит ли он на самом деле.

– Два!

Выстрелит! Точно!

– Три!

– Подождите! – завопил я.

А у него уже палец на спусковом крючке дернулся. Но в последний момент замер. У меня по лицу катились капли пота.

– Один только я знаю, где тех женщин искать, – сообщил я срывающимся голосом.

Главарь смотрел мне в глаза. Я видел – не верит. Потом он, не опуская руки с пистолетом, обернулся к Мартынову:

– Где те умелицы работают? Ты знаешь?

– Нет, – честно признался Мартынов.

А откуда ему, действительно, знать?

– Ну чего ты добиваешься? – зло спросил меня главарь.

– Я не хочу, чтобы трупов было слишком много.

– Ну что ты, какие трупы, – попенял он мне, а голос звучал фальшиво.

Отнял пистолет от моего лба.

– Ладно, свозят вас туда.

Значит, эта комедия для него очень важна, раз пошел на попятный и меня не убил. А мог бы. Я его глаза в ту минуту видел. Запросто мог убить.

29

В этот день мы никуда не поехали. Я позвонил нашим гримерам и никого не застал.

– Значит, завтра, – решил главарь.

И то верно, уже к ночи дело шло.

– Сейчас поужинаете, – сказал главарь. – А потом мы с вами побеседуем.

– Я хочу увидеть Светлану, – сказал я.

– Соскучился?

– Очень.

– А ее здесь нет.

У меня сжалось сердце. «Ее здесь нет» могло означать, что ее вообще нет. Не существует. Умерла.

– Я хочу ее увидеть!

– Ну почему ты такой нервный? – осуждающе сказал главарь. – Завтра с ней встретишься.

– Сегодня!

– Завтра, – с фальшивой мягкостью в голосе сказал он мне.

Так взрослые увещевают малыша, обещая сводить в зоопарк завтра, хотя заранее знают, что никуда не пойдут.

– Вы ее убили! – озвучил я свои страхи.

– Ну почему же сразу вот так? – поморщился главарь.

– Убили! – заорал я.

Я сам в этом не был твердо уверен, но понял, что надо давить на него, иначе мне никогда не узнать правды. Мои вопли совершенно его расстроили, и он ушел. Я думал – за пистолетом, чтобы прострелить мне голову, но он возвратился через минуту с трубкой сотового телефона.

– На! – сердито сказал он. – Убедись!

В трубке я услышал голос Светланы.

– Где ты? – спросил я.

– Не знаю. Они завязали мне глаза и везли на машине…

– Долго везли?

Я не успел услышать ответа, потому что главарь вырвал трубку из моей руки.

– Убедился? – буркнул он.

Было ясно, что этот короткий разговор – единственная уступка с его стороны. На большее рассчитывать не приходилось.

После ужина нас с Мартыновым препроводили к главарю.

– Не знаю, много ли у нас впереди будет свободного времени, – сказал он. – Поэтому обсудим все сегодня. Вам, – он указал на Мартынова, – надо будет сыграть начальника президентской охраны. Главное, что все должны будут уяснить для себя – это то, что я и мои ребята находимся под вашим покровительством. Даже не под покровительством, а на равных.

Его фантазия, похоже, разыгралась не на шутку.

– Эти люди, для которых мы устраиваем спектакль, должны испугаться так, чтоб…

Он замялся, не в силах выразить степень испуга своих врагов.

– Ну, чтоб до смерти!

– Если до смерти, так, может, их просто убить? – подсказал мудрый Мартынов.

Но главарь оказался еще мудрее.

– Нет, не годится, – сказал он. – Отстрел для меня самого опасен. Начнут мстить, это же ясно. Будет война. А кому это нужно? Вот если мы покажем, что за мной стоят такие силы, то и без стрельбы я этих гадов заставлю поджать хвосты. С президентской охраной они связываться не будут.

Он хотел все сделать нашими руками. Я посмотрел на Мартынова.

– Неплохо придумано, – подтвердил тот. – Но мы хотя бы в общих чертах должны знать, о чем будет разговор.

Главарь подозрительно посмотрел на него.

– Чтоб мы не выглядели дураками, – пояснил Мартынов. – Ведь если те ребята заподозрят что-то неладное…

Это звучало достаточно убедительно.

– Да, пожалуй, – согласился главарь. – Эти ребята появились не так давно. Я даже не знаю, если честно, чьи они. Но это настоящие отморозки. Для них никаких правил не существует, авторитетов они не признают. Кучкуются в баре «Бригантина» в районе Речного вокзала. Они пытались подмять под себя кое-какие денежные места, но их малость постреляли, и они немного успокоились. А вот телевидение им покоя не дает. Вцепились крепко. Через посредников мне передавали, что надо бы делиться.

– Обычное дело, – сказал Мартынов.

– Ничего они не получат! – вскинулся главарь. – Поубиваю козлов!

Тут же вспомнил, что убивать нежелательно, и несколько поостыл.

– Их пугнуть надо хорошенько. Они, судя по всему, не местные. Пришлые. Порядков здешних не знают. У них у всех представление, что дела решают силой, стрельбой и никак иначе. Не знают, что здесь у любой «крыши» есть своя «крыша», более высокая. Говорю же – пришлые, порядков не знают.

– Алекперова они убили? – спросил Мартынов.

– Много хочешь знать, – нахмурился главарь.

– А мне и положено знать, – спокойно парировал Мартынов. – Я начальник президентской охраны как-никак.

Он сейчас играл очень рискованно. Но меру риска определял для себя сам. Я ничего не мог ему подсказать.

– Думаю, что это они, – сказал после недолгого раздумья главарь. – Хороню бы это использовать против них. Сказать, предположим, что служба президентской охраны подключилась к расследованию. И если, мол, выяснится, что к убийству эти козлы руку приложили – всех их в застенках порешат без суда и следствия.

– Это хорошо, – оценил Мартынов. – Это их напугает, я думаю.

Он выглядел совершенно спокойным. И я не знал, понимает ли он, что для нас с ним означает присутствие на этом инструктаже и словоохотливость бандитского главаря. Бандиты не отпустят нас после успешно сыгранного спектакля. И если мы не найдем способа вырваться – мы обречены.

– Сначала я с ними буду общаться без вас, – сказал главарь. – Чтобы они могли спокойно предъявить свои требования. А уж потом появитесь вы. И вот тут начнется потеха.

Главарь с сомнением посмотрел на меня.

– Ты присутствовать не будешь.

– Почему? – вскинулся я.

От одной мысли, что нас с Мартыновым разлучат, мне становилось плохо.

– Потому что ты там не нужен.

– Как же начальник охраны может быть без охраны? – непроизвольно скаламбурил я.

– Или в милицейского генерала его можно переодеть, – подсказал Мартынов. – Как будто и милиция вас тоже прикрывает.

– Он для генерала-то молод.

– Тогда полковник, – предложил Мартынов. – Вот это в самый раз. Подгримируем его немного.

– Это очень просто, – воодушевился я. – Мне наложат грим, сделают морщины, и на вид мне будет больше сорока.

– Ладно, – согласился главарь.

Кажется, он еще не решил окончательно, но явно начал склоняться в пользу нашего предложения.

– Завтра днем я отправлю человека в «Бригантину», чтоб договорился с теми козлами о встрече, – сказал главарь.

После этого нас с Мартыновым развели по разным комнатам. Я даже не успел переброситься с ним парой фраз.

До комнаты меня провожал «чемпион».

– Будешь ночевать со мной? – спросил я его с издевкой. – Разделишь со мной ложе, красавчик?

– Завтра, – хмуро пообещал он. – Мы с тобой потешимся. Тебе понравится, вот увидишь.

30

Утром по приказу главаря я позвонил гримерам и договорился о встрече в полдень. Убедившись, что все идет по плану, главарь вызвал одного из своих парней и приказал тому отправляться в «Бригантину». Он должен был договориться с бандитами из конкурирующей группировки о встрече где-нибудь на нейтральной территории. Сам главарь предлагал один из придорожных ресторанов за городом, но вполне допускал иные варианты. Сегодня он чувствовал за собой силу и по праву сильного готов был уступить в мелочах.

Без четверти одиннадцать мне и Мартынову руки сковали наручниками и рассадили по разным машинам. Этого нашим конвоирам показалось мало, и нам еще завязали глаза. На всем пути к театру в салоне стояла полная тишина. Никто не проронил ни слова. На этот раз я разобрался, что нас, похоже, держат за городом: некоторое время машина шла на приличной скорости и мы ни разу нигде не остановились. Потом же остановки начались одна за другой – обычное дело, когда на каждом шагу расставлены светофоры.

Повязку с моих глаз сняли уже у самого театра. И прежде чем вывести из машины, освободили от наручников. Но чтобы это обстоятельство меня не очень-то радовало и не провоцировало на подвиги, «чемпион» демонстративно достал из-под куртки пистолет и проверил обойму. Со мной пошли все четверо: «чемпион», двое бандюг, между которыми я сидел на заднем сиденье, и даже водитель увязался за нами. И Мартынова тоже вели четверо. Итого восемь. Все наверняка вооружены, в этом я нисколько не сомневался.

В театр мы вошли с черного хода. Старенький вахтер пискнул было: «Куда?», но один из моих конвоиров рыкнул на него, а тут он еще и меня увидел, а меня он знал по прежним визитам сюда, – и успокоился, чему я был несказанно рад. Больше всего я опасался, что может начаться заварушка со стрельбой, что грозило большими неприятностями.

Наши умелицы уже были в гримерной. Я поздоровался с ними первым, потому что нельзя было дать им возможности что-либо говорить – могли сказать что-то не то.

– Нужен начальник президентской охраны, – сказал я, показывая на Мартынова. – Слепите?

– А чего ж? И из него слепим тоже.

«Из него тоже» – это было опасно. Я нахмурился и сказал:

– И побыстрее, пожалуйста!

Показывал, что разговоры сегодня излишни и мы спешим.

Бандиты расположились в гримерке, так что стало тесно, и только один из них остался за дверью. Они наблюдали за происходящим с интересом, к которому примешивалась настороженность.

– А мне Дима звонил, – вдруг сказала одна из женщин. – Вчера. Про вас спрашивал.

– Вот здесь немного подберите! – оборвал я ее и показал на мартыновский подбородок.

Женщина ничего не поняла, но, кажется, обиделась. Потом придется извиняться. Если вырвемся.

Мартыновым занимались долго. Это лицо не подходило так идеально, как Димкина физиономия. Гримерша в конце концов так об этом и сказала – открытым текстом. У меня сердце оборвалось. Я воззрился на бандитов, но те, кажется, ничего толком не поняли. Хотя еще парочка таких ляпов – и нас с Мартыновым ждут проблемы. Чтобы переключить внимание женщин с Мартынова на себя, я объявил, что и мной им пора бы заняться – сделать из меня мужчину в возрасте старше сорока. До сих пор я помалкивал, чтобы меня ничто не отвлекало и я мог следить за обстановкой.

Одна из женщин переключилась на меня. Со мной проблем не было – я «состарился» за каких-нибудь двадцать минут. Когда «чемпион» увидел мое новое лицо, он заметно изумился. Никогда, наверное, не видел ничего подобного.

– Так это ж можно что угодно сделать! – Он едва не задохнулся от масштабов раскрывшихся перед его взором перспектив.

Еще бы! Для людей его рода деятельности это просто жизненно необходимая вещь.

И Мартынов уже был вовсе не Мартынов, а начальник президентской охраны. Даже парик ему соответствующий подыскали. На мой взгляд, его немного выдавала комплекция – Мартынов был постройнее, – но бандитов увиденное вполне устроило. Они и не знали, что такое возможно, и теперь на их лицах я видел удивление и почти детский, безудержный восторг.

– Можем ехать, – сказал я.

– А ребят разве не будем гримировать? – удивилась гримерша.

Она решила, что вся эта компания пройдет сегодня через ее руки. Иначе зачем все это многолюдье?

– В следующий раз, – сказал я. – А пока достаточно.

Мы вышли из гримерной и тотчас оказались в кольце бандитов. Мартынов обернулся ко мне и ободряюще подмигнул. Я видел, что он напряжен, хотя и старался этого не показать.

Нас вновь рассадили по разным машинам, надели наручники, но когда мне попытались завязать глаза, я отстранился и с нарочитой серьезностью сказал:

– Грим попортите!

Это вызвало некоторое замешательство. Потом «чемпион» не очень уверенно сказал:

– Ну ладно, что ж… – И криво усмехнулся.

Еще одно подтверждение ожидающей нас незавидной участи.

Мы попетляли по Москве, после чего «чемпион» сказал, обернувшись к водителю:

– Едем домой!

Я понял, что они проверяли, не потянулся ли за нами хвост.

Выехали на Рублевское шоссе, но по нему проехали совсем немного, свернули к застроенному роскошными домами поселку. На въезде была охрана, но нас даже не остановили. Эти ребята были здесь своими. Вполне возможно, что окружающие даже не знали, кто они такие на самом деле. Главарь так вообще был больше похож на преуспевающего банкира, чем на бандита.

Подъехали к дому. Нас с Мартыновым препроводили на первый этаж особняка, где нас встретил главарь. Увидев новое лицо Мартынова, он произнес потрясенно: «О!» – и первое время больше ничего сказать не мог. Я видел, что он восхищен и обрадован. В таком виде Мартынов мог предстать перед его врагами. В чувство главаря привел «чемпион».

– Что с «Бригантиной»? – спросил он.

– Они готовы встретиться в семь.

– Где?.

– Там, в «Бригантине».

У «чемпиона» это известие не вызвало особого восторга.

– Место не из лучших, – заметил он.

– На другое они не согласны.

– А если нам отказаться?

– И что в таком случае мы выигрываем? – вопросом на вопрос ответил главарь. – Подъедем туда всей компанией, нас будет много, и тогда какая разница, чья это территория.

– Эти козлы могут открыть стрельбу.

– В своем же кафе? – удивился главарь. – Не думаю, что они пойдут на такую глупость. Какими бы отморозками они ни были, все-таки здесь им ума должно хватить.

Я поначалу недоумевал, почему нас с Мартыновым не уведут отсюда, почему позволяют присутствовать при разговоре, но потом понял: попутно и нас вводят в курс дела. Мы теперь как бы заодно. Должны знать детали, чтобы нигде не дать маху.

– Хорошо, – без особой радости сказал «чемпион». – Пусть будет «Бригантина».

После этого мы с Мартыновым пообедали под присмотром троих бандитов, и нас развели по разным комнатам. Я опять потребовал связать меня со Светланой. Главарь не стал упираться. Перед грандиозностью событий сегодняшнего вечера все остальное представлялось ему незначительным. А мне хотелось не столько убедиться в том, что Светлана жива и здорова, сколько продемонстрировать главарю, что о Светлане я не забываю ни на минуту – чтобы у них не возникло желания преждевременно расправиться с ней.

– Алло! Женя?

У нее был голос смертельно уставшего человека. Дни заточения не прошли бесследно.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Да.

– Вот и молодец. Держись! Скоро увидимся.

Я видел, как усмехнулся главарь. У него были свои планы. У нас – свои. Оставалось только дождаться момента, когда выяснится, чья возьмет.

Долгой беседы не получилось. Главарь отобрал у меня трубку сотового телефона, сказав при этом:

– Все равно скоро увидитесь.

Ему самому это, наверное, казалось чертовски остроумным. Увидитесь перед смертью!

В половине шестого мне принесли милицейскую форму. На кителе красовались полковничьи погоны. Я облачился в это обмундирование и прошелся перед зеркалом. Сам себе я понравился. Милицейский полковник с лицом много повидавшего человека.

– Только пистолета мне не хватает, – сказал я, обращаясь к бандитам. – Дадите?

Они засмеялись. Оценили шутку.

В окно я видел, как уезжал главарь. Бандитов набилось три машины – больше десятка человек. Нас с Мартыновым отправили следом, с задержкой в десять или пятнадцать минут. Везли вместе – на этот раз у них, наверное, не оказалось лишней машины, – зато это был «мерседес». На чем же, действительно, может разъезжать начальник президентской охраны?

Мы с Мартыновым сидели на заднем сиденье рядом. С левой стороны дверцы была снята ручка, и открыть дверь не было никакой возможности. У правой дверцы сидел бандит. И впереди еще двое. Наручниками нас с Мартыновым приковали друг к другу. Я попробовал возмутиться, напирая на то, что на руках останутся следы и нас тотчас по прибытии выведут на чистую воду, но даже это не остановило нашего стража. Ему, наверное, были даны вполне определенные указания.

Мартынов все время молчал, невозмутимо разглядывая пейзаж за окном, и я подумал о том, как ему сейчас нелегко: от него одного все зависело. Там, в доме, я успел лишь накоротке рассказать ему, что от него требуется. И если он не сможет сыграть свою роль без единой помарки – нам не вырваться. Я это понимал. И он, наверное, тоже.

К «Бригантине» мы подъехали в четверть восьмого. Вся площадка перед баром была заставлена иномарками. Похоже, что сегодня состоится серьезный разговор. Я с беспокойством взглянул на Мартынова – сможет ли он одним своим видом припугнуть бандитов? То, что мне еще час назад казалось не таким уж простым, но вполне достижимым, сейчас принимало иные очертания. Но сам Мартынов выглядел спокойным. Или это маска на лице позволяла ему так успешно скрывать эмоции?

Щелкнул замок наручников, нас разъединили.

– На выход! – скомандовал сидевший впереди бандит.

Сосед Мартынова выскочил первым и замер у распахнутой дверцы, всем своим видом демонстрируя служебное рвение. Он сейчас вроде и не бандит был, а чуть ли не мартыновский адъютант. Мартынов вышел из машины, я следом за ним, и когда я распрямился, то увидел вытянувшиеся лица стоящих у входа в бар парней. Это, наверное, были те, из «отморозков», – несли здесь нелегкую бандитскую вахту. Один из «отморозков» юркнул в бар. Помчался докладывать по начальству. А Мартынов неспешно пошел вперед. У него была походка знающего себе цену человека. Я шел позади, подчеркивая, что главный здесь – начальник президентской охраны.

«Отморозки» посторонились, пропуская нас. У них все еще были чрезвычайно удивленные лица. Я видел, с каким выражением превосходства взглянул на них один из сопровождавших нас бандитов: вот, мол, какие мы крутые, это вам не ларьки бомбить, здесь дела посерьезнее, ребята.

В баре было сумрачно, только в самом дальнем углу, где за сдвинутыми столами сидели люди, горел свет. Людей было много – человек двадцать или даже больше, – и я тотчас увидел знакомые лица. Главарь при нашем появлении привстал из-за стола и сказал приветливо:

– А, это вы. Здравствуйте. С нетерпением вас ждем.

И у половины присутствующих, когда мы с Мартыновым вышли на свет, вытянулись лица. Сейчас очень легко было определить, кто принадлежит к банде «отморозков», а кто – к их конкурентам. Мартынов подошел к столу и бесцеремонно согнал одного из «отморозков» с его места. Я последовал его примеру и сел рядом. Мы явно были в центре внимания.

– А я вот здесь как раз рассказывал им всю диспозицию, – стал вводить нас в курс дела главарь.

«Отморозки» молча рассматривали нас – с недоумением и плохо скрытым страхом. Присутствие в их логове милицейского полковника они еще могли бы, наверное, воспринять более-менее спокойно, но вот появление начальника президентской охраны – всемогущего и беспощадного, по слухам, человека – совершенно их деморализовало. Мартынов не стал их разочаровывать.

– А диспозиция здесь простая, – прервал он пояснения главаря. – Если кто-то заблуждается по поводу своей значимости и думает, что он очень и очень крутой, я могу быстро этого человека опустить… На землю, – пояснил для невесть что вообразивших.

Он говорил немного глуховатым, но твердым голосом. И при этом взглядом исподлобья обводил своих слушателей. Со стороны даже мне это виделось грозным. Я представил, что сейчас чувствуют эти ребята.

А наш главарь тем временем, кажется, испытывал неописуемое торжество. Его лицо прямо светилось счастьем. Я понял, что сейчас самое время испортить ему настроение. Мартынов как раз замолчал, и в образовавшейся паузе я произнес, обращаясь к главарю:

– А почему здесь нет Светланы? Мы же договаривались, что она будет здесь.

Никто из «отморозков», конечно, не знал, кто такая Светлана и что ей тут делать, но главарь этого никак не ожидал, и я видел, как стремительно меняется выражение его лица – от плохо скрываемого торжества к растерянности. Мне стало жутко в эту минуту, сейчас очень многое решалось, но взгляда я не отвел, и мы – я и главарь – смотрели в глаза друг другу. В его взгляде легко угадывалась ненависть. Больше всего на свете он сейчас, наверное, хотел бы вывести меня в укромное место и шлепнуть, но в данный момент это было невозможно. Он медлил, все еще не веря, что ему придется уступить, и я обернулся к Мартынову, ища поддержки.

– А и правда, – сказал Мартынов. – Почему я Светки не вижу? Ты же обещал. – Он с укоризной взглянул на главаря. – Чтоб через двадцать минут она была здесь!

Главарь задохнулся от бешенства и завращал глазами. Я даже подумал, что он не сдержится и прямо сейчас, невзирая ни на что, учинит над нами расправу, и это состояние неопределенности продолжалось несколько секунд. Потом он вспомнил, наверное, что тотчас после расправы над нами его самого порежут на куски «отморозки», – и обмяк. Во взгляде еще было бешенство, но решимость уже не угадывалось.

– Ну? – сказал Мартынов.

«Я же из тебя отбивную потом сделаю», – можно было прочесть во взгляде главаря.

«Это мы еще посмотрим», – так же молча ответил ему Мартынов.

Главарь неслышно вздохнул. Мне даже показалось, что он скрипнул зубами. В следующий момент он обернулся к сидевшему за его спиной «чемпиону» и что-то ему сказал. Тот с готовностью кивнул и ушел.

– Продолжим, – предложил главарь.

Мартынов опять повернулся к «отморозкам».

– Мне предоставили информацию на вас, – сказал он веско. – Я понял, что люди вы новые и московской жизни не знаете вовсе. Поэтому сразу вас наказывать не буду, а объясню. В Москве все поделено. Ничего такого нет, чтобы без присмотра оставалось, просто так лежало на дороге. И уж тем более телевидение!

Он говорил так, как говорил бы отец со своими заблудшими сыновьями.

– И если вы свою лапу попытаетесь наложить на телевидение – я никого не пощажу! Я читал объективки на вас. – Мартынов обвел грозным взглядом «отморозков», отчего те заметно уменьшились в росте. – Из вас же половина под расстрельными статьями ходит, а вторую половину я под расстрел подведу за сутки. У меня для этих нужд такие есть специалисты…

Мартынов кивнул в мою сторону. Теперь все «отморозки» смотрели на меня. Я приосанился. Черт побери, как мне сейчас, наверное, шли полковничьи погоны!

– И еще, – сказал Мартынов. – Если вдруг выяснится, что вы Алекперова завалили…

Он не стал продолжать. И без того все было ясно. В «Бригантине» наступил полный штиль. Никто не смел проронить слова.

– Вот так-то, – подвел итог сказанному Мартынов.

Главарь обвел присутствующих взглядом и, как мне показалось, остался доволен произведенным на конкурирующую банду эффектом.

– Ну что ж, – сказал он. – Кажется, обо всем договорились.

Никто не возражал.

– Можем ехать, – сказал главарь и поднялся.

Я с беспокойством взглянул на Мартынова. Он понял меня без слов.

– Ты поезжай, – сказал он главарю. – А мы здесь побудем, дождемся Светлану.

Для «отморозков» в этом, конечно, не было ничего странного. И только члены банды, в руках которой мы находились, понимали, о чем идет речь. Главарь посмотрел на нас полным бешенства взглядом. Но вся штука была в том, что он сейчас ничего не мог с нами сделать и понимал это. И мы тоже понимали. Поэтому могли позволить себе делать то, что делали. Главарю стало ясно, что с нами ему не совладать, и он опять опустился в кресло. Вряд ли он понимал, чего мы добиваемся, но в его взгляде теперь была настороженность. Я вдруг подумал, что нам, возможно, и не удастся вырваться из его лап. Пустит по нашему следу своих громил, и нас расстреляют где-нибудь поблизости, в переулке. Мысль о том, чтобы переметнуться под защиту «отморозков», я отмел сразу: если раскроемся, убьют и они, в отместку за пережитый страх и унижение.

При ночном молчании мы просидели очень долго. Моя милицейская рубашка промокла насквозь. Хорошо еще, что на мне был китель. «Отморозки» пялились на нас, не понимая, что происходит. Главарь – бледный как полотно – что-то бездумно разглядывал над нашими головами.

Наконец привезли Светлану. Но в бар ее не завели, а показали нам издали. Она мелькнула и тут же пропала.

– Все! Едем! – с фальшивым воодушевлением объявил главарь.

Я понял, чего он добивается. Ему важно было вывести нас из бара и усадить в машину. После этого для нас должна была начаться совсем другая жизнь. И тут я увидел, что все «отморозки» смотрят на Мартынова. Смотрят так, будто ждут от него чего-то. Я только перевел взгляд на него, как он кивнул и коротко сказал:

– Да!

В следующую секунду «отморозки» бросились на своих врагов. Я ничего не успел понять, а Мартынов навалился на меня и свалил на пол. Грохнули выстрелы. Кто-то заорал страшным голосом:

– Лежать, падла! Застрелю!

И голос Мартынова надо мной:

– Спокойно, Женя! Это наши!

31

Когда Мартынов дал мне возможность подняться, все уже было кончено. Бандиты лежали на полу, между ними сновали ребята, которых я поначалу принял за «отморозков». Их лица теперь не казались мне такими уж страшными.

Я наконец-то сбросил китель. Мартынов, увидев мою мокрую рубашку, усмехнулся:

– Жарко?

Я смог лишь кивнуть.

С улицы внесли «чемпиона». Он был без сознания – два пулевых ранения в грудь. Когда в баре началась заварушка, он как раз вел Светлану к машине и успел выхватить пистолет, почуяв неладное. Его тотчас свалили прицельными выстрелами. Уж лучше бы он не дергался. Был бы сейчас не в столь плачевном состоянии.

Я выбежал на улицу. Светлана сидела прямо на асфальте у бандитского «мерседеса», привалившись к нему спиной. Возле нее суетился какой-то парень.

– Что с ней? – спросил я.

Она открыла глаза и слабо мне улыбнулась.

– Все в порядке, – сказал за моей спиной парень. – Просто она испугалась.

Да, все верно. Скорую расправу над «чемпионом» учинили на ее глазах.

– Кажется, все позади. – Я обнял Светлану. – Не надо бояться.

Она была слаба и безвольна. Напряжение всех последних дней ушло, и теперь надо терпеливо ждать, пока Светлана вновь вернется к жизни.

Появился Мартынов. Он все еще был в гриме начальника президентской охраны, и милиционеры, прибывшие уже после всех случившихся событий, таращились на него с почтением и затаенным недоумением. Наверное, они впервые в жизни участвовали в совместной с президентской охраной операции.

– Что произошло? – сказал я. – Я ничего не понял.

Вместо ответа он погрозил мне пальцем.

– Ты многое от меня скрывал, – попенял он. – Сейчас будешь рассказывать. Не вздумай уехать!

Два милиционера неподалеку от нас еще крепче сжали в руках автоматы.

– Вы полегче! – посоветовал я Мартынову. – Не грозите мне прилюдно. А то ребята вон даже напряглись. Теперь глаз с меня не будут спускать. И если я попытаюсь сделать хотя бы шаг в сторону…

Мартынов засмеялся и похлопал меня по плечу, демонстрируя свое расположение ко мне. После этого он ушел. У него было много работы, как я понял.

Я увел Светлану с места событий. Она прижималась ко мне и молчала.

– Испугалась?

Только кивнула в ответ.

– Как ты провела эти дни?

– Эти люди вели себя достаточно вежливо. Но было нелегко, конечно. Чего они от нас добивались?

– Кажется, они занялись нами по ошибке. Решили, что мы либо из МВД, либо из конкурирующей банды. Что мы предприняли попытку нападения на одного из их людей, этого самого Владислава, которого мы отобрали в герои нашей программы. Особенно они нервничали из-за отснятых нами видеокассет. Одну выкрали, обрядив своего человека в милицейскую форму, а из-за отсутствия второй принялись за нас. Потом уже выяснилось, что мы – просто телевизионщики…

Я замолчал, не зная, надо ли рассказывать о дальнейшем. Светлана вопросительно посмотрела на меня. Почему бы не рассказать? Все равно она в конце концов узнает правду. И тогда я поведал ей все. Про то, как бандиты, обнаружив свою ошибку, готовились нас убить. Как в последний момент передумали, потому что их главарь как раз в это время отсматривал снятый нами материал, и сюжет с президентом и начальником охраны показался ему очень забавным и небесполезным. Я рассказал Светлане о плане главаря и о нашем собственном плане. О том, как все попело наперекосяк и вместо Димы к бандитам попал Мартынов. Единственное, чего я не мог ей рассказать, – почему в конце все сложилось именно так, как сложилось. Я и сам не знал. Для меня это было загадкой.

На Москву опустились сумерки, потемнело, только «Бригантина» была залита беспечным светом фонарей. Машины одна за другой отъезжали. Похоже, действо стремительно катилось к финалу.

– Нам пора, – сказал я Светлане.

Она прижалась ко мне и поцеловала так, как делала это давно, год назад, когда я еще не знал, кто она такая и какое отношение имеет к кумиру всей страны Самсонову.

Мартынов уже, оказывается, меня разыскивал.

– Садись в эту машину, едем, – распорядился он.

У него был вид крайне озабоченного человека. И даже грим не мог этого скрыть.

– Послушай, как противно быть не самим собой, – сказал Мартынов, погладив свое фальшивое лицо. – Каждому из вновь прибывших приходится объяснять, кто я есть на самом деле. Даже парик снимаю. И все равно по глазам вижу – до конца не верят, стараются осторожно со мной обходиться и лишний раз не показываться на глаза.

– Боятся?

– Угу. На всякий случай.

– Так пользуйтесь, – подсказал я. – Пока вы в таком вот обличье находитесь, распорядитесь назначить следователя по особо важным делам Мартынова Генеральным прокурором страны.

Я увидел, как затуманились его глаза. Наверное, я случайно прикоснулся к святому.

– Я подумаю, – пообещал Мартынов и склонился к шоферу: – Едем!

– А куда едем-то? – встрепенулся я.

– В прокуратуру.

– Туда я не ездок!

– Мне нужны твои показания!

– Возьмите у меня их здесь. Но в прокуратуру я не поеду. Меня там в две секунды возьмут в оборот.

– Он прав, – вступилась за меня Светлана. – Вы же, наверное, знаете об этой истории.

Мартынов покосился на водителя и сказал мне:

– Давай прогуляемся.

Мы выпели из машины.

– Женя, ты не понял, что все изменилось. Орехов к тебе теперь и близко не подойдет, побоится. Он пытался из тебя сделать козла отпущения в алекперовском деле, но после того, как мы взяли «отморозков», настоящих, я думаю, убийц, ему с тобой уже не совладать. Он теперь тихо будет сидеть, поверь, чтобы все как можно быстрее забыли о его конфузе.

– А что там с «отморозками»?

– Мы их взяли. За два часа до всех этих событий, – Мартынов махнул рукой в сторону залитой огнями «Бригантины», – приехали оперативники и тихо, без шума, всех забрали. А сами остались здесь – для беседы с «нашей» бандой.

Я все еще многого не понимал.

– Я им записку оставил, своим ребятам – в гримерной. Когда тебя там «состарили» и бандиты отвлеклись, я вложил записку в карман гримерше. А на записке было написано, куда ее следует передать.

– А сама записка откуда?

– Ночью написал, – сказал Мартынов. – Накануне. Меня оставили без присмотра, так я там обшарил всю комнату, нашел фломастер, а лист бумаги выдрал из книги.

Он спас всех нас. Потому что тот план, который разработали мы с Димой и Ильей, не шел ни в какое сравнение с тем, что сделал Мартынов. Только теперь я понял, как мы рисковали.

– Едем? – спросил Мартынов.

Я отрицательно качнул головой.

– Чудак! – сказал он. – Ты собираешься всю жизнь прятаться? Так ведь не получится, поймают. Тебе надо легализоваться. Жить своей обычной жизнью.

– Буду! – пообещал я. – Но в прокуратуру не поеду.

– Пусть будет по-твоему, – сдался Мартынов. – Пойдем в «Бригантину», я сниму показания.

Мы просидели в баре больше двух часов. Почти все участники операции разъехались, и только несколько человек через два стола от нас заполняли какие-то бумаги да неутомимый фотограф слепил всех вспышкой. Я рассказал обо всем, что интересовало Мартынова.

– Что же ты мне сразу не сказал? Еще когда я пришел к тебе на квартиру?

Он был явно раздосадован. Я пожал плечами.

– Кто мог подумать, что все так обернется? – сказал я. – Не хотел ставить вас в известность, чтобы не подводить. Ведь если вы не знаете правды, то и спроса с вас никакого.

– Ты за меня в таких случаях не беспокойся! – жестко сказал Мартынов. – Я сам о себе позабочусь!

Он порывистыми движениями собрал бумаги в папку. Показывал, как обижен моим недоверием к нему.

– Не обижайтесь, – попросил я.

– Это уж конечно.

Он пожал мне руку на прощание и хотел уйти, но все-таки не выдержал, спросил:

– Может, тебя до дома подбросить?

Я покачал головой, потому что не знал, куда сейчас направлюсь.

– Как знаешь, – сказал Мартынов. – Тогда до встречи. Я тебе позвоню.

На том и расстались. Мартынов уехал. Мы со Светланой остались у «Бригантины».

– Что теперь? – спросила Светлана.

– Надо бы позвонить ребятам. Волнуются. Я ведь исчез так внезапно.

Дима был дома. Едва услышал мой голос, затараторил:

– Женька! Тут тебя показывают! В новостях! Про то, как бандитов брали! Слушай, я чуть с ума не сошел! Они оперативные съемки пустили в эфир! Ну прямо боевик какой-то! Ты цел?

– Цел.

– А Светлана?

– Она рядом со мной. У нас все в порядке.

– Где вы сейчас?

– На месте событий.

– Это у Речного вокзала? Будьте там! Еду!

Я даже ничего не успел ответить – он бросил трубку.

– Велено ждать, – доложил я. – Сейчас прибудут.

И почувствовал укол. В самое сердце. Это была ревность, уж самому себе можно было признаться. Я вдруг подумал о Светлане и Диме – именно об обоих одновременно. Что-то было между ними, чему я не мог дать определения, но я явно был липший.

Дима появился очень скоро. Выскочил из такси и бросился к нам. И первой конечно же обнял Светлану. Да, я не ошибался. Они выглядели вполне счастливыми – оба.

Потом мы поехали домой к Светлане, по дороге позвонили Демину. Он, оказывается, тоже видел выпуск новостей и в «Бригантину» не отправился только потому, что опасался нас там не застать.

– Ты сегодня герой дня, – сообщил Дима. – Вечером показывали нашу программу, тот самый сюжет с президентом…

– Неужели? – развеселился я.

Касаткин не обманул. Сказал, что покажет тот сюжет, и все так и случилось.

– А тут еще в новостях показывают милицейскую пленку! – продолжал Дима. – С комментариями. Крупным планом тебя. Крупным планом этого переодетого…

– Мартынова, – подсказал я.

– Да, Мартынова. Слушай, это была сенсация! Вся страна, наверное, прилипла к телевизорам.

Это хорошо, подумал я. Мне сейчас и надо было засветиться как следует. Чтобы у следователя Орехова и мысли такой не появилось – опять в меня вцепиться.

Мы ехали по московским улицам. Втроем сидели на заднем сиденье такси – Светлана между мной и Димой.

В ее квартире, казалось, никто не жил давным-давно. Только позже я понял, в чем причина. Несколько последних дней вместили в себя столько событий, страхов и переживаний, что казалось – прошла вечность.

Светлана достала из холодильника продукты. За черным ночным окном полился дождь. Лампа с огромным бархатистым абажуром высвечивала круг, оставляя в сумраке все остальное. Стало уютно, хорошо. Мне показалось, что все случившееся стремительно отдаляется от нас. Из событий превращается в воспоминания.

Приехал Илья. Прямо у порога обнял по очереди всех нас. Он выглядел растроганным. С собой привез целую коробку всякой снеди.

– Вот это лишнее, – попеняла ему Светлана.

– Продукты лишними не бывают, – уверенно ответил Демин. – Это я вам говорю как сын родителей, у которых было голодное детство.

А первый тост сказала Светлана.

– За удачу! – произнесла она негромко. – За то, что все живы!

Никто не возражал. Выпили. Демин тотчас потребовал посвятить его в подробности происшедшего. Мне пришлось рассказать ему все, что я час назад рассказывал Диме. В глазах Ильи я видел ужас и восторг. Так дети слушают страшные истории про «черную руку».

– Все! – подвел он итог, когда я закончил свой рассказ. – На ближайшие пару лет мы можем не беспокоиться о рейтинге программы. У нас он будет наивысшим.

– Ну, про пару лет – это ты загнул, – проявил скромность Дима. – Но год мы точно продержимся.

– Я прямо рвусь в бой, – признался Илья. – Пару месяцев назад мне казалось, что программу нам не возродить. И как же я ошибался!

Их треп действовал на меня благотворно. Жизнь возвращалась в привычное русло. Кошмар событий последнего времени таял, отдалялся, как страшный сон.

– А как у нас с сюжетами, командир? – повернулся ко мне Демин. – Что снимаем в ближайшее время?

Жизнь, безусловно, менялась. Становилась такой, какой была прежде.

– Из наработок у нас только сюжет о сносе ветхого дома. – Я подумал. – Больше, кажется, ничего. Да и тот сюжет еще надо вытягивать. Там подготовительной работы полным-полно, а мы еще даже не приступали к этому.

– Надо браться, – убежденно сказал Илья.

И Дима отозвался, как эхо:

– Надо браться.

Светлана вышла из комнаты, и Дима тоже отлучился. Мы с Деминым остались за столом вдвоем. Он плеснул в рюмки водки.

– Давай выпьем за тебя. Ты такое пережил и держался молодцом…

– Погоди-ка, – сказал я. – Хотел с тобой поговорить кое о чем.

Он уже успел взять рюмку в руку, но я не торопился.

– Вот то дело, годичной давности, – сказал я. – Тебе ведь удалось тогда вывернуться, хотя тобой занимались всерьез.

Я видел, как дрогнула в его руке рюмка. Но голос у него был тверд.

– Да, – сказал Илья. – Занимались мной. Но ничего не нашли.

– Не нашли? – уточнил я. – Или ты просто стрелки перевел?

Демин поставил рюмку на стол и рассматривал ее, будто не было для него сейчас ничего интереснее. Я думал, что он размышляет, как бы половчее извернуться. Но он внезапно спросил:

– Осуждаешь?

Понял, что я что-то знаю о нем и о том, как он все свалил на покойного Самсонова. Я неопределенно пожал плечами.

– Бывают подлецы по натуре, а бывают – по обстоятельствам, – сказал Илья, глядя мне в глаза. – Я – по обстоятельствам. Очень уж садиться не хотелось.

Я его прекрасно понимал в эту минуту.

– Для меня все началось достаточно неожиданно, – продолжал он. – Конечно, когда Самсонов погиб, я понимал, что и наши финансовые дела непременно прошерстят. Но бумаги были в порядке, и ничто не предвещало осложнений. И вдруг, уже после всего – эти неприятности.

– Почему же все это началось, когда уже казалось, что все позади?

Демин помедлил, но потом решился.

– Я и сам отчасти в этом виноват, – сказал он, опять разглядывая рюмку. – Это мне наказание было. За настырность мою. За жадность.

Это было неожиданное признание. И не до конца понятное.

– Я хотел возглавить программу «Вот так история!», – сказал Илья. – После гибели Самсонова, разумеется.

Вот как раз об этом я знал.

– И даже когда этого недоумка Горяева поставили во главе, я не отступился. Наоборот, мне даже показалось, что теперь легче будет добиться цели. Все же видят, что он дурак. И я пошел к Алекперову. Предложил свои услуги. А он меня прогнал.

Демин даже покачал головой, будто до сих пор не мог понять, почему Алекперов так с ним обошелся.

– Я разозлился на него. И не придумал ничего лучшего, как ему угрожать.

– Угрожать? – изумился я. – Алекперову?

Слишком разное у них было положение.

– Да, – подтвердил Илья. – Это глупость была, конечно. И блеф чистейшей воды. Я сказал ему, что если он не переменит своего решения, то я раскрою некоторые из махинаций, в которых он якобы был замешан. У меня на него ничего не было, конечно. Да он и сам, наверное, знал, что у меня ничего быть не может. Но слишком уж я ему надоел своей настырностью, наверное. Он не испугался, только сказал мне: «Вы бы со своими махинациями сначала разобрались». И сразу после этого за меня, как ты говоришь, взялись. Так что я ни секунды не сомневался, откуда ветер подул.

Я смотрел на него и чувствовал, что не могу осуждать. Он так воспринимал жизнь. Окружающее представлялось ему джунглями, где более сильный поедает слабого. Он включился в эту игру и едва не погиб. Он уже был наказан. И бесстыдством было бы пытаться пригвоздить его к позорному столбу. Он мог бы не говорить того, что только что сказал. Потому что об этом знал он один, и никто больше. Алекперов умер, остался Демин. Но не стал носить в себе их общей с Алекперовым тайны, выплеснул. Хотя рассказанное и показывало его не в лучшем свете. Так выздоравливают. Так понемногу начинают очищаться от скверны.

Я пожал руку Илье. Чтобы показать, что я стал относиться к нему лучше, чем это было до сих пор.

Пришел Дима.

– Новый сюжет придумал, – объявил он, не замечая того, что здесь только что произошло примирение. – Сейчас вы будете стонать от зависти и называть меня гением, но попрошу – не надо таких бурных проявлений эмоций.

– Садись, гений, – предложил Илья. – Выпьем, потом расскажешь. Где Светлана, кстати?

– Не знаю.

На поиски Светланы отправился я. Она была в одной из комнат – стояла у окна и вслушивалась в мягкие шелестящие звуки дождя. Свет она не зажигала, и ей, наверное, представлялось, что во всем мире – только она и этот дождь. Я хотел уйти, но Светлана сказала, не оборачиваясь:

– Кто?

Показывала, что обнаружила присутствие человека рядом с собой.

Я подошел и встал рядом с ней. А она прижалась ко мне, как будто только и ждала, когда я приду. Обвила руками и сразу стала мягкой и податливой. Я не пытался отстраниться, но и ничего не предпринимал. Светлана стала целовать меня – сначала в разрез рубашки, потом в подбородок, и тогда я не то что подумал, а почувствовал, что женщина способна сама выбрать из двоих и не надо пытаться оспорить ее выбор.

Была ночь, шелестел невидимый дождь. И я в полной темноте, в глубине комнаты, освобождал от одежд женщину, которую когда-то любил и с которой, я верил, все у нас могло начаться заново. У Светланы уже сбилось дыхание, стало судорожно-прерывистым – первый признак высвобождения страсти. Мы даже не закрыли дверь, она была распахнута, и это нисколько нас не отвлекало. Мы так спешили, что наши вещи оставались лежать в самых неожиданных местах, там, где им довелось быть оставленными по пути нашего продвижения от окна к расстеленному в дальнем углу комнаты ковру; и если бы нам пришлось срочно одеваться, некоторые детали одежды нашлись бы не сразу. На ковер, едва почувствовав его под ногами, я опустил, приобняв, Свету, а она уже дрожала – эта ее дрожь была мне знакома. Все это время, с той самой минуты, как я сюда вошел, события происходили в полной темноте, и, может, оттого мне показалось, что мы не нынешние, а прежние, те, что были год назад. Знакомая женщина. Знакомое дыхание. И теплая бархатистая кожа, к которой так приятно прикоснуться ладонями. Я даже ничего не говорил ей все это время – слова были не нужны.

Она не ждала, пока я стану активнее, а ласкала меня с упоением и страстью женщины, знающей, как сделать мужчину по-настоящему счастливым, и эти ее таланты мне тоже были знакомы. Но слишком долго мы были порознь и слишком мне хотелось получить сразу все. И это «все» пришло. Светлана охнула в первый момент, и этот вздох тотчас перешел в стон – едва различимый, почти неслышный. Она не пыталась теперь ни ласкать меня, ни направлять мои действия – знала, что ничего от нее с этого самого мига не зависит. Я был неистов и нежен одновременно. Все было как тогда, прежде. Это было безумие. И это, наверное, и называлось любовью.

Светлана вскрикнула – в самый последний миг, после которого наступила тишина. Только мое дыхание, наверное, было слышно. Светлана на ощупь отыскала меня и осторожно погладила грудь. Сначала соски, потом ниже – живот. Такие знакомые прикосновения.

– Я люблю тебя, – прошептала она, невидимая в темноте. – Будь со мной всегда, Дима.

Я едва не вскочил. Закрыл глаза, в мгновение испытав чувство ужаса – от только что услышанного и от того, что произошло минуту назад. Это было по-настоящему страшно. Светлана льнула ко мне и целовала осторожными теплыми поцелуями, а я уже почти умер. Она, наверное, что-то почувствовала, спросила участливо: «Устал?» – и, не дождавшись ответа, ушла. Я слышал, как она в темноте надевает на себя что-то из одежды. Потом в ванной заструилась вода. Только тогда я вскочил, зажег свет и за сорок пять секунд, как в армии, оделся.

Когда Светлана вышла к столу, я уже был там, и мы с Ильей и Димой даже успели выпить по рюмке. Светлана пришла, села рядом с Димой и прижалась к нему, блаженно зажмурившись. Влюбленная женщина.

Ничего из прошлого не вернуть, понял я. Не надо иллюзий.

32

Меня спасло то, что Дима здорово напился в эту ночь. Он праздновал наше чудесное спасение, и потому его радость не знала границ. Когда он уже под утро, совершенно пьяный, упал на стол и тут же захрапел, я понял, что скандала не будет. Когда он проспится, Светлана расскажет ему, как ей с ним было хорошо прошлой ночью, а он, ничего не помня, будет лишь согласно кивать в ответ, чтобы только не признаваться, что он был настолько пьян, что ничего не помнит.

Я порывался уйти и предлагал Демину составить мне компанию. Он созрел часам к пяти утра.

– Хорошо, – сказал он. – Едем ко мне. То есть к тебе. То есть…

Он совершенно запутался, чьей считать квартиру, в которой я сейчас жил.

Светлана вызвалась отвезти нас на машине. Мы дружно протестовали, но это не произвело на нее ни малейшего впечатления.

– Вы посмотрите на себя, – сказала она. – Хотите, чтобы вас где-нибудь на улице подобрал милицейский патруль?

Я посмотрел на Демина. Да, если и я выгляжу так же – кутузки нам не миновать.

Машину Светлана подогнала к самому подъезду, и мы с Деминым ввалились в салон, который на этот раз показался нам чрезмерно тесным.

– Ты поменяла машину? – пьяно хихикнул Илья. – Какая-то она у тебя маленькая.

– Просто ночью прохладно и все предметы сжимаются, – флегматично пояснила Светлана. – Ты же знаешь.

На проспекте, на который мы выехали, было пустынно. Город еще не проснулся. Было такое ощущение, что бодрствуем только мы.

– Куда едем? – уточнила маршрут Светлана.

– К Жене, – подсказал Демин.

Подразумевалось, что в его, Демина, квартиру.

– А где ты сам сейчас обитаешь? – озаботился я. – Я занял твои апартаменты, а ты…

– За меня не волнуйся. Я живу в таких хоромах, какие тебе и не снились.

Он мечтательно закатил глаза.

– Представь: огромный холл метров на десять, не меньше. Он так велик, что служит одновременно и спальней. На кухне, которая всего лишь раза в три меньше холла, стоит прекрасная газовая плита одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года выпуска. Не каждый может позволить себе иметь столь дорогую вещь. Как-никак антиквариат. Сам дом стоит в очень хорошем месте, в экологически чистом районе. До ближайшей автобусной остановки всего полчаса ходу через перепаханное поле. И уж если в этот день тебе выпал счастливый билет и ты смог забраться в автобус, то всего через полтора часа… А что такое полтора часа в нашей жизни? Миг! Так вот, всего через полтора часа ты прибываешь к конечной станции метро.

– Трепло! – определила Светлана.

– Почему же сразу трепло? – оскорбился Демин.

– Потому что номер телефона у тебя сейчас совсем не долгопрудненский. Где-то в районе Садового кольца, я думаю.

– Ч-черт! – пробормотал Демин.

Кажется, он был обескуражен.

Подъехали к дому. Несмотря на ранний час, кто-то сидел на лавочке у подъезда. Человек поднял голову, и я вмиг протрезвел. Это был следователь Орехов, собственной персоной. Я поспешно огляделся по сторонам. Еще двое вышли из-под деревьев и направились в нашу сторону. Там же, под деревьями, стояла машина.

Я уже понял, что что-то случилось и мы влипли, но никак не решался объявить об этом вслух.

– Двигатель не глуши, – сказал я Светлане. – И если крикну: «Гони!» – не медли ни секунды.

Она пыталась меня остановить, но я уже вышел из машины и даже захлопнул дверцу, чтобы продемонстрировать, что никуда бежать не собираюсь.

Орехов был уже совсем рядом, а вот ребятки немного подзадержались и были где-то на полпути к нам, потому он, наверное, пока не демонстрировал агрессивности и даже улыбался мне кривой, нехорошей улыбкой.

– А вы, оказывается, артисты, – сказал он. – Смотрю вчера телевизор, а там – начальник президентской охраны. Ха-ха-ха!

Он засмеялся, но в его глазах я не видел веселья – только холодный блеск и решимость. Он видел наш сюжет с «президентом» и «начальником охраны» и все понял. Понял, что его обманули. И еще – что никто из сильных мира сего не стоит за моей спиной. Я скосил глаза. Те двое были уже совсем рядом. И один из них держал в руке разомкнутые наручники. Кому они предназначались, я ни секунды не сомневался. И Орехов не стал темнить. Очень уж он, наверное, был на меня зол. И за побег, и за то, что мы его, Орехова, выставили дураком.

– Добегался, – объявил он, и в его голосе я уловил злорадство. – Так что к статье за хранение оружия можешь смело плюсовать свой побег.

Конечно, их подвело то, что были закрыты дверцы машины. Они считали, что мне надо дверцу открыть и еще забраться в салон, а это долгие две или три секунды, и они тогда конечно же успели бы. А я вместо того, чтобы терять время, крикнул через окно Светлане:

– Гони!

Мгновенно я ухватился за багажник на крыше машины, и Светлана тотчас бросила педаль сцепления. Взвизгнули по асфальту покрышки, машина рванулась с места, и Орехов в последний момент, совершив фантастический прыжок, вцепился в меня мертвой хваткой. Так машина и мчалась в сторону проспекта: я висел на багажнике, а Орехов на мне. Держать его было чертовски тяжело, но зато нам вслед не стреляли, боясь попасть в своего.

– Держись! – визжала Светлана. – Только держись!

Тем временем Демин опустил стекло задней дверцы и пытался тумаками образумить Орехова. Он беспощадно метелил представителя власти, тем самым зарабатывая себе верный срок.

– Не надо! – прохрипел я.

Демин пьяно сопел и продолжал свое грязное дело.

Светлана посмотрела в зеркало заднего вида и воскликнула:

– Они увязались за нами!

Значит, машина с оперативниками уже выкатила со двора. Еще пара минут, и нас настигнут. Невозможно убежать на машине, на которой люди висят гроздьями.

– Притормози! – попросил я. – Я останусь!

Уж лучше пострадаю я один, чем вся наша компания.

– Молчать! – крикнула Светлана. – Держись!

По ее лицу я понял, что сейчас что-то должно произойти, и повернул голову. Впереди, метрах в тридцати, у обочины стоял грузовик. Светлана направляла нашу машину впритирку к грузовику. Я еще мог проскочить, но повисший на мне Орехов – ни за какие коврижки.

– Ты же убьешь его! – завопил я. И уже Орехову: – Береги голову! Сейчас будет больно!

Теперь и он увидел, что его ожидает. И разжал пальцы. Наверное, он здорово ушибся, падая, но по крайней мере остался жив. Я видел, как машина наших преследователей затормозила и Орехов поднялся и направился к ней, ковыляя как одноногий Сильвер.

– Ты сошла с ума! – крикнул я Светлане.

– А ты так уж хотел в тюрьму? – огрызнулась она.

Мы даже не остановились. Я кое-как взобрался на багажник и распластался на нем.

Мы попетляли по пустынным утренним улицам, отрываясь от преследователей, и в каком-то переулке Светлана остановила машину.

– Ты в порядке? – спросил меня из салона Демин.

– И даже более того, – пробормотал я. – Но ты-то чего полез?

– По пьяни, – признался Илья.

– Это, кажется, отягчающее вину обстоятельство.

– Знаю, – сказал неунывающий Демин. – Но ты бы знал, Женька, как у меня в ту минуту чесались руки!

33

В течение целого дня я не мог дозвониться до Мартынова. Телефон в его кабинете не отвечал. Демин привез меня на квартиру одного из своих приятелей. Кажется, это был один из тех ребят, с которыми он «гастролировал» по московским кабакам. Хозяин нас ни о чем не спрашивал. Оставил Демину ключ и исчез.

Днем по одному из телеканалов в выпуске новостей упомянули обо мне, причем сообщение выстроили очень интересно: руководитель и ведущий одной из популярнейших телепрограмм Евгений Колодин, по имеющейся у нас информации, бесследно исчез и сейчас разыскивается сотрудниками прокуратуры для снятия показаний по небезызвестному делу об убийстве Алекперова. Текст сопровождал видеоряд, собранный из отрывков наших прежних программ.

– Суки! – оценил порядочность наших коллег Демин. – Ты видел, как все увязали? Если бы я был сторонним наблюдателем, человеком с улицы, так сказать, я бы на основании этого сообщения сделал вывод, что именно ты Алекперова и убил.

– Этого они и добиваются, – мрачно подтвердил я. – Не телевизионщики, конечно, а те, кто предоставил им «сенсационную» информацию. Кто-то, похоже, хочет добить меня.

– Если бы был жив Алекперов, я бы думал, что это он.

– Скорее всего это Орехов.

– Мстит?

– Ну конечно. За то, что в тот раз я сбежал из прокуратуры, а он даже не пикнул. И за то, что мы его сегодня по асфальту размазали.

– Он почти не пострадал, – буркнул Демин. – Я же сам видел – поднялся и пошел к машине.

– И все равно ему обидно, – заключил я.

Ближе к вечеру приехали Светлана и Дима.

Светлана выглядела крайне встревоженной.

– Выпуск новостей смотрели? – прямо с порога осведомилась она.

Демин в ответ зло засопел.

– Меня это тревожит, – сказала Светлана. – Похоже на начало информационной войны.

– Да, Женьку хотят стереть в порошок, – подтвердил Илья.

– Может быть, ему выйти из подполья? – предложил Дима. – Пока он скрывается, все работает против него.

– Меня сразу же арестуют. И ты думаешь, что тогда я смогу что-либо доказать?

– Он прав, – кивнул Демин. – Сейчас мы еще можем как-то барахтаться. Но если Женю сцапают, мы уже вряд ли сможем ему помочь.

– Для начала мы должны дать опровержение, – сказал я. – Передать на телевидение видеокассету с моим выступлением. Я расскажу все как было. Нельзя молчать. Молчание – едва ли не признание вины.

– А осмелятся ли это пустить в эфир? – выразил сомнение Демин.

– Запросто! – убежденно ответила Светлана. – Скандал разгорелся не на шутку, и сейчас каждый ход в игре будут освещать все. Я заехала к нам в офис – ты бы послушал наш телефон. Он просто раскалился, звонит не переставая. Всем нужна информация. У телецентра нас поджидала такая толпа журналистов…

– Мы едва от них потом оторвались, – усмехнулся Дима. – Пришлось выходить через черный ход и удирать оттуда на такси, бросив свою машину.

– Так что за информацией началась форменная охота, – сказала Светлана. – И если вдруг появится видеокассета с выступлением Жени, ее тут же пустят в эфир. Никто не устоит перед соблазном погреть руки на сенсации.

Решили, что с наступлением темноты я отправлюсь в студию и мы отснимем мое заявление. Светлана уехала на поиски Мартынова – я очень хотел с ним поговорить, потому что только он мог объяснить мне, что происходит и с какой стороны я должен ждать следующего удара.

В новостях обо мне больше не сказали ничего нового. Из выпуска в выпуск передавали ту же самую информацию, что и днем.

– Наверное, сейчас землю носом роют, разыскивая тебя, – с мрачным видом предположил Демин. – Если бы они бандитов ловили с таким усердием. Ты же видишь, что происходит. – Он показал на экран, где как раз демонстрировали застреленного сегодняшним днем бизнесмена. Тот лежал в луже крови, лицо обезображено выстрелом.

В одиннадцать позвонила Светлана.

– Есть! – коротко сообщила она.

Это означало, что Мартынов нашелся. Мне показалось, что с этой минуты мне стало легче дышать.

– Вези! – сказал я.

– К тебе?

– Нет, туда.

Мы старались не говорить ничего конкретного – на всякий случай. Последняя моя фраза означала, что с Мартыновым я встречусь в студии.

К месту съемок нас повез все тот же знакомый Демина. Я забился на заднее сиденье машины и даже прикрыл лицо рукой, как будто у меня болел зуб.

У здания, в котором размещалась наша студия, мы увидели машину Светланы, в ней были люди, но не разобрать, кто именно – уже стемнело. Когда мы остановились, Демин вышел первым, и тотчас машина Светланы тронулась с места, подавая сигналы аварийной остановки.

– Едем! – быстро сказал я Илье. – Это они приглашают нас следовать за ними!

Мы пристроились за идущей впереди машиной и довольно долго путешествовали по московским улицам, пока не въехали в подземный гараж. Здесь был шлагбаум, который опустился тотчас, едва мы заехали внутрь, и у меня сердце сжалось от недобрых предчувствий – очень уж это было похоже на классическую ловушку. Но к нам уже шли Светлана, Мартынов и наши ребята-операторы. Тогда и я вышел из машины.

– Ну и место вы нашли! – попенял я. – Отсюда не вырваться, если что.

– Здесь есть еще один выезд, с противоположной стороны, – успокоила меня Светлана.

– Что там, в студии? Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Но я подумала, что там опасно. Вдруг догадаются, что мы можем туда приехать. Отснимем твое заявление прямо здесь.

Операторы уже устанавливали осветительные лампы. Я пожал плечами – мол, воля ваша.

Подошел Мартынов.

– Я очень хотел с вами поговорить.

Он кивнул и потянул меня в сторону. Не хотел общаться при всех.

– Тебе надо быть осторожнее, Женя.

– Это я прочувствовал, – невесело усмехнулся я. – Чего они ко мне прицепились? Вы не знаете?

– В подробностях это знает только тот, кто заварил всю эту кашу. Я могу только предполагать. Мы кому-то здорово прищемили хвост.

– Орехову?

Он даже засмеялся в ответ, но невесело.

– Ну что ты! – сказал он после некоторой паузы. – Есть кто-то, кто стоит за ним. Даже эти бандиты, которых мы захватили, – всего лишь пешки.

– А я думал, что они и держат под контролем телеканал.

– Нет, схема более сложная. Она классическая в общем-то.

Мартынов достал из кармана блокнот и ручку. На чистом листе бумаги нарисовал три круга – один за другим в ряд, причем соседние соединил стрелками. В первом круге он написал «Политик», во втором – «Коммерсант», в третьем – «Бандиты». От «Политика» стрелка шла к «Коммерсанту», а от того – к «Бандитам».

– Телевидение – важная штука, – сказал Мартынов. – Это стратегический объект. И ни за что человек, имеющий реальную власть, не выпустит этот стратегический объект из-под контроля. Вот он и есть настоящий хозяин всему. – Он ткнул ручкой в круг с надписью «Политик».

– Это кто? – уточнил я. – Президент? Премьер-министр? Или кто-то еще?

– Кто-то еще, – ответил Мартынов. – Там, наверху, – он показал ручкой в пространство над нашими головами, – существуют кланы, состоящие из людей, приближенных к власти. Они поделили между собой все, в том числе и телеэфир. Вот один из этих кланов, – он опять ткнул ручкой в круг с надписью «Политик», – и держит под контролем данный конкретный телеканал. Но… – Мартынов поднял палец кверху, показывая, что сейчас скажет очень важную вещь. – Этот человек никогда не обнаружит своего присутствия где бы то ни было. Он всегда должен оставаться в тени. И поэтому появляется «рабочая лошадка». – Он указал на круг «Коммерсант». – Телеканал превращают в акционерное общество, и это уже как бы самостоятельная коммерческая структура, способная, кроме всего прочего, зарабатывать деньги. Номинально руководит этой структурой какой-либо бизнесмен…

– Разве Алекперов был бизнесменом? – удивился я.

– Нет, он возглавлял совет директоров. Но над ним стояла коммерческая структура, которая юридически владела телеканалом. Алекперов решал творческие и производственные вопросы, а деньгами реально распоряжался вот он. – Мартынов ткнул ручкой в круг с надписью «Коммерсант». – И теперь вот еще «Бандиты», – указал он на третий круг. – Там, где вращаются большие деньги, нужна охрана. Это как бы собственная гвардия, способная защитить от нападок недругов или самим с помощью силы чего-то добиться.

– Это те самые бандиты, которых вы захватили? – уточнил я.

– Они самые, «Политик» никогда не контактирует напрямую с «Бандитами». Ты же видишь, я между ними поставил «Коммерсанта». И поэтому «Бандит» никогда не знает, на кого он в действительности работает.

– Зато знает «Коммерсант», – подсказал я.

– Да.

– И если у «Бандита» получить компромат на «Коммерсанта», то через последнего можно выйти…

– Улавливаешь, – одобрил мои умственные способности Мартынов. – Мы сразу почувствовали, что кому-то прищемили хвост. Начались какие-то звонки от самых разных людей. От больших людей, заметь! Бандитов этих пытались вытащить из-за решетки, на нас стали давить.

– Значит, все верно?

– Ну конечно!

– И теперь вы выходите на «Коммерсанта», – начал я развивать мысль.

– Не выходим, – вздохнул Мартынов. – Сегодня днем человека, которым мы заинтересовались, убили.

Он назвал фамилию, и я вспомнил: это же его показывали в новостях лежащим в луже крови с простреленной головой.

– Вы думаете, все это связано?

Мартынов кивнул в ответ.

– Он погиб – и на нас перестали давить. Необходимость отпала.

Он опять вздохнул.

– Ты никогда не задумывался над тем, почему отстрел бизнесменов носит столь массовый характер? Не только потому, Женя, что у них большие деньги, а где деньги, там и кровь. Но и потому, что бизнесмен – это тот канал, через который сумасшедшие деньги, которые делаются на чем угодно, но почти всегда делаются неправедно, эти деньги через бизнесмена перетекают к политику, к человеку, в руках которого реальная власть. Ты понял? Политик не может просто прийти и взять эти деньги, он проявляет осторожность. Он обладает властью, и эта власть превращается в деньги где-то в стороне от него, а он как будто и ни при чем. А деньги ему потом приносит бизнесмен. И в конце концов наступает момент, когда бизнесмен уже не может больше жить. Не имеет права. И его убивают. Цепь разрывается, и уже ничего нельзя установить доподлинно.

– И в нашем случае тоже?

– Да. Что мы имеем? Организованную преступную группировку, на счету которой множество преступлений чисто уголовного характера. За эти преступления они и ответят. И их прежний хозяин даже не попытается облегчить их участь. Он вообще не проявит своего интереса. Говорю же – всякая возня вокруг нас прекратилась. Все стихло. Значит, вот он, – Мартынов ткнул в круг с надписью «Политик», – чувствует себя в безопасности.

– Но ко мне почему-то прицепились! С моей стороны ощущают угрозу, что ли?

Мартынов подумал.

– Вряд ли, – сказал он после паузы.

– Но Орехов пытается меня засадить!

– Мне временами кажется, что это его личная инициатива и его личная месть. Он помимо своей воли попал в очень неприятную ситуацию. Поначалу, похоже, тебя действительно пытались пристегнуть к этой истории, чтобы заставить всех забыть об истинных виновниках происшедшего. Расчет, наверное, был такой: пристегнем к делу Колодина, человек достаточно известный, то-то будет сенсация. Здесь же главное – замарать. Пока человек будет пытаться очиститься от грязи, все уже и забудут, из-за чего весь сыр-бор разгорелся. Это и требовалось. Орехова вывели на тебя. Установка была такая: жать на тебя, пока не поплывешь, что он и делал. А дальше все попело совсем не по сценарию. Сначала ты сбежал, потом бандиты на свою голову проявили инициативу, захватили вас, думая, что вы состоите в конкурирующей банде, а на поверку оказалось, что вы – телевизионщики. Тогда бандиты попытались с вашей помощью решить свои личные проблемы – и вляпались. Теперь же, когда убили президента акционерного общества, тем, кому вы мешали, до вас уже нет никакого дела. Но зато свой интерес появился у Орехова. Он теперь получается крайним, а ему это очень не нравится. Те, кто его натравливал на вас, ушли в тень. И ему приходится доказывать, что в вас он вцепился неспроста. Расклад простой: либо он тебя посадит, либо ты его. Вот он и старается.

– Но ведь там же все шито белыми нитками!

– Все очень скверно сложилось, – вздохнул Мартынов. – Не всегда ведь степень вины определяет наказание. Есть еще общественное мнение. Атмосфера, так сказать. Орехов, как видишь, все выстраивает очень грамотно. Поначалу ты оказался свидетелем убийства Алекперова, а бедолагу вычислили, хотя никто, кроме него и тебя, не знал места встречи.

– Это странно, конечно, – согласился я. – Но моей вины еще не доказывает.

– Не доказывает, но на обывателя действует безотказно.

Мартынов развел руками.

– Мы сейчас пытаемся выяснить, откуда «отморозки» узнали о вашей встрече. Есть подозрение, что они попросту подслушивали алекперовские телефонные разговоры. Если это удастся доказать – ты сможешь вздохнуть свободнее. Но Орехов уже ведет свою игру дальше. Патрон тебе подбросил, теперь вот еще твой побег – это тоже не шутки. И получается, что события с твоим участием громоздятся и громоздятся, и вокруг тебя создается этакая атмосфера скандальности. А это плохо. Люди против своей воли уже начинают думать: а может, и вправду там что-то есть?

– Что же делать?

– Пытаться переломить ход событий. Делать все для того, чтобы не казаться людям злодеем. Заявление решил сделать? – Мартынов махнул рукой в сторону видеокамер. – Молодец! Доказывай свою правоту! И еще – старайся мелькать как можно чаще. Если человек исчез, и надолго, о нем можно рассказывать что угодно. Поэтому делай заявления для прессы, готовь новые выпуски своей программы – словом, показывай, что ты существуешь! А я уж со своей стороны попробую тебе помочь.

– Сможете?

– Попробую, – повторил Мартынов. – Я буду выдавать журналистам информацию о ходе расследования дела «отморозков» и показывать, что ты там вообще ни при чем. А ты со своей стороны старайся. Общими усилиями как-нибудь справимся.

Меня уже ждали. Я встал перед видеокамерой и произнес пятиминутную речь. Я сказал, что ни в чем не виновен и докажу это. Еще сказал, что буду продолжать работу и телезрители увидят новые выпуски нашей программы. И что некоторым людям, которые пытаются меня оклеветать, скоро придется нелегко – я найду доказательства того, что они действуют по указке неких темных сил.

Когда съемка закончилась, Мартынов одобрительно сказал:

– Вот насчет доказательств – это хорошо. Ты его припугнешь.

– А их вообще можно добыть, эти доказательства?

– Нет. – Мартынов покачал головой. – Орехова на тебя выводили очень искусно, я думаю. Никаких конкретных указаний. И уж тем более письменных приказов. Да и люди, которые всю эту кашу заварили, нигде не светились, ты уж мне поверь. Наверняка Орехов даже не знает истинных кукловодов. И если он не знает, мы не знаем и никто вообще не знает, то где же тех людей искать?

– А если бы нашли? – настойчиво спросил я.

– Тогда Орехову каюк, – пояснил Мартынов. – А тебе соответственно – полное прощение. Но это, – он печально посмотрел на меня, – абсолютно исключено.

У меня даже сжались кулаки.

– Если это нужно для того, чтобы вернуть себе честное имя, я готов побороться.

– Их не найти, – сказал Мартынов. – Вся загвоздка в том, что тебе до них не добраться.

– Посмотрим, – пообещал я.

Вскоре Мартынов уехал. На прощание он посоветовал мне проявлять крайнюю осторожность во всем.

– Это обязательно, – пообещал я ему. – Спрячемся и будем сидеть тихо, как мыши.

А своим соратникам я сказал совсем другое:

– С завтрашнего дня – за работу!

– С удовольствием, – кивнул Демин. – Но мы справимся без тебя, командир.

– Это еще почему?

– Илья прав, – поддержала Демина Светлана. – Тебе нужно быть в тени. Ведь схватят в два счета!

– Не схватят.

– Мы сами, – проявил упрямство Демин. – Что там у нас по плану? Сюжет о сносе старого дома?

– Снос старого дома отменяется! – объявил я. – Есть потрясающий сюжет, посвященный ностальгическим воспоминаниям. Илья, ты когда-нибудь грустил о прошлом?

– Еще как!

– Вот! – торжествующе сказал я. – Нет на свете ни одного человека, который не хотел бы попасть в прошлое хотя бы на час. И мы это сделаем! Осчастливим кого-нибудь.

– Меня! – с готовностью вызвался Демин.

– Э-э нет, – засмеялся я. – Чести переместиться во времени будет удостоен кто-то другой. Тот, кто об этом мечтает до потери рассудка.

Я повернулся к Светлане:

– Есть такие на примете?

– Найдем, – засмеялась она.

Что мне всегда в ней нравилось – ее понятливость. Не надо ничего объяснять долго. Сказала, что найдет кандидата в герои – можно не сомневаться, что о ее выборе жалеть не придется.

34

Через три дня Светлана приехала на квартиру, которая служила мне убежищем, и положила передо мной вскрытый конверт.

– Вот! – сказала она с видом человека, обнаружившего золотоносную жилу. – Герой нашего следующего сюжета!

Я вытряхнул из конверта сложенный вдвое листок – письмо. Больше в конверте ничего не было. Я выразительно посмотрел на Светлану.

– По-моему, хороший вариант, – сообщила она.

– Фотография! – напомнил я. – Я хочу видеть снимок!

– А снимка не было.

– Вообще?

– Вообще. Не прислали.

Я отодвинул письмо, показывая, что разочарован.

– Как ты можешь говорить, что это хороший вариант? Даже не видя этого человека!

– Женя! Ему около шестидесяти. Он всю жизнь проработал на заводе. Нынешнюю жизнь, судя по присланному сестрой письму, чихвостит на чем свет стоит.

– Это не показатель! – буркнул я.

– А фамилия у него, – Светлана посмотрела на меня совсем уж торжествующе, – Ферапонькин!

Вот это уже было хорошо.

– Ферапонькин? – с проснувшейся надеждой переспросил я.

– Ферапонькин! – подтвердила Светлана. – Михаил Петрович!

Я никогда не верил астрологам. И в приметы не верил. Не мог согласиться с тем, что кто-то или что-то может определять человеческую жизнь. Вот судьба – возможно. Какая-то цепочка случайностей, которые и составляют Жизнь. Но вот во что я верил свято, так это в зависимость, существующую между именем человека и судьбой, которая ему уготована. Имя и фамилия – лишь набор звуков, но то или иное сочетание этих звуков способно или вознести человека к жизненным вершинам, или же сбросить его в самую трясину, где копошатся недостойные сыны рода человеческого. Глупо было бы предполагать, что только имя и фамилия определяют всю жизнь человека, а его личное трудолюбие и упорство, окружающие обстоятельства и просто жизненный фарт не играют никакой роли. Все играет роль, но твое имя – это уже почти судьба. Есть имена твердые, есть имена мягкие. Владельцев одних уважают, а имена других вызывают лишь добродушную улыбку. У первых чуть больше шансов преуспеть, у вторых чуть меньше. Естественный отбор, так сказать. Представьте, что на завод приходят работать два друга. Одного зовут Александр Большаков, другого Ипполит Козявкин. Проходит тридцать лет. Один из них так и остался на заводе, второму теперь доверили руководить министерством. Как вы думаете, кто из них стал министром? Если вы скажете, что Козявкин, я буду над вами смеяться.

Ферапонькин – это было очень хорошо. Не зная этого человека, даже не имея его фотографии, я уже видел его самого и его судьбу. Он работал неплохо и почти не пил. В свое время участвовал в субботниках и году в семьдесят восьмом даже был награжден грамотой облсовпрофа. Дважды выезжал на курорт по путевке: один раз, наверное, в Кисловодск, другой – предположим, в Пицунду, и об этих поездках любил рассказывать в компаниях, хотя все слышали эти истории десятки раз. Он был человеком безобидным, но горой стоял за правду, за что его уже несколько раз били, заведя за угол местной пивной. Жена относилась к нему несколько свысока и совершенно его не боялась, даже позволяла себе покрикивать на него, а он и не огрызался, предпочитая переждать бурю в безмолвии. Возможно, что-то было не совсем так, как я рассказал, или совсем не так, но в целом жизнь нашего героя я представлял себе четко. Не мог прожить иначе свои неполных шестьдесят лет человек, которого все знали как Мишу Ферапонькина.

– Ты займись им, – попросил я Светлану. – Встреться осторожненько с его сестрицей, которая написала письмо, побеседуй. Думаю, что у нас с ним получится.

Светлана встретилась с сестрой Михаила Петровича и с этой встречи вернулась в совершеннейшем восторге.

– Этот Ферапонькин читает газеты с карандашом в руках и по поводу статей, которые он либо очень одобряет, либо совершенно не одобряет, отправляет в редакции письма. Каждый день – два или три письма. Но это еще не все. Он пишет и президенту. То жалуется на плохую работу соседней булочной, то предлагает какие-нибудь революционные преобразования – то ему календарь наш не нравится, то он озаботится проблемой уничтожения тополиного пуха…

– В прошлое хочет? – с надеждой спросил я.

– Очень! Нынешней жизнью страшно недоволен. Раньше, говорит, было лучше, и если бы, мол, знать…

– Устроим! – пообещал я и засмеялся. – Ему понравится, вот увидишь!

Я уже понял, что Ферапонькину от нас никуда не деться.

Колесо завертелось. Я велел Демину искать подходящее помещение – нужен был интерьер продуктового магазина образца одна тысяча девятьсот восьмидесятого года, одновременно Светлана вышла на Ферапонькина и, не вступая с ним в контакт, спешно собирала сведения о нем – все, что могло нам пригодиться для съемок. Чем больше нового она о нем узнавала, тем больший восторг испытывала.

– Это настоящая удача! – говорила она мне. – Ты не представляешь, какой это непосредственный человек.

Я с ней соглашался, потому что незадолго до того специально для меня Ферапонькина сняли скрытой камерой. Когда я увидел этот материал, окончательно понял: только Ферапонькину и быть в кадре.

Съемку назначили на утро вторника. Накануне разгорелся спор на тему: быть ли мне на месте событий. Все предлагали от греха подальше отсидеться где-нибудь в укромном месте. Я отказался наотрез и посвятил собеседников в свои планы. Было признано, что это, конечно, тоже небезопасно, но риск действительно уменьшается.

Ранним утром во вторник, когда Ферапонькин по обыкновению направлялся на работу, его встретил дядя Слава – неопределенного возраста мужичок, который считался другом всех и Ферапонькина, естественно, в том числе. Дядя Слава был трезв, что само по себе представляло немалую загадку, и к тому же облачен в преотличнейший костюм мышиного цвета, в которые в восьмидесятом году отечественная швейная промышленность одевала всех без разбора, выполняя план на сто четыре процента и получая за это премии и переходящие красные знамена. В руке дядя Слава держал газету «Правда». Она была сложена вчетверо, но часть крупно набранного заголовка можно было прочесть: «…Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева». Газета была не какая-нибудь там музейная, а самая что ни на есть свежая и даже пахла типографской краской. Эту газету мы отпечатали накануне в одной из типографий и вручили дяде Славе. Дядя Слава был куплен нами за сравнительно небольшие деньги. Он вообще, когда узнал, в чем, собственно, дело, порывался работать на нас бесплатно, из одной только любви к искусству, но мы настояли на оплате его нелегкого труда, потому что его роль в нашем сюжете была попросту неоценима.

– Да… – сказал с чувством дядя Слава, останавливая Ферапонькина. – Какую жизнь, брат, мы профукали.

И горестно вздохнул. Ферапонькин, который уже заметил, что его собеседник совершенно трезв, сочувственно поинтересовался:

– Ты о чем, дядь Слав?

– О той, прежней нашей жизни, – совсем уж закручинился дядя Слава. – Смотришь так на нее и думаешь…

– «Смотришь»! – хмыкнул Ферапонькин. – Где ж ты ее теперь увидишь?

Он стремительно, сам о том не зная, приближался к подстроенной нами ловушке.

– А вот! – сказал дядя Слава и развернул газету «Правда». – Вот!

Пробежал глазами заголовки.

– Домну новую пустили. И на селе успехи отмечаются. Товарищ Брежнев вручил награды Родины группе ученых. Правда, американская военщина снова мутит воду, но мы в случае чего способны дать достойный отпор проискам империалистов.

Ферапонькин осторожно принюхался. Запаха спиртного не было.

– Я что-то не пойму тебя, – признался он.

Дядя Слава оглянулся по сторонам. Вокруг никого не было, кроме членов нашей съемочной группы, да и те попрятались так, что не сыщешь, даже зная, что они где-то здесь.

– Я с мужиком одним познакомился, – жарким шепотом сказал дядя Слава. – Мужик просто уникальный! Доктор наук! А может быть, и профессор! Секретный профессор!

– Секретный-то почему? – удивился Ферапонькин.

– Потому что засекретили. Он в какой-то лаборатории работал, и они там такие вещи вытворяли, брат, что не передать. А что потом – сам знаешь. Перестройка началась, зарплату не платили, он оттуда и ушел. Теперь калымит, свое изобретение применяет на практике, чтоб хоть чем-то на жизнь подхалтурить.

– А что за изобретение-то?

Дядя Слава еще раз оглянулся и только после этого произнес сдавленным шепотом:

– Машина времени!

Ферапонькин засмеялся. Не зло, но все равно обидно.

– Ну ты загнул! – сказал он. – Ну и придумал!

– Придумал?! – взвился дядя Слава, будто в жизни ему еще не наносили большего оскорбления. – А это вот откуда?

Взмахнул перед носом собеседника газетой, на первой странице которой Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Брежнев Л. И. вручал ордена героям Родины.

– А это откуда? – вопрошал дядя Слава, демонстрируя свой новехонький костюм. – Ты знаешь, сколько я за него вчера в магазине заплатил?

– Сколько?

– Шестьдесят восемь рублей ноль-ноль копеек!

– Сколько?! – дрогнул Ферапонькин.

– Да, Миша, да! – зашептал дядя Слава. – Я был там вчера! Говорю же – уникальный мужик, светлая голова, у него эта машина времени только и знает себе – вжик, вжик. Хочешь, отведу к нему? – И он заглянул Ферапонькину в глаза.

А тот уже поплыл. Я из своего укрытия его видел и уже понял: он пока не верит до конца, но еще немного, и согласится. Все идет по плану.

– Я на работу иду, – проявил нерешительность Ферапонькин.

– К черту работу! Зарплату небось уже три месяца не платят, а там, – дядя Слава махнул рукой в неопределенное далёко, – пиво по двадцать две копейки! Сигареты «Прима» по шестнадцать! Неужели ты не хочешь взглянуть на ту жизнь хотя бы одним глазком?

Черт побери, как же он был убедителен! Я подумал, что надо бы выплатить дяде Славе премию за мастерство.

– А это далеко? – заинтересовался Ферапонькин.

– Здесь рядом, Миш! Вон в том сарае! – Дядя Слава уже тянул собеседника за собой.

В сарае действительно обнаружился мрачного вида мужчина в очках и с лысиной. Настоящий профессор, если кто понимает. В углу сарая перемигивался лампочками металлический агрегат.

Сбоку у него была ручка, как у игрального автомата.

– Вот! – доложил дядя Слава. – Привел.

Профессор долго рассматривал гостя.

– Хочет? – неожиданно резко спросил он.

– Да! – ответил дядя Слава. – Очень!

– А платит кто?

Вышла маленькая заминка.

– Человек зарплату несколько месяцев не получает, – попытался надавить на жалостливость дядя Слава.

«Профессор» молча кивнул. Эта ситуация была ему близка.

– Хорошо, – сказал он. – Но только один разок. И ненадолго.

Ферапонькин не протестовал. Он до сих пор, кажется, не понимал, что происходит.

– Сюда! – распорядился «профессор», указывая на кресло в углу. – Отклонений в психике нет? Боткина в детстве не болели? Стул нормальный?

Михаил Петрович пожирал глазами «профессора» и молчал, начисто лишившись дара речи, а тот, похоже, и не ожидал ответов на свои вопросы. Усадив Ферапонькина в кресло, склонился над ним, заглядывая своему подопечному в глаза.

– Так… Глаза закрыть! Все в порядке? По моей команде будем засыпать. Готовы? Поехали потихоньку. Спите… Спите… Спите…

Голос «профессора» становился все тише, и Ферапонькин постепенно отключился. Через минуту гипнотизер распрямился и негромко сказал:

– Готово!

Тотчас тесный сарай заполнился людьми. Ферапонькина вынесли наружу и поместили в карету «Скорой помощи». Он, казалось, спал.

– Скорее! – поторопил гипнотизер. – Не надо затягивать!

Место, где должны были развиваться дальнейшие события, находилось не так уж далеко, и через двадцать минут Ферапонькина внесли в небольшой кабинет, уложили прямо на стол. Гипнотизер вышагивал по кабинету, нервно потирая руки.

– Ну что? – спрашивал он время от времени. – Готово?

Когда ему сообщили о том, что можно приступать, он выгнал всех из кабинета и подступился к Ферапонькину. Через несколько мгновений после этого наш: герой открыл глаза. Он лежал на столе, прямо перед ним на стене висел портрет товарища Брежнева, грудь которого украшали многочисленные геройские звезды. Ферапонькин долго рассматривал этот портрет, будто что-то вспоминая, наконец вспомнил, повернул голову и увидел «профессора».

– Что? – хриплым голосом осведомился Ферапонькин. – Получилось?

«Профессор» утвердительно кивнул. Ферапонькин судорожно вздохнул и затих.

– У вас на все про все полдня, – сказал «профессор» и посмотрел на часы. – Ровно в двенадцать я жду вас здесь.

С этими словами он вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь, так что его пациент даже не успел ни о чем его спросить.

Михаил Петрович сел на столе, свесив ноги, и осмотрелся. Это был обычный кабинет маленького, совсем крохотного начальника из ушедшей в прошлое эпохи. Старый, видавший виды канцелярский стол. Несколько колченогих стульев. Шкаф в углу. Под шкаф для пущей надежности с одной стороны подложен кирпич. На столе телефон. В мутном и запыленном графине – позеленевшая от времени вода. И портрет генсека на стене. Еще в кабинете было два больших зеркала – мы из-за них и снимали ничего не подозревающего Ферапонькина.

Он наконец решился выглянуть за дверь. Здесь был полутемный коридор, в одном конце которого Ферапонькин увидел распахнутую настежь дверь и дальше, за этой дверью, – каких-то людей. Люди были заняты своими делами, и это, похоже, придало нашему герою смелости. Он прошел по коридору и обнаружил, что место, где толпятся и шумят люди – не что иное, как магазин. А он, Ферапонькин, как бы входит в торговый зал со служебного входа, хотя и не имеет на это никакого права. Чтобы не навлечь на себя гнев толстой продавщицы в грязном халате, Ферапонькин торопливо юркнул в торговый зал, мгновенно смешавшись с толпой, и только после этого решил осмотреться.

Это был обычный продовольственный магазин. Не универсам с огромным залом и секциями самообслуживания, а небольшая торговая точка, где стояли захватанные жирными пальцами стеклянные прилавки «Таир», пол был покрыт выщербленным кафелем, уложенным желто-коричневым шахматным узором, а с потолка свешивались полосы липкой ленты, усеянные дохлыми мухами. По лицу Ферапонькина было видно, как что-то там, внутри его, дрогнуло. Это было первое потрясение узнавания. Узнал. Вспомнил. Но еще надо было убедиться, что ошибки нет, что все увиденное – не сон.

Михаил Петрович с трудом пробился сквозь толпу к прилавку. За стеклом лежали колбасы: «Докторская» по два рубля двадцать копеек за килограмм и «Любительская» по два восемьдесят. Из-за колбасы, похоже, у прилавка и колыхалось беспокойное людское море.

– Без очереди лезет! – крикнул кто-то из толпы. – Вон тот, лопоухий!

Ферапонькин не сразу понял, что «лопоухий» – это он, а когда понял – оскорбился.

– Ну ты! – сказал он вежливо своему оппоненту. – Повылазило тебе, что ли? Я просто посмотреть подошел.

И чтобы совсем уж опровергнуть гнусные инсинуации в свой адрес, принялся изучать полки с товаром за спиной толстой продавщицы. Среди тех полок, прахтически невидимые из-за прилавка, были два небольших оконца. Через одно из них наш оператор снимал происходящее у прилавка, через другое я наблюдал за поведением нашего героя. Я видел как вытягивается у него лицо по мере изучения ценников стоящих на полках товаров. Там действительно было на что посмотреть. Рис по восемьдесят копеек за килограмм и сахар по восемьдесят четыре. Тридцать три копейки стоила килькав томате. Был еще «Завтрак туриста» по тридщть восемь, но Ферапонькин – мы знали – эти консервы не уважал никогда. Макарон было даже два вида: одни, совсем уж темные (первый сорт), стоили тридцать шесть копеек, другие, не такие уже страшные (высшего сорта) – пятьдесят две. Еще был азербайджанский чай по тридцать шесть копеек пачка, но Ферапонькин увидел по соседству бутылки со спиртным и тотчас переместился туда. До антиалкогольной кампании оставалась еще целая пятилетка, и поэтому в свободной продаже стояли водка по три шестьдесят две и коньяк по пять двадцать. Ферапонькин долго не мигая смотрел на бутылки, потом так же долго – на окружающих его людей. Кажется, он никак не мог понять, почему нет ажиотажа. Сам он был человеком малопьющим, но три шестьдесят две – это же практически даром, а даром пьют даже больные. Он очнулся наконец и полез в карман за деньгами, и тотчас обнаружилось, что томящиеся вокруг него люди – не какие-нибудь там курортники, зашедшие просто поглазеть на ассортимент местного продуктового магазина, а как раз таки наоборот – сплоченная и непримиримая к наглым выскочкам очередь.

– Куда лезешь без очереди?

– Лопоухий! Уйди! Я же тебя уже предупреждал!

– Только попробуй, гад, взять вперед меня!

Все здесь было родное и знакомое. Михаил Петрович, кажется, даже умилился. Теперь не оставалось никаких сомнений: все вернулось. То, что он иногда видел по ночам во снах.

– А кто последний? – с готовностью осведомился он и добавил примирительно: – Откуда же мне знать, что здесь очередь.

– Ха! – развеселилась очередь. – Он думал, мы здесь для мебели стоим!

– Что уже коммунизм и все без очереди!

– Точно! Из коммунизма, наверное, прибыл. Из будущего.

При упоминании о будущем Ферапонькин дернулся – явно хотел что-то сказать, но пока остерегся. Я его понимал. Он знал больше, чем толпящиеся вокруг него люди, он видел следующие двадцать лет жизни, которых, как он считал, не видели его соседи по очереди, и это знание его распирало. Я видел по выражению его лица, как перед его мысленным взором стремительно разворачивается картина грядущих событий, и этих событий так много и так они невероятны для человека из одна тысяча девятьсот восьмидесятого года, что он все больше и больше ужасается своему знанию. Как это, оказывается, страшно – знать будущее. Хотя бы даже двадцать ближайших лет.

Ничего никому не сказал Ферапонькин. Не решился. Только смотрел на людей вокруг печальным всезнающим взором.

Его отделяли от заветного прилавка три или четыре человека, когда он вспомнил о деньгах. Те, кто стоял перед ним, держали в руках кто трешку, кто пятерку, у одного было десять рублей – и вот таких-то денег у Ферапонькина не было. На своей нынешней работе, когда там еще платили зарплату, он получал пятьсот тысяч чистыми. Но эти сумасшедшие по ценам восьмидесятого года деньги в этом магазине не стоили ничего. Михаил Петрович заскучал и торопливо выскользнул из очереди. Какой-то мужик у окна укладывал в авоську две бутылки водки и буханку хлеба. Ферапонькин встал рядом и вздохнул.

– Почем хлебушек? – осведомился он.

Мужик смерил его подозрительным взглядом, но Ферапонькин, хоть был одет и не в новые одежды, выглядел вполне прилично, и мужик буркнул:

– Двадцать четыре.

– Да! Двадцать четыре копеечки! – с чувством сказал Ферапонькин. – А ведь наступит время – по полторы тыщи рублей за буханку платить будем!

И выразительно посмотрел на мужика. Там, в очереди, не решался ничего сказать, слишком много было людей, а здесь, с глазу на глаз, раскрылся. Но на мужика пророчество Ферапонькина не произвело ни малейшего впечатления.

– Иди проспись, – посоветовал он и вышел из магазина.

Михаил Петрович не оскорбился. Знал о нелегкой судьбе, во все времена ожидающей пророков. Лишь поджал скорбно губы и после паузы сказал стоявшей поблизости женщине:

– Да, любят люди на грабли наступать!

Та не поняла, о чем идет речь, да к тому же была занята пересчитыванием мелочи, поэтому лишь рассеянно кивнула, но Ферапонькину и этого было достаточно. Он искал собеседника и, как ему показалось, нашел.

– Суетятся люди, – сказал Ферапонькин, окидывая очередь скорбным взглядом. – Бьются за колбасу. И не знают, сколько она будет стоить очень скоро.

Женщина перестала пересчитывать мелочь и насторожилась.

– А что – повышение будет? – спросила она. – С какого числа?

Несколько человек, находившихся поблизости, при упоминании о повышении цен тотчас навострили уши.

– Будет повышение! – с печальной улыбкой человека, знающего неприглядную правду, ответил Ферапонькин. – И еще какое! Вам такое и не снилось!

Будь он одет поплоше или хотя бы выглядел выпившим, веры ему было бы меньше. Но он, несмотря на свой малый рост и оттопыренные уши, все-таки производил благоприятное впечатление, и потому количество внимающих ему слушателей стремительно возрастало.

– Будет повышение! – повторил Ферапонькин, глядя на людей ясным и честным взором. – Готовьтесь!

– Гады! – сказал кто-то из толпы. – Совсем уже народ замордовали! И когда это прекратится?

– С первого, значит, и повысят, – сказала женщина. – Как всегда. На что повысят? На крупы, это уж как пить дать…

– На ковры опять! – подсказали из толпы.

– На ковры – пусть! – убежденно сказала женщина. – Нам от этого ни холодно, ни жарко, а у тех, кто ковры покупает, денег много. А вот если на колбасы…

– На всё! – сказал Ферапонькин, и тотчас установилась гробовая тишина.

Только было слышно, как жужжит приклеившаяся к липкой ленте обезумевшая муха. Люди смотрели на Ферапонькина с недоверием, потому что понимали – сразу на всё цены повысить не могут. Так не бывает.

– На всё! – подтвердил Ферапонькин.

– И на сколько же? – недоверчиво осведомились из толпы.

– На много! Хлеб будет стоить…

Михаил Петрович захлебнулся воздухом, только теперь осознав, какие страшные и невозможные слова сейчас скажет.

– Хлеб будет стоить полторы тысячи рублей…

Больше он ничего не успел сказать. Общий хохот обрушился на него лавиной. В том хохоте было все: и превосходство здоровых людей над больным, и облегчение от осознания того, что все оказалось лишь неумной шуткой и ничего страшного не произойдет. Ферапонькин пытался еще что-то сказать, но ему смеялись прямо в лицо, а толпа любопытствующих тем временем стремительно таяла. На Ферапонькина больно было смотреть, но не оттого он страдал, мне кажется, что его, Ферапонькина, не слушали, а оттого, что люди отказывались ему верить и очень скоро за свое недоверие должны были жестоко поплатиться.

– Ведь будет же! – прорвался наконец через людской смех его голос. – И хлеб по полторы тысячи, и колбаса по двадцать тысяч!

Новый взрыв веселья.

– Ой, не могу! – вопил какой-то малый. – Двадцать тысяч колбаса! А я вчера как раз получку принес – сто двадцать шесть рублей! Это ж сколько мне на мою получку той колбасы теперь отрежут?

Общее веселье.

– Ну ладно! – озлился Ферапонькин. – Поглядите еще, да поздно будет!

Он уже понял, что не найдет здесь благодарных слушателей, и хотел уйти, но он еще не знал, что ждет его впереди. Злодейка судьба воплотилась для него в образе усатого милицейского капитана. Демин, исполнявший сегодня роль стража закона, ворвался в магазин метеором и грозно осведомился:

– Где?!

Не сказал, кого он разыскивает, но все очень ясно поняли, кто ему нужен, и тотчас сразу несколько человек указали на бедного Ферапонькина. Тот мгновенно уменьшился в росте, но полностью исчезнуть не успел, потому что капитан схватил его за шиворот и рявкнул прямо в лицо:

– Бузу устраиваешь?

Лицо Ферапонькина сморщилось, как будто он хотел заплакать.

– Ладно, пр-р-ройдемте! – прорычал Демин и поволок нашего героя к служебному входу.

Через несколько мгновений они оказались в уже знакомом Ферапонькину кабинете с колченогими стульями, портретом незабвенного генсека и странно смотревшимися в этом кабинете зеркалами. Здесь Михаил Петрович был усажен на стул, а еще через мгновение в кабинет влетел розовощекий подтянутый парень с лицом хронического комсомольского активиста. При его появлении Демин вытянулся так, будто хотел прибавить себе как минимум сантиметров пятьдесят роста.

– Этот? – осведомился вновь прибывший, указывая на едва не плачущего Ферапонькина.

– Так точно, товарищ майор госбезопасности! – рявкнул Демин.

Звякнул графин на столе. Ферапонькин закатил глаза и стал заваливаться на бок, но Демин не дал ему упасть, подскочил, схватил за шиворот и недобро посоветовал:

– Ты мне умирающего лебедя здесь не изображай! А не то я тебе быстро «ласточку» сделаю!

Что такое в милицейском понимании «ласточка», Ферапонькин не знал, но глаза закатывать перестал и сел на стуле прямо.

– Не надо угрожать! – мягким голосом попросил майор госбезопасности. – Товарищ и так будет себя хорошо вести.

Товарищ Ферапонькин с готовностью кивнул. Это, похоже, произвело на майора самое благоприятное впечатление. Он сел напротив нашего героя и заглянул ему в глаза.

– Документы есть? – спросил он почти нежно.

– Заводской пропуск!

– Пропуск – хорошо, – одобрил человек в штатском. – Можно посмотреть?

Михаил Петрович протянул собеседнику закатанный в пластик картонный прямоугольничек со своей фотографией.

– АО «Красный резинщик», – вслух прочитал штатский и поднял глаза, недоумевая. – АО – это что такое?

– Акционерное общество.

Штатский недоверчиво посмотрел на Ферапонькина, потом перевел взгляд на милицейского капитана. Тот нервно хрустнул пальцами, и Ферапонькин со страхом покосился на него.

– Хорошо, – справился с недоумением майор госбезопасности и опять углубился в изучение странного пропуска. – Ферапонькин Михаил Петрович. Четвертый цех. Специальность: резинщик-обжимщик.

Он покачал головой, дивясь столь необычной профессии.

– Что же это такое, Михаил Петрович? – опечалился майор. – Рабочий человек, сознательность должна быть на высоте, а вы такие разговоры ведете. А ведь время непростое! – Он показал рукой куда-то за пыльное, затянутое паутиной окно. – Олимпиада! Гости из-за рубежа! А тут еще американские империалисты распоясались и не пустили своих спортсменов в Москву!

Демин встопорщил усы и вновь хрустнул пальцами, демонстрируя готовность душить империалистов и их пособников голыми руками.

– А вы провокационные разговоры затеваете, – продолжал майор.

Он говорил мягко и даже, я бы сказал, с нежностью в голосе, но Ферапонькин почему-то все больше и больше сникал.

– Хорошо еще, что в вас сразу видно честного человека, – сказал человек в штатском. – И потому у нас к вам нет никаких претензий. Понятно же, что вы вовсе ни при чем…

Ферапонькин с готовностью кивнул.

– …а виноват тот, кто вас науськивал, кто вас заставил так поступить.

Ферапонькин обмер и изменился в лице.

– Кто? – мягко спросил майор госбезопасности. – Кто вас на это подбил?

Установилась полная тишина. Человек в штатском и милицейский капитан смотрели на сжавшегося в комок Ферапонькина. Когда стало ясно, что ответа не последует, Демин угрожающе хрустнул пальцами.

– Не надо физического воздействия, – поморщился майор госбезопасности. – Товарищ и так нам все расскажет. Ведь правда?

И склонил голову, заглядывая собеседнику в глаза.

– Меня никто не посылал, – пробормотал Михаил Петрович, цепенея от осознания нелепости происходящего и неизбежности чего-то страшного, что ждет его впереди. – Я сам.

– Что – сам? Ну как вы сами-то могли додуматься до такого? – с мягким укором попенял гэбист, давая понять, что прекрасно знает о том, что собеседник говорит неправду. – Ну? Вспомните, что вы только что говорили в торговом зале? А?

Ферапонькин хотел что-то сказать и не мог. Открывал рот, а слов не было – одно только бульканье.

– Это провокатор, товарищ майор госбезопасности! – доложил Демин. – К нам в отделение позвонили, говорят: в продуктовом какой-то тип собрал антисоветский митинг, наводит всякие измышления про повышение цен.

– Ну? – подбодрил Ферапонькина гэбист. – Говорили такое?

Несчастному не оставалось ничего иного, как согласно кивнуть.

– И откуда вы это взяли? Про повышение-то? Ведь подсказал кто-то, да?

– Нет, – проскулил Ферапонькин. – Я сам.

– Антисоветчик! – определил Демин. – Враг народа!

Враг народа – это было очень страшно. Ферапонькин всхлипнул и заговорил, стремительно белея от осознания ужасности того, что произносит:

– Вы мне не поверите, но это все правда. Я прибыл из будущего, и поверьте – все так и будет, как я говорю. Будет перестройка, и водку в магазинах не будут продавать. Потом цены повысят и все деньги на сберкнижках пропадут. С Америкой мы будем друзьями, а Украина и Белоруссия будут жить отдельно, и все остальные – тоже.

– Идиот! – определил милицейский капитан. – Ненормальный!

По нему было видно, что он даже испытал облегчение от того, что ситуация наконец-то прояснилась. Но Ферапонькина уже невозможно было остановить.

– Все будет стоить очень дорого, проезд в метро – тыщу, буханка хлеба – две. Будут бизнесмены и реклама по телевизору. Еще по телевизору будут показывать много голых баб, а с чеченами вовсе выйдет форменная война…

Гэбист слушал с явным интересом и даже придерживал милицейского капитана, которому давно все было ясно.

– Бутылка водки будет стоить пятнадцать тысяч, и ее будет полно, хоть залейся – любой. И очередей не будет.

– Ненормальный, – еще больше укрепился в своих подозрениях милицейский капитан. – Чего его слушать? По нему психушка плачет.

– Еще будет путч, – вспомнил Ферапонькин. – И КПСС запретят…

Он мог говорить сколько угодно и о чем угодно. Но только не трогать святое.

– Молчать! – завопил майор госбезопасности и грохнул кулаком по столу.

Милицейский капитан смотрел на Ферапонькина с нескрываемым ужасом. И из-под козырька милицейской фуражки по деминскому лбу вполне натурально скатывались всамделишные капли пота.

– Нет, вариант с ненормальностью для него не пройдет! – заявил гэбист. – Это тертый калач, я его сразу раскусил. Ничего, все равно расколем, и получит он на полную катушку.

Михаил Петрович понял, что пропал. Я следил за ним из своего укрытия и чувствовал, что он проклинает тот день и час, когда решил заглянуть ненадолго в прошлое.

– Советская власть не жестокая, – сообщил майор. – Она способна понять и простить. Но только не своих врагов!

Он опять грохнул по столу кулаком. На этот раз графин все-таки перевернулся, докатился до края стола, упал и разбился.

– Ну почему вы мне не верите? – пробормотал потрясенный Ферапонькин. – Ведь я говорю правду.

Он вдруг будто что-то осознал и придвинулся к столу, заглядывая своему мучителю в глаза:

– Вот у вас есть деньги на сберкнижке? Я вам говорю: пойдите и снимите их!

Со стороны это выглядело так, будто он предлагал сделку. Он подскажет, как этим людям следует поступать, а они взамен проявят милосердие.

– Зачем же снимать? – не понял своего счастья гэбист.

– Ведь пропадут же! Ничего не будут стоить! Просто бумажки. Вы поймите! Фантики! Так что надо все деньги с книжки снимать и покупать…

Задумался, прикидывая, во что выгоднее было бы вложить деньги.

– Самое надежное – это, конечно, доллары купить.

При упоминании о долларах оба – и гэбист, и милицейский капитан – тренированно напряглись, но Ферапонькин этого поначалу даже не заметил, продолжал увлеченно:

– Или золото можно купить. А вот еще очень выгодно прикупить какую-нибудь недвижимость. Квартиру, к примеру. Они-то сначала за доллары будут стоить очень дешево, а потом сильно вздорожают…

– Погоди-ка, – остановил его человек в штатском и вернулся к заинтересовавшему его вопросу: – А что ты там про доллары говорил? Чтоб купить, мол, да?

– Ну конечно! – воскликнул Ферапонькин, удивляясь непонятливости собеседника.

– А где? – мягко и нежно осведомился майор, глядя на Ферапонькина с охотничьим азартом.

– Да в любом обменном пункте!

Только тут Ферапонькин вспомнил, в каком году он пребывает в настоящий момент, и сказал С досадой:

– Ах, я совсем забыл!

Не было еще никаких обменных пунктов. И за валюту сажали. Он тотчас получил этому подтверждение.

– Да он еще и валютчик! – сказал обрадованно милицейский капитан. – Расстрельная статья, товарищ майор госбезопасности?

Про расстрельную статью – это была деминская импровизация. Тут он хватил через край. Я готов был убить его за это. И без того несчастного Михаила Петровича затерроризировали едва ли не до потери рассудка. Я уже хотел выйти из своего укрытия и спасти Ферапонькина, но артист, играющий гэбиста, сориентировался в обстановке сам.

– Идите, товарищ капитан! – распорядился он. – Вызывайте машину!

Я понял, что он выпроваживает жестокосердного Демина, и мысленно ему поаплодировал за это. Но Демин не был бы Деминым, если бы ушел просто так.

– Куда его повезем? – озабоченно осведомился он и кивнул на Ферапонькина. – К нам в отделение или прямиком в КГБ?

– В отделение, – проявил милосердие майор госбезопасности.

Демин ушел. Ферапонькин сидел, вцепившись руками в стул, и с ужасом смотрел на гэбиста.

– Напрасно вы вот так, – мягко и даже будто с участием сказал майор.

Теперь они были одни, и он мог себе позволить не проявлять служебного рвения.

– Я говорил правду, – прошептал Ферапонькин. – Верьте мне.

– И про КПСС – тоже? – осведомился гэбист и почему-то оглянулся на дверь.

– Да.

Ферапонькин вдруг словно что-то вспомнил – вскинулся и горячо заговорил:

– Ведь все можно исправить! Сделать так, чтобы все пошло по-другому! Если вы сейчас же доложите своему начальству, что Горбачев – предатель…

– Это какой Горбачев? – нахмурился майор, вспоминая.

– Горбачев? Он будет генсеком! И если его разоблачить прямо сейчас, то не будет ничего – ни перестройки, ни…

Михаил Петрович захлебнулся. Я видел его глаза и в тех глазах – ужас и восторг. Он вдруг осознал, что вот сейчас, в этот самый момент, у него есть шанс, которого нет ни у кого и никогда, возможно, уже не будет. Можно, оказывается, вмешаться в ход истории, подправить в ней совсем немножко, и дальше все уже пойдет по-другому. Я только сейчас понял, какой изумительный материал мы снимаем. Достаточно было взглянуть на лицо нашего героя и представить, что это увидят миллионы телезрителей, чтобы понять: вот он, настоящий успех! Сюжет-сенсация. Мы покажем человека, поверившего в возможность изменить ход истории. Никто никогда такого не показывал. Мы сделаем это первыми.

Вернулся Демин. Доложил:

– Машина прибыла, товарищ майор!

– Ну что, пойдем? – сказал гэбист Ферапонькину.

Тот поднялся со стула и, с видимым усилием передвигая ноги, направился к двери. Демин пошел впереди, за ним наш герой, и замыкал шествие человек в штатском. Они миновали полутемный коридор, затем торговый зал, теперь почему-то пустынный, и вышли на улицу. На Ферапонькине лица не было, он шел пошатываясь, не надеясь уже ни на что, а ему следовало бы поднять голову и осмотреться по сторонам – он увидел бы много интересного, ручаюсь. В конце концов это произошло. Они втроем стояли у обочины дороги, по которой неслись машины, но Ферапонькин вдруг обнаружил, что его почему-то не запихивают в «воронок», да и самого «воронка», собственно, нет. Немало удивленный этим, он поднял наконец голову и увидел то, что его окружало. Прямо перед ним, через дорогу, светилась вывеска с надписью «Обмен валют». Чуть левее на огромном щите вместо ожидаемого портрета генсека улыбчивый парень рекламировал жевательную резинку. Чисто вымытые витрины магазинов были забиты товарами, и манекены в тех витринах невозможно было отличить от живых людей. А в двадцати метрах правее коммерческий киоск поражал воображение разноцветьем бутылочных этикеток.

Потрясенный Михаил Петрович обернулся, чтобы увидеть лица своих мучителей, но вместо них обнаружил видеооператоров, которые обступили его и, уже не таясь, вели съемку.

И еще, по традиции программы, должен был появиться я. Я и появился – шел по тротуару, держа в руке микрофон и улыбаясь Ферапонькину. А вокруг уже собрались любопытные. Меня узнали, раздались аплодисменты. Теперь и Ферапонькин осознал, что все самое страшное для него уже позади.

– Вот так, – сказал я. – В нашей жизни случается, что мы мечтаем об одном, а когда наступает желанный миг, все оборачивается совсем иначе. – И протянул микрофон Ферапонькину. – А что вы думаете по этому поводу?

– Черт бы вас всех побрал! – с блуждающей счастливой улыбкой пробормотал он. – Я же из-за вас чуть не…

Дальше в нашей программе будет идти звук «пи-и-и», которым мы всегда перекрываем не слишком целомудренные выражения.

Я одобрительно похлопал Ферапонькина по плечу. А к нам уже вели его сестру, которая и прислала письмо на телевидение. Пора было раскрывать карты, чтобы наш герой, придя в себя, не надумал обижаться на нас понапрасну. Подвох со стороны родных или близких почему-то всеми воспринимался менее болезненно.

Операторы уже прекратили съемку. Представлялось, что все закончилось. Но сюрприз поджидал нас впереди.

Любопытствующие зрители как раз аплодировали нам, а я махал им рукой и улыбался, как настоящая телезвезда, когда кто-то тронул меня сзади за рукав.

Это был Орехов. Его ребята, которых сегодня было не меньше полудюжины, предусмотрительно взяли меня под руки.

– Ну что? – спросил Орехов, и у него сейчас было очень нехорошее лицо. – Отбегался?

Кто-то уже нес наручники. Не было никакой возможности вырваться. А взгляд Орехова не сулил ничего хорошего. Кажется, он всерьез решил засадить ненавистного телевизионщика надежно и надолго. В толпе любопытных послышался ропот возмущения.

– В машину его! – заторопился Орехов. – В прокуратуре разберемся!

Как они будут разбираться в прокуратуре, было ясно уже сейчас.

И тут из-за людских спин вынырнула Светлана.

– Что случилось? – спросила она. – Почему вы его забираете?

Она была одна, а этих типов много, но еще больше было вокруг нежелательных свидетелей, и потому Орехов только скрипнул зубами и снизошел до объяснений:

– Мы арестовываем гражданина Колодина на основании…

– Вот Колодина и арестовывайте! – заявила дерзко Светлана, и прежде чем ей смогли помешать, она принялась сдирать с лица закованного в наручники человека чудо-мастику.

Она снимала светло-желтую массу, похожую на пластилин, и глазам изумленных сыщиков открывался истинный облик их подопечного: Дима, собственной персоной. Он казался смущенным и бормотал:

– Колодин-то исчез. А без него никак нельзя. Он в конце программы должен появиться обязательно. И вот мы придумали… А ведь похоже, правда?

Все, кроме сыщиков, уже смеялись. Орехов с лицом зеленого, лягушачьего цвета бешено вращал глазами.

– К Диме у вас претензий нет? – с самым невинным видом осведомилась Светлана. – Может быть, вы все-таки снимете с него наручники?

Кто-то в толпе засвистел. Один из оперативников поспешно разомкнул наручники.

– Шуты гороховые! – прошипел Орехов.

Он произнес это с невообразимой ненавистью, но пока ничего не мог поделать со своими обидчиками. Резко развернулся и пошел прочь. Был так взбешен, что оператора, оказавшегося на его пути, оттолкнул, и тот едва не упал. Его свита последовала за ним. Сели в машины и умчались.

А оператор, которого оттолкнул Орехов, – это я и был. Наши гримерши на славу потрудились, вылепляя мою новую физиономию. Родные мама с папой меня, наверное, не узнали бы, окажись они поблизости в эту минуту.

35

– Сработало! – торжествующе провозгласила Светлана.

Наша съемочная группа на трех машинах мчалась по московским улицам, и не было сейчас, наверное, в Москве людей более счастливых, чем мы. Все последнее время мы жили в страшном напряжении, несчастья сыпались на наши головы одно за другим. Было такое чувство, что это никогда не закончится и мы лишь отодвигаем приход беды, которая все равно, как ни старайся, нас настигнет. И вот сегодня обнаружилось, что противоядие существует. Это еще не была победа. Пока что это можно было назвать локальным успехом. Мы отступали и отступали, и вдруг в какой-то момент отступление прекратилось. Мы закрепились и даже смогли дать отпор. Враг ретировался. И мы поняли, что можем бороться.

– Теперь тактика ясна, – сказал я. – Победить мы можем, только используя нетрадиционные ходы. У них клепок не хватает раскусить наши хитрости, и мы должны этим воспользоваться. Пока они пытаются понять, что же такое мы сморозили в этот раз, мы уже придумываем что-то новое, – и так до бесконечности. Пока не победим.

– За нос их водить можно, – подтвердил Дима. – Сегодня, например, получилось просто отлично.

– Большой розыгрыш, – дал определение произошедшему Илья. – Эти ребята постоянно мухлюют и передергивают карты. Так что мы имеем моральное право использовать те же методы. Ложь иногда бывает конструктивной.

– Ложь – это правда. Только наоборот, – сказал я.

В машине воцарилась тишина. Все пытались осмыслить услышанное.

– Хорошо сказано, – оценил Дима. – Надо будет запомнить.

– Ты уж лучше запиши, – посоветовал я. – Забудешь.

– Не забуду. Истинная мудрость живет вечно.

Мы петляли по улицам, иногда останавливались у какой-нибудь подворотни, и очередной участник нашей съемочной группы покидал компанию. Даже если бы Орехов со своими абреками висел у нас на хвосте, у него не хватило бы людей на то, чтобы проследить за каждым из нас. В конце концов и я покинул машину.

– Ты молодец! – сказала мне на прощание Светлана.

Увидела, что кое-что у нас стало получаться, и радовалась, как ребенок. Я благодарно ей улыбнулся.

– Ты взрослеешь, – добавила она. – Становишься мудрым. И сильным.

Видимо, это как-то было связано с Самсоновым. Наверное, в ее представлении я постепенно приближался к ее идеалу. И она тут же это подтвердила.

– Женька, ты скоро станешь королем. Настоящим. Я всегда в тебя верила. И не ошиблась.

Мне оставалось лишь неопределенно пожать плечами. Я попрощался и вышел из машины. Здесь был проходной двор, и сразу за ним, как мне объяснили, можно сесть в автобус, идущий в нужном мне направлении. Но я не стал дожидаться автобуса, взял такси, в районе Таганской площади пересел в другую машину и в конце концов добрался до своей конспиративной квартиры. Никто за мной не следил, и я несколько успокоился. Поужинал в одиночестве, бездумно глядя в телевизор, и оживился только тогда, когда в выпуске новостей передали краткое изложение моего заявления для прессы. К этому подверстали сообщение о том, что сегодня съемочная группа программы «Вот так история!» снимала очередной сюжет и по окончании рабочего процесса случился маленький скандальчик, в котором оказался замешан работник прокуратуры. Далее в красках и не без издевки телеведущий рассказал о конфузе, постигшем сыщиков. Я остался доволен манерой подачи материала. Орехов выглядел совершеннейшим идиотом, и было ясно, что лично он в результате сегодняшнего инцидента многое потерял, а я, напротив, набрал очки в состязании с ним.

Поздним вечером этого же дня – было уже около одиннадцати – приехал Мартынов. Он был не один – с Деминым. Демин его и привез. Оказывается, Мартынов разыскал Светлану, она свела его с Ильей, который и доставил гостя по назначению.

Поздоровавшись, Мартынов посмотрел на меня оценивающим и внимательным взглядом.

– У тебя вид человека, крупно выигравшего в подкидного дурака, – оценил он. – Чувствуешь себя победителем?

– В общем, дела не так уж плохи, – признал я.

Мартынов посмотрел на меня с осуждением и печалью.

– Все гораздо серьезнее, чем ты думаешь, – сказал он. – Тебе все это кажется какой-то игрой, продолжением тех спектаклей, которые вы привыкли ставить. И ты не представляешь, насколько опасны нынешние твои игры. Здесь все всерьез, Женя.

– Я знаю.

– Не знаешь! – мрачно сказал Мартынов. – Я видел ваши розыгрыши, которые вы снимали раньше. Вы подстраивали человеку какую-нибудь ситуацию, часто даже для него небезопасную, и человек страдал и переживал всерьез, без скидок на театральность происходящего. Но что бы там ни случалось, в конце всегда появлялся кто-то – раньше Самсонов, теперь ты – и объявлял, что все это было невсерьез, всего лишь инсценировка, и все страшное, что было, закончилось и больше уже не повторится. Так вот: в том спектакле, который ты разыгрываешь сейчас, в финале никто не выйдет. Ты понял? Все, что происходит, будет происходить всерьез. И кровь будет настоящая, и стрельба, и те наручники, которые тебе в конце концов наденут, тоже будут всамделишные. И когда ты все-таки поймешь, что жизнь намного сложнее и страшнее выдуманных тобою ситуаций, будет уже поздно.

– Вы приехали для того, чтобы попугать меня?

Мартынов посмотрел на меня сердитым, но всепрощающим взглядом. Ну что, действительно, взять с пацана, который жизни не знает?

– Я увидел сегодня в новостях сюжет, – сказал он. – По вас и про Орехова. Мне показалось, что у тебя может закружиться голова и ты решишь, что можешь никого уже не бояться. Вижу, что не ошибся.

– Что вы предлагаете?

– Уехать! – быстро ответил Мартынов, будто носил в себе эту мысль все последнее время и вот наконец получил возможность поделиться ею. – Исчезнуть!

– И всю жизнь прятаться?

– Ну зачем же всю жизнь? – Он пожал плечами. – Сейчас все меняется очень стремительно. Глядишь, через годик-другой…

– Меня не устраивает через годик-другой!

– А что, у тебя есть какие-то варианты?

– Конечно! Если Орехов от меня отцепится…

– Он не отцепится, Женя.

– Потому что кто-то постоянно науськивает его на меня?

– Да никто его на тебя не науськивает. Поначалу, я думаю, его действительно кто-то на тебя натравил. Цель была – тебя замазать, чтобы отвлечь внимание от истинных виновников гибели Алекперова.

– Значит, за Ореховым стоят «отморозки»?

– Нет. Скорее всего – враги «отморозков».

– Тогда я вообще ничего не понимаю. Зачем же стоявшим за спиной Алекперова людям все сваливать на меня, если они почти наверняка знали, кто их настоящие враги?

– Поначалу просто получилась накладка. Выяснилось, что никто, кроме тебя и Алекперова, не знал о месте и времени вашей с ним встречи. Вот тебя и зацепили. Очень скоро стало понятно, что ты ни при чем, но Орехову уже нельзя было давать задний ход, он старательно выстраивал свою карьеру, а люди, науськавшие его на тебя, ему и не препятствовали. Шум вокруг твоего имени был им на руку. Пока внимание было приковано к тебе, они спокойно решали какие-то свои вопросы.

– Значит, моя злая тень – Орехов?

– Да. Он действует на свой страх и риск, но остановиться уже не может. Он должен тебя непременно засадить, иначе ему несдобровать. Засадить за что угодно. За тот несчастный патрон, за побег, за второй побег – все сгодится.

– А если я его свалю?

– Как же ты его свалишь?

– Сегодня, например, мы его неплохо подставили.

– Это может пройти раз, другой. Но проблемы все равно не решает.

– А что проблему решает?

– Доказательство того факта, что Орехов работает на кого-то. Что он выполняет чью-то волю, преследуя тебя. Но это невозможно в принципе.

– Почему?

– До тех людей не добраться. Неизвестно даже, кто они.

– Можно вычислить!

– Это ничего не даст.

Мартынов даже вздохнул. Он виделся мне человеком, многое в жизни повидавшим, умудренным опытом.

– Ты вроде бы должен искать этих людей, – сказал он. – Найти и получить от них доказательства пристрастности Орехова. Но на самом деле именно получение этих доказательств как раз и невозможно. Тебе их никто не даст. Люди, о которых я тебе говорю, слишком высоко сидят и слишком у них надежное прикрытие. И даже если ты до них доберешься, любой из них тебе скажет, что о человеке по фамилии Орехов они и слышать не слышали. То есть стоящая перед тобой задача неразрешима в принципе.

– Но ведь вы уверены, что Орехов подличает не только по причине своего дурного характера?

– Да! – убежденно ответил Мартынов. – Просто у нас нет прямых доказательств.

– Их надо искать, эти доказательства!

– Их не найти!

– Я найду! Орехов объявил мне войну и уже начал применять недозволенные приемы. Я отвечу ему тем же!

– Ну-ну, – без всякого энтузиазма отозвался Мартынов. – Желаю успехов.

А сам смотрел на меня с такой печалью во взгляде, что его пожелание можно было расценить как издевку.

– Я найду этих людей…

– Это невозможно, Женя. Они обрубили все концы. И больше нигде не будут светиться.

– Засветятся! – сказал я. – И вот тогда-то я на них выйду! А чтобы все это время Орехову жизнь малиной не казалась, я каждый свой шаг буду фиксировать на пленку и эти сюжеты мы будем сбрасывать на телевидение. Представляете? Получится целый сериал, только не выдуманный, а настоящий, документальный. Я завтра же сделаю заявление для прессы и объявлю об этом. Мы не будем ничего скрывать. Война так война! Пусть нас боятся.

Только теперь Мартынов, кажется, понял, в чем заключается мой план.

– Ты хочешь их спровоцировать, – сказал он. – Чтобы они почувствовали угрозу себе и хоть где-то проявились.

– Да.

– В таком случае ты – труп, – не стал скрывать от меня горькой правды Мартынов. – Тебе прострелят башку уже на следующий день.

– Не прострелят.

– А ты упрям, – осерчал Мартынов.

– Да. В детстве меня пытались за это бить.

– Ну и как?

– Я убегал. Мышцы ног у меня до сих пор неплохо развиты.

– Все шутишь.

– Я серьезен, как никогда.

Мартынов подумал.

– Хорошо, давай поговорим серьезно, – предложил он. – Уезжать ты из Москвы не собираешься.

– Не собираюсь.

– И жизнь твоя тебе не дорога.

– Вот тут вы ошибаетесь.

– Не думаю. Но помочь тебе хотелось бы.

Мартынов посмотрел на меня вопросительно: чего, мол, хочешь?

– Устройте мне встречу с главарем этих бандитов, которые держали нас за городом.

– Женя! Даже просто общаясь с тобой, я совершаю должностное преступление.

– Вы ожидаете, что сейчас я упаду вам на грудь и орошу ее слезами благодарности?

– Я просто хочу, чтобы ты понял – не все я могу сделать. Есть какой-то предел.

– Хорошо, хотя бы с материалами допросов вы можете меня ознакомить?

– Для чего тебе это нужно?

– Может быть, удастся нащупать связь между этой бандой и Ореховым.

– Нет, этого ты не найдешь, – покачал головой Мартынов. – В тех материалах компромата на Орехова нет. Говорю же – совсем в другом месте искать надо.

– Понятно. Что ж, теперь по крайней мере все ясно.

Яснее просто не бывает. Орехов – мой личный враг. Пока я его не свалю – мне спокойно не жить, либо я, либо он. Что ж, он первым начал. Он объявил войну. А я всего лишь защищаюсь.

На следующий день мы отсняли на видеопленку мое заявление. Я рассказал все как есть. Что Орехов клевещет на меня, преследуя свои корыстные цели. Что начал он эту кампанию не по своей инициативе, а с подачи неких темных сил, стоящих за ним. Что я, Евгений Колодин, непременно доберусь до истинных виновников происходящего, и вот тогда люди и узнают правду. И что отныне мы будем предоставлять телевизионщикам и журналистам из газет полную информацию обо всех шагах, которые мы предпринимаем. Конечно, мы будем продолжать снимать и новые выпуски программы «Вот так история!», но параллельно все смогут видеть и документальный сериал о наших приключениях.

Заявление получилось дерзкое и в общем-то довольно рискованное. Мы еще не имели на руках доказательств своей правоты, одни только косвенные свидетельства, но телевизионщики, которым мы предложили этот материал, не колебались нисколько и в тот же день передали мое заявление в эфир. В течение последующих тридцати или сорока минут Светлане – единственному члену нашей съемочной группы, кого удалось разыскать, – сразу три телеканала предложили свои услуги для демонстрации документальной эпопеи, о съемках которой я объявил в своем заявлении. Мы были на виду. И в этом заключалось наше спасение.

36

Целых три дня ушло у меня на то, чтобы выяснить, где живет Орехов, и на изучение его образа жизни. У меня возникли кое-какие планы, и я уже начал их прорабатывать, но первым шагом должен был стать мой визит к Орехову. Я тешил себя надеждой на то, что прямолинейные действия способны привести к быстрому успеху.

Накануне визита мне слепили новое лицо. За образец мы взяли довольно качественный фотоснимок, напечатанный в ежедневном «Коммерсанте». Снимок был помещен в разделе криминальной хроники и являл всем любопытствующим физиономию главаря той самой банды, которая пыталась с нашей помощью одолеть «отморозков». После того как я обрел новый облик, работу гримеров пристрастно оценивала комиссия, состоящая из Демина, Светланы и Димы, которые одобрили проделанную работу.

– Не отличить! – признала Светлана.

Она единственная из всей тройки «экспертов» видела бандитского главаря в жизни, поэтому ее мнение представлялось мне особенно ценным.

Вечером того же дня Светлана привезла меня к дому, в котором жил Орехов. Уже два часа сидевший возле дома в засаде Дима сообщил, что Орехов вернулся с работы; его жену он тоже видел, зато не видел детей, но они волновали меня сейчас меньше всего.

Я поднялся к квартире Орехова и с замиранием сердца позвонил в дверной звонок. Для стороннего наблюдателя я сейчас был не Евгением Колодиным, а главарем бандитов, но сам-то я знал, кто я есть на самом деле, и по этой причине испытывал некоторое беспокойство.

Дверь мне открыл сам Орехов. Он был одет в спортивный костюм и обычные домашние шлепанцы и сейчас совершенно не походил на грозного прокурорского работника, даже во снах видящего, как за мной закрывается дверь тюремной камеры.

– Вам кого? – осведомился он и вытер жирные губы тыльной стороной ладони.

Судя по выплывающим из квартиры запахам, товарищ Орехов только что откушал котлетку.

– Не узнаешь? – осклабился я.

Эту кривую усмешку я сегодня днем отрабатывал целый час. Ни моя усмешка, ни обращение на «ты» Орехову не понравились.

– Вы, случаем, не ошиблись квартирой?

Размечтался!

– Ты Орехов, – сказал я. – Точно?

Ему не оставалось ничего другого, как подтвердить мою правоту.

– Может, в квартиру зайдем? Разговор не для чужих ушей.

Вот это Орехову, кажется, уже совсем не понравилось.

– Я вас не знаю, – сообщил он.

Я мог бы в два счета доказать ему обратное, но это пока не входило в мои планы.

– Знаешь, не знаешь – какая разница, – вполне миролюбиво сказал я. – Надо поговорить об Алекперове. – Я сделал паузу. – И обо всем, что с этим делом связано.

Выразительно посмотрел Орехову в глаза. И он дрогнул. Где-то он видел этот взгляд, что-то знакомое ему почудилось. Не узнал, но испытал беспокойство предчувствия.

– Заходите, – пригласил Орехов и посторонился, давая мне возможность пройти в квартиру.

Из кухни выглянула ореховская супруга. Вполне миловидная женщина. Интересно, знает ли она о том, что ее муж – подлец? Меня всегда неприятно удивлял тот факт, что у негодяев зачастую прелестные спутницы жизни. Или зло притягивает?

– Здравствуйте, – сказала она ангельским голоском.

Я с удовольствием ответил бы ей вежливо и с почтением, но не имел права выходить из образа, потому лишь с развязным видом подмигнул. Она тотчас исчезла, будто испугавшись.

– Сюда прошу, – пригласил Орехов.

Это была небольшая комната, служившая хозяину кабинетом, судя по стеллажам, заполненным книгами, среди которых, как мне показалось, едва ли не половину составляли разного рода юридические справочники.

Я сел в предложенное мне кресло и выложил на стол газету – ту самую, с фотографией бандитского главаря и крупной надписью над ней: «Евгений Колодин помог арестовать преступного авторитета». Орехов увидел заголовок, саму фотографию, перевел взгляд на меня – и вот теперь-то узнал своего гостя. Надо было видеть его лицо в эту минуту. Недоумение, испуг и еще что-то, чему я вряд ли смог бы подыскать определение.

– Не бойся, – сказал я. – Я не сбежал. Меня выпустили – под подписку о невыезде.

Это обстоятельство, наверное, не очень его успокоило, и все же испуга в глазах поубавилось.

– Братва меня в беде не бросила, – сообщил я. – Сделали все, что было в их силах. Но они не волшебники, и я поэтому до сих пор под статьей хожу. Не отвертеться мне, если не поможешь.

Я выразительно посмотрел на собеседника. В Орехове боролись сейчас два чувства. Одно подсказывало ему, что странного гостя надо выгнать. А второе не менее резонно говорило, что выгнать надо немедля. Мне пришлось вмешаться, чтобы предупредить возможные глупости с его стороны.

– Ты должен мне помочь, – как о чем-то само собой разумеющемся сказал я. – Как-никак в одной упряжке идем.

Последняя моя фраза повергла Орехова в совершеннейший шок. Он пытался постичь смысл услышанного – и не мог. Ясно было, что сказано нечто очень неприятное для него, но в чем тут подвох – это еще надо было расшифровать.

– Ты только не пытайся увильнуть, – посоветовал я. – Ты со своей стороны алекперовских хозяев прикрывал, я – со своей, но батрачили-то на одного человека.

Это был едва ли не самый опасный момент. Если я что-то понял не так или где-то просчитался – все должно было рухнуть с этой моей фразой. Все подозрения в отношении Орехова были основаны лишь на свидетельствах Мартынова и на поступках самого Орехова, которые удивительно четко укладывались в схему его возможных действий, если предполагать, что он действительно не по собственной инициативе взял меня в оборот.

– Вот мне хозяин и посоветовал обратиться к тебе, – с отчаянностью висельника продолжал я гнуть свое. – Свяжись, говорит, с Ореховым. Он же в прокуратуре работает, вот пусть и подскажет, как от тюрьмы лучше отвертеться.

На Орехова сейчас нельзя было смотреть без сострадания. Потемнел лицом, будто ему только что зачитали приговор и впереди – ничего, кроме долгих лет отсидки.

– Я не совсем понимаю, о чем идет речь, – проявил он осторожность.

Но он сейчас совершил большую ошибку. Если бы он меня выгнал, или пригрозил милицией, или хотя бы просто заорал и затопал ногами – все это можно было бы расценить как косвенное подтверждение его невиновности. Но он ничего этого не сделал. Он попросту тянул время и пытался прояснить для себя, кто таков его гость и что этот гость о нем, Орехове, знает. Он боялся, что, выгнав меня, он просчитается, и этот страх выдавал его с головой.

– Я тебе сейчас объясню, о чем идет речь, – кивнул я. – Мне шьют статью по организованной преступности. Пренеприятное, скажу тебе, дело. И я хочу, чтобы ты мне помог. Кроме меня, этого хочет еще и хозяин.

Он старался не смотреть на меня. Уставился в пол и задумался. И такой расклад был ему страшен, и этакого он опасался. А мне от него ничего особенного не было нужно. Только подтверждение того, что он действительно на кого-то работал. За тем я и пришел.

– Обратитесь к адвокату, – очнулся Орехов. – Я могу порекомендовать вам опытного юриста.

Значит, уже выстроил план своих дальнейших действий. Я его тотчас же раскусил. Сам не хочет ни во что ввязываться, боится, но еще больше боится неведомого мне хозяина, поэтому изъявлял готовность принять участие в моей судьбе – помочь с адвокатом. И в то же время старательно удерживается в рамках закона, пытаясь оградить себя от возможных неприятностей.

Но я его тотчас разочаровал.

– Ты не чуди! – посоветовал я и нехорошо усмехнулся. – Какой адвокат? О суде и речи быть не может! Ты должен дело закрыть! – Я выдержал небольшую паузу. – Или хочешь встретиться с хозяином?

Это можно было расценить как угрозу. Я увидел, как пошло пятнами лицо моего собеседника. Испугался. Вот сейчас из него и надо было выжимать все, что требовалось.

– Хозяин тобой и так недоволен, – сказал я. – Из-за того, что ты так промахнулся с этим пацаном с телевидения. – Я ткнул пальцем в заголовок статьи в «Коммерсанте», где была моя фамилия. – Если бы ты навешал на Колодина собак, как хотел хозяин, ни я, ни кто-либо из моих ребят не пострадал бы.

Я увидел его глаза и понял, что Мартынов был совершенно прав! Стопроцентное попадание! Был, был хозяин! И был приказ стереть меня в порошок! Как жаль, что этот ореховский взгляд нельзя было сейчас запечатлеть на видеокассету!

– Случилась накладка, – выдавил из себя Орехов.

Вот сейчас он должен был сказать самое главное. То, ради чего я сюда и пришел. Я разволновался и даже подался вперед, с трепетом ожидая продолжения фразы. И в этот момент у меня из-за пазухи выпал диктофон. Катастрофа – другого слова не подобрать. Я поднял глаза на Орехова. Он был не просто изумлен. Настоящий шок. Я подумал, что успею покинуть поле битвы прежде, чем мой противник придет в себя, подхватил с пола диктофон и поднялся, но тут Орехов проявил готовность действовать. Очнулся раньше, чем я предполагал. Он тоже поднялся, и к двери он находился ближе, чем я. Похоже, не собирался меня выпускать. Встанет в дверях, жену попросит позвонить в милицию – такими ему представлялись, наверное, его действия в ближайшие несколько минут. Но он не знал о моем пистолете. Я постарался восполнить пробел в его знаниях. Вытащил пистолет из кармана и поднял его на уровень ореховской груди. Пистолет был газовый, но в сумерках, которые царили в кабинете, Орехов не мог этого обнаружить.

– Сядь! – со всей возможной в этой ситуации сдержанностью произнес я. – Иначе прострелю тебе башку!

Он рухнул в кресло, как будто ноги вдруг перестали ему повиноваться.

Я выскользнул в прихожую. Телефон был здесь. Я оборвал провод и направился к выходу. На шум выглянула хозяйка.

– Всего хорошего! – буркнул я.

Пистолет я старался держать так, чтобы она его не видела. Не хотелось пугать понапрасну несчастную женщину.

Я не стал дожидаться лифта, а сбежал вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступеней.

Светлана ожидала меня в машине за углом дома. Я ввалился в салон и выдохнул:

– Гони!

– Получилось? – спросила Светлана.

– Сейчас посмотрим.

Мы ехали и слушали записанную на диктофон нашу с Ореховым беседу. В том месте, где послышался стук упавшего на пол диктофона, я печально вздохнул и сообщил:

– Все, больше не будет ничего интересного.

– Эта пленка не может служить доказательством, – сказала Светлана. – Орехов не сказал ничего такого, что можно было бы использовать против него.

– Я видел выражение его лица! И его взгляд!

– Но это видел только ты.

– Неважно! Теперь-то я знаю, что он действительно выполнял чью-то волю. И это знание развязывает мне руки.

– Значит, война?

– Война! – подтвердил я. – До победного конца! Либо я, либо он!

37

Прошла неделя. По доходившим до меня слухам, Орехов озлился и разыскивал меня повсюду. Но нигде не появилось моих фотографий с надписью «Разыскивается», и в прессу прокуратура не передавала никаких материалов, способных меня скомпрометировать. Мартынов считал, что это хороший признак. Орехов действовал против меня по собственной инициативе, едва ли не в одиночку, и это показывало, что серьезной поддержки в стенах самой прокуратуры у него сейчас нет.

– Все, кто хоть каким-то боком был к этому причастен, ушли в тень, – объяснял мне Мартынов. – Почувствовали, что что-то здесь не то, и отшатнулись от Орехова. Теперь выжидают – не сломает ли он себе шею. Он остался один, и для него единственное спасение – схватить тебя и скоренько завершить дело о злополучном патроне. Когда ты сядешь, он будет прощен. Если же нет – ему припомнят эту историю. Его накажут с демонстративной безжалостностью, чтобы показать, что к творимым им безобразиям не имеют никакого отношения.

Мы с Ореховым оказались в очень схожих условиях. Были зеркальным отражением друг друга. Оба хотели взять верх над противником, и для обоих это был едва ли не вопрос жизни и смерти.

Я старался проявлять максимальную осторожность и нигде не появлялся. Все, что требовалось для подготовки очередных съемок, выполняли Светлана, Илья и Дима. Но в самих съемках я принял участие. Договорились снять очередной сюжет без особой помпы, скромно, чтобы не привлекать излишнего внимания, – по городу рыскали ореховские ищейки, и Демин даже смог однажды обнаружить прицепившийся за ним «хвост».

На съемки я, естественно, поехал не со своим лицом. Из меня сделали дядьку лет сорока – с непростой судьбой и любителя выпить. Когда я взглянул на себя в зеркало, то понял, что могу служить наглядным пособием при чтении лекций об опасности нездорового образа жизни.

– Ну вы и покуражились сегодня надо мной, – попенял я нашим гримершам. – Могли бы соорудить что-нибудь поприличнее.

– Поприличнее – это когда ты совсем без грима, – льстиво ответили мне.

Пришлось смириться.

Местом съемок на этот раз выбрали телемастерскую. Дело в том, что человеку, которого мы собирались разыграть, незадолго перед тем подарили на работе телевизор, да не простой, а японский – «Панасоник». И поскольку подобное случается не каждый день и, как вы понимаете, не со всеми, наш будущий герой был не просто горд – он был счастлив. Его родные под большим секретом поведали нам о том, что Забродин – такая фамилия была у нашего героя – успел обзвонить всех своих родственников, даже иногородних, и сообщить о свалившемся на него счастье. Тем же, у кого телефонов не было, он разослал письма, в которых писал о своем житье-бытье, в дальнейшем плавно переходя на сообщение о «Панасонике» и обсуждение того, как его, Забродина, жизнь с этой самой минуты изменилась. Учитывая, что Забродин не писал родне письма как минимум последние десять лет, можно было понять, что для него этот «Панасоник» значил. Наверное, именно поэтому Демину и пришла в голову мысль использовать в нашем сюжете забродинский телевизор.

– Ударим по больному! – предложил он.

– Жестоко! – пыталась протестовать Светлана.

– Переживет! – ответил безжалостный Демин. – Пора уже и интеллигенцию прижать к ногтю! Мы все снимаем сюжеты с участием простых трудяг, людей от станка, а вшивая интеллигенция похихикивает и потирает радостно руки! Так вот пускай побывает в шкуре…

– Не юродствуй, – попросила Светлана. – Давай говорить серьезно.

– А я и говорю серьезно, – ответил Демин и засмеялся. – Честно, очень уж мне хочется за этим Забродиным понаблюдать.

– Он прав, – согласился я. – Мы ведь снимаем типажи. Всегда подбираем для съемок человека, который очень узнаваем. Он как будто живет в соседнем подъезде. И вот эта узнаваемость играет нам на руку. Так зритель быстрее схватывает нашу задумку. И этот Забродин – просто находка. Из проектного института, инженер, потомственный интеллигент. Ведь это особый сорт людей, продукт большого города. Любит комфорт и не любит конфликтных ситуаций. Если в очереди начинается крик и гвалт, он морщится, старательно демонстрирует свое неодобрение. Если где-то драка, он не бежит туда смотреть, что происходит, а стремительно ретируется. Пьяных он не любит, но заискивает перед подвыпившим соседом – чтоб не рассориться. А если уж попал в конфликтную ситуацию – как правило, теряется и поступает совсем не так, как тот же самый сосед, у которого пять классов образования.

Я обвел взглядом своих соратников.

– Ну? Видели ведь таких?

– Да мы и сами такие, – призналась Светлана.

– Вот и посмотришь на себя со стороны, – заключил я.

Забродин действительно оказался именно таким, каким я себе его представлял. Не очень-то и старый, но с сединой в волосах. Немодные очки и такой же немодный костюм серого цвета с едва заметным узором – полоской. В руке – журнал. А в глазах – потомственная интеллигентская кротость. Он вошел в мастерскую и долго стоял у стойки, не смея потревожить Демина. Демин сегодня был у нас телемастером и сейчас сосредоточенно исследовал внутренности какого-то допотопного телеаппарата. В этом деле он, конечно, ничего не смыслил, и единственной целью его манипуляций было дождаться хоть каких-нибудь забродинских слов – после этого Демин должен был поднять голову и вступить в беседу, как и было предусмотрено сценарием. Но вот что не было предусмотрено сценарием, так это степень застенчивости нашего героя, и Демин, вконец изведясь, был вынужден лично проявить инициативу. Оторвался от своего увлекательного занятия и осведомился неприветливым голосом:

– Чё? Проблемы?

И взгляд у него был не очень-то добрый. Обычный взгляд человека, утомленного работой в сфере одного из самых ненавязчивых сервисов в мире. Привыкший к подобному обращению Забродин судорожно вздохнул и коротко сообщил:

– Телевизор.

– Чё – телевизор?

– Поломался.

– Ломаются девушки, – поделился итогом своих многолетних наблюдений за жизнью Демин. – А телевизоры выходят из строя.

– Да, вы правы, безусловно, – изобразил подобие улыбки Забродин.

Помялся. Демин терпеливо ждал.

– Он в машине, – сообщил наконец Забродин.

– Кто в машине?

– Телевизор, – ответил Забродин и показал рукой куда-то за спину, чтобы было понятнее.

– Так неси.

– Я один.

– И я один, – мягко ответил Демин, глядя на клиента ласковым взглядом.

Этим взглядом он хотел сказать, что один плюс один – это, конечно, всегда два, но чтобы сие арифметическое действие совершилось, нужно – что?

– Я заплачу, – сказал догадливый Забродин.

– А я и не сомневался, – сообщил ему Илья.

Они вышли на улицу, где на заднем сиденье старенькой забродинской машины покоился «неисправный» телевизор. Еще пару дней назад «Панасоник» работал так, как и положено работать японской технике – и картинка была что надо, и звук не пропадал, – но подосланный нами «диверсант» с разрешения действовавшей с нами заодно забродинской тещи что-то там подкрутил, и «Панасоник» перестал включаться. Теща подсказала безутешному Забродину телефончик телемастерской – и наш герой попал в тщательно сооруженную ловушку.

Когда телевизор внесли в мастерскую, здесь уже присутствовали новые действующие лица. Дима изображал деминского напарника, на нем даже был такой же грязный синий халат, как и на Илье, а еще один член нашей съемочной группы – молодой, двадцати с небольшим лет, парнишка – был облачен в дорогой костюм и не менее шикарный галстук, который стоил едва ли не половину цены костюма. Этот парнишка был учтив и приветлив и являл собой полную противоположность «телемастерам», которые, судя по их лицам, просыхали только в те дни, в которые находились под отеческим присмотром работников медвытрезвителя.

«Панасоник» водрузили на стол. Дима тотчас отвлек клиента, заняв его совместным заполнением квитанции. Тем временем забродинский телевизор был заменен точно таким же. Мы исповедовали принцип покойного Самсонова: никогда не портить вещи, принадлежащие нашим героям. Забродин, впрочем, об этом ничего не знал, и для него все должно было происходить всерьез.

Когда с заполнением квитанции было покончено, из-за спины Забродина вынырнул тот самый молодой человек в дорогом костюме. В руках он держал пачку каких-то бланков и при этом улыбался улыбкой человека, пытающегося всучить клиенту какой-нибудь супертовар – супершвабру, к примеру, – который совершенно не нужен человеку из-за своих заведомо сомнительных потребительских качеств.

– Я из общества потребителей, – сообщил с восторженной улыбкой парень в дорогом костюме. – Предлагаю оформить договор на тестирование вашего телеприемника.

– Не надо мне никакого тестирования! – поспешно заявил Забродин и даже нахмурился.

Я его прекрасно понимал. Во-первых, если тебе улыбаются широко и ободряюще, значит, хотят вытянуть из тебя деньги. Об этом знает каждый русский человек. Во-вторых, Забродина, пережившего перестройку, павловскую денежную реформу и потерю денег в одной из небезызвестных финансовых пирамид, теперь не так-то просто было втянуть в сомнительное предприятие. Он был научен, что ничто не дается человеку даром, без последующей расплаты, и с этим убеждением он, я думаю, должен был прийти и к смертному одру. Так что мы ожидали подобной реакции и были к этому готовы.

– Вы меня не поняли, – сказал представитель общества потребителей и улыбнулся еще шире, чем прежде, хотя мне казалось, что это уже невозможно. – Тестирование производится совершенно бесплатно.

– Бесплатным бывает только сыр в мышеловке, – продемонстрировал эрудицию потомственный интеллигент Забродин.

– Вы правы, – ответил ему собеседник. – Ничего бесплатного в нашей жизни нет. Но для вас, лично для вас, тестирование действительно не будет стоить ни копейки. Потому что его оплачивает союз производителей теле– и радиоаппаратуры России.

Голос его становился все более доверительным.

– Этот союз, обеспокоенный засильем импортной техники, пытается найти управу на зарубежных производителей. И один из путей – доказать, что не такую уж качественную продукцию завозят в Россию.

Вот теперь Забродин – я видел это по его глазам, наблюдая за ним из своего укрытия, – что-то начал понимать. Перекрыть кислород зарвавшимся капиталистам, травящим наших детей черт знает из чего сделанными «сникерсами» и наводняющими страну нераспроданными остатками своей залежалой продукции, – это было ему понятно и близко. Правда, его смущало то, что свой-то «Панасоник» он считал вещью очень даже неплохой, хотя тот вот действительно чего-то сломался, но это, как он считал, явление разовое и нетипичное. И еще – Забродин во всем происходящем пока не видел ничего интересного для себя лично. Но и это мы предусмотрели, разрабатывая сценарий. И наш «представитель общества потребителей» уже плел паутину, глядя на Забродина ясным взором честных глаз и улыбаясь так широко, словно хотел, чтобы его улыбка разбежалась до ушей.

– Но самое главное, – говорил он, – это то, что вы сможете получить компенсацию от производителя, если ваш телеприемник не будет по своим характеристикам соответствовать декларируемым нормам.

Представитель общества потребителей продемонстрировал толстенный фолиант, испещренный иероглифами.

– Мы поможем вам составить иск, и вам выплатят большие деньги. – Он подумал и поправился: – Очень большие деньги.

– За что? – спросил осторожный Забродин.

– За моральный ущерб.

За моральный ущерб – это было Забродину знакомо. Слышал не раз. Где-то там, в чужой жизни, о которой он знал только понаслышке, хорошо и вольготно живущие люди очень пеклись о своем душевном спокойствии, и если кто-то по умыслу, а чаще просто по неосторожности это их спокойствие нарушал – тот тотчас расплачивался за нанесенные обиды звонкой монетой.

– И что – заплатят? – с нарождающейся надеждой поинтересовался Забродин.

– Еще как! – с чувством сказал представитель общества потребителей. – Мы уже вчинили восемь исков, и все были удовлетворены.

– И деньги большие?

– Последняя по времени выплата – десять тысяч долларов. Ее получила старушка, на кофеварке которой ленточка с названием фирмы по недосмотру производителя была наклеена вверх ногами.

– И за это – десять тысяч? – обмер Забродин.

– А как же! Введение потребителя в заблуждение, чреватое получением физических травм! Пункт седьмой всеобщей декларации прав потребителей! Сами подумайте! Старушка ведь могла решить, что кофеварку надо держать вверх ногами. Так, чтобы название фирмы читалось правильно. И вот она наливает кипяток, и этот кипяток…

Парень сделал страшные глаза.

– А ведь правда, – пробормотал Забродин и с надеждой посмотрел на свой телевизор.

Кажется, он даже опечалился, обнаружив, что слово «Панасоник» читается так, как положено. Но представитель общества потребителей тотчас добавил ему оптимизма, сказав:

– Мы проверяем более ста параметров. И если хотя бы один из них не соответствует…

– Тогда можно надеяться?

– Ха! – не сдержал восторга парень. – Да в таком случае считайте, что деньги у вас в кармане!

Подошел Демин.

– Готово, – буркнул он и положил перед Забродиным квитанцию с проставленной в ней суммой оплаты за ремонт.

Забродин взглянул на цифру и приятно удивился.

– Так дешево? – сказал он.

– Там у вас контакт отошел. За что же деньги брать?

– А тестировать будем? – гнул свое представитель общества потребителей.

– Будем! – решился Забродин.

Был еще один вопрос, который чрезвычайно его волновал.

– Вот вы иск будете составлять, – сказал он. – А что-нибудь за это вы берете?

– Сорок процентов от суммы иска, если вы получите от производителей деньги.

Я видел, как пошло пятнами лицо нашего героя. Он хотел сказать, что это грабеж, и был бы совершенно прав, но врожденная интеллигентность не позволила ему так поступить, и он лишь насупился. Вот теперь он окончательно, кажется, поверил в реальность происходящего. Нахрапистость и лихоимство ушлых людей – это было так знакомо и привычно. Как и осознание собственного бессилия. А и то правда – как он сможет заполучить деньги без помощи этих ребят?

– Подписывайте, – предложил представитель общества потребителей.

Забродин придвинул к себе бланки и стал читать текст.

– Вот здесь, – ткнул он пальцем и посмотрел на собеседника подозрительно. – Это что такое? «Исполнитель не несет ответственности за возможные последствия тестирования». «Исполнитель» – это кто?

– Это мы, – ответил представитель общества потребителей и обвел рукой пространство вокруг себя.

– И как же это понимать? – потряс бланком почуявший неладное Забродин.

– Вот мы найдем какое-то несоответствие в вашем телевизоре, а вы на нас в суд подадите. Скажете, что мы нанесли вам душевную травму, сообщив о каких-то неполадках. Раньше, мол, вы жили спокойно, ни о чем не думая, теперь вот ночей не спите и совсем извелись, за что и требуете взыскать с нас энную сумму.

Звучало, конечно, не очень убедительно, но что-то там такое говорилось о десяти тысячах долларов, которые получила ушлая старушка… И Забродин, немного помявшись, подписал бумаги. Но он еще не знал, что последует дальше.

Представитель общества потребителей выдернул у него из-под руки бланки с подписями и сказал с озабоченным видом:

– Теперь лишь бы не оказалось, что это какая-нибудь левая сборка.

– Какая, простите, сборка? – уточнил не подозревающий о надвигающемся на него кошмаре Забродин.

– Левая, – ответил ему собеседник, и глаза его опечалились. – Большое количество аппаратуры собирается не на заводах истинного изготовителя, а в подпольных цехах где-нибудь в азиатской деревушке.

– Там написано: «Сделано в Японии»! – взволновался Забродин.

– Написано может быть все что угодно. А истина устанавливается только тестированием. Мы проводим специальные тесты, которые показывают, действительно ли это оригинальная продукция иди же подделка.

– А если выяснится, что подделка?

– Тогда иск подавать бессмысленно, – пожал плечами представитель общества потребителей. – Если это подделка, то о какой ответственности производителя может идти речь?

Появился Демин.

– Ну чё? – спросил он.

– Готовьте аппарат к тестированию. Товарищ подписал договор.

– Это мы щас! – сообщил Демин и дохнул на Забродина перегаром.

– Вот этот товарищ и проводит тестирование? – с подозрением осведомился Забродин, когда Илья ушел.

– Да. Специалист высокой квалификации, – отрекомендовал Илью представитель общества потребителей. – Раньше обслуживал космическую технику, сейчас вот работает у нас.

Забродин ответил собеседнику взглядом, в котором читалось сомнение. Поскольку сомнений, судя по всему, в его душе все добавлялось и добавлялось, он направился туда, где готовился к тестированию его «Панасоник». То, что Забродин увидел, повергло его в совершеннейший шок. Демин как раз поболтал кисточкой в заляпанной белой краской баночке и этой кисточкой небрежно вывел какой-то номер на черном боку «Панасоника». Краска была жидковата и струйками побежала по матовому пластику. Тем временем суетящийся тут же Дима сфотографировал телевизор. Фотовспышка при этом ослепительно сверкнула.

– Что вы делаете? – пробормотал потрясенный Забродин.

А парень в дорогом костюме был уже тут как тут.

– Это они проставили регистрационный номер, – сообщил он. – Все этапы тестирования фиксируются на пленку, и необходимо, чтобы…

– Что они натворили? – севшим голосом сказал Забродин и обернул к собеседнику побледневшее лицо.

– Не надо волноваться, прошу вас!

Волноваться действительно пока не следовало. Потому что впереди нашего незадачливого клиента поджидали новые испытания. Пока он ужасался, «мастера» уже подцепили телевизор со светящимся экраном к какому-то крюку и приподняли его на полметра от поверхности стола. В том, что высота составляла полметра, не могло быть никаких сомнений, потому что рядом была укреплена линейка с отчетливо проставленными метками. Эту линейку и висящий рядом телевизор Дима тотчас сфотографировал. Забродин наблюдал за происходящим остановившимся взглядом. Ему давно следовало бы догадаться, что сейчас произойдет, да он и догадался, быть может, но только отказывался верить собственной догадке – слишком ужасной и неправдоподобной она ему казалась. Но Демин без промедления продемонстрировал ему, что в жизни всякое случается, даже то, что кажется совершенно невозможным.

– Ну чё? – сказал Илья. – Начнем?

И прежде чем Забродин успел произнести хоть слово, телевизор рухнул на стол. Экран погас, пластиковый корпус лопнул.

– Все ясно, – вздохнул представитель общества потребителей. – Левая сборка, как я и предполагал.

Забродин хватал ртом воздух, силясь что-то сказать, но дара речи он, кажется, лишился начисто.

– Да, это вы его здорово уделали, – признал заведующий телемастерской. – Теперь уж и не очухается, наверное.

Он стоял рядом со мной и через полупрозрачное стекло наблюдал за происходящим.

– Вы же мне телевизор угробили! – обрел дар речи Забродин.

При этом он нервно мял в руках свой журнал, будто оценивал, достаточно ли это твердая штука и возможно ли с ее помощью лишить жизни обидчиков.

– Вы его разбили!

– Левая сборка, – пожал плечами представитель общества потребителей. – При чем же здесь мы?

А сам тем временем пятился прочь от явно теряющего рассудок клиента. Один только Демин не бросил бедолагу на произвол судьбы.

– Да ты не волнуйся, – посоветовал он. – Подумаешь, телевизор у него рассыпался! Я его тебе в два счета починю. Хочешь? У меня и детали запасные есть. Три сотни, и твой телевизор – как новый.

– Три сотни чего? – осведомился Забродин.

Он произнес эту фразу так тихо, что Светлана, которая писала звук, поджала губы и неодобрительно покачала головой.

– Нормальные люди все сейчас оценивают в долларах, – сообщил непонятливому клиенту Демин.

Вот теперь-то Забродину все стало ясно. И про тестирование он все понял, и про бесплатность услуги.

– Так вы специально! – пробормотал он, мертвея лицом. – Вы на мне нажиться захотели! И для этого разбили телевизор!

Я всегда считал, что едва ли не самое страшное существо – это внезапно озлившийся русский интеллигент. Замордованный жизнью и безответный, он молчаливо сносит многочисленные обиды, а нерастраченная злость все копится и копится в нем – до поры. И вот наступает миг, когда эта адская смесь выплескивается, иногда даже по совершенно пустячному поводу, и тогда горе человеку, на голову которого обрушивается столь долго копившийся гнев. Демин, кажется, никогда об этом не задумывался, поэтому не проявил осторожности и тотчас был за это наказан, пропустив удар в лицо. Это даже нельзя было назвать ударом – неумеха Забродин ткнул в лицо Илье растопыренной пятерней, и потому деминской физиономии не было нанесено никаких видимых повреждений, а в следующий миг Демин уже все понял и стремительно отступал. Он отступал бы еще стремительнее, если бы не Дима и «представитель общества потребителей», которые несколько его опередили и теперь, суетясь и толкаясь, невольно перекрывали Демину путь для спешного бегства с места событий. Наконец они оказались за стойкой и даже закрыли за собой небольшую дверцу, и теперь Забродин был по одну сторону барьера, а они втроем – по другую.

– Ну чё ты, мужик? – попенял клиенту Демин.

И «представитель общества потребителей» тоже подключился к разговору.

– Какие к нам претензии? – с вызовом осведомился он. – Вы же подписали бумагу о том, что мы не отвечаем за результаты тестирования! – И он помахал над головой бланками договоров.

Забродин задохнулся от бешенства. Заведующий мастерской обеспокоенно посмотрел на меня.

– Все нормально, – шепнул я ему. – Все будет хорошо.

– Нет, хорошо не будет, – покачал головой заведующий.

Чутье его не обмануло.

– Новый телевизор! – с рычанием потребовал Забродин. – Или я разнесу вашу богадельню к чертовой бабушке.

Выдача нового телевизора пока что не была предусмотрена сценарием, о чем Демин, хоть и иносказательно, тут же сообщил клиенту. Он просто сложил из пальцев кукиш и продемонстрировал эту незамысловатую фигуру Забродину. Вот это он сделал совершенно напрасно. Забродин взревел и бросился к стеллажам, где были выставлены принятые в ремонт аппараты. Заведующий мастерской охнул и вцепился в мой рукав. Я еще успел сказать, что мы оплатим все убытки, и тут Забродин грохнул преотличнейший «Филипс». Заведующий покачнулся, но на ногах устоял.

– Платим за все! – подбодрил я его.

А Забродин уже превратил в груду осколков «Самсунг» и видеоплейер «Джи-ви-си».

Заведующий, презрев наш с ним уговор, пытался выйти из укрытия и остановить этот кошмар, но ноги его не слушались, подкашивались, и мне не стоило больших усилий удерживать его подле себя.

Разгромив еще пару дорогих аппаратов, Забродин неожиданно утратил азарт и теперь стоял посреди учиненного им разгрома с усталым и даже, как мне казалось, несколько испуганным видом. Демин, похоже, тоже уловил происшедшую с буйным клиентом перемену и приподнялся за стойкой, за которой прятался.

– Та-а-ак, – протянул он, обозрев поле битвы. – Неплохо это у тебя получилось. – Помолчал, прикидывая возможные последствия. – Условным наказанием тебе, наверное, уже не отделаться.

Он посмотрел на Диму, тоже вынырнувшего из-под стойки.

– Пару лет строгого режима ему дадут за это? Как думаешь?

– Ну что ты! – сказал Дима. – У меня сосед на остановке скамейку сломал. Той скамейке пять копеек цена. Так дали три года. А здесь – ты посмотри! – Он указал на учиненный разгром.

– Хватит! – умоляюще прошептал заведующий. – Прошу вас, остановите их, иначе этот человек разгромит мое ателье окончательно.

Я же сейчас не столько боялся за его ателье, сколько за Забродина. Он был уже совсем плох. Мало того что лишился телевизора, так еще и заработал срок. Я выглянул в соседнюю комнату и жестом показал нашему актеру – тебе пора выйти. Этот парень был загримирован под меня и должен был сообщить бедолаге Забродину, что странная сказка закончилась и все теперь будет хорошо. Парень взял в руки микрофон и направился к месту событий. Он вышел к стойке и приветливо улыбнулся Забродину. Предполагалось, что наш герой охнет, смущенно засмеется и пригрозит нам карами небесными – то есть все будет так, как это бывало и прежде. Но сегодня все сложилось иначе. Вид улыбающегося телеведущего подействовал на Забродина так же, как деминский кукиш пять минут назад. Он зарычал и бросился на обидчиков. Наверное, он не оставил бы в живых никого – если бы не упал. Зацепился ногой за обломки им же разбитого телевизора и оказался на полу. Он упал и больше уже не шевелился, я даже подумал, что он, возможно, сильно ушибся, но через некоторое время, показавшееся мне вечностью, Забродин пробормотал, не поднимая головы:

– Ух, что же я с вами сделаю!

Меня успокаивало то, что письмо на телевидение с предложением разыграть Забродина прислала его теща. Тещу Забродин, насколько мне было известно, побаивался, и сомнений в том, что скандал будет замят, у меня по этой причине совершенно не было. Но все-таки я счел за лучшее лично выйти к нашему герою. Он все еще был плох, но я сумел уговорить его выйти на улицу и сняться со всей нашей группой на память. Мы с ним шли впереди, за нами спешили операторы со своими камерами, и уже за ними – предусмотрительно отставшие Дима, Илья и «представитель общества потребителей».

Выйдя из мастерской, мы с Забродиным встали на тротуаре, и я его обнял за плечи – хотел, чтобы сначала нас сняли вдвоем. Он выглядел потерянным и ни на что, похоже, не реагировал.

– Веселее! – попросил я. – Ну что вы, в самом деле?

И больше ничего я сказать не успел. За нашими спинами громыхнуло так оглушительно, что в первое мгновение я потерял способность слышать. Я оглянулся. Наш фургон, на котором мы всегда ездили на съемки, пылал, развороченный чудовищной силы взрывом.

– Снимайте! – завопил я операторам. – Снимайте все это!

Я видел лицо стоявшего за спинами операторов Демина – совершенно белое, ни кровинки – как маска.

38

Я успел уехать с места происшествия до прибытия первого милицейского наряда. Демин едва ли не силой затолкал меня в машину.

– Еще не хватало, чтобы тебя сцапали, – мрачно напутствовал он меня. – Так что сиди тихо, без кваканья.

Квакать я совершенно не собирался. Потому что у меня были более важные дела. Взрыв фургона означал начало войны против нас.

Вечером Демин привез ко мне Мартынова. Тот выглядел взвинченным и усталым.

– Допрыгался? – осведомился он, едва переступив порог моей «конспиративной» квартиры.

– Это наши правоохранительные органы так нас защищают от бандитов, – огрызнулся я.

– Ты других не обвиняй, если у самого голова не думает!

– Думает! – осерчал я.

– Черта лысого она у тебя думает! Говорил же тебе – исчезни. А ты вместо этого с заявлениями по телевидению выступаешь. И с какими заявлениями!

– Думаете, причина в моем выступлении? Том самом, в котором я пообещал добраться до организаторов этой ореховской возни?

– Конечно! – убежденно сказал Мартынов. – Ты фактически объявил им войну. Они поняли, что от тебя слишком много беспокойства, и приняли меры.

Демин таращился на Мартынова и выглядел довольно испуганным. То ли никогда прежде не видел такого сердитого Мартынова, то ли еще не отошел от пережитого на месте взрыва шока. Это я стоял спиной к фургону, а Илья момент взрыва видел собственными глазами. Зрелище, наверное, не для слабонервных.

– В общем, так, – со вздохом сказал Мартынов. – Полчаса тебе на сборы, и чтоб духу твоего в Москве не было.

– Стоп, стоп, стоп! – воздел я руки к потолку. – К чему такая спешка? С этим городом меня связывает столько нитей, что так сразу их и не оборвешь.

Мартынов подозрительно посмотрел на меня.

– Не юродствуй, – проворчал он. – Дела плохи.

– Я понимаю.

– Нет, ты не понимаешь. Я не ожидал, честно говоря, что они, эти люди, решатся выйти из подполья, но, как видишь, это произошло.

– Неужели я так для них опасен?

– Это у них от вседозволенности, Женя. Люди ворочают огромными деньжищами, и начиная с какого-то момента им уже кажется, что они могут все. Почти что боги. А тут некстати на телеэкране появляешься ты и грозишь богам карами, потрясая при этом своими некрупными кулачками.

– Ну, не так уж комично я выгляжу.

– Выглядишь ты геройски, – признал Мартынов.

Я понял, что он опять начал заводиться, и поэтому примирительно сказал:

– Хорошо, с этим ясно. Но на что они рассчитывают? Ведь если меня убьют, шум будет большой.

– А любой шум имеет свойство затихать, – сообщил Мартынов. – Так что это им совсем не страшно.

– Ваши подопечные до сих пор молчат?

Мартынов понял, что я спрашиваю его о захваченных ранее бандитах.

– «Отморозки» уже поплыли. Показания дают с такой скоростью, что мы записывать не успеваем. – Мартынов невесело усмехнулся. – Исполнителей убийства Алекперова уже нашли, так что с этим делом все более-менее ясно. Все подтвердилось, кстати: они прослушивали алекперовский телефон, вот почему вычислили его в том ресторанчике.

– Хоть здесь Орехов ко мне претензий не будет иметь, – буркнул я.

– Он все равно тебя съест.

– А вы не стращайте!

– Да больно мне надо.

Мартынов вдруг резко наклонился ко мне и сказал по-отечески добрым голосом, заглядывая в глаза:

– Уезжай, Женя!

Повисла пауза. Мы долго молчали, глядя в глаза друг другу. Потом Мартынов вздохнул и отстранился. Все понял без слов.

– Ну зачем же мне уезжать? – мягко сказал я. – Это ведь все равно что признать свою вину.

– А ты ее и так признаешь, – уже в который раз рассердился Мартынов. – Вот только Орехов до тебя доберется…

– Я до него первым доберусь.

– Ну-ну. Я ему об этом завтра скажу в прокуратуре. То-то он обрадуется.

Мне захотелось хоть чем-то его отвлечь.

– А вторая банда? – спросил я. – С ними все получается?

– Тоже уже дают показания. Но вот стрелка того мы никак не найдем.

– Который двоих наших застрелил?

– Да. Это «спящий убийца».

Я непонимающе взглянул на него.

– Это особый сорт киллеров. Тихие, неприметные люди. Деньгами не сорят, на Канарах не отдыхают. За плечами, как правило, армия. После армии – работа в спокойном и совсем не престижном месте. Со стороны посмотришь – обычная биография. В этом их ценность. У нас ведь как? Случилось громкое убийство – тут же начинают проверять всех, кто выехал за границу, оперативники прочесывают злачные места, от осведомителей в преступном мире требуют докладов едва ли не ежечасно. А толку никакого. Потому что убийца на следующий день не просаживает свой кровавый гонорар в кабаке, а выходит на работу – как всегда. И все – его нет. Впал в спячку до следующего заказа.

– Но этот-то уже засветился, – заметил я.

– А толку? Ищем, но пока – полный ноль. Залег на дно.

– И арестованные бандиты ничего не знают?

– Ничего. Один только главарь знал об этом человеке, да и тех сведений всего-то – имя да телефон домашний.

– Может, это он и проделал? – вдруг осенило меня.

– Ты о чем?

– О сегодняшнем взрыве!

– Не думаю.

– Ну почему же? – проявил я упрямство.

– По двум причинам. Во-первых, ему сейчас опасно высовываться. Во-вторых, покушение почти наверняка заказное. То есть исполнитель и заказчик – разные люди. И этот самый «спящий убийца» исполнителем никак быть не может. На него выйти очень сложно, понимаешь? Он сам по себе. Волк-одиночка. Не его ищут, чтобы сделать заказ, а он сам приходит и предлагает свои услуги.

– Вот он и пришел. И предложил.

– Нет, – покачал головой Мартынов. – Говорю же – он сейчас отлеживается. Нельзя ему высовываться, он и сам это понимает. Парень неглупый, я думаю.

– Значит, не он?

– Думаю, нет.

И опять Мартынов придвинулся до мне.

– Не сявки тобой занимаются, Жень. Хотя и сплоховали – со взрывом-то.

– Почему сплоховали? – удивился я.

– Потому что ничем их взрыв кончился. Пшиком.

– А в том не их вина, – усмехнулся я. – Они-то как раз все точно рассчитали. Мы давно уже должны были в том фургоне ехать, да только вот со съемкой задержались, наш герой опоздал на час.

Мартынов посмотрел на меня так, как, наверное, смотрят на вернувшихся с того света.

– В рубашке родился, – покачал он головой.

Я не стал его разубеждать.

– Что теперь делать собираешься?

– Пока ничего. Вот выдадим в эфир репортаж о взрыве фургона, а там посмотрим.

Я был не слишком искренен с Мартыновым, но все делалось ради его же спокойствия. Потому и в глаза ему я смотрел честно и открыто.

– Делу дадут ход, – сообщил Мартынов. – Вот этому – о взрыве фургона.

– Я понимаю.

– Всех вас будут привлекать как свидетелей.

– Ребята предупреждены, и все скажут как надо.

– А ты?

– А меня пока нет. Я в отъезде. И никто ничего обо мне не знает.

– Это хорошо, – одобрил Мартынов. – Сиди тихо, и здоровье будет в порядке.

Он помолчал с минуту, что-то обдумывая.

– Я буду держать тебя в курсе расследования. Связь держим через твоего приятеля, – кивнул он на Демина.

Илья приосанился.

– Хорошо, – сказал я. – Спасибо вам.

Я проводил Мартынова до двери.

– Поосторожнее! – сказал он напоследок.

– Уж это обязательно.

Я закрыл за ним дверь и вернулся в комнату.

– Значит, ты пока в глубоком подполье? – спросил Илья.

– Еще чего! – Я засмеялся. – Завтра со Светланой иду к Касаткину.

– Ты шутишь?!

– Нисколько. Я к господину Касаткину имею ряд очень важных вопросов. Ведь его почти наверняка в руководящее кресло усадили те же люди, которые стояли за спиной Алекперова. А они, эти люди, мне как воздух необходимы. Только они могут подтвердить, что Орехов в борьбе против меня имеет свой личный интерес.

– Так прямо у Касаткина и спросишь? – со вздохом поинтересовался Демин.

– Зачем же? Я с другого боку зайду. У нас ведь еще договор не подписан – вот и повод.

– А там тебя, может быть, ореховские ребята поджидают, – предположил Илья.

– Я же пойду не как я, пусть наши гримеры из меня нового человека сделают. Одолжишь свою физиономию на денек?

– Бери, – хмыкнул Демин. – Мне не жалко.

– И паспорт.

– А это зачем?

– Чтоб пропуск выписать. Кто же меня к Касаткину без пропуска пустит?

39

На встречу с возглавившим после смерти Алекперова телеканал Николаем Владимировичем Касаткиным мы отправились вдвоем со Светланой, потому что я сейчас был вовсе не я, а Демин – с помощью чудо-мастики мне слепили вполне правдоподобную деминскую физиономию, – а Демин подписывать документы не имел права, вот и пришлось задействовать Светлану.

Лицом я был вылитый Илья, но меня подводила комплекция – у меня, наверное, не такой богатырский аппетит, – и вся надежда была на то, что вряд ли Касаткин помнит всех, кого видел хотя бы раз в жизни, а с Деминым близко общаться ему и вовсе не доводилось.

Минут пять мы провели в приемной Касаткина. Здесь произошли огромные изменения. То, что на месте секретарши сидела незнакомая мне мадмуазель, странным не могло показаться. Новый шеф – новая секретарша, закон любого уважающего себя начальника. Но вот что меня поразило – отсутствие телохранителей. Не было тех крепких ребят, которые при Алекперове неприветливыми, цепкими взглядами ощупывали каждого появившегося в приемной посетителя. Как будто после смерти Алекперова спал психоз, нараставший все последние недели перед гибелью несчастного Алексея Рустамовича.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что Касаткину и нечего бояться. «Отморозки», которые когда-то терроризировали Алекперова, были обезврежены. Наступила пора хрупкого затишья. Слишком много любопытных взоров было сейчас приковано к событиям вокруг телеканала, и никто не решался сделать с Касаткиным то, что называлось «взять под крышу». Боялись засветиться и сгореть. Ждали удобного часа, когда шум стихнет. И тогда все начнется сначала.

Сам Касаткин, похоже, нисколько не задумывался о столь безрадостной для него перспективе. Приглашая нас в кабинет, он просто-таки лучился благожелательностью и весельем совершенно счастливого человека. Лично плеснул нам в стаканы «колы» и даже сел не на свое начальственное место, а напротив нас, по-простому, демонстрируя свое к нам расположение.

– Ребята, вы стали настоящими телезвездами! – объявил он, и его лицо расплылось в счастливой улыбке. – Рейтинг вашей программы вырос настолько, что уже не умещается в графиках, которые вычерчивают наши аналитики. Кривая роста популярности стремится все выше и выше и уже пробивает потолок.

Я вполне понимал его восторг. Нет ничего важнее для телеканала, чем иметь пакет высокорейтинговых программ.

– И я рад, что именно с нашим телеканалом вы готовы подписать договор.

Касаткин потянулся к соседнему столу и взял с него тоненькую папочку.

– Это ваш проект договора, – сказал он. – Мы согласны со всеми поправками, которые вы предложили.

Я торжествующе посмотрел на Светлану. В отличие от Алекперова, Касаткин не собирался сражаться с нами за сомнительные привилегии, предоставляемые договором. Мы победили, даже не воюя.

– Последние ваши выпуски просто блеск, – сказал Касаткин. – И я иногда думаю: насколько же надо быть талантливыми, чтобы все это придумать. Кто у вас выполняет роль генератора идей?

– У нас коллективное творчество, – сообщил я. – Каждый вносит свою лепту.

Касаткин закивал, соглашаясь.

– И все-таки есть у вас человек, который всех объединяет, – сказал он. – Это Света.

Светлана попыталась протестовать, но Касаткин остановил ее жестом.

– Не спорьте, – попросил он. – Уж я-то знаю. Я администратор и потому вижу всех насквозь. Вижу, кто чего стоит.

– Вообще-то наш лидер – Женя Колодин, – сообщила Светлана.

Я, кажется, даже зарделся, но под гримом этого не было заметно.

– Без него нашей программы в нынешнем виде попросту не было бы.

Это она не только для Касаткина говорила, но и для меня. Даже скорее для меня – в первую очередь.

– Вот о вашем Колодине я как раз хотел с вами поговорить, – произнес Касаткин так, будто только что об этом вспомнил. – Что он за человек?

Светлана быстро взглянула на меня. Я ее понял – ситуация была очень уж неловкой.

– Ничего себе человек, – сказал я. – Как все.

– Я надеюсь, что этот разговор останется между нами и Колодин ничего не узнает…

Мне всегда были противны ситуации, когда кто-то стоит за портьерой и слышит разговор двоих ни о чем не подозревающих людей. Подслушивать некрасиво. Я не хотел сейчас быть в положении подслушивающего. Но главное – не хотел ставить в глупое положение Касаткина. Надо было дать ему шанс. Попытаться остановить.

– Я клятвенно вам обещаю, – сказал я, – что все сказанное здесь я непременно передам Колодину. Слово в слово. Поэтому предлагаю сменить тему.

Светлана посмотрела на меня, и я понял – полностью одобряет. Но Касаткина уже невозможно было остановить.

– Воля ваша, – пожал он плечами. – Но я скажу все, что думаю. И скажу так, как если бы сам Колодин сейчас присутствовал здесь.

Светлана поджала губы, чтобы не рассмеяться. Ситуация действительно была еще та.

– Он хороший парень, – сказал Касаткин и, подумав, добавил: – Возможно, хороший. Но есть люди, за которыми будто тянется какой-то шлейф. Рядом с ним плохо, неуютно и каждую секунду ждешь каких-то несчастий.

– Это вы о Колодине? – осведомилась Светлана.

– Да. Что-то тянется за этим парнем такое – нехорошее.

Я смотрел на него во все глаза, не в силах поверить в произошедшую с этим человеком перемену. Он раньше казался мне мягким и временами даже бесхребетным. Конечно, не так чтобы уж совсем без интриг – как же без этого? – но в том, что он человек беззлобный, я был уверен. Честно говоря, мне иногда хотелось знать, что в действительности думают обо мне люди. Что бы обо мне они говорили не со мной, а с кем-то другим, посторонним – только так и можно услышать настоящую себе оценку. И вот это случилось. Не мне, а Демину Касаткин рассказывал обо мне. Было интересно и почему-то немного жутко.

– Поверьте, если кто-то и погубит вашу программу, так это Колодин, – сказал Касаткин. – И вы потеряете все, что создали своим трудом.

– Вы плохо представляете себе жизнь нашего коллектива, – парировала Светлана. – Девяносто процентов нашего успеха – это заслуга Жени.

Чтобы она не очень-то увлекалась, я под столом легонько придавил ей ногу.

– Да что там девяносто – все сто! – выпалила Светлана и победно посмотрела на меня.

Отомстила. Я украдкой вздохнул.

– Вот эта история, которая с ним приключилась, – начал Касаткин мягким вкрадчивым голосом. – Неприятности с прокуратурой, какие-то нелепые ситуации, в которые он то и дело попадает, – это ведь добром не кончится.

– Он ни в чем не виноват! – вскинулась Светлана.

– Готов признать! – не стал перечить ей Касаткин. – Но ведь это и неважно. У нас виноват тот, кого назначат.

– А Женю назначили?

– Думаю, да.

– Кто? – не выдержал я.

Касаткин уставился на меня. Я еле выдерживал его взгляд, мне все время хотелось отвести глаза, но я не смел этого сделать.

– Есть люди, – ответил он наконец. – Те, которые назначают.

Он уже проговорился. Те, кто стоял за ним, – вот кто «назначает», если использовать лексикон Касаткина.

– И что же вам эти люди нашептали? – осведомился я.

– Никто ничего мне не нашептывал, – улыбнулся Касаткин. – Поймите, я пытаюсь донести до вас одну простую мысль: с Колодиным вас ожидают большие проблемы. Если прокуратура следует за ним по пятам, если на него уже организуют покушения – как вы сможете нормально работать? Раз у вас сорвется съемка, другой, я уж не беру более неприятного для вас расклада.

И посмотрел на нас с такой печалью, как будто мы уже были покойниками.

– Вы преувеличиваете, – сказала Светлана. – Все еще наладится, вот увидите.

– Бывает оптимизм, который нельзя назвать иначе как глупостью, – мягко заметил Касаткин.

Сейчас, несмотря на разницу в возрасте, я с удовольствием врезал бы ему по шее.

– Избавьтесь от Колодина, – сказал Касаткин. – Пусть его проблемы будут его проблемами.

– И все-таки не совсем ясно, откуда у вас информация, – подключился я к разговору. – Действительно ли от серьезных людей все это исходит? Может, это какая-то провокация? Наши конкуренты решили нас ослабить и придумали дьявольски изощренный ход.

Я очень хотел, чтобы он разговорился. И надеялся, что Касаткин, чтобы доказать весомость сказанного им, назовет если не конкретные фамилии, то хотя бы те сферы, в которых эти люди вращаются. Тогда мне легче было бы вести поиск.

– Со мной встречался один очень серьезный человек, – сообщил Касаткин, понизив голос настолько, чтобы можно было оценить всю важность сообщаемых им сведений. – Он и поставил меня в известность о всей сложности положения, в которое попал Колодин.

– И кто же этот человек? – поинтересовался я с замиранием сердца.

– Следователь из прокуратуры, – сказал Касаткин, еще больше понизив голос. – Орехов его фамилия.

За все последнее время я не испытывал большего разочарования. И поэтому совершенно искренне рассмеялся в ответ. Это был злой смех. Обидный смех.

– И это вы называете – «очень серьезный человек»? – спросил я. – Я-то думал, что вам позвонил кто-то по одному из этих вот телефонов, – я кивнул на выстроившиеся в ряд телефоны, – кто-то оттуда, с самого верха, – указательным пальцем я ткнул в потолок, после чего воззрился на Касаткина – что-то он скажет на это?

– Сверху мне давненько не звонят, – сообщил Касаткин с усмешкой. – Будто мы и вправду самостоятельными стали. Даже оторопь берет.

Было в его голосе что-то такое, что подсказало мне – говорит вправду. Значит, те, кто его поставили, предпочитают сейчас находиться в тени. И через Касаткина мне на них не выйти. А может, он и сам не знает тех людей? Ведь это уже почти самая вершина, Олимп. Там все очень серьезно и очень запутанно. Никто там не выскажет своих истинных мыслей, и никто впрямую не обозначит своих интересов. Перекладываются со стола на стол бумажки, звонят телефоны, бегают по коридорам курьеры, и в этой бюрократической суматохе невозможно разобраться, и никогда человеку со стороны не понять, почему принято то или иное решение. Все как бы мимо людей, в этом участвующих. Как бы само по себе. И где уж тут найти того, кто мне нужен.

– Мы подумаем, – сказал я Касаткину.

Он понял, что большего от нас сегодня ему не добиться, и кивнул.

– Подпишем договор? – предложил я.

Касаткин не возражал. Сначала подписал он, потом Светлана. На прощание мы пожали друг другу руки.

– С нетерпением жду ваших новых сюжетов, – сообщил Касаткин.

В дверях он доброжелательно потрепал меня по плечу.

– Рад был познакомиться, – сказал он. – Вы произвели на меня хорошее впечатление.

– Вы на меня тоже, – проявил я вежливость.

Все слышавшая Светлана не выдержала и засмеялась. Да, если бы я сейчас снял с лица мастику – было бы весело. Сам Касаткин, наверное, хохотал бы до упаду. Шутка.

40

К вдове Алекперова я тоже отправился, будучи «Деминым». Я вдруг обнаружил, как удобно, оказывается, иметь возможность изменять внешность по собственному желанию. Я шел по улице, нимало не беспокоясь о своей безопасности, и на прохожих посматривал несколько свысока. У меня было такое чувство, что я невидим. Я вижу всех, а они меня – нет. Вот что значит лишиться на время своего лица! Ты как бы выпадаешь из привычной жизни. Ты – другой! Это было великолепно. И в душе я смеялся над неумехой Ореховым.

Вдова приветствовала меня молчаливым кивком. На ней было темное платье – до сих пор скорбела по мужу.

– Проходите, – пригласила она меня. – Кофе вам приготовить?

Она скрылась за дверью кухни, оставив меня в комнате одного. В квартире было невызывающе роскошно – особенность интерьера жилища людей, для которых достаток в доме – не случайный результат бурных событий последних лет, а обычный признак всей их жизни. И их, и их предков. Не нувориши – наша домотканая аристократия.

Кофе был подан в китайском фарфоре – не в том, что «Великая дружба», а в коллекционном. Я даже пожалел, что согласился на кофе, – этот антиквариат боязно было брать в руки.

– Извините меня за то, что я напоминаю вам о… – Я замялся. – О том тяжелом, что вам довелось пережить. Но я не могу не высказать своего соболезнования. Раньше не имел возможности, к сожалению.

Она поняла и коротко кивнула. Это можно было расценить и как безмолвную благодарность за соболезнование, и как просьбу не задерживаться на этой теме и быстрее переходить к делу, ради которого я пришел. Я позвонил ей накануне, договариваясь о встрече, и представился Деминым, одним из участников съемочной группы программы «Вот так история!».

Я покосился на остывающий кофе и сказал:

– Нам нужна ваша помощь. У нас возникли некоторые трудности, и мы даже не знаем, к кому обратиться.

План действий у меня был разработан загодя, поэтому я говорил легко и искренне, даже интонации были те, что требовались.

– Вокруг нас происходит какая-то возня. Мы даже не знаем, кому именно перешли дорогу, а если бы и знали – нас, по существу, некому защитить. Когда был жив Алексей Рустамович, мы знали, к кому в случае чего надо обращаться. А сейчас… – Я развел руками. – С Касаткиным мы вроде живем дружно, но он ничем не может нам помочь – сам человек новый, толком не осмотрелся. Поэтому я и пришел к вам.

– Чем же я могу вам помочь? – тихим голосом спросила женщина.

Похоже, она действительно не понимала. Я с готовностью пришел ей на выручку.

– У Алексея Рустамовича наверняка были друзья, – сказал я. – Ну, не совсем друзья, скорее покровители. И этим людям достаточно лишь нахмуриться, чтобы от нас отстали.

Я выразительно посмотрел на вдову. Она молчала. Я ждал. Но пауза как-то не по-хорошему затягивалась.

– Алексей Рустамович наверняка упоминал какие-то фамилии, – подсказал я. – Нам даже не надо ваших рекомендаций, мы сами выйдем на тех людей, но нам надо знать, к кому обращаться.

– А мне это неизвестно, – сказала женщина.

– Как же так?

– Мой муж упоминал десятки фамилий, но к кому конкретно вы могли бы обратиться…

– К тому, чью фамилию он упоминал наиболее часто, – попытался я на ходу выстроить верную схему.

Женщина неопределенно пожала плечами. Я видел по ее лицу, что она задумалась, но результата не было.

– Даже не знаю, – неуверенно сказала она. – Вряд ли смогу чем-то вам помочь.

Подняла на меня глаза.

– А какого рода сложности у зас возникли?

– Нас начали преследовать. Похоже, бандиты.

Я говорил все это со спокойным сердцем, потому что был уверен: люди, стоявшие за Алекперовым, не докладывали его вдове о своих планах.

– Вам лучше бы обратиться в милицию, – посоветовала она.

– Бывают ситуации, когда лучше все решить неформальным способом.

– Возможно, вы и правы.

Несмотря на согласие со мной, она так ничего и не сказала. Не назвала ни одной фамилии и даже не намекнула ни на что. Разговор был ни о чем, совершенно бесполезный. Я мучился, но ничего не мог поделать. Пока вдова вдруг не поинтересовалась:

– А вы с самого начала участвуете в съемках программы «Вот так история!»? Что-то я вас не помню.

И тогда я все понял. Она не знала Демина и, не доверяя, молчала. Меня-то она должна была знать, в этом не было сомнений.

– Я еще с Самсоновым работал, – сообщил я. – И сейчас работаю. И вы меня прекрасно знаете.

Она отрицательно качнула головой.

– Знаете, знаете! – убежденно сказал я и улыбнулся своей собеседнице. – Вы уж меня извините – имел место небольшой маскарад.

Она смотрела на меня непонимающе.

– У меня неприятности, – сказал я. – И мы с друзьями придумали такую штуку – изменять внешность. Я вам сейчас покажу, но только пообещайте, что не испугаетесь.

А у нее уже открылись глаза. Придется рассказывать ей все в подробностях и только после того демонстрировать свой настоящий облик, иначе хлопнется в обморок.

– Эта такая специальная мастика. Ее, говорят, когда-то изобрели в КГБ для своей агентуры, ну а мы разжились и используем ее в работе. С ее помощью можно вылепить любое лицо, понимаете? Что-то вроде грима, только лучше. Мы даже нашего президента делали, здорово получалось. Вот, смотрите, очень легко снимается.

Я потянул себя за фальшивый «деминский» подбородок, и он отслоился. Вдова Алекперова изменилась в лице.

– Не бойтесь! – сказал я. – Я Женя Колодин. Тот, который сейчас руководит самсоновской программой.

В подтверждение своих слов я снимал и снимал с лица мастику, пока в конце концов не стал самим собой.

Хозяйка дома сидела передо мной побледневшая и даже, казалось, лишившаяся дара речи. Это был не просто испуг, а потрясение.

– Вот видите, – сказал я ей, улыбаясь. – Все очень просто. Теперь-то вы меня узнали?

Она кивнула.

– Извините. – Я развел руками. – Кажется, я вас напугал.

– Все это очень неожиданно, – призналась вдова.

Она быстро пришла в себя. Отважная женщина.

– Вас-то я, конечно, знаю. И мой покойный муж мне о вас говорил.

Она быстро оттаивала, и я подумал, что, возможно, смогу сегодня узнать у нее все, что требуется. Ко мне отношение было иное, чем к Демину. Хозяйка ушла и скоро вернулась с нераскупоренной бутылкой дорогого коньяка. Я попытался протестовать, но мое мнение не принималось в расчет.

Коньяк был хорош. Я выпил и благодарно посмотрел на вдову.

– У вас неприятности, – сказала она.

– Да. Недавно вот взорвали наш фургон.

– Я видела по телевизору. Ужас! Какие негодяи!

– Нам нужна защита, – вернулся я к интересующей меня теме.

– Уж лучше бы вы обратились в милицию.

– А на кого жаловаться? Мы даже не знаем, кто наши враги.

– Где же выход?

– Искать покровителей, – повторил я. – К кому мы могли бы обратиться, по-вашему?

– Даже не знаю.

– К тем людям, например, к которым в случае надобности обращался Алексей Рустамович.

– У него и не было таких случаев.

– Как же! – Я выразительно посмотрел на женщину. – С некоторых пор Алексея Рустамовича стали сопровождать телохранители. И у кабинета поставили автоматчиков.

– Ах, это… – Она вздохнула. – Да, вы правы, и у него были неприятности.

– Кто ему помогал с этими неприятностями справиться? Он звонил кому-то? Или к кому-то ездил?

Я был совершенно уверен в том, что все так и было. И ждал, когда моя собеседница меня просветит. А она покачала головой и сказала со вздохом:

– Этих подробностей я не знаю. Алексей был довольно скрытным человеком. И к тому же старался меня не волновать лишний раз.

Я не верил, что она не хочет сказать. Наверное, действительно не знала. Но меня этот факт повергал в совершеннейшее уныние. Потому что она да еще Касаткин – вот и все, кто мог мне подсказать верное направление. Касаткин уже, похоже, отпал. И сейчас я терпел неудачу с алекперовской вдовой. Я понял, что если не узнаю ничего сейчас, то не узнаю уже никогда.

– Ну хорошо, – с невообразимым терпением сказал я. – Давайте попробуем иначе. Кого-нибудь Алексей Рустамович считал своим… э-э… – Я замялся. – Шефом, что ли. К кому-либо он относился с особенным пиететом?

– Он ко всем относился уважительно.

– Я понимаю. Но кого-то он должен был ставить выше себя.

– Своих родителей, – с печальной улыбкой ответила вдова.

– А из чиновников?

Она покачала головой. Но я не собирался сдаваться.

– К кому он ездил на прием? Прошу вас, вспомните! Это очень важно.

Наконец она стала перечислять фамилии. Фамилий было много, не меньше двух десятков, и я даже достал блокнот и ручку, чтобы никого не забыть. Были здесь люди известные и не очень, были и такие, фамилии которых я слышал впервые. Но уточнять было некогда – пока я лишь фиксировал услышанное.

Когда запас фамилий истощился, я снова подступился к вдове.

– А кто из этих людей по-настоящему может помочь?

Она пробежала глазами список.

– Не знаю.

– Но ведь вы назвали эти фамилии…

– Я назвала тех людей, о которых слышала от своего покойного мужа.

Я обмяк. Да, все верно. Она и не обещала назвать покровителей. Я просил перечислить тех, с кем Алекперов контактировал – она и перечислила. И вполне возможно, что в этом списке самой главной, нужной мне фамилии и нет. Я вздохнул, не сдержавшись.

– Извините, если не смогла вам помочь.

Вдова печально улыбнулась и посмотрела на висящие на стене часы. Наверное, она кого-то ждала.

– Я пойду, – сказал я. – Спасибо вам.

– Нет-нет! – всполошилась она, явно устыдившись того, что ее интерес к часам не ускользнул от моего внимания. – Останьтесь!

И усадила меня на стул едва ли не силой. Я для вида посопротивлялся, но в душе был рад – все еще надеялся набрести на отгадку.

Мы еще целый час пили коньяк и беседовали, и хотя я услышал много интересного, но по самой важной для меня теме не было ничего. Я уже распрощался с надеждой что-либо узнать. Когда за окном совсем уж стемнело, я понял, что пора уходить. Женщина нервничала и мяла в руках платок. Я попрощался и вышел.

На улице было темно. Это не могло не радовать – я сейчас был самим собой, без деминского грима. Я завернул за угол дома и тут нос к носу столкнулся с двумя парнями. Хотел извиниться и посторониться, но не успел – они как-то споро защелкнули на моих запястьях наручники и втолкнули в стоявший тут же автомобиль.

– Что такое? – наконец-то обрел я дар речи.

– Привет, дружище! – обернулся ко мне сидевший на переднем сиденье человек.

Было не так уж светло, но я рассмотрел его лицо: Орехов, собственной персоной.

Чтобы я совсем уж не сомневался, он в следующий миг ударил меня кулаком в лицо.

41

Меня везли недолго, но куда именно мы приехали, я не знал – глаза мне предусмотрительно завязали, повязка очень быстро пропиталась кровью.

– Вот тут ты погорячился, – сказал я Орехову. – За мордобой придется отвечать.

Меня душила злоба, но я ничего не мог сделать – держали меня крепко и руки были скованы наручниками.

– Отвечу, – с необъяснимым спокойствием отозвался Орехов. – Уж за это не волнуйся.

Его спокойствие неприятно удивило меня.

Меня привезли в какой-то дом. Было не шумно, будто мы и не в городе находились, но когда меня вели от машины к дому, где-то недалеко звякнул трамвай. Мы спустились вниз, мне развязали глаза, и я увидел стены, выложенные красным кирпичом, какие-то трубы над головой – подвал. Все три моих спутника были здесь. Двое, которых я не знал, стояли чуть поодаль, у стены, а Орехов подошел ко мне вплотную и неожиданно ударил меня кулаком в голову, сбивая с ног. Я упал и не успел подняться, а он уже бил меня ногами – в живот, по почкам, по голове – куда попадал. Я извивался ужом, но все-таки пропускал удары, и все мое лицо было залито кровью. Это продолжалось ровно столько, насколько хватило у Орехова запала. В конце концов он устал и отступился. Спросил у своих спутников, тяжело дыша:

– Ну, кто еще по нему походит?

Желающих, к моему счастью, не нашлось. Раздосадованный Орехов ударил меня напоследок и выругался.

– Ты еще не представляешь, какую глупость совершил, – сообщил я ему, с трудом двигая разбитыми губами. – Поверь, я сделаю все, чтобы тебе было не лучше, чем мне сейчас.

Тогда он ударил меня еще, чтобы я не очень-то задавался. Потом склонился, хотел что-то мне сказать, но увидел уголок бумажного листка, торчащий из нагрудного кармана моей рубашки, и тотчас его внимание переключилось. Он вытащил изрядно помятый листок из моего кармана и, расправив его, принялся читать. Это был список, надиктованный мне вдовой Алекперова. Обилие знакомых фамилий произвело, похоже, впечатление на Орехова.

– Это что? – осведомился он и помахал листком перед моим носом.

– А чего это ты так испугался? – усмехнулся я настолько широкой усмешкой, насколько это позволяло проделать мое разбитое лицо.

Орехов сердито засопел.

– Ты не дергайся, – посоветовал я ему. – Сам понимаешь, запрятать меня не удастся – ребята знают, куда я пошел, и вдова Алекперова им информацию выдаст…

– Да ты, оказывается, туповат, – с издевкой произнес Орехов. – Кому там что Алекперова выдаст, если она нам тебя и сдала.

Я испытал такое потрясение, что потерял дар речи.

Я все никак не мог понять, кого же Алекперова ждала, нервничая и непрестанно поглядывая на часы. А ждала она Орехова. Он ее попросил, видимо, об одном маленьком одолжении, и она не смогла ему отказать. Он запросто мог ей сказать, что я являюсь непосредственным виновником гибели ее мужа, и если я вдруг появлюсь… Я и появился. Нет, сначала я был Деминым, и она вела себя вполне спокойно. Потом я раскрылся, и вдова выглядела потрясенной. Я думал, что это связано с моим перевоплощением, а на самом деле она испугалась, увидев перед собой злодея, о котором ей поведал Орехов. Когда же она успела сообщить ему обо мне? Когда отлучалась за коньяком? Да, похоже, более благоприятного момента у нее не было. Как раз после появления коньяка она и стала нервничать и поглядывать на часы. А Орехов все не шел и не шел. Он поджидал меня на улице. А отчего же не поднялся в квартиру? Мне понадобилось одно мгновение, чтобы догадаться. Ему было необходимо, чтобы никто не видел, как меня арестовывают. Будто он вовсе меня не видел. Вдова его вызвала, а он не смог приехать, и я успел уйти. А я-то еще грозил ему карами за рукоприкладство! Его накажут, конечно, если я напишу заявление. Только я его не напишу, вот в чем дело. Орехов не позволит. Потому он и не повез меня в прокуратуру, а доставил в какой-то подвал. Вместо того чтобы допрашивать под протокол, бил меня так, что едва дух не вышиб. Значит, ничего не боится. Я просто исчезну, и следов не сыщут.

Моя рубашка была забрызгана кровью, поэтому Орехов побрезговал шарить по моим карманам, сказал одному из своих спутников:

– Забери у него все – деньги, документы, часы.

Это будет как бы ограбление, понял я. У Орехова опыт – знает, как должен выглядеть труп, чтобы прошла версия с ограблением.

Сам Орехов вышел, прихватив второго парня. А тот, что остался со мной, немного трусил, кажется.

– Смелее, – подбодрил я его. – Или убивать приходится впервые?

По тому, как перекосилось его лицо, я догадался, что он действительно не большой специалист по части мокрых дел. У Орехова, видимо, были проблемы с подбором кадров.

Первым делом он снял с моей руки часы. Потом вытащил из кармана бумажник, раскрыл. И долго всматривался во что-то с таким видом, будто не мог понять, что это такое, перевел взгляд на меня и теперь всматривался в мое залитое кровью лицо. Вот теперь я понял. В бумажнике лежала фотография – та самая, где были я и загримированный под начальника президентской охраны Дима. Стоявшего рядом со мной на фотографии человека парень, безусловно, знал. И теперь пытался определить, я ли это на фотографии. У меня сейчас физиономия была несколько подпорчена, и парень никак не мог решить, я ли это.

– Это я, – сообщил я ему. – Ты не ошибаешься. А рядом со мной человек – ты его тоже знаешь.

Я увидел, как пошло пятнами его лицо. Орехов, наверное, обещал ему едва ли не легкую прогулку, а вместо этого можно заполучить целую тележку неприятностей.

– Орехов, наверное, тебе сказал, что я бандит. Так он тебя подставил, скажу тебе по секрету. Просто твой шеф встал на сторону клана, который осмелился воевать с президентской охраной. И тебя Орехов в это втянул, даже ничего не объяснив. И теперь вы все обречены. Этот человек, – я кивнул на снимок, – шутить не любит. Вырежут не только вас, но и ваши семьи.

Это была полная околесица, но парень совершенно скис. Он, наверное, действительно был не в курсе и к тому же здорово трусил.

– Что тебе сказал обо мне Орехов?

– Что ты главарь преступной группировки и что у него приказ начальства по-тихому сделать так, чтобы ты не создавал проблем.

– Главарь преступной группировки! – усмехнулся я. – Там у меня еще снимочек есть, полюбуйся-ка.

Он сдвинул верхнюю фотокарточку и теперь совсем уж расстроился. Просто невозможно было смотреть на бедолагу. Знаете, бывают моменты, когда кто-то очень-очень сильно жалеет о том, что народился на свет. Это был как раз тот случай.

– Ты можешь поверить, что главаря преступной группировки привечают в Кремле? – поинтересовался я.

На втором снимке я стоял в обнимку с «президентом». Это обстоятельство и расстроило моего незадачливого собеседника. Его надо было дожимать прямо сейчас, пока он не очухался. Я протянул свои руки, скованные наручниками, и резко сказал:

– Сними!

Он замешкался.

– Сними! – процедил я сквозь зубы. – Ты же влип, дурак, и один только я могу тебя спасти! Или хочешь следом за Ореховым отправиться?

Я не уточнил, куда денется Орехов после того, как до этих ребят доберется президентская охрана, но парень и без того струхнул изрядно.

– Ну! – поторопил я его.

Он все мялся. Наверное, никак не мог решиться. А время текло, убегало, просачиваясь сквозь пальцы песком. Я смог подняться с пола, мой страж мне не препятствовал. Но и разомкнуть наручники не спешил. Я понял, что он этого не сделает. А по ступеням уже кто-то спускался. Я метнулся к лестнице и встал за стеной. Парень следил за происходящим с непониманием и страхом. Нерешительный у Орехова оказался помощник. От таких никакой пользы.

Это был Орехов. Он спустился с лестницы, и теперь я стоял у него за спиной. Он даже не успел ничего сказать – я схватил его сзади за шиворот и швырнул об стену. Сцепив скованные руки в единый кулак, ударил не успевшего опомниться Орехова в голову. Его затылок впечатался в кирпич. Он обмяк и сполз по стене на пол. Я поспешно обернулся к парню. Тот даже не пытался вмешаться.

– Молодец! – похвалил я его. – Обещаю, что с тобой ничего не случится!

Сейчас я был щедр на посулы, потому что мне еще надо было вырваться отсюда.

– Разомкни! – Я протянул скованные наручниками руки.

– У меня нет ключа!

Вот почему он все медлил.

– Будь здесь! – сказал я.

Орехов все еще не пришел в себя. Я поднялся по лестнице и осторожно выглянул за дверь. Свет был зажжен и в коридоре, и в смежных с коридором комнатах, но никого не было видно. Мне потребовалось минуты две на то, чтобы найти дверь, ведущую наружу. Я уже собирался ее открыть, как вдруг она распахнулась: передо мной стоял второй ореховский спутник, тот самый, с которым Орехов ушел из подвала. Он, похоже, совершенно не ожидал встречи со мной, а я был готов к неожиданностям – это обстоятельство и помогло мне выиграть ту долю секунды, на которую я его опередил. Я ударил его точно так же, как и Орехова – сцепленными в один кулак руками. Он кувырнулся и упал, попытался вскочить, но я уже налетел на него и сбил наземь ударом ноги. Я не справился бы с ним, это точно, силы были неравны, и я помчался к забору, который был едва различим в темноте. Я перемахнул через него с легкостью олимпийского чемпиона, упал в какой-то кустарник, вскочил, пробежал немного, наткнулся еще на один забор, и когда преодолел и его, оказался в темном безлюдном переулке. Далеко впереди этот переулок заканчивался светлым пятном. Туда я и помчался. Примерно на полпути к спасительному свету я услышал шум машины за спиной. Я подумал, что это Орехов с товарищами отправился за мной в погоню, и метнулся за дерево, но машина, настигшая меня, оказалась таксомотором. Я не решился выйти на дорогу и остановить такси, потому что не представлял себе, как покажусь со скованными наручниками руками, и простоял за деревом, пока шум двигателя не стих вдали.

Через полчаса, сторонясь каждой тени, я вышел на какую-то улицу. Здесь было светло и еще встречались прохожие. Каждый встречный человек, увидев мои наручники, сторонился и смотрел на меня с изумлением и страхом. Я нашел телефон-автомат, по которому в этот момент разговаривала девушка. На мою просьбу подарить телефонный жетон она откликнулась с готовностью, но когда увидела наручники, развернулась и побежала прочь, выстукивая каблучками испуганную дробь. Я стоял, не зная, что мне предпринять, и вдруг откуда-то из-за моей спины раздался участливый голос:

– Проблемы, брат?

Я обернулся и увидел перед собой милицейский патруль.

42

Пока меня везли в отделение, я успел поведать своим конвоирам, кто я такой. Моя фамилия была им знакома, ну а уж снимаемая нами программа тем более, и поэтому единственное, что их поначалу насторожило – мое лицо, которое по причине некоторых дефектов не очень соответствовало привычному образу. В салоне милицейской машины было темно, и сержант долго подсвечивал зажигалкой, пока не сказал убежденно:

– Точно, он!

С этой фразой отношение ко мне тотчас переменилось. Упреждая возможные вопросы, я поведал своим спутникам о том, что на меня напали неизвестные, заковали в наручники, избили, и я лишь чудом спасся. Об Орехове я, разумеется, не упоминал.

Меня привезли в отделение, избавили от проклятых наручников, и я даже смог улыбаться, что не доставляло мне удовольствия, а одни только мучения – слишком сильно подпортил мне лицо Орехов. Потом я писал заявление, письменно повторяя всю эту белиберду про неведомых бандитов, а сержант тем временем вызванивал Мартынова, которого я попросил срочно разыскать.

Раньше, чем Мартынов, примчался какой-то фоторепортер. У меня совершенно не было желания ему позировать, но он оказался настырным малым и отщелкал едва ли не целую пленку. Рассказывать я ему ничего не стал, хотя он очень настаивал, и в конце концов нелегкий труд общения с прессой взял на себя сержант. Он скупо поведал репортеру о бандитах, посягнувших на жизнь известной телезвезды. Я представил, что завтра напечатают газеты, и мне заранее захотелось дать опровержение.

Мартынов приехал приблизительно через час. Ворвался в отделение, увидел мое разбитое лицо и, побагровев, зарычал:

– Это вам даром не пройдет!

– Это не мы! – испуганно воскликнул сержант.

– Не они, – подтвердил я и засмеялся, поняв, что Мартынов решил, что меня отделали стражи порядка.

Только тогда он догадался.

– Орехов? – спросил коротко.

– Какие-то бандиты, – проявил я осторожность. – Было темно, и я не рассмотрел их лиц.

Мартынов подозрительно посмотрел на меня.

– Ладно, разберемся, – сказал он. – Заявление ты написал? Дай-ка посмотрю.

Пробежал глазами мое вранье, скупо усмехнулся и порвал заявление на мелкие клочки.

– Идем! – сказал он. И уже сержанту: – Я его забираю. Твоему начальнику я утром перезвоню, он будет в курсе.

Мы вышли на улицу. Было темно и ветрено.

– Орехов? – спросил Мартынов.

– Да.

Я рассказал ему все как было.

– Сволочь! – дал оценку сослуживцу Мартынов. – Пошли!

У него в машине был радиотелефон. По этому телефону он в течение пяти минут разыскал Орехова. Тот был дома.

– Подъезжай в прокуратуру, – сказал Мартынов, и я увидел, что он с трудом сдерживает гнев. – Да, прямо сейчас, ты не догадываешься? Это связано с Колодиным. Так что жду. Хотя я на твоем месте попросту застрелился бы. Это был бы лучший выход. Для всех, и для тебя в том числе.

Орехов что-то ему ответил, и Мартынов швырнул трубку, уже не в силах сдержать бешенство. Минуту он сидел, ничего не предпринимая, потом сказал:

– Скажи, куда тебя везти.

– Меня никуда не надо отвозить. Надо брать Орехова за жабры, это же шанс! Он подставился так, что ему уже не выкарабкаться.

Мартынов подумал.

– Хорошо, – сказал он после паузы. – Сейчас я возьму двух милиционеров, и мы поедем в тот дом, где Орехов бил тебя. Дом-то помнишь?

– Нет, – честно признался я. – Даже не представляю, где это находится.

– А патруль тебя где забрал?

– Тоже не знаю. Я ведь не москвич.

Мартынов вздохнул, велел мне ждать и ушел.

Вернулся он через несколько минут с теми самыми патрульными сержантами, и мы вчетвером поехали на улицу, на которой меня задержали. У знакомого мне телефона-автомата остановились. Теперь мне предстояло вывести моих спутников к нужному дому. Первые двести или триста метров я еще чувствовал себя достаточно уверенно, но очень скоро стал путаться. А уж о том, чтобы найти тот самый переулок и тот самый дом, и речи быть не могло. В конце концов, после того как мы не меньше двух часов проплутали по улицам, Мартынов отпустил милиционеров. Выглядел он крайне удрученным.

– Плохо дело, – признал он. – Все-таки придется тебе пока прятаться.

– И не подумаю! – вскинулся я.

– Ты на амбразуру-то не кидайся.

– Да этот Орехов у нас вот где! – Я сжал руку в кулак.

– Знаешь, что он сказал мне по телефону? Уж не у тебя ли, говорит, сейчас этот Колодин? Молодец, говорит, Мартынов, что этого голубчика сцапал. Вези его скорее в прокуратуру, на него ведь ордер давно выписан. И голос такой, знаешь, с издевкой. Чувствует свою неуязвимость.

– А это? – Я показал на свое лицо. – Этого мало, чтобы его засадить? Он же собирался меня убить!

– Он тебя даже не видел, – сказал Мартынов и вздохнул. – Ты понимаешь? У тебя нет свидетелей, и дом тот самый ты найти не можешь.

– «Не видел»! – передразнил я. – А физиономию ему кто в таком случае подпортил? Я!

– О, физиономия – это сильный аргумент, – со вздохом признал Мартынов. – Мне Орехов сразу сообщил, что сидит дома, лечится. Возвращался с работы, и какие-то хулиганы попросили у него закурить. Ну а дальше ты понимаешь.

– Врет!

– Недоказуемо.

– Врет же!

– Недоказуемо, – со спокойным упрямством повторил Мартынов.

Я за это упрямство на него даже не злился, понимал, что он абсолютно прав.

– Так что давай я тебя отвезу туда, куда ты попросишь, – предложил он. – А я тем временем подсуечусь, узнаю, что можно сделать.

Он отвез меня на квартиру, где я прятался все последнее время, и уехал. Вернулся он уже утром и был чернее тучи. У меня сердце упало, когда я его увидел.

– Тебе надо уехать, – сказал Мартынов. – Иначе я не могу тебе ничего гарантировать.

– Неужели все так плохо?

– Плохо, – кивнул он.

– Но обычно хватает и десятой доли того, что натворил Орехов, чтобы стопроцентно упрятать человека за решетку.

– Обычного человека, – поправил меня Мартынов. – Вся штука в том, что Орехов – не хулиган из подворотни, а прокурорский работник. Я сегодня ночью разговаривал со своим шефом. Поднял его с постели и все рассказал. Он спрашивает: есть у тебя стопроцентно надежный компромат на Орехова? Я говорю: нет. А он мне: тогда сиди, и чтоб я больше об этом не слышал.

– Но как же…

Мартынов поднял руку, останавливая меня.

– Есть такое правило: своих не сдавать, – сказал он. – И Орехова возьмут за шиворот только в том случае, если прикрывать его будет уже совсем невозможно. Ты пойми, что это целый организм. У Орехова есть начальники, которые за него отвечают. Есть люди, которые подписывали хорошие характеристики на него, когда он перешагивал с одной ступени служебной лестницы на другую. В конце концов, есть тот, кто подписывал ордер на твой арест. И всем этим людям невыгодно признать, что Орехов – негодяй, потому что он – их человек. Говорю же, это организм. Клан. Мой шеф входит в другой клан. И начать преследование Орехова – это не одного Орехова зацепить, а объявить войну целому клану. Никто на это не пойдет.

– Ни при каких условиях?

– Ну почему же, – сказал Мартынов, явно стараясь подсластить пилюлю. – Выход есть. Надо, чтобы кто-то дал против Орехова стопроцентно надежные показания. Такие, чтобы от него все его покровители отшатнулись. Вот тогда и ты вздохнешь свободно.

– Я найду такого человека.

Мартынов посмотрел на меня с сомнением, которое даже не пытался скрыть.

– Найду! – упрямо повторил я. – Вот только немного приду в себя.

– Что ты надумал?

– Мы уедем на время из Москвы. Всей группой. Заляжем на дно, и никто не сможет нас потревожить. Тем временем что-нибудь придумаем.

– Молодец! – похвалил Мартынов.

Он думал, что мы расстаемся надолго.

43

Мы уезжали из Москвы тайно, ночью. Поодиночке пробирались на территорию склада, где когда-то снимали один из наших сюжетов и где сейчас нас ожидали машины. Без четверти три наша колонна выехала из Москвы. На посту ГАИ нас остановили и пытались проверить, но ехавший в первой машине Мартынов предъявил спецталон, предоставляющий право беспрепятственного проезда, и нас пропустили без досмотра.

Мартынов провожал нас почти до самого места и распрощался с нами у развилки дорог. Небо на востоке стремительно светлело. Наша колонна въехала в маленький спящий городок – районный центр. Это уже была не Московская область.

Мы проехали по пустынным нешироким улицам, застроенным одноэтажными деревянными домами, миновали центр с памятником Ильичу и сгрудившимися вокруг небольшой площади магазинчиками, и вскоре оказались у конечного пункта нашего маршрута. На окраине городка за колючей проволокой и высоким забором располагался армейский склад. На его территории мы и должны были укрыться – подальше от любопытных глаз, от Орехова, от всех злоключений последних недель. Вариант со складом предложил Дима, у которого были связи в армейском штабе.

Нас уже ждали. Молоденький лейтенант вывел нашу колонну к стоящему в самом дальнем углу огороженной территории зданию и объявил, что жить мы будем здесь. В последующие шестьдесят минут мы облачились в армейскую форму без знаков различия, и лейтенант объяснил, что для окружающих мы – по легенде – призванные на сборы офицеры запаса. Это было то, что нужно. Мы выпали из жизни, исчезли, и у меня было такое чувство, что никому теперь до нас не добраться. Условия оказались превосходными. Мы жили совершенно автономно и даже питались отдельно от всех. Из окон нашей «казармы» мы видели несущих службу солдат, но никто из них даже не пытался приблизиться к нам.

В первый же день нашего пребывания на новом месте мы побродили по городку и не обнаружили в нем ничего интересного – заверните в любой городок километров за сто или двести от Москвы и увидите то же самое.

Местные жители отнеслись к нам с неназойливым, но легко угадываемым интересом, хотя никто нас не узнал – мне, например, перед выходом на люди прилепили бороду, Светлана надела парик, а Илья и Дима воспользовались чудо-мастикой. Остальных членов съемочной группы вряд ли когда-либо видели в лицо, и они чувствовали себя привольно в своем истинном обличье.

– Мне здесь нравится, – сказала Светлана. – Тихо, спокойно.

И неожиданно судорожно вздохнула.

– Ты не очень-то искренне говоришь, – заметил я.

Она улыбнулась виноватой улыбкой.

– Нет, сейчас мне действительно нравится. Но я с трудом представляю, каково нам будет здесь через неделю.

Она повела рукой вокруг. По заросшей травой улице, на которой никогда не было асфальта, медленно брели три козы. Из-за покосившегося, почерневшего от времени и дождей забора на нас подозрительно смотрел облезлый кот. Старуха, согнувшись, несла через дорогу ведро с водой. Вода выплескивалась, но старухе до этого не было никакого дела.

– Мы будем работать, – сказал я. – Аппаратуру привезли. Все, что еще потребуется для съемок, дозакажем в Москве. Скучать не будем.

– Работать? Снимать? Здесь?

И опять Светлана повела рукой вокруг.

– А почему бы и нет? – пожал я плечами. – Везде жизнь. Везде люди. А мы как раз людей и снимаем.

Я несколько дней бродил по городку, пытаясь присмотреть объект для съемок. У меня еще не было ни сценария, ни даже приблизительного сюжета, и героя тоже пока не было. Я заходил в магазины, где толстые продавщицы в давно не стиранных халатах лениво обмахивались сложенными вчетверо газетами, и так же лениво жужжали над их головами мухи. В местном кинотеатрике я смотрел фильм, а в зале кроме меня было всего-то шесть или семь зрителей, и сидевшая на первом ряду парочка – он и она – шумно выясняла отношения, не скупясь на непечатные выражения. Сидевший рядом со мной парень пил бутылочное пиво и громко смеялся – скорее всего над этой самой парочкой, а может, просто своим собственным мыслям, потому что фильм как раз был вовсе не смешной. На местном автовокзале, куда я забрел совершенно случайно, не было ни одного человека, кроме скучающей за окошком кассирши. Утренние автобусы уже ушли, и теперь до самого вечера рейсов не было, но кассирша продолжала нести свою нелегкую вахту, потому что так было заведено когда-то очень давно, когда рейсов было много и автобусы выходили на линию исправно.

В один из вечеров я вышел на центральную площадь. Ильич стоял на постаменте, спрятав руки в карманы брюк и с задумчивым видом разглядывая что-то в предвечерних сумерках. Трудноопределимого окраса собака с лаем преследовала велосипедиста. К велосипеду были приторочены два пустых молочных бидона, которые немилосердно громыхали. У продуктового магазина, который был уже закрыт, лежал в пыли пьяный. Проходившая мимо женщина остановилась, всмотрелась – не ее ли муж – и пошла дальше. Пролетел над головой самолет, но он был из другой, нездешней жизни.

Какой-то старик вышел на площадь, остановился и, со вздохом поведя взглядом по сторонам, плюнул. Я вздрогнул. Что-то в этом было. Будто близкая догадка пробиралась ко мне сквозь туман. Я ухватил за руку бредущего мимо пацана и спросил у него, указывая на старика:

– Кто такой?

– Лавруха.

Я легонько встряхнул его и произнес отеческим тоном:

– Ты давай без кличек. Ладно?

– Лаврухин, – сказал юный абориген. – Пал Кузьмич. Учитель бывший.

Это было то, что нужно. Мы зачастую в своих сюжетах давали людям возможность сменить участь – хотя бы на время. Когда жизнь, не богатая событиями и привычная, вдруг менялась до неузнаваемости, отчего человек испытывал самое настоящее потрясение. А здесь мы участь не одного человека изменим, а целого города. Вот теперь я знал, что мы будем снимать. Очень скоро этот городок проснется и вздрогнет. Потому что здесь произойдет то, чего не случалось ни с одним городом в России – никогда.

44

По мере разработки сценария замысел разрастался, дополняясь все новыми и новыми деталями, и в итоге подготовительный этап занял уйму времени, сил и средств.

– Еще одна такая постановка – и мы банкроты, – заключила Светлана.

Она, конечно, несколько сгущала краски. За последнее время наши денежные дела упорядочились, поскольку мы наконец-то стали получать деньги за ранее вышедшие в эфир выпуски нашей программы.

Демин метался между Москвой и нашим городком и даже, кажется, похудел. На нем лежала обязанность обеспечить весь антураж. Мне было его жаль, но лично помочь ему я не мог – в Москве мне нельзя было появляться.

Я тем временем осторожно знакомился с нашим будущим героем. Не лично, конечно, а будто невзначай интересуясь его биографией у местных жителей. Пал Кузьмич Лаврухин всю жизнь проработал в школе. Сейчас ему было семьдесят, но он, несмотря на годы, все еще, как говорят в таких случаях, оставался в строю. От школы его, понятное дело, уже отлучили, но для работы на местной водокачке он был еще бодр и крепок. Еще он был известным местным краеведом – раз. Руководил кружком юных пожарников – два. Регулярно писал заметки в районную газету – три. Человек с активной жизненной позицией – то, что и было нам нужно.

Самым сложным оказалось подобрать среди местных жителей тех, кто должен был играть за нас. Участвовать в съемках, естественно, согласился бы любой, но мы искали таких, кто способен держать язык за зубами. Достаточно было проговориться одному – и вся наша многотрудная подготовка пошла бы насмарку. Надежных людей мы в конце концов нашли, но все же о том, для чего их собрали вместе, мы поведали им в утро перед съемками, в шесть часов – чтобы быть полностью уверенными, что все внезапно не раскроется.

В половине восьмого, как обычно, Пал Кузьмич Лаврухин вышел из своего дома, направляясь на водокачку. Путь его пролегал через площадь, поблизости от которой он как раз и жил. На площади, несмотря на столь ранний час, образовалось какое-то столпотворение, и у некоторых людей в руках – что очень удивило Лаврухина – были транспаранты, чего лично он не видывал уже несколько лет. «Мы не колония!», «Назад, в Россию!», «Россия-мать! На кого ты нас покинула?» – все это было странно и непонятно. Лаврухин замедлил шаг и остановился, озадаченный. Мы снимали его сразу с нескольких точек – из автомобилей, поставленных здесь, на площади.

Толпа гомонила, и шум становился все громче. Какой-то мужичок, которого Лаврухин не знал, взобрался на постамент и швырял в толпу злые, отрывистые фразы:

– Никаких уступок! Мы тоже люди! Нас не спрашивали! Мы не хотим! Напишем письмо! Поднимем народ!

Лаврухин, судя по выражению его лица, ничегошеньки не понимал. Тут он увидел в толпе знакомое лицо – это был лаврухинский сосед, державший в руках красный серпасто-молоткастый флаг.

– Что такое? – спросил соседа Лаврухин. – Ничего не пойму.

– Скоро поймешь, Кузьмич! – бешено вращая глазами, сообщил сосед. – Придут американцы, наведут порядки!

– Какие американцы?

– Да ты не слышал разве? Нашу область – всю, вместе с людьми – отдали американцам.

– Как это – отдали? – оторопел Лаврухин.

– Очень просто! За долги! У России долгов больше ста миллиардов, а отдавать нечем. Порешили отдать нашу область американцам, как когда-то Аляску. Слыхал небось?

– Врешь! – не поверил Кузьмич.

В толпе раздался злой смех.

– А ты вот в магазин загляни, – посоветовал кто-то. – Попробуй купить там хоть что-нибудь. Обхохочешься!

Лаврухин обернулся к продовольственному магазину и увидел то, чего не заметил поначалу. Нет, сам магазин стоял на месте и был такой же обшарпанный и некрашеный, как всегда, но над входной дверью теперь висела ослепительно яркая вывеска, какие Лаврухин прежде видел только в заграничных фильмах, и на той вывеске большими красными буквами что-то было написано не по-русски. Потоптавшись в нерешительности, Лаврухин направился в магазин. Внутри все тоже было как обычно: сонные продавщицы скучали за прилавками и ассортимент нисколько не изменился. Кузьмич прошелся вдоль прилавка, пытаясь определить, что же тут такого необычного, и вдруг его внимание привлек ценник. Ценник был прислонен к банке со сгущенкой, и на нем стояла какая-то непривычно короткая, необычная очень цифра – пятерка. Поразмыслив, что бы это могло значить, и так и не придя ни к какому выводу, Кузьмич ткнул пальцем в направлении сгущенки и спросил:

– Почем?

– Пять, – нехотя ответила продавщица и демонстративно зевнула.

– Пять – чего? Тысяч?

Продавщица смерила старика тяжелым взглядом и ответила, уже явно начиная раздражаться:

– Пять долларов! С сегодняшнего дня торговля только за доллары!

Лаврухин изумленно воззрился на собеседницу, но еще больше он изумился, обнаружив, что она не шутит.

– Как за доллары? – пробормотал он. – Что за чепуха?

А сам уже вел взглядом по прилавку и видел – точно, в долларах цены. Бутылка водки – три доллара. Пачка масла – доллар. Кило конфет «Мишка на Севере» – пять. И даже закатанные в трехлитровую банку желтые перезрелые огурцы были оценены в заокеанской валюте.

Было заметно, что Лаврухин обескуражен, но сдаваться он явно не собирался.

– Ты что, Танюха, окосела? – осведомился он у продавщицы, которую знал едва ли не с пеленок. – Хватит дурить! Дай-ка мне… – Метнул взглядом по прилавку, выбирая товар. – Да вот хоть печенье.

Печенье, судя по ценнику, стоило доллар. Кузьмич достал из кармана несколько российских банкнот.

– Без долларов не дам! – отрезала продавщица.

– Нет у меня их! Нету! – вспылил начавший терять самообладание Кузьмич. – Пенсию мне рублями дают!

– А мне плевать, – прояснила свою позицию продавщица. – У нас теперь Америка. Рубли отменены.

– Я сейчас тебя саму отменю! – сорвался на крик горячий Кузьмич. – Я тебя, шалава, научу…

– Чего он орет? – сказала вторая продавщица. – Вызывай полицию, Тань.

Таня вышла из магазина, и было слышно, как она кричит:

– Господин полицейский! Товарищ полицай! Ну как вас там! Сюда идите, сюда!

И почти сразу перед вмиг онемевшим Кузьмичом предстал всамделишный американский полицейский, но даже не форма его так изумила Лаврухина, а то, что полицейский был негром. Негров в своей жизни Лаврухину видеть доводилось только по телевизору и на фотографиях в газетах, и потому появление чернокожего человека сразило старика наповал. Вот теперь он поверил в реальность происходящего. И совершенно изменился в лице.

Негр не воспользовался своей дубинкой, чтобы восстановить нарушенный порядок, а лишь пробурчал что-то по-английски, после чего выставил Кузьмича за дверь.

На площади тем временем прибавилось народу. Сюда уже шли и те, кто не был нами предупрежден о происходящем, и толпа все росла и росла. Лаврухин разыскал своего соседа – того, что держал в руках красный флаг.

– Ну что, убедился? – осведомился сосед.

– Плохо дело, – признал Кузьмич. – Как же они так-то вот – у народа не спросясь?

– А вот так! – ответил сосед, озлобляясь. – На нас им плевать! Как хотят, так и вертят. Детский сад, говорят, теперь закроют. Вместо него будет этот… как его… бурдель.

– Какой бурдель? – не понял Кузьмич.

– Ну, где бабы за деньги. Вон, уже привезли их, видишь?

Лаврухин обернулся к детскому саду и увидел роскошную иномарку, а возле нее – четырех длинноногих девиц. Юбчонки у девиц были так коротки, что почти ничего и не прикрывали, и это было весьма необычно – в родном лаврухинском городке такого бесстыдства никто себе не позволял, разве что Светка, дочка Катьки Кривой, но та шалава здесь и появляться не смела, а крутила хвостом где-то в областном центре, откуда изредка доходили нелестные слухи о ее бесстыдных похождениях.

Не успел Кузьмич прокомментировать увиденное, как вдруг совсем недалеко, где-то за магазином, хлопнули пистолетные выстрелы. Почти сразу из-за магазина показался малый совершенно разбойной наружности, который время от времени останавливался и стрелял из большого, явно не нашенского пистолета, что вынуждало преследовавшего его полицейского – уже знакомого Лаврухину негра – пригибаться и петлять. Полицейский тоже вел огонь из своего пистолета, но и у него с меткостью было не очень, и он все время мазал. Стреляющая парочка пересекла площадь и скрылась за зданием детского сада.

– Вот уже и преступность возросла! – оценил увиденное лаврухинский сосед. – Когда такое было, чтоб у нас на улицах стреляли?

Да, жизнь менялась стремительно, и растерявшийся Лаврухин не знал, что и делать.

– Как же так! – сказал он потрясенно. – Что же со всеми нами будет?

– А ничего плохого не будет, – ответил кто-то. – Аляску вон тоже продали – и ничего, живут люди.

Тем временем к памятнику Ильичу подъехал автокран и грузовик. В кузове грузовика стояла статуя Свободы, уменьшенная до размеров вождя мирового пролетариата.

– И памятник наш им нехорош, – недобрым голосом сказали в толпе.

Рабочие в новеньких отутюженных комбинезонах деловито разматывали трос, готовясь к демонтажу скульптуры.

В этот момент мысли в голове Кузьмича, похоже, совершили какой-то необыкновенный кульбит, и он наконец-то начал прозревать.

– Профукали Россию! – громыхнул он, меняясь в лице.

Конечно, сказал он вовсе не «профукали», но произнесенное им слово не имело ни малейших шансов попасть в эфир – мы в подобных случаях включали пищалку, и вместо неблагозвучного слова телезрители слышали красноречивое «пи-и-и».

– Профукали! Да я им…

Лаврухин оказался чрезвычайно образно выражающимся дедом. В эфире у нас будет сплошное «пи-и-и». И тут произошло то, чего никто из нас не мог ожидать. Толпа уже больше чем наполовину состояла из «непосвященных», и вот этих людей, не подозревающих об истинной подоплеке происходящего на площади, темпераментная речь Павла Кузьмича не на шутку разогрела. Толпа завелась, и я понял, что ситуация стала выходить из-под контроля.

– Выпускайте президентов! – распорядился я по рации.

Но с президентами мы немного замешкались. Толпа дрогнула и двинулась к определившейся вдруг цели – магазину с яркой вывеской на английском. Там, в магазине, были наш оператор и две толстухи продавщицы.

– Уходи через черный ход! – сказал я по рации оператору. – Возьми с собой женщин и уходи!

А в магазине уже сыпались со звоном стекла, и какой-то парнишка, оседлав своего сверстника, срывал со стены вывеску.

– Ты ушел? – спросил я у оператора.

– Да, – ответил он.

Только позже выяснится, что он сказал неправду. Вытолкав продавщиц на задний двор магазина, он вернулся в подсобку, отделенную от торгового зала зеркалом, и продолжал съемку, благодаря чему и мы стали свидетелями последовавшего разгрома. В течение нескольких минут все было кончено. Прилавки разбиты вдребезги, товары вынесены подчистую. Готовая на любые подвиги толпа вновь перетекла на площадь. Ильич со своего постамента с изумлением взирал на возбужденных людей.

– Что же теперь будет? – дрогнувшим голосом спросила Светлана, сидевшая со мной в одной машине.

В это время, к счастью, появились черные лимузины. Таких огромных машин здесь отродясь не видали, и толпа притихла, но не совсем. Машины остановились у памятника. Первыми из них высыпали легко узнаваемые телохранители, и только потом вышли оба президента – российский и американский. Толпа изумленно загудела и придвинулась. Президенты поднялись на грузовик, в кузове которого стояла статуя Свободы. Два техника торопливо тянули к машине микрофон. У памятника появились американские полицейские и российские милиционеры. Только что разгромившая магазин толпа еще больше притихла, подавленная лицезрением такого количества стражей порядка, но в этом молчании толпы было что-то недоброе.

Российский президент широко улыбнулся и произнес:

– Мои бывшие соотечественники!

По толпе пробежал ропот.

– Наши народы с сегодняшнего дня стали ближе друг к другу! Потому что здесь, на нашей земле, появился новый американский штат – пятьдесят первый по счету!

– Не хотим! – крикнул кто-то в толпе.

Стражи порядка тотчас встали в стойку, и крикун притих и затаился.

– Хотим, не хотим – таких разговоров в политике не бывает, – добродушно пробасил президент. – Надо!

Он даже палец кверху поднял, показывая, насколько это важно.

– Знаете, в каком положении страна…

– Профукали! – выкрикнул дерзкий Лаврухин.

Стоявший неподалеку милиционер погрозил ему кулаком.

– Ну профукали, – с неожиданной легкостью согласился президент.

Толпа загоготала и заулюлюкала. Никто не ожидал услышать подобных словечек из уст президента. А он повторил все с той же маской добродушия на лице:

– Профукали. Но жить-то надо. Вас отдали, теперь всей стране вздохнется немного свободнее. Удавка мирового империализма, – президент дружески похлопал по плечу своего американского коллегу, – теперь ослабла.

Американский президент радостно закивал, хотя явно не понял, о чем идет речь.

– Не хотим!!! – снова завопили в толпе.

Кажется, «непосвященные» окончательно уверились, что назад, в Россию, дороги нет. Уверились – и ужаснулись.

– Не надо волноваться! – сказал президент. – Ну что вы как дети малые?

А толпа уже надвигалась, и смешанный российско-американский кордон едва сдерживал напор. Лаврухин проявлял едва ли не наивысшую активность. Один из милиционеров даже вынужден был легонько его оттолкнуть.

– Ты, держиморда! – завопил Кузьмич. – Ты же все-таки русский человек! Так ты за кого?

– А мне все равно, – пробурчал страж порядка. – Прикажут вас бить – вас будем бить, прикажут бить тех, – кивок в сторону двух президентов, – им всыпем. Это смотря какая будет установка от начальства.

Толпа напирала и разрывалась в крике. Побледневшие телохранители с трудом сдерживали людей, но и этот последний редут скоро должен был пасть. Спасти положение и самого себя мог только американский президент, и даже не сам он, а переводчик, который должен был ознакомить горожан с особенностями их новой жизни.

Американский президент заговорил, а переводчик тотчас подключился, потому что было ясно: малейшее промедление, и толпа доберется до своих обидчиков.

– Леди и джентльмены! – торопливо переводил президентскую речь переводчик, в то время как «леди» и «джентльмены» с кровожадными воплями прорывались к грузовику. – Мы, президент Соединенных Штатов Америки, рады приветствовать вас, новых американских граждан, и сообщить вам, нашим новым друзьям…

Толпа уже прорвалась к грузовику, и самые резвые уже взбирались в кузов.

– Отныне зарплаты и пенсии будут выплачиваться вам в американских долларах, – торопливо доносил до слушателей президентское слово переводчик. – Причем в тех размерах, в которых зарплаты и пенсии получают все американцы.

Вот тут что-то произошло. Толпа ослабила напор и замерла. Воцарилась жуткая тишина. Она была настолько полной, что было слышно, как где-то вдали, на самом краю городка, лает собака. Какая-то женщина истово крестилась. И только один из «джентльменов», явно чего-то не расслышавший, со злым упорством лез на грузовик. И специально для него переводчик сказал в полной тишине совершенно севшим голосом:

– Причем доллары будут выплачиваться независимо от того, выходит человек на работу иди нет. В общем, можно не работать.

Это уже была полная отсебятина. Наверное, натерпелся страху, бедолага. Тот, что лез на грузовик, наконец услышал. Он замер и долго висел без движения. Потом упал, подняв облачко пыли. Никто не засмеялся, все молчали, еще не веря в близкое счастье.

– А сейчас всех, кто согласен получать зарплату в американских долларах, прошу вот сюда, – при гробовом молчании толпы сказал переводчик и показал на стол, за которым восседал какой-то тип в круглых очках и в черных нарукавниках. – Америка – свободная страна, и никто не имеет права заставлять ее граждан получать зарплату в долларах, если люди против. Кто согласен на доллары, тот ставит свою подпись вон там, в тех бумагах. Кто не подписывается, тот по-прежнему получает рубли.

Толпа прихлынула к столу. Началась давка. И один только Лаврухин остался стоять у грузовика. У него был такой потерянный вид, что переводчик, не выдержав, спустился с грузовика и приобнял старика. Кузьмич дернул плечом, показывая, что в утешении не нуждается, и у него в эту минуту был крайне недоброжелательный взгляд. А переводчик уже снимал с лица чудо-мастику. Кузьмич, никогда не видевший, чтобы человек сам с себя сдирал кожу, отстранился и с недоверием и испугом наблюдал за происходящим. И когда лицо «переводчика» очистилось от фальшивых черт и я стал самим собой, Лаврухин присел, хлопнул себя ладонями по коленям и расхохотался.

– Дол-л-лары! – захлебывался он в счастливом и озорном смехе. – Ой, не могу! Ам-м-мерика, тудыть ее растудыть!

А те, у стола, были слишком заняты и не обращали на нас ни малейшего внимания.

– Да вы погляньте сюда! – совсем уж развеселился Лаврухин. – Идиоты! Дурьи дети!

На нас стали оглядываться, и кое-кто – я видел это по глазам – меня узнал. В толпе произошло некоторое замешательство. Вроде бы листы с подписями были самые настоящие. И президенты присутствовали, вместе с охраной. И статуя Свободы никуда не делась, все так же возвышалась над грузовиком. И только мое присутствие все портило.

– А подписи не пропадут, – сказал я и пошел к столу. – Кто-нибудь читал, под чем подписывался?

Никто не читал, конечно же. Хотя текст был совсем не длинный. Я взял бумагу в руки и зачитал вслух: «Только много и хорошо работая, можно улучшить свою жизнь, что я и подтверждаю своей подписью».

Я обвел взглядом присутствующих.

– Никто не возражает?

Никто не ответил. Молчание – знак согласия. Так мы говорили в детстве.

45

Мартынов приехал через несколько дней. Я несказанно обрадовался его приезду.

– Мы здесь как затворники, – сказал я ему. – Не решаемся выходить за территорию склада, потому что теперь, похоже, гримируйся, не гримируйся, все равно узнают. Мы в день съемок под шумок скрылись и вернулись сюда, за колючку. Теперь сидим тихо, как суслики. Илья только кружными путями выбирается в городскую администрацию, улаживает дело с разгромленным магазином.

– Да, это я видел, – засмеялся Мартынов. – В новостях показывали сюжет о вас. Много шума.

– Много, – признал я. – И здесь репортеры до сих пор шныряют, собирают материал. Оно, может, и хорошо. Нам надо напоминать о себе постоянно.

– А вы и так напоминаете. Кажется, ситуация складывается в вашу пользу. Газеты выдали информацию о том, как тебя похитили и хотели убить, да ты вырвался. И к тебе уже отношение – как к жертве бандитского беспредела. Очень скоро Орехову будет трудно объяснить свой нездоровый интерес к тебе.

– Думаете, я на днях смогу покинуть свое убежище?

– Ни в коем случае! – вскинулся Мартынов. – Вот отсюда – никуда. – Он обвел рукой порядком поднадоевшие мне стены.

Мы все-таки покинули территорию склада. Я уговорил Мартынова составить мне компанию в прогулке на озеро. Озеро было совсем недалеко от нас, примерно в километре от склада, и там можно было отыскать безлюдные места. Мы прошли по тропе, и никто за все это время нам не встретился, лишь вдалеке проплыли по дороге две машины – сначала грузовик, потом легковушка. Пели птицы. Легкий ветерок приносил с полей запах цветов.

– Хорошо! – сказал Мартынов и блаженно зажмурился.

Наверное, устал в большом, раскаленном летним солнцем городе.

– Когда у вас отпуск?

Он перестал потягиваться и посмотрел на меня с неожиданной строгостью.

– Когда у тебя не будет проблем, – ответил после паузы.

Значит, когда мы общими усилиями укоротим руки Орехову.

На озере мы устроились на прибившемся к берегу плоту. Поблизости мы не видели ни одного человека. Было пустынно и тихо.

– Я вчера разговаривал с Ореховым, – сказал Мартынов. – Предупредил, что его ждут неприятности.

– А он?

– Непробиваем, – сквозь зубы процедил Мартынов. – Закусил удила и несется не разбирая дороги. Это как в «Кавказской пленнице», помнишь? «Или я веду ее в загс, или она ведет меня к прокурору». Ему выбора уже не осталось. А зверь, загнанный в угол, особенно опасен.

– Зубы-то мы ему обломаем, – беззаботно сказал я.

Но Мартынов не так оптимистично смотрел на жизнь.

– Это еще смотря чья возьмет, – буркнул он.

И тут же схватил меня за руку, развернул:

– Смотри-ка!

На берегу, совсем недалеко, стоял парень с фотоаппаратом и с лихорадочной поспешностью делал кадр за кадром.

– Выследили! – вздохнул я.

– Кто это?

– Фоторепортер. Их здесь сейчас с десяток отпивается.

Я не мог скрыть своей досады. Этот парень нас переиграл. Борясь за кусок хлеба, он проявил дьявольскую сноровку и выследил меня. Теперь в московских газетах появится снимок и будет указано мое местонахождение.

– Надо возвращаться, – сказал я и погрозил репортеру кулаком. – У, журналюга!

– И вот еще! – вдруг сказал Мартынов.

По направлению его руки я обнаружил подъехавший к озеру «жигуль». Двое парней копошились в багажнике. Рыбаки. Здесь становится слишком людно. Я покосился на фоторепортера. Он все щелкал и щелкал затвором фотоаппарата – и когда же у него закончится пленка?

– Смотри-и-и! – выдохнул Мартынов.

Я поспешно обернулся. Парни уже не копошились в багажнике, а пели к воде, и один из них держал в руках зеленого цвета трубу. Эту штуку я узнал сразу – видел по телевизору. Гранатомет «Муха». Никакие они не рыбаки.

– Уходим! – завопил я. – Скорее!

Мартынов замешкался, и я столкнул его с плота. Мы успели выскочить на берег и упасть в неглубокую канаву прежде, чем над озером рявкнуло, и я увидел из своего укрытия, как взлетели к небу обломки нашего плота.

– Скорее! – Я потянул Мартынова за собой.

Парни уже бежали к машине. Я видел, как фоторепортер лихорадочно щелкает затвором фотоаппарата. Еще бы – такие кадры.

Мы с Мартыновым перевалили через небольшой холм и помчались в сторону армейских складов. Я прикинул: у нас с ним есть небольшой выигрыш во времени – бандитам еще предстояло объехать озеро, а это путь неблизкий. Мы уже бежали вдоль колючей проволоки, и до КПП нам оставалось всего ничего, когда в поле зрения – очень далеко, у самого озера – появился тот самый «жигуль». Обнаружив сильно отставшего противника, мы даже сбавили скорость.

– Тебе нельзя здесь больше оставаться, – сказал Мартынов, с трудом переводя дыхание. – Они тебя вычислили. И теперь им добраться до тебя – лишь вопрос времени.

46

Кольцо вокруг нас сжималось. Пока что мы находились под защитой вооруженной охраны армейского склада, но эти ребята с автоматами, стоявшие на вышках, были нам защитой лишь до тех пор, пока мы не пересекали КПП. Там, за воротами, нас явно ждали. Дежурные по КПП несколько раз отмечали появление подозрительных машин у въездных ворот. Стало ясно, что пора уезжать. На этом же настаивал и Мартынов. Он звонил ежедневно и каждый раз интересовался, когда же мы наконец покинем опасное место. Еще он сообщил, что прокуратурой возбуждено уголовное дело по факту гранатометного обстрела на озере, и об этом деле сообщили все газеты. Мартынов не стал вдаваться в подробности – все-таки разговор был телефонный, – но по его довольному тону я понял, что он чрезвычайно рад этому обстоятельству, и чем больше вокруг нас шума, тем беспросветнее становится будущее Орехова.

Теперь предстояло разработать стопроцентно надежный план нашего исчезновения с территории склада. Бессмысленно было использовать наш московский трюк – выезжать глухой ночью, – поскольку не было никакой гарантии, что слежка за нами не ведется круглосуточно. Надо было придумать что-то иное. И я придумал. С территории склада частенько выезжали тентованные армейские грузовики, и это происходило не раз и не два за день – вряд ли за каждым из них следившие за воротами бандиты могли проследить до места назначения. У них на это не хватило бы людей. Через Диму я договорился о выделении нам такого грузовика – одного из многих. Грузовик подогнали прямо к казарме, в которой мы жили обособленно от всех, и мы загрузили наши пожитки в кузов. Там же разместилась и вся группа. Я сел в кабину, рядом с водителем. На этот раз у меня было новое лицо и форма армейского лейтенанта. Мы выезжали с территории склада средь бела дня, и все выглядело как обычно – таких машин выкатывалось за ворота до двух десятков в день.

На КПП нас не проверяли. Заранее предупрежденный начальник склада лично распахнул перед нами ворота и отдал честь. За воротами не обнаружилось ничего подозрительного.

– Едем! – сказал я водителю.

За рулем в форме рядового сидел Илья.

– Ну, чтоб все было хорошо! – пожелал он сам себе и всем нам, трогая машину с места.

На первом же перекрестке я увидел стоявший в тени дерева «Москвич», но мое внимание привлекла не машина, а сидящий в ней человек. Это был тот самый парень, который со своим фотоаппаратом выследил нас на озере. Я увидел, как он изменился в лице, встретившись со мной взглядом.

– Ну, теперь гони! – со вздохом сказал я Илье.

В зеркало заднего обзора было видно, как «Москвич» тронулся с места и пристроился за нами. Только сейчас стало заметно, что рядом с фотографом сидит еще один человек. Напарник фотографа высунулся из окна едва ли не по пояс, и в его руках я увидел видеокамеру. В паре работают.

Наш грузовик торопливо прокатился по пыльным улочкам и вырвался на шоссе. «Москвич» обогнал нас без особого труда и некоторое время шел перед нами, а видеооператор, не таясь, вел съемку.

– Ох и наподдал бы я ему сейчас! – хмыкнул Демин. – Нагнал бы – и ударил в зад.

– Так и сделаем, – пообещал я. – Если будут глаза мозолить.

Эти, на «Москвиче», будто услышав наш разговор, вскоре позволили обогнать себя и снова пристроились нам в хвост.

– Хорошее было место, – сказал Илья. – Мне нравилось.

Он поцокал языком. Пустынная дорога навевала спокойствие, и можно было предаться воспоминаниям.

– А какой материал мы отсняли! – с чувством сказал Илья. – Блеск! – Засмеялся, вспоминая. – Я думал – побьют.

– Я тоже, – признался я. – Хорошо, что люди отходчивые.

Мы перевалили вершину холма и на пустынной дороге, немного ниже, увидели белый фургон с надписью «Энергосеть». Он стоял у обочины и тронулся с места, когда мы были еще достаточно далеко. Илья повернул голову и выразительно посмотрел на меня. Мы с ним подумали об одном и том же. Я посмотрел в зеркало заднего вида. «Москвич» следовал за нами как привязанный.

– Не гони, – сказал я Демину. – Пусть этот фургон уйдет вперед.

Он сбросил скорость, и то же самое проделал водитель преследующего нас «Москвича». А фургон хотя и разгонялся, но как-то вяло, и мы, даже сбросив скорость, все равно его настигали.

Мы миновали нижнюю точку впадины, пробегающей между двумя холмами, и снова начался подъем. Фургон был совсем близко, прямо перед нами, а «Москвич» – я видел в зеркало заднего вида – вдруг пошел на обгон и вскоре скрылся из поля моего зрения.

– «Москвича» видишь? – спросил я у Демина.

– Вижу, – подтвердил он, – обгоняет нас потихоньку.

И тут створки задних дверей фургона одновременно распахнулись, и прямо перед собой, в трех метрах, мы увидели автоматчика. Он сидел на полу фургона и как раз передергивал затвор «Калашникова». Промахнуться с такого расстояния было попросту невозможно.

– Бей! – заорал я. – Бей его в зад!

Понятливый Илья вдавил в пол педаль газа, и мы в две секунды настигли проклятый фургон. Автоматчик даже не успел выстрелить, мы ударили фургон сзади, сминая хлипкие створки дверей, и я увидел, как парень кувырнулся и выпустил автомат из рук.

– Еще разок! – крикнул я. – Повтори!

И Демин повторно припечатал фургон бампером нашей машины.

– Обгоняй! – кричал я. – Обходи его слева! Сбросим его с дороги!

Нам мешал идущий параллельным курсом «Москвич», но когда Демин крутанул руль и наш грузовик резко пошел влево, журналюги струхнули и приотстали. Теперь у нас было пространство для маневра. Мы очень скоро поравнялись с фургоном, и я уже видел перепуганное лицо сидевшего за рулем бандита.

– Ударь его в бок! – мстительно сказал я. – Чтоб знал!

Наш грузовик вильнул, и мы несильно ударили фургон.

– Еще разок! – сказал я.

Но водитель фургона уже понял, что в случае малейшего промедления лежать им в кювете и единственное спасение – скорость. Я увидел, как фургон стремительно пошел вперед, и как мы ни пытались его настигнуть, ничего у нас не получалось. На прямом участке наш; грузовик проигрывал в скорости. Фургон стремительно удалялся. В его черном чреве я видел незадачливого стрелка. Похоже, бедолага натерпелся такого страха, что напрочь забыл про автомат.

Мы на время потеряли их из виду, а когда поднялись на вершину очередного холма, обнаружили фургон, пробирающийся по пыльной полевой дороге. Он находился уже далеко от нас и вот-вот должен был скрыться в лесопосадке.

А все время державшийся позади «Москвич» наконец поравнялся с нами, и парень с видеокамерой, высунувшись в окно, восторженно прокричал:

– Во здорово!

– Во идиот! – в тон ему пробасил Илья. – Мы тут башкой своей рискуем, а он…

Демин легонько повернул руль влево, и мы едва не столкнули нахальных журналюг с дороги. Наконец и они, как совсем недавно водитель фургона, догадались, что их спасение в скорости, и стремительно ушли вперед. Некоторое время мы еще видели их, а потом они вовсе пропали из виду.

– Помчались зарабатывать деньги на сенсации, – хмыкнул Демин.

В пустынном месте мы остановились и осмотрели машину. Немного был поцарапан бампер да на правом борту мы содрали краску – вот и все повреждения.

– В рубашке родились, – сказал Илья.

– Испугался?

– Еще чего! – оскорбился он. – Мне не привыкать, ты же знаешь.

А у самого зеленая гимнастерка была мокрой – хоть выжимай.

47

Продемонстрированная по телевидению пленка с записью инцидента на дороге произвела совершенно неожиданный эффект: со мной захотел встретиться шеф Мартынова.

– Тут такое дело, – сказал мне Мартынов. – Ты у нас уже едва ли не национальный герой, и получается, что с тобой очень выгодно дружить.

Он выразительно усмехнулся, и я понял, что он имеет в виду своего шефа.

– Еще немного, и предъявлять тебе какое-либо обвинение будет бессмысленно, никто не поверит в твою виновность. Героев не судят, их боготворят. И мой шеф, кажется, почувствовал, что момент настал.

– Момент для чего?

– Для удара, – пояснил Мартынов. – Я же тебе говорил: идет крысиная возня – клан на клан. В этой игре ты – что-то вроде козырного туза.

– Я не люблю, когда меня используют.

– Гордый, – оценил Мартынов.

– Чертовски.

– Но все же уважь старика.

– Какого старика?

– Моего шефа.

– Вы хотите, чтобы я отправился в прокуратуру?

– Ну зачем же? – проявил добрую волю Мартынов. – Он приедет сюда, к тебе.

Вот это была новость! Я по-прежнему прятался на квартире одного из деминских приятелей, и в эту запущенную берлогу, лично ко мне, был готов приехать человек, занимающий одну из высших должностей в прокуратуре. Я задумчиво посмотрел на Мартынова. Мое молчание он истолковал по-своему – как предложение раскрыть карты до конца.

– Он приедет к тебе фактически как частное лицо, – пояснил Мартынов. – И ты с ним просто побеседуешь в неформальной обстановке.

– О чем побеседую? Да еще с частным лицом! – Я начал заводиться. – Черт побери, прокуратура – это государственный орган или частная лавочка?

– Государственный орган, – мягко ответил Мартынов. – Но и там работают люди. Люди! Ты понимаешь?

– Не понимаю! – огрызнулся я. – Они о-бя-за-ны меня защитить!

– Нет проблем! – широко улыбнулся Мартынов. – На тебя уже совершено несколько покушений, и по фактам этих покушений возбуждены уголовные дела. В тех делах очень не хватает твоих показаний. Прокуратура готова их зафиксировать и принять соответствующие меры, но только ты будь добр – подъезжай в прокуратуру.

– Да вы издеваетесь! – вскинулся я. – Меня сразу арестуют!

– Но это уже по другому уголовному делу, – почти пропел Мартынов. – Все будет идти параллельно. Орехов будет заниматься делом о патроне, другой следователь – делом о покушениях на тебя. Все по закону, ты же видишь.

Мартынов перестал улыбаться, вздохнул и потрепал меня по плечу.

– Ты пойми одну простую вещь, Женя, – сказал он. – Они могут закатать тебя в тюрьму, и это будет так законно – хотя бы по внешним признакам, – что комар носа не подточит. Когда говорят, что у нас законы плохие, говорят неправду. Исполняемость законов плохая – это да. А сами законы – просто прелесть. Закон, который чиновник использует в личных целях, приобретает просто-таки убойную силу. Эффективность – сто один процент! И еще одна десятая, для верности. Используя закон, умудряются подмять любого человека, как бы высоко он ни летал. Один вчера был чуть ли не Генеральным прокурором – теперь хлебает щи на нарах. Другой выполнял конфиденциальные поручения самого президента – сегодня проходит сразу по трем статьям и вряд ли отвертится.

– Получается, что закона вовсе нет?

– Закон есть, – мягко поправил меня Мартынов. – Только нужно немного постараться, чтобы он трактовался в твою пользу, а не в чью-то.

«В чью-то» – это в пользу Орехова. Я понимал.

– Мой шеф осторожничает. Он готов принять твою сторону, но уж больно велик риск. Но и соблазн велик. Вот он и мечется. Если все пройдет гладко – он свалит тех. – Мартынов неопределенно махнул рукой куда-то за окно. – Если он где-то ошибется – те свалят его. Это как в спорте, – засмеялся Мартынов, – побеждает сильнейший.

– Что от меня требуется?

– Ничего! – с готовностью отозвался Мартынов. – Встреться, поговори.

Фактически он предлагал мне поучаствовать в сделке – в моих же личных интересах.

– Хорошо, – сдался я. – Везите вашего интригана.

«Интриган» оказался невысоким веселым старичком с обширной лысиной и внимательным, каким-то ощупывающим взглядом серых глаз. Если с него снять прокурорскую форму и облачить в темные брюки и светленькую рубашку навыпуск, он один к одному был бы похож на тех старичков пенсионеров, которые сидят на лавочках в скверах. Хотя рукопожатие у «пенсионера» оказалось на редкость крепким.

– Рад вас видеть! – сообщил он, ощупывая меня взглядом. – Люблю смотреть вашу программу!

От него как будто исходил какой-то холод. Такое ощущение бывает, когда общаешься с теми, кто имеет право распоряжаться чужими судьбами. Росчерк пера – и жизнь человека изменяется. Я едва удержался от того, чтобы не поежиться.

Поначалу разговор шел у нас ни о чем. И как-то незаметно, слово за слово, подобрались к теме, интересовавшей нас обоих.

– Знаю о ваших трудностях, – сказал мартыновский шеф. – Сочувствую. К тому же все время прятаться – не такое уж легкое дело.

Я кивнул в ответ, подтверждая, что он нисколько не ошибается.

– Ну и что же, Евгений… э-э…

– Иванович, – подсказал я.

– И что же, Евгений Иванович, так и просидите взаперти всю оставшуюся жизнь?

– Нет.

– А что – есть план? – оживился мой собеседник.

– В общем-то есть. Но пока ничего конкретного.

– А вот это зря. Ведь есть же выход! Могу подсказать.

Я изъявил готовность выслушать его.

– Надо прийти в прокуратуру.

– Но меня арестуют! – напомнил я.

– Пусть! Они сломают себе зубы на вас. Они так потом будут жалеть…

– Нет, – сказал я. – Мне такой вариант не подходит.

– Вы не будете одиноки. Я помогу вам, поверьте.

Мне был ясен его план. Он хочет ввести меня в игру. Бросить на съедение врагам. И когда те на меня накинутся, забыв об осторожности, он попытается их подмять. Он надеется, что на мою защиту поднимутся очень многие, дело застопорится, а он в это время демонстративно встанет на мою сторону. В итоге дело развалится, враги будут смяты и уничтожены, а звезда моего собеседника воссияет как никогда ярко. Великолепная перспектива. Особенно в теории.

– И какова же степень вероятности того, что лично для меня все это не закончится тюрьмой?

– Стопроцентно!

Я посмотрел ему в глаза. И смотрел долго-долго, пока он наконец не дрогнул.

– Точно вам говорю! – сказал он. – Ну, в крайнем случае – девяносто девять. Один процент я оставлю на форс-мажорные обстоятельства.

Вот сейчас он был честен – почти.

– Нет, – сказал я. – Девяносто девять процентов – это меня не устраивает.

Потому что остающийся один процент – моя судьба. И нельзя ошибиться.

– Я предпочитаю действовать наверняка. И когда я найду на Орехова неоспоримый компромат…

– Если прежде вас не убьют, – негромко перебил меня мой собеседник.

Я даже не расслышал поначалу и переспросил:

– Что вы сказали?

И тогда он повторил эти страшные слова. Но я нисколько не испугался. Пожал в ответ плечами и сказал:

– А вот тут уж как повезет.

Хотя лично я умирать не собирался.

48

Самой большой сложностью в последующие дни было избегать контактов с журналистами. Я опасался, что под видом репортера на меня выйдет кто-то из ореховских ищеек, и тогда мне несдобровать. Поэтому там, где мое присутствие не требовалось, действовал Илья. Если же мне приходилось покидать свое убежище, я менял внешность до неузнаваемости. О событиях, происходивших вокруг нас, и об открытой кровавой охоте на меня писали все, и свой кусок хлеба на этом не зарабатывал только ленивый.

– Мы скоро сможем вообще не снимать новых сюжетов, – бурчал Илья. – Популярности у нас от этого не убавится. Все, что требуется, сделают за нас журналисты.

Он был не прав, конечно. Нам предстояло работать как прежде, что бы там ни происходило вокруг нас, и каждую неделю очередной выпуск программы «Вот так история!» должен был выходить в эфир.

Действие очередного сюжета должно было разворачиваться на территории старого, заброшенного завода. Демин присмотрел это место в результате недельных поисков, и когда он привез меня на завод и показал, где будет действовать наш новый герой, я пришел в восторг. Старые, заброшенные корпуса цехов. Почерневшие от копоти стены. Ржавые конструкции, полуобвалившаяся дымовая труба. И ни одной живой души.

– Великолепно! – оценил я. – То, что надо!

В день съемок мы прибывали на место поодиночке, старательно соблюдая конспирацию. Видеокамеры установили в цеху. Светлана тянула шнуры микрофонов. Демин то появлялся, то исчезал – он сегодня отвечал за нашу безопасность и потому метался по заводской территории, выискивая возможных лазутчиков. Появляясь в очередной раз, он докладывал мне:

– Никого!

И это была лучшая новость, какую он только мог принести.

Дима, которому сегодня предстояло идти в кадр, с сумрачным видом бродил между начавших ржаветь допотопных станков. Я ободряюще улыбнулся ему:

– Это все не так сложно, поверь!

– Тебе легко говорить! – огрызнулся он.

До начала съемок оставалось минут десять или пятнадцать. Я еще раз прошел по цеху, проверяя, все ли готово. И тут один из наших операторов воскликнул, указывая куда-то за окно:

– Смотрите!

На небольшой пятачок заводского двора, свободный от металлоконструкций, выкатили две иномарки. Здесь, в цеху, мы не слышали шума работающих двигателей, поэтому казалось, что машины перемещаются беззвучно, и это выглядело зловеще. Светлана с беспокойством посмотрела на меня. Я проигнорировал обращенный ко мне взгляд и махнул рукой операторам:

– Снимайте все происходящее до тех пор, пока это будет возможно. Если ребята на иномарках приехали по мою душу, нужно, чтобы все случившееся было зафиксировано на пленку.

Откуда-то сбоку вынырнул Илья и сказал возбужденно:

– Ты видел? Все-таки они нас вычислили!

Я и сам видел, что вычислили. Махнул рукой Светлане:

– Ты уходи!

– А вы?

– И мы, – пообещал я.

Она посмотрела с недоверием, но подчинилась. Ушла, и я не видел ее минуту или две, потом она внезапно вернулась и сообщила срывающимся голосом:

– С той стороны еще одна машина!

Это означало, что мы окружены и пути к отступлению отрезаны.

– Спокойно! – пробормотал я, хотя никто пока и не паниковал. – Может быть, все обойдется.

Ребята, вышедшие из иномарок, пока держались вместе и, кажется, не представляли, где нас искать. Это давало нам шанс. Так думал я, да и, наверное, все остальные тоже, но уже через минуту все изменилось. Те, возле иномарок, потоптавшись, вдруг направились в нашу сторону, и теперь мы видели, что все они вооружены. Значит, идут убивать – всех.

Я обернулся к своим товарищам.

– Выйду к ним, – сказал я демонстративно спокойным голосом. – Попытаюсь увести их от вас.

– И не думай! – отрезала Светлана, ужасаясь.

– Это за мной, ведь понятно же. Неужели будет лучше, если погибнут все?

В этот момент в дальнем углу раздался какой-то шум.

– Началось! – пробормотал я.

Но это еще были не бандиты. Из-за станков вынырнул чрезвычайно возбужденный Дима, держа в одной руке металлический прут, а в другой – самый что ни на есть настоящий автомат.

– Во! – радостно провозгласил он, демонстрируя свой трофей. – Прет, гад, прямо в двери, ну я ему прутом по кумполу и врезал.

Первая кровь пролилась, и теперь нам уж точно нечего было надеяться на снисхождение.

– Вооружайтесь! – скомандовал я. – Кто чем может!

Здесь удалось найти только железные прутья, да у Ильи оказался газовый пистолет. Негусто. Илья со своим пистолетом ушел прикрывать дальнюю дверь – с той стороны бандитов было меньше, – а мы рассредоточились вдоль окон. Кто-то из наших все-таки не выдержал, выглянул прежде времени, и тотчас снаружи началась беспорядочная пальба. Посыпались стекла. Дима встал на колени и выпустил длинную очередь. Не ожидавшие вооруженного отпора бандиты бросились врассыпную и укрылись за металлоконструкциями.

– Боятся, гады! – удовлетворенно сообщил Дима.

– Ты поточнее стреляй, – посоветовал я ему. – У тебя всего один рожок с патронами.

А за окном произошло какое-то шевеление, и надтреснутый мужской голос прокричал:

– Пусть выйдет Колодин – и мы никого не тронем!

– И не думай! – тотчас сказала мне Светлана.

– Их много, – вздохнул я. – И долго нам не продержаться. Уж лучше мне выйти. Как баран на живодерню я, конечно, не пойду. Попробую оторваться от них, побегаем с ними по заводу. А вы тем временем…

– Значит, так, командир, – веско сказал Дима. – Либо ты сейчас же заткнешься, либо одно из двух…

Он не успел постращать меня еще, потому что за стеной громыхнуло. Это взорвалась граната – бандиты пошли на штурм. Дима смог их отогнать парой коротких очередей. Тем временем примчался Илья, ткнул мне в руки свой газовый пистолет, он ему был уже не нужен – Демин добыл настоящий «макаров».

– Теперь посражаемся, – сказал я.

Наше положение все еще оставалось незавидным, но мне показалось, что даже дышать стало как-то легче. Воспользовавшись недолгим затишьем, я отправился на позицию Ильи – изучить обстановку. Он прятался за огромным металлическим баком, и прямо перед ним, метрах в пяти, светлел проем распахнутой двери.

– Кажется, здесь только один бандит остался, – сказал Илья и выразительно посмотрел на меня.

Я его понял. Если мы не будем мешкать и к бандиту не подоспеет помощь, у нас появится шанс на прорыв. Все-таки у нас пистолет и автомат – зальем гада свинцом и вырвемся из ловушки. Я вернулся к ребятам и объявил:

– Будем уходить! Все! Разом!

Никто не возражал. Все уже понимали, что долго нам не продержаться.

Мы пересекли цех по диагонали и сгрудились за баком, готовясь к прорыву. Я подтолкнул вооруженного автоматом Диму к окну.

– Мы сейчас в дверях устроим небольшой шум, отвлечем внимание бандита, а ты бей его из автомата!

Он понимающе кивнул и исчез.

– Что у того парня из оружия? – спросил я у Ильи.

– Из пистолетика пуляет.

– Ну, мозги мы ему в таком случае быстро вправим.

Я подобрался к двери и, надев на металлический прут старый проржавевший чайник, помахал им в дверном проеме. В тот же миг на улице хлопнули пистолетные выстрелы. В ответ гулко отозвался Димин автомат.

– Вперед! – закричал он через секунду. – Бегом!

Путь был открыт. Мы вырвались из цеха и помчались вдоль ржавых, залитых грязью рельсовых путей. Сзади, но уже далеко от нас, поднялась беспорядочная стрельба. Бандиты, похоже, заметили наше бегство, но теперь между нами было расстояние.

Мы обогнули один цех, другой, и нам оставалось совсем недалеко до наших машин, когда совершенно неожиданно из-за угла здания прямо на нас выкатил бандитский БМВ. Трое его седоков, завидев нас, выскочили из машины, паля из трех стволов одновременно. Мы горохом посыпались в грязь. От беспощадного расстрела нас спас Дима, который автоматными очередями заставил бандитов броситься в укрытие – их секундного замешательства было нам достаточно, чтобы перебежать за угол здания, под защиту кирпичной стены. Путь к машинам был отрезан.

– Что будем делать? – спросил запыхавшийся от стремительного бега Илья.

– Уходить огородами, – буркнул я.

Шутки шутками, но нам не оставалось ничего другого, как прорываться к выходу с территории заброшенного завода. Здесь, на безлюдье, нас в конце концов перещелкают по одному, и никто даже не будет знать, как это произошло.

Дима вызвался прикрывать наш отход, и мы гуськом побежали вдоль стены, пригибаясь к самой земле. За углом здания обнаружилась бандитская иномарка, совершенно пустая, но когда мы метнулись к ней как к спасительнице, откуда-то сбоку по нам ударили из пистолетов. Пришлось стремительно отступать, петляя среди залежей ржавого металла. Светлана старалась держаться как можно ближе ко мне, и если вдруг она начинала отставать, я без всяких церемоний брал ее за шиворот и тянул за собой. Она не протестовала. Но я все же на всякий случай говорил:

– Терпи! Нам бы только вырваться!

– Если нас не ухлопают – упьюсь до смерти, – сообщил Илья.

По нему было видно, что он не очень-то верит в благополучный исход нашего сегодняшнего приключения.

В очередной раз повернув за угол, мы нос к носу столкнулись с Димой.

– Туда нельзя! – отчаянным голосом крикнул он. – Путь перекрыт!

Мы отступили и тотчас наткнулись на бандитский заслон. Теперь мы отступали по узкому проходу между двумя цехами. Дима вновь прикрывал наш отход, стреляя одиночными выстрелами. Кажется, патроны у него были на исходе.

Через пару минут мы выскочили на небольшой пятачок. За тем пятачком, метрах в двадцати, были незапертые ворота, но эти двадцать метров мы не могли преодолеть – пространство насквозь простреливалось, здесь нас уже поджидали. Демин обреченно посмотрел на меня. Положение действительно складывалось катастрофическое: сзади нас настигали преследователи, путь вперед был отрезан. И едва я подумал о том, как безнадежно мы влипли, в распахнутые ворота въехал бело-синий милицейский «жигуль». Его появление и для бандитов оказалось полной неожиданностью, отчего на поле битвы вдруг наступила тишина.

– Берегитесь! – завопил я. – Они вооружены!

Даже высунулся из своего укрытия, показывая рукой в направлении бандитов. Те, конечно, тотчас начали палить по мне, и это спасло милиционеров – оба сидевших в «Жигулях» сержанта выскочили из салона и укрылись за машиной. Они были в бронежилетах и с короткоствольными «Калашниковыми». Ситуация изменилась в одно мгновение – и явно в нашу пользу.

– Здесь бандиты! – крикнул я милиционерам. – Человек шесть или семь!

Показал рукой направление. Туда, прямо в железные бочки, за которыми укрывались бандиты, и ударили очереди милицейских автоматов. Теперь наши враги находились в очень незавидном положении, потому что с фланга по ним били мы. Они очень скоро обнаружили свою уязвимость и поспешно отступили. Милиционеры бросились за ними в погоню, а мы стали огибать цех, чтобы выйти наперерез бандитам и отрезать им путь к отступлению. Мы с Димой оторвались от своих и через минуту увидели троих бандитов. Они сломя голову мчались к машине, но теперь путь им преграждали мы. Дима, бежавший первым, даже не успел поднять автомат – по нему открыли ураганный огонь, и он упал. Я упал тоже, хотя меня пули не задели. Напуганные нашим внезапным появлением бандиты развернулись и помчались прочь, не предпринимая попыток прорваться к своей машине.

– Дима! – позвал я.

Он не отозвался. Я перелез через нагромождение шпал и увидел его. Он лежал на земле, раскинув руки, устремив взгляд в нависшее над ним небо. Вся его грудь была красной от крови. Я схватил его за плечи и попытался приподнять, но он ни на что не реагировал. Появившийся невесть откуда оператор снимал нас, и я зарычал на него:

– Пошел вон, идиот! Тут кровь, а ты…

Я схватил Димин автомат и побежал в ту сторону, где скрылись бандиты. Тому, кто видел меня со стороны, я, наверное, мог сейчас показаться безумцем.

Очень скоро я обнаружил милиционеров. Они лежали в грязи, настороженно поводя по сторонам стволами автоматов. Прямо перед нами, совсем близко, высился железный ангар.

– Мы загнали их туда, – сообщил мне один из сержантов.

– Там есть второй выход?

– Кажется, нет.

– Что думаете предпринять?

– Надо вызывать подмогу. Штурмовать малыми силами бессмысленно.

Я был с ними согласен.

– Обойду ангар с другой стороны, – решил я. – На тот случай, если там тоже есть ворота.

Я, пригибаясь, добежал до ангара и здесь, среди строительного хлама, обнаружил второго своего оператора. У него был безумно-восторженный взгляд.

– Какие кадры! – бормотал он потрясенно. – Какой материал!

– Ну что за идиоты? – в сердцах сказал я. – Или вы взаправду решили получить Пулитцеровскую премию за лучший репортаж с места событий? Пошел вон!

Я бы прогнал его, конечно, но тут мое внимание привлек невесть откуда появившийся бандит. Он, похоже, был ранен и, прихрамывая, ковылял к ангару. Милиционеры выстрелили ему вслед, но не попали. Я же находился в более выгодной позиции и одиночным выстрелом свалил бандита. Он упал, привстал, снова упал и пополз к ангару, оставляя за собой кровавый след. Я не успел выстрелить повторно, а он уже вполз в ангар. Я выскочил из-за кучи битого кирпича и бросился следом.

Бандит лежал у самого входа. Он хрипел, и его одежда была залита кровью. Я склонился над ним, тыча в лицо автоматом и крича:

– Кто ты? Кто тебя послал? Говори! Застрелю!

Он что-то прохрипел в ответ, но слов было не разобрать.

– Говори! – закричал я, поняв, что сейчас он умрет и ничего узнать не удастся.

– Орехов! – прохрипел он.

– Что – Орехов? – обмер я и обернулся к снимающему весь этот кошмар оператору: – Снимай! Снимай это все!

– Орехов, – прохрипел бандит. – Он работает в прокуратуре… Приказал убить Колодина… Тебя убить…

Он захрипел и замолк.

– Снял? – спросил я у оператора.

Это было мое спасение. Мой долгожданный козырь в борьбе против ненавистного Орехова. А оператор ничего мне не ответил. Уже опустил камеру и смотрел куда-то мне за спину, и у него было такое изумленное лицо, что я понял – что-то происходит. Обернулся и увидел: по рельсам, ведущим прямо в ангар, стремительно катится допотопный маневровый тепловозик, и выглядывающий из его будки Демин отчаянно размахивает руками и что-то кричит. Оператор первым понял, что происходит, и неверной походкой направился к выходу из ангара. Вот тут и я очнулся. Схватил оператора за руку и выволок его наружу. Я еще видел, как скатился с тепловозика Илья, и тотчас железная махина прогрохотала мимо нас. Мы успели отбежать достаточно далеко и упасть за груду кирпича, когда на всех парах ворвавшийся в ангар тепловоз врезался во что-то металлическое и с небольшой задержкой – секунда или две – в ангаре что-то взорвалось. Огненный смерч вырвался наружу, разрывая в клочья железные листы, и клубы черного дыма поднялись к небу.

– Все! – сказал Илья. – Отбегались ребятки!

Он лежал на земле, и когда поднял голову, я увидел, что у него рассечена бровь.

– Ты в порядке? – спросил я.

– А то! – ухмыльнулся он. – Нам не привыкать!

Именно так, наверное, и должен был сказать человек, только что совершивший подвиг.

49

Мы сидели с Мартыновым в деминской квартире и смотрели передаваемый по телевизору сюжет о событиях на заброшенном заводе. Пленку прокручивали уже второй или третий раз – впервые ее показали накануне вечером. Мартынов, не отрывая взгляда от экрана, следил за происходящим и одновременно рассказывал мне последние новости.

– Скандал грандиозный, – сообщил он. – Сегодня утром Орехов подал заявление об отставке и эту бумагу подмахнули без малейшей проволочки. От него хотят избавиться, потому что быть сейчас рядом с ним – это своими руками рушить собственную карьеру. А уж прикрывать его не решится даже совершенно выживший из ума человек.

– Его будут судить?

– Вряд ли. Такие дела делаются тихо, без шума, без громких процессов. Да и данных на него нет, кроме признания этого бандита перед смертью. – Мартынов кивнул на экран.

Помолчали.

– Парня вашего жаль, – вздохнул Мартынов.

Его печаль о Диме была совершенно искренней.

– Когда похороны? Я бы хотел присутствовать.

– Тело увезли на родину, еще вчера. Он сам из Бурятии.

И опять Мартынов вздохнул.

– Все! – сказал он. – Для тебя кошмар закончился. Орехов сам себя подставил. Так что теперь живи и наслаждайся жизнью.

– Как хорошо никого не бояться! – признался я. – Не прятаться и не ожидать ареста.

Пришел из кухни Дима, поинтересовался:

– Кофейку вам приготовить?

Мартынов кивнул ему в ответ и посмотрел благодарно. А я следил за выражением его лица. Он в первую секунду был совершенно спокоен, но вот что-то начало в его лице проступать – как при проявлении фотографии. Растерянность. Потом изумление. Потом почти суеверный страх. Дима стоял перед ним – живой и невредимый.

И я засмеялся. Просто расхохотался, сгибаясь пополам. И только тогда Мартынов очнулся.

– О-о-о! – потрясенно протянул он и посмотрел на меня почти детским, беспомощным взглядом. – О-о-о!

– Но это – большой секрет! – сказал я. – Тайна! Никто не знает, кроме нас и вот теперь еще и вас.

– Вы хоть понимаете, что вы натворили? – понемногу обретал дар речи Мартынов. – Это же кошмар! Как вы решились на такое!

– А что здесь такого? – возмутился Дима. – Да, инсценировка! Да, спектакль со стрельбой и взрывами! Но мало ли мы таких спектаклей снимали? И ничего – никто не возмущался. А здесь же для пользы дела. Мы Женьку спасали от Орехова.

– Значит, не было ничего? – спросил до сих пор не оправившийся от потрясения Мартынов. – Ни бандитов на иномарках, ни их гибели в ангаре…

– И милиционеры там были ненастоящие, – признался я. – И патроны холостые. И краска вместо крови.

– Но зато как правдоподобно! – закатил глаза Дима. – Это же вершина профессионализма! Как говорит наш шеф: ложь – это правда, но только наоборот. А? Каково? – И засмеялся, счастливый.

– Мы придумали эту жизнь: с погонями, покушениями, – сказал я. – Все, абсолютно все было инсценировано. Мы же сами взорвали наш фургон. И из гранатомета по нам с вами стреляли наши же ребята…

Мартынов судорожно вздохнул и бешено завращал глазами.

– И нападение на шоссе, когда мы протаранили машину «бандитов», тоже было ненастоящее.

– Вы, кажется, слишком уж заигрались, – пробормотал Мартынов.

– Нам было некогда ждать, пока до нас доберутся настоящие бандиты. Орехов проявлял нешуточную активность, и я запросто мог бы не дождаться, пока на него удастся накопать компромат.

– Значит, и тот случай – тоже инсценировка? Когда Орехов якобы тебя захватил.

– Там как раз все было всерьез, – признался я и даже закручинился, вспоминая. – И физиономию он мне попортил по-настоящему, и по ребрам походил не понарошку. И я тогда подумал: ну, гад, я /тебе устрою…

– И устроил, – хмыкнул Мартынов. – Что ж, вы с ним квиты, если разобраться. Око за око, зуб за зуб. Сам все это придумал?

– Вместе с ребятами, – сказал я. – Сели, подумали и решили: а почему бы и нет? Жизнь сейчас такая странная, не разберешь, где правда, где ложь, где по-настоящему, всерьез, а где так, одна туфта, блеф. Так почему бы этим не воспользоваться?

Мартынов покачал головой. Он многое видел в своей беспокойной жизни, но с подобным столкнулся впервые.

– Вы были правы, – сказал я. – До тех, кто на самом верху, невозможно добраться. Да и провоцировать их на неосторожные поступки было бессмысленно. Не собирались они со мной расправляться, потому что лично им я был не опасен. Слишком высоко они летают, и к тому же ни одна живая душа не знает, кто из них должен отвечать за содеянное. Так что пришлось изворачиваться и их возможные действия моделировать самим.

– А ведь могли бы тебя и подстрелить, – назидательно сказал Мартынов.

– Кто? – усмехнулся я. – Да к тому же я на всякий случай носил бронежилет.

Расстегнул рубашку и показал.

50

Мы решили разыграть Светлану. Придумал это Демин. С помощью чудо-мастики его превратили в Диму, Диму – в меня, а я на время стал Ильей. Мы должны были отправиться в загородный ресторан, куда Демин всех нас пригласил на празднование успешного окончания нашего суперспектакля. Втроем мы заехали за Светланой. Дима тотчас встал так, чтобы загородить ей выключатель, и в полутемной прихожей она, кажется, не обнаружила подвоха. Но едва несдержанный Дима захихикал, как мы были тотчас разоблачены. Светлана рассмеялась и попыталась навешать нам оплеух. Мы уворачивались и на пару с Ильей костерили Диму, из-за которого обман раскрылся так скоро. Стоило проводить в гримерной почти два часа, чтобы быть разоблаченными в первую же минуту. Дима в наказание был изгнан из квартиры, следом вышел Илья, и только я замешкался в прихожей.

– Неужели нас так легко было разоблачить? – спросил я у Светланы.

– Женщина всегда чувствует сердцем, – ответила она. – Даже если что-то происходит в полной темноте.

Что-то было за ее словами. Я замер, пытаясь постичь смысл услышанного. А она мне помогла.

– Я пыталась вернуть то, что было прежде. В тот раз – помнишь?

И вот тут я понял. И испытал такое потрясение, что мне расхотелось жить. В тот раз, в темной комнате… Когда это у нас с ней случилось… И потом она сказала мне: «Дима»… Я-то думал…

– Ты действительно поверил, что женщина может ошибиться и не понять в темноте, кто ее ласкает? – Светлана печально улыбнулась и взъерошила мне волосы. – Просто я хотела вернуть то прежнее, наше. И когда поняла, что ничего уже не будет и все по-другому, назвала тебя Димой.

Слукавила. Чтобы я и в мыслях не держал вернуть прошлое.

– Прости, – сказала она.

Мы спустились вниз. Демин стоял у машины. Дима в тени дерева разговаривал с каким-то парнем.

– Едем? – спросила у Демина Светлана.

И в этот момент до меня долетел разговор тех двоих, под деревом. И еще я увидел лицо Димы. Хотя оно и было покрыто мастикой, но глаза все выдавали – в них была какая-то растерянность.

Говорил парень.

– Из-за тебя все так сложилось. Я долго не решался, думал – ну его к черту, а потом понял – ничего никому спускать нельзя.

Он стоял к нам спиной, и я видел, как он тянет сзади из-под куртки пистолет. Чуть повернул голову, и вот теперь я его узнал. Спящий убийца. Тот, который на дороге застрелил двоих наших. А теперь пришел мстить за то, что мы его так подставили. И перед ним стоял Дима. Только это не Дима сейчас был, а я – у него ведь было мое лицо! Парень мне пришел отомстить! А вместо меня должен был умереть Дима. Но я не хотел этого. Нельзя, чтоб вместо меня. Я должен! Я! Год назад за меня умер человек! И теперь все повторялось с железной неотвратимостью!

– Эй! – выкрикнул я, боясь, что не успею.

И пошел к ним, на ходу торопливо снимая с лица мастику.

– Это я! Посмотри! Ты пришел ко мне!

Он уже обернулся и смотрел на меня с настороженным изумлением. И вдруг засмеялся – узнал.

– Ты-то мне и нужен, – сказал он, поднимая пистолет. – А ты, оказывается, с двойниками ходишь.

От машины уже бежал Демин, и парень торопливо выстрелил. Раз за разом – трижды. Он был настоящим профессионалом, и все три пули попали мне в грудь. Я опрокинулся навзничь. А Демин был уже совсем близко и выстрелил в парня из своего газового пистолета. Тот обхватил лицо руками и рухнул на колени. Подбежавший Илья ударил его в голову ногой, и вместе с подоспевшим Димой они скрутили убийцу. Но я ничего этого уже не видел. Я был убит.

Светлана бросилась ко мне, еще надеясь мне помочь, пыталась расстегнуть на моей груди пробитую пулями рубашку – и не могла, руки ее не слушались, и они рыдала в полный голос. Слезы капали мне прямо на лицо. Подбежал Илья, рванул на моей груди рубаху и изумленно вздохнул.

– Вставай, артист! – сказал он и обернулся к рыдающей Светлане: – На нем же бронежилет!

Тогда я открыл глаза и посмотрел на них ясным взором.

– Черт побери! – сказал я. – Я уже и сам запутался, где мы играем, а где все всерьез.

– Здесь всерьез, – просветил меня Демин.

Светлана опустилась рядом со мной на колени и приникла ко мне.

– Ты мой король, – прошептала она. – Ты наш король. Ты будешь жить вечно. И мы с тобой.

– Вставай, командир, – предложил подошедший Дима. – Нас ждут великие дела.

Сел рядом со мной на пыльный асфальт – прямо в вечернем костюме, как был.

– Я рад, что ты жив, командир.

– Я тоже, – признался я.

Во двор, сверкая мигалками, стремительно вкатилась милицейская машина.

– Настоящая? – осведомился я.

Демин подозрительно посмотрел на меня.

– Если только ты это не подстроил, – пробормотал он.

– Значит, настоящая, – заключил я и закрыл глаза. – Все, ребята, я убит. Завтра об этом напишут все газеты. То-то будет сенсация!

Content

Владимир Гриньков
Король и спящий убийца

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50