Романецкий Николай

Рыбаков Вячеслав

Фортель Аделаида

Балыкова Наталья

Цаплин Владимир

Полдень XXI век 2009 № 03

ПОЛДЕНЬ, XXI век

Март (51) 2009

Колонка дежурного по номеру

На сей раз к нашему столу подано необычное блюдо — история о том, как снимается фильм по повести Аркадия и Бориса Стругацких «Стажеры».

Взаимоотношения литературных источников и их экранизаций всегда были непросты. Давно замечено, что по выдающемуся прозаическому произведению крайне сложно поставить хороший фильм. Обычно картина оказывается гораздо слабее ожиданий. Видимо, это объясняется тем, что литература и кинематограф воздействуют на читателя (зрителя) и заставляют сопереживать героям, используя совершенно различные способы влияния на него.

Как правило, главной зрительской претензией является несоответствие фильма экранизируемому произведению — его сюжету, духу, сверхзадаче, наконец.

Однако было бы странно надеяться на полное соответствие. Ведь писатель и режиссер — разные люди со своими собственными взглядами на героев и на мучающие их проблемы.

Так, к примеру, Федор Бондарчук и не мог снять фильм, полностью адекватный «Обитаемому острову» Стругацких. Все-таки он человек совершенно иной эпохи. Я уж не говорю об отсутствии в стране традиций хорошей кинофантастики (отдельные советские шедевры типа «Соляриса», «Сталкера» или «Кин-дза-дза» — лишь исключение, подтверждающее правило). Пропасть не перепрыгнешь. Процесс создания творческой школы — дорога долгая, и по этому пути нужно двигаться — шаг за шагом. Так что с этой точки зрения «Обитаемый остров» — несомненный шаг вперед. Да и многих представителей нового поколения к хорошей книге подтащит…

Вообще говоря, режиссер может снять экранизацию, совершенно противоположную духу изначального литературного произведения. Все зависит от того, какие цели он перед собой ставит. Желание потрафить публике и власти, соответствовать принятым в обществе историческим мифам может вывернуть книгу наизнанку, заставив ее решать сверхзадачу-антипод.

Такую историю нам и рассказывает известный отечественный писатель Вячеслав Рыбаков в своей новой повести «Стажеры как предчувствие».

А вместе с ней в номере — произведения самых различных жанров и размеров.

Николай Романецкий

1

ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ

ВЯЧЕСЛАВ РЫБАКОВ

Стажеры как предчувствие

Повесть

СЦЕНА 1. ИНТ. РЕЖИССЕРСКАЯ. ДЕНЬ

— Да не буду я пидора играть!

— Ты какие слова говоришь, урод? Ты гомофоб?

Обвиняющий взор ошпарил, будто кипятком в лицо. Крапивой по глазам…

— Гомофоб… — пряча обожженные глаза, буркнул Юра.

Слово-то страшенное какое… Когда я был совсем маленький, подумал Юра, наверное, вот так же припечатывали: враг перестройки. Сталинист. И голова у припечатанного сразу уходила в плечи, а плечи — в подмышки. Юра попытался хоть слегка приподнять ушедшую в плечи голову. Никогда нельзя терять чувства собственного достоинства, говорила мама.

— При чем тут гомофоб? — неубедительно пробормотал он. — Я их не трогаю… Но и меня пусть не трогают!

Смешной пацан. И прямой, и застенчивый. И возмущается, и сам же этим смущается. Именно так представляли себе юношей светлого будущего в темном прошлом. Фактура прет. И не женоподобная смазливенькая немочь для жантильных комедий типа «жена уехала в командировку», и не накачанный костолом для военно-патриотической кровищи. Юный ангел-стахановец: за спиной крылышки, но в руках — отбойный молоток. В советские времена его буквально растаскали бы по идейным картинам. Теперь такие типажи не востребованы, нечего им играть сейчас; да, собственно, их уж и не видно, исчезли, вымерли, днем с огнем не найдешь.

А я вот нашел.

— Никто тебя не будет трогать. Кому ты нужен. Едрись с кем хочешь, хоть всех статисток перетрахай, твои дела. Ты будешь просто работать по специальности. Играть роль. Не один, между прочим, а с серьезными, крупными актерами, которых знает и любит вся страна. Они же не тушуются.

— Так вот именно что их вся страна знает, — плачуще сказал Юра. Он чувствовал полную беспомощность. Идя на эту судьбоносную встречу, он был уверен, что готов на все, лишь бы понравиться и зацепиться; но оказалось, не на все. — Про них-то сразу понятно, что они играют. А я — первый раз… На мне же потом всю жизнь клеймо останется!

— Если будешь залупаться, на всю жизнь на тебе останется одно-единственное клеймо. Клеймо дебила. Сиречь — лузера. Есть такая профессия: кем велели, тем и становись. Вспомни, был недавно американский фильм про двух ковбоев-пи… нетрадиционной ориентации. Ребята выложились, сыграли на ять. И не то что клеймо — наоборот, Оскаров хапанули! Теперь играют суперменов.

— Так то в Америке… — уныло сказал Юра.

— Значит, так, деточка, — теряя терпение, сказал демиург. От этого обращения Юра дернулся, но уже молча. — Поверь, если бы ты по внешности и повадкам не попадал стопроцентно в тот образ, какой мне нужен, в то, как я представляю себе этого молодого энтузиаста Бородина — я бы тебя уже давно послал на. Охотников ТАКОЕ сыграть отыщется и без тебя по самые помидоры. Я, заметь, тебя уламываю, как целку. Но всему есть предел. Мое терпение безгранично, но может лопнуть. Вот тебе жесткий, мужской, вполне традиционной ориентации выбор. Или ты после выпускных рулишь обратно в свой Мухосранск с перспективой до самой пенсии играть в местном драмкружке зайчиков и червячков на детских утренниках — или сейчас с благодарностью говоришь мне «яволь» и вкалываешь, как карла, но с перспективой получить «Оскара», «Золотую ветвь» и прочие позарез нужные всякому талантливому человеку бздюлечки. Выбирай. Время пошло.

Если так сформулировать, выбор действительно получился вполне жестким. Более того — однозначным.

— Хорошо. Только… Мне надо… с одной девушкой посоветоваться. С… с невестой. Как она отнесется…

— Если ты ей толком все растолкуешь — можешь не сомневаться, как. На то она и невеста, чтобы соображать быстро и правильно. Долго у вас принято советоваться?

— Сегодня вечером…

— Стало быть, завтра я тебя жду. Жизнь короткая, времени мало, и, значит, пахать надо очень энергично.

— Так а когда же сценарий прочитать?

— Хрен тебе, а не сценарий. Я работаю по методике Тарковского. Начинается съемочный день, я объясняю концепцию эпизода, втолковываю, кому что говорить — ив атаку с песнями.

— Поня-атно… — упавшим голосом протянул Юра.

Это вообще был тихий ужас.

Но тут не поспоришь.

— А скажите… в книжке он у них — тоже пи… нетрадиционной ориентации?

Казалось, вопрос был совершенно невинным. Даже намекал на полную и безоговорочную капитуляцию, дайте, мол, только предлог; не денежный, а все-таки еще и из духовной области повод для самооправдания. Даже не повод — крохотный поводочек. Тоненький, как для левретки. Но демиург ни с того ни с сего вспылил, будто Юра всем весом наступил ему на любимую мозоль.

— А тебе какая разница?! Ты что, читатель? Ты историк древней литературы, академик Лихачев твоя фамилия? Да мало ли что полвека назад намуячили два худака? Нам СЕЙЧАС работать! В НАШЕМ мире, с НАШИМ материалом. И чтобы я не слышал больше про книжку! Я тебе и книжка, и отрыжка!

— Понял… — совсем сник Юра. Помолчал. — Я вообще-то… я ничего… Я и не читал их совсем… Фамилии, понятно, на слуху, борцы там за демократию и всякую свободу мысли, но…

— Мало ли чьи фамилии на слуху. Ты еще Гомера полистай, — ядовито посоветовал демиург. — В подлиннике, грамотей хренов. А потом приди к Кончаловскому и спроси возмущенно: а почему это у вас Калипсо — негритянка?

— Надо говорить: афроамериканка, — потупился, но не смог смолчать Юра.

— Если есть слово «задница», это не значит, что слова «жопа» больше нет, — отрезал демиург.

— Но тогда и пи…

— Ты еще здесь, деточка? — жестко пресек аналогию демиург. — Невеста ждет!

СЦЕНА 2. ИНТ. С ДОСТРОЙКОЙ. КАФЕ «ПЕТУШКИ». ВЕЧЕР

Заведение называлось «Петушки» с намеком на знаменитое литературное произведение ушедших лет, в миниатюре отразившее, как утверждали специалисты, всю Россию со всеми ее проблемами и бедами — и стилизовано было соответственно.

При входе, например, живописно громоздилась, напоминая выпущенные из левиафана кишки, полуразмотанная катушка вечно мокрого кабеля, а в зале по стенам круглый год буйно цвел и благоухал искусственный жасмин. В красном же углу, слева от барной стойки, где, как считалось, во времена Венички принято было ставить переходящие красные знамена и доводить до сведения посетителей какие-нибудь важные тогдашние истины, типа «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», рдела рельефными большевистскими буквами слегка сокращенная цитата из первоисточника: «Лучше оставьте янкам внегалактическую астрономию, а немцам — психиатрию. Пусть подлец-африканец строит свою Асуанскую плотину, пусть, все равно ее ветром сдует. А мы займемся икотой».

И кормили тут исключительно с живописно обколотых общепитовских тарелок, будто изгрызенных по краям голодными совками. И поили только из якобы треснутых граненых стаканов с несмываемыми мутными отпечатками пальцев и напыленными чуть ли не посредством пресловутых нанотехнологий следами губной помады; и разливали исключительно напитки, по названиям совпадавшие с теми, что удостоились упоминаний на страницах энциклопедии русской жизни. Правда, какое отношение здешняя кубанская имеет к тогдашней кубанской, и какое здешний вермут розовый крепкий — к одноименному вермуту конца шестидесятых годов прошлого столетия, уже не мог сказать никто. Парадоксальным образом пожилой народ не очень-то ходил сюда ностальгировать, а укоренилась в «Петушках» в основном, совсем наоборот, продвинутая молодежь, ибо пили здесь, в основном, коктейли. Но тут уж хозяин заведения ничего не смог поделать — названия коктейлей пришлось-таки осовременить, ибо, скажем, «Инесса Арманд», «Дух Женевы» или «Ханаанский бальзам» ровным счетом ничего не говорили потребителю первого десятилетия двадцать первого века и оттого не возбуждали любопытства въелдонить. Может, были и иные причины, скрытые и не столь исполненные заботы о клиентах; поговаривали, например, что владелец заведения просто-напросто решил хоть так дать волю собственному остроумию и посостязаться с сотворившим великий текст народным героем.

Юра взял для себя и для любимой по «Ксюхе-демократке». Официальная легенда гласила, что от этого коктейля у пацанов стоит, как утес, а девки, едва накатив, выпрыгивают из всего и запрыгивают на все. Злые языки, впрочем, язвили, что это не более чем известный еще с коммунистических времен простенький «Секс», то есть «Вана Таллинн» в произвольном сливе с «Советским шампанским»; в «Петушках», однако, считалось, что этот коктейль смешивается на базе «Дом Периньон» в точно выверенных секретных пропорциях с целым букетом изысканных французских же ликеров. Стоил один коктейль столько же, сколько, наверное, мог стоить целый винный магазин во времена Венички. Особую пикантность напитку придавал плавающий поверху плод габаритом с небольшую сливу, мармеладной какой-то консистенции, поразительно сладкий на вкус. Русского названия он вовсе не имел, ибо и близко от Руси не водился — его возили в «Петушки» самолетами откуда-то из южных провинций Китая, и, если уж надо было его как-то назвать, надлежало произнести неудобоваримое слово «лунму»; утверждалось, что в переводе это значит «глаз дракона». Плод и впрямь напоминал выдавленное из глазницы глазное яблоко: круглый, полупрозрачный, с просвечивающей темной, вроде зрачка, сердцевинкой. Если его потыкать мизинцем или, паче того, соломинкой, он начинал скользко вертеться, юлить и подпрыгивать на коктейле, но зрачок просвечивал в любом положении, вертясь, не отворачивался, и оттого не отделаться было от жутенького ощущения, будто пропитанный дорогущим алкоголем глазок-смотрок из своего мутного стакана неутомимо пялится на фамильярничающего потребителя, срисовывает и составляет список примет. Большой брат — ик! — видит тебя!

Впрочем, судя по названию коктейля и его социальной функции, непотопляемый лунму должен был являть собою символ не офтальмологический, а генитальный. Но это уж кому что видится.

Пригубили.

— Ну, и чего ты мне хотел сказать? — спросила она, проворно слизнув кончиком языка капельку коктейля, оставшуюся на сладкой губе.

— А вот чего, — проговорил он, с удовольствием ощущая, как теплый сгусток первого глотка, точно грузный жизнерадостный парашютист, неторопливо плывет от горла вниз. — Выходи за меня.

— Чего?

— Не чего, а замуж.

Она помолчала и после некоторой паузы вновь задумчиво пригубила. Глядела она мимо. Только соблазнительный лунму глядел Юре прямо в глаза. За соседним столиком, вразнобой потряхивая сложными прическами, серьезно и доверительно делились пережитым две совсем молодые девчонки, старшеклассницы, наверное, — с грязными битыми стаканами в тоненьких пальчиках, украшенных фирменными, крапчатыми накладными коготками. Пока любимая молчала, Юра отчетливо расслышал полный удивленной детской обиды голосок одной: «И я ей говорю: мама, ну разве можно бить ребенка железной херней по голове?»

— Опять тебя заколбасило, — нежно сказала любимая.

— Ага, — с готовностью признался он.

Тогда она не оборачиваясь, молча, но очень красноречиво показала большим пальцем себе за спину. Там ничего особенного не было, только темное окно. Но Юра знал, что любимая имеет в виду. За окном, за темной слякотью, наполненной томительным падением вялых, как тонущие клецки, хлопьев октябрьского снега, за нескончаемым шествием тяжелых мокрых черепах, монотонно сверкающих бликами и огнями сигналов, среди ошпаренной пляски реклам торчал на той стороне проспекта популярный билл-борд. Впрочем, он много где торчал. Молодая красотка в обтягивающем черном платье с гипнотической неотрывностью, будто двумя лунму, глядела на зрителя, грациозно держа на весу точеную руку с полураскрытой ладонью, на которой смутно сияла какая-то ценность. Метровые буквы подписи гласили: «Любишь? Докажи!»

— Ну и докажу, — сказал Юра. — Только так, что тебе мало не покажется.

Она улыбнулась.

— Гонишь?

— А вот и нет. Прикинь, у меня такая хрень заваривается… — смущенно начал он. Помедлил немного, а потом, окончательно решившись, без утайки и прикрас рассказал о сегодняшнем предложении.

Любимая посмотрела уважительно, но без большого удивления.

— Да, у тебя срастется, — веско сказала она. — В масть вымутил.

— Но, понимаешь, как-то… нелепо… Боюсь, приклеится потом — не отдерешь. Ты же первая хихикать будешь.

— Да и чего?

— Ну… тут момент такой… чувствительный. Я же тебя… ну…

Она презрительно поджала губы.

— Если бы мне сказали: вот прикинь Офелию, но на шару, или прикинь какашку, но дадим еврики — я бы ни фига не парилась.

— А мне как-то… не по себе.

Она неторопливо всосала изрядный глоток «Ксюхи-демократки», уронила соломинку из губ и разумно сказала:

— Мы живем в обществе потребления. Мы потребляем, нас потребляют… Обмен. Круговорот. Это нормально. Муйня начинается, когда ты лох и тебя потребляют за так, а ты потребляешь втридорога. Это нельзя. Остальное — глюки.

Он постарался мужественно расправить плечи, приосанился, как умел, и положил ногу на ногу.

— Тогда я соглашаюсь, — решительно сказал он. — Только ты помни: ты обещала.

— Ага, — сказала любимая. И напутствовала: — Не облажайся на бабосах.

СЦЕНА 3. ИНТ. ЖИЛИЩЕ ЮРЫ. НОЧЬ

И все же не мог Юра не попытаться выяснить, про что там все-таки дело, в этой книжке. Хоть вкратце представить. Хоть в общих чертах уяснить, к чему быть готовым. Уж по крайней мере из тех соображений, чтоб не лажануться в первый же день. Мало ли какие могут быть сюрпризы.

Теперь — не тогда. Вовсе уже не обязательно, как в древности, записываться в библиотеку, ходить куда-то то под дождем, то под снегом и только в строго определенное время дня, заказы на бумажках заказывать и ждать, выдадут ли, или экземпляр, блин, на руках; потом потеть в читальном зале, отсиживать задницу на жестком стуле — и все для того, чтобы что-то узнать или прочитать. Теперь просто засвечиваешь железяку, входишь в сеть, загугливаешься или, ежели совсем мозг, грузишь нигму — и через пять минут все знаешь. Предположим, услышал ты впервые выражение «атомные цены» — ну предположим только, типа для примера! — и приспичило тебе точно узнать, что такое атом. Вжик — и тебе любезнейшим образом сообщают: «Атом — наименьшая часть химического элемента, являющаяся носителем его свойств. Атом состоит из атомного ядра и окружающего его электронного облака. Ядро атома состоит из положительно заряженных протонов и электрически нейтральных нейтронов, а окружающее его облако состоит из отрицательно заряженных электронов». И все тебе сразу ясно. А ясней всего — то, что на фига тебе протоны, когда просто-напросто цены зашкалило?

Но тут уж пошло на принцип.

Сеть опять не подвела. Скажем, на «Равновесии» можно даже звуковую купить, вот с таким пояснением:

«Братья Аркадий (1925–1991) и Борис (1933) Стругацкие — выдающиеся прозаики XX века, соавторы, создавшие настоящие шедевры в области научной фантастики и принесшие мировую славу нашей литературе».

Ну, это и так известно. Не в лесу живем.

«Каждое их произведение было и остается бестселлером, но при этом затрагивает серьёзнейшие социальные, философские и психологические проблемы».

Круто задвинуто. Особенно подсаживает это «но». Мол, вообще-то, если бестселлер, значит, серьезных проблем затрагивать не может, — но вот у Стругацких и то, и это в одном флаконе. Полный типа ништяк. Пемолюкс-сода — двойной эффект.

Н-ну, теперь конкретно. Звуковую нам не надо, пока еще моргалками можем. Набираем название заново… Ага. Бл-лин, ну и древность. Когда эта книжка вышла в первый раз, отец как раз пошел в первый класс. Интересно, он ее в детстве читал? Надо будет спросить при случае… Хотя, наверно, он уж сто раз успел забыть. Мало ли кто чего в детстве читал. Да прикинуть: от расстрела царей до выхода книги прошло меньше, чем от выхода книги до сегодня. Чего это шефа потянуло на доисторическую рухлядь?

Ну и? Читать, что ли?

Юра обреченно вздохнул и велел железяке скачать.

Он читал до двух ночи и отлип от монитора только когда буквы на мерцающем экране начали на пробу шевелить лапками, как просыпающиеся тараканы. Можно, конечно, всосать кофею, но день нынешний — не последний в жизни, а наутро, наоборот, полно работы, надо окончательно понравиться — и потому надлежит быть в форме. Ну уж теперь все равно дочитаю — завтра ли, послезавтра… Странная книжка, думал Юра, укладываясь. Но все равно не понятно, зачем понадобился шефу персонаж этой… как ее… нетрадиционной ориентации…

А причем тут, кстати, традиция? Разве мужчина с женщиной — это традиция? Чокаться, когда пьешь за здоровье, и не чокаться, когда за упокой — это вот традиция. У одного народа одна, у другого — другая. На Востоке — тюбетейка, на Западе — шляпа. Кто-то нарочно выдумал, а все остальные помаленьку привыкли и бездумно соблюдают — вот что такое традиция. Поэтому как скажут, что, мол, поведение у таких-то нетрадиционное, сразу на автомате выпрыгивает — ага, это, ясен перец, творческие натуры с широкими взглядами, не серое быдло, но крутые мозги… И вроде как лестно быть на них похожим. Но только если и попугаи, и кролики, и мартышки, и люди безо всякого умничанья делают одно и то же, любятся одинаково и рожают одинаково, то при чем тут традиция? Надо говорить: бесплодной ориентации. Тут все сразу встает на свои места, и никому не обидно, потому что без оценок, а только факт — не больше и не меньше.

Хотя все равно обязательно найдутся козлы, которые скажут, что неполиткорректно и нарушение прав. Есть люди, у которых языки болтаются, как тряпки на ветру. Особенно если за это башляют или можно в телик попасть.

Никак не удавалось уснуть. Чего-то мысли зашевелились, и, главное, совершенно не те, что обычно по ночам шевелятся. Странная книжка. Глюковатая, это да, и язык примитивный, без приколов; но какой-то простор в ней ощутился — там, где, по всем нынешним представлениям глухая стенка. А кто же любит глухие стенки? То есть как раз очень даже многие любят, иди себе вперед по узкому коридору и не озирайся… Лишь бы обогнать других, которые по тому же проходу тащатся. Заднему, ха. Обогнать, обогнать… Я — первый! Нет, я! А вы там, сзади — лу-зеры… Кто самый крутой, кто всех победит и первый бузяется из прохода в унитаз?

Если тебя долго ведут по коридору и при том ежедневно грузят, что ты сам идешь, потому как больше идти некуда, это типа единственный правильный путь — будь спок, тебя ведут на свалку. А то и на убой.

Ну и хрен с ним со всем…

Не облажаться бы на бабосах.

Интересно, вошла в сценарий фраза из той главки, которую Юра читал перед сном последней? Там клево завернуто типа: у вас всякий знает, что деньги — это грязь, но у нас всякий знает, что грязь — это, к сожалению, не деньги…

Хорошо бы, чтоб вошла.

С этой мыслью Юра заснул.

СЦЕНА 4. ИНТ. ТЕЛЕСТУДИЯ. ДЕНЬ

Демиурга причесали, попудрили, чтобы не бликовала кожа под ярким светом. Когда гримировали актеров, он был очень придирчив и требовал порой чуть ли не шпаклевать и конопатить непослушные лица своих инструментов, — но на себе демиург этих процедур терпеть не мог. Чесалась теперь вся морда, вся шея, и мучиться предстояло долго, до дому, где только и можно будет пудру смыть начисто. Протянули под рубашкой проводочек с крохотулькой-микрофоном, высунули через ворот и к воротнику же пристегнули. Ведущая культурной передачи была очаровательна, остроумна и профессионально восхищена очередным своим знаменитым собеседником. «Уважаемые телезрители! Сегодня у нас в гостях один из ведущих… Думаю, нет нужды представлять создателя таких нашумевших картин, как… При всей своей неоднозначности всегда становились событиями…» Потом отговорила роща золотая, и пошла пурга.

— Не секрет, что к творчеству знаменитых братьев Стругацких в разное время обращались многие блистательные мастера кино. Все помнят фильмы Тарковского, Сокурова, Германа, Лопушанского, Бондарчука… Наверное, у каждого из этих очень разных режиссеров были свои мотивы, по которым та или иная книга Стругацких становилась им настолько близкой, настолько созвучной, что они брались воплотить ее на экране. А чем вас привлекла фантастика? Да к тому же ранняя фантастика Стругацких о так называемом светлом коммунистическом будущем?

Не очень удачное начало, подумал демиург. Неизбежное, конечно, но вопрос так предуведомлен, что теперь как ни ответь, всяк решит, будто я лапшу вешаю, только бы не признаться: всего лишь тем, мол, что Стругацкие сами по себе классный бренд. И так-то оно действительно так, да только народ стал нынче такой ушлый, такой грамотный, что кроме этого ничего и в толк взять не может. Всем кажется, что если к классному бренду присосаться, то, считай, дело сделано, и дальше можно не особенно напрягаться. А в действительности… В действительности не все так просто.

Хотя, что греха таить — конечно, бренд.

Н-ну ладно… Работаем. Ничего не сделаешь. Паблисити. Реклама — двигатель торговли. Даже если торговать еще нечем, грунтовать надо загодя.

— Именно тем, что она ранняя. Все мы сейчас мучительно осмысляем собственную историю. Ищем свое новое место в мире. Отталкиваясь от давнего произведения наших замечательных фантастов, можно особенно остро, особенно ярко ощутить и прочувствовать тот путь, который прошла страна. Ее проблемы, ее победы и поражения, достижения и утраты. Можно попробовать хладнокровно и непредвзято разобраться в том, что в нашей истории оказалось истинным, а что — иллюзорным…

— То есть в своей будущей работе вы намерены всего лишь ОТТАЛКИВАТЬСЯ от повести «Стажеры»? — перебила ведущая.

Она, кажется, собралась говорить больше меня. Кто у кого интервью берет, дура?

— Вы не воображаете, я надеюсь, будто я собрался снимать простую экранизацию? Про героизм советских покорителей космоса? Про ракеты и скафандры? Не будем уж касаться актуальности такой проблематики, но даже если говорить исключительно об искусстве… Хорошую экранизацию можно сделать только к плохой книге. Дело в том, что при переводе на язык кино книга неизбежно должна быть обогащена иным видением, иным смыслом, полифонической перекличкой новых образов со старыми, и все это привносит уже режиссер. Если в книге многого не достает, если ее автор сам толком не сумел сказать то, что хотел, режиссер, делая, в сущности, за писателя его работу, невольно досказывает от себя то, что отсутствует в книге. И тем самым убирает слабины, заполняет пустоты… Тогда в кино возникает просто хорошая экранизация. Но если книга хороша, если за писателя в ней при переводе на язык кино делать уже нечего, тот же самый неизбежный процесс обогащения новыми смыслами выводит работу режиссера на уровень диалога с писателем и его текстом, дискуссии с ними. А это нередко может закончиться полярным выворачиванием, зеркальным отображением мира книги. Вспомните хотя бы «Сталкера». У Стругацких Зона — техногенный хаос, у Тарковского — строго наоборот, полный мистических барьеров и романтических руин садово-парковый Эдем, куда нет хода бесчеловечной машинерии. У Стругацких Шухарт — разбитной супермен, у Тарковского — застенчивый, неврастеничный богоискатель. И так во всем. Только полемика имеет смысл. Заметьте, по Стругацким снято уже несколько великих фильмов, но среди нет ни одной прямой экранизации. Была одна именно экранизация, казалось бы, точно по тексту — «Отель у погибшего альпиниста», и как раз она оказалась на редкость слабой. Вся глубина ушла, вся трагичность ушла, вся психология ушла… И ничего не добавилось взамен. Никто этого фильма, кроме специалистов, не помнит.

— Очень интересно. И у вас рука не дрогнет что-то принципиально менять в книге, хорошо известной уже нескольким поколениям читателей?

— Если бы у меня дрожали руки, за мою работу мне не стоило бы и браться. Можно куда спокойней прожить наборщиком в типографии. Ничего не придумывать самому, только тиражировать чужое.

— Вы уже собрали команду? Ее члены придерживаются того же взгляда на будущую работу? Кто писал вам сценарий?

— Давайте по порядку. Команда в процессе сбора. Актеры будут как очень известные, так и совсем еще никому неведомые, надеюсь, это будут мои открытия. Скажу по секрету — на роль главного молодого персонажа сейчас пробуется абсолютно никем не виданный, ни одной роли пока не сыгравший юноша, по-моему — крайне перспективный. Второе. Режиссер на экране создает целый мир, и потому на площадке он — царь и бог. Демиург. Да, не побоюсь этого слова — демиург. Иначе создаваемый мир рассыплется на беспорядочные, несоединимые осколки. Это как в бою. Есть командир, и он отвечает за все, а потому его слово — закон. Во время съемок по любому вопросу могут существовать лишь два мнения: одно режиссерское, другое — неправильное. Кто не согласен — просто УХОДИТ. Что же касается сценариев, то я всегда писал для своих картин сценарии сам. Авторское кино — очень тонкая, очень хрупкая вещь. Одно чужеродное вмешательство, одна-единственная фальшивая нота — и все может рухнуть.

— Понятно. Это действительно понятно. А вот скажите… Вы упомянули бой. Боевые действия, ко всему прочему — очень дорогостоящий процесс. Я бы добавила еще одну аналогию: огромный, сложный завод. Производство. Это ведь тоже очень дорого. Фантастический фильм требует огромных вложений. Декорации, компьютерная обработка… да вы лучше меня знаете.

— Ну, спасибо. Польстили. Похоже, вы действительно очень высокого мнения о моих способностях.

— Простите. Суть вопроса вот в чем: удалось ли вам найти деньги под такой дорогостоящий проект?

— О, эта неизбывная советская страсть считать медяки в чужих карманах! Не лучше ли было бы наконец научиться считать свои и правильно управлять своими?

— Да, конечно. Финансовая культура у нас еще очень низка… Но все же?

— Кинематограф сейчас на подъеме — это раз. Под действительно перспективный концептуальный проект уже не приходится вымаливать милостыню. Второе — мне удалось заинтересовать несколько зарубежных продюсерских фирм, один английский телеканал… Надо думать, профессионалам — а наши европейские партнеры являются, как вы понимаете, профессионалами высочайшего класса, дилетантов там не держат — так вот, профессионалам мой замысел показался достойным реализации.

Это говорит само за себя. Но уж названий этих фирм и этого канала я вам пока не назову.

— Когда вы рассчитываете приступить к съемкам?

— Собственно, я уже приступил.

— Что же, нам остается только пожелать успешного завершения этой интересной работы. Мы будем с нетерпением ждать вашего нового фильма… Спасибо за то, что согласились ответить на наши вопросы.

— Всегда готов.

— А теперь мы уходим на рекламу…

СЦЕНА 5. ЭКС. С ДОСТРОЙКОЙ, КОМП. ГРАФИКА. КОСМОДРОМ МИРЗА-ЧАРЛЕ. РУССКИЙ МАЛЬЧИК. ДЕНЬ

Под международный космодром отвели бывшее колхозное поле, ныне заброшенное — две чиновничьи банды никак не могли разобраться, кто его будет застраивать особняками, и пашня тем временем помаленьку превращалась в болото. Снег согнали ветродуями, и обнажившаяся черная земля с кое-где торчащими пучками жухлой травы, отдаленно похожей на кустики саксаула, вполне могла сойти за опаленную огнем фотонных двигателей пустыню. Сияли титанические светильники, восполняя отсутствие каракумского солнца, от них валил пар. Колючей проволоки не пожалели — видимо, подумал Юра, на складах еще с советских времен ее ржавело видимо-невидимо, и вояки либо гуиновцы рады-радешеньки были хоть по дешевке избавиться от осточертевших излишков. Двойная, чуть ли трехметровой высоты ограда протянулась на своих якобы бетонных опорах от края до края съемочной площадки — на экране будет казаться, что от горизонта до горизонта. Построили две дощатые вышки с прожекторами и пулеметами, возле которых сейчас мерзли на промозглом ветру обряженные в тропическую, афганских времен полевую форму бедняги; они то и дело прикладывались к фляжкам для согрева и со скуки целились из пулеметов то в съемочную группу, то в массовку. Режимный объект светлого коммунистического будущего воистину впечатлял.

Массовку набрали из трудившихся на ближайшей стройке гастарбайтеров. Теперь они, от души довольные, что не надо ни класть кирпичи, ни месить раствор, а деньги все равно идут, в деланной тоске смирно сидели на корточках вдоль колючки и всем своим видом изображали безысходную неприкаянность. Приглушенно, но грозно гудел гортанный народный ропот. Массовка, по стечению обстоятельств оказавшаяся практически исключительно выходцами из Педжента, живо обсуждала перипетии скоротечной ночной поножовщины с выходцами из Гюли-Чархи.

Корни вражды педжентцев и гюличархинцев уходили в седую древность, и мало кто даже из аксакалов помнил, с чего началось. А дело было в том, что где-то в середине девятнадцатого века гюличархинским бекам пару раз подряд удалось продать в британскую Индию рабов, захваченных в набегах на земли белого царя, малость поприбыльней, чем педжентским, — с тех пор и потянулось. В веке двадцатом императорская, а потом большевистская администрации вражду несколько приглушили, она стала, стыдно сказать, забываться; в шестидесятых годах случилось даже несколько вполне счастливых перекрестных браков. Но когда рухнул гнет, она, эта старая вражда, вспыхнула с новой силой, ведь теперь никто уже не ставил препон благородному негодованию педжентцев и гюличархинцев друг на друга; наоборот, из больших городов, а то и из-за рубежей стали наезжать доброхоты и намекать и тем, и другим, что пора бы восстановить историческую справедливость. Они были заботливы и бескорыстны, они обещали поддержку деньгами, оружием и каким-то пиаром… В тощих хурджунах гастарбайтеров негодование доехало сюда, в сердцевинную Россию, хотя ныне все преимущество оборотистых гюличархинцев сказывалось в том только, что теснились они в подвале предназначенного к сносу, обесточенного и обезвоженного дома на улице Ленина, тогда как педжентцы ютились в таком же подвале точно такого же мертвого дома на улице всего-то лишь Мира. Даже бизнес-центр они строили один и тот же — педжентцы левое крыло, гюличархинцы правое; и некоторые молодые активисты обеих диаспор уже начали усматривать в том произвол и утонченный садизм российской администрации.

В этом эпизоде Юре в расстегнутой на груди легкой старорежимной ковбойке и никогда им доселе не виданных советских бумажных якобы джинсах — и помыслить было невозможно, откуда все это допотопное барахло вынырнуло, с каких таких стратегических складов, это ж не колючка, — полагалось некоторое время ходить в нерешительности и тоске вправо-влево вдоль могучего, как на фотках про Освенцим, ограждения, вожделенно глядя на ту сторону. Позже на компьютере должны были дорисовать время от времени взлетающие в далекой глубине космодрома раскоряченные фотонные звездолеты, на один из которых Юре позарез надо было попасть, а никак. Мерз Юра жутко, но действие происходило на среднеазиатском солнцепеке в полдень, и полагалось во что бы то ни стало потеть. Юра старательно изображал, как потеет, ходил и таращился на звездолеты, но все время приходилось скашивать глаза вниз, чтобы не наступить ненароком на кого-нибудь из рассевшихся вдоль ограждения согнанных со своих земель местных жителей.

Наконец, повинуясь повелительному взмаху демиурга, с земли поднялся пожилой аксакал в нахлобученной на глаза черной папахе и маскарадной яркости халате. Юра как раз проходил мимо, но, когда аксакал встал, остановился и с готовностью уставился на сморщенное коричневое лицо старого урюка — на ту его часть, что виднелась между лохматым, как извалявшийся в луже пудель, краем папахи и встопорщенным воротником.

— Мальчик, — сказал аксакал. — Тебе туда надо?

— Да, дедушка, — ответил Юра проникновенно.

— Мне тоже, — грустно сказал азиатский дедушка.

— Зачем?

— Там был мой юрта… — вздохнул аксакал. — Хорошо жил, никого не трогал. Потом пришли русские и напустили свои фотоны. Ф-фух! — он сделал расходящийся взмах руками, показывая, как фотоны разлетались во все стороны. — Барашки умер, кони умер. Совсем жить нельзя. Потом приехал большой человек из звездного города…

Юра оценил тонкий замысел демиурга. Тот и впрямь продумывал любую мелочь. Скажи аксакал просто «Звездный городок» — сразу стало бы и мелковато, нестрашно, и, с другой стороны, ненатурально: с чего вдруг чиновники Центра подготовки космонавтов диктуют свою волю целым народам. А так можно было подумать и на занимающийся космосом Звездный городок, и в целом на грозно царящую в поднебесье Москву с ее кремлевскими звездами. Неясность всегда впечатляет сильней любой конкретики.

— Сказал: уходи! И уводи свой род! Тут теперь не твой земля, тут теперь мой земля…

Дедушка помолчал. Обвел тоскливым, безнадежным взглядом слякотную окрестность Дмитровского шоссе.

— А куда я пойду? Тут я родился, тут мой папа родился, тут мой дедушка родился… Другого места для меня нет. Страна у вас большая, а места в ней для меня нет… Некуда идти. Детям некуда идти, внукам некуда идти. Женам некуда идти…

Повисло тяжелое молчание. Свистел ветер, натужно цедясь сквозь плотное стальное кружево ограждения. Возможно, подумал Юра, именно в эту паузу потом врисуют очередной старт — и вон там, вдали, надвое распоров знойную дымку над горизонтом, взойдет страшное огненное зарево, вытянется ослепительной полосой, а потом накатит тягучий грохот взрывающегося антивещества. Или на чем там они у Стругацких летали… Впрочем, какая разница; если это обещает эффектно получиться в кадре, с шефа станется и паровой двигатель на звездолет поставить — и хоть кол ему на голове теши. Юра, со скорбным лицом уставившись на горизонт, на всякий случай прищурился, будто его даже издали ослепил ядерный огонь, еще подержал паузу, чтобы дать грохоту место и время, а потом, когда грохоту полагалось бы утихнуть, тихо и проникновенно сказал:

— Прости, дедушка.

И поклонился обездоленному старику в пояс.

— За всех нас меня прости…

Аксакал строго поднял указательный палец, коричневый, сухой, как ветка опаленного саксаула, и сказал назидательно:

— Что проку тебе просить меня, русский мальчик. Человек может простить. Аллах — не простит.

Честно говоря, последнюю фразу аксакал произнес, сделав над собой немалое усилие. Он не хотел ее говорить. На своем не слишком-то богатом словами русском он, когда демиург объяснял ему его задачу, попытался в ответ втолковать, что Аллах, чтобы вы знали, милостивый и милосердный, он, если человек заслужит, вполне умеет прощать не хуже вашего хлипкого Христа. Старик смутно понимал, что у всякого европейца, который потом такое посмотрит, соответственно и отложится: ага, Аллах — это что-то вроде расстрельной команды. Одному Аллаху известно, к чему это когда-нибудь может привести. Вот копятся такие мелочи, копятся…

Но демиургу было видней.

Он даже не стал вслушиваться в стариковский лепет. Просто сунул тому лишнюю сотню прямо из рук в руки, похлопал по плечу — и торопливо перешел к другим делам, которых перед началом съемки сложного эпизода не перечесть, хоть разорвись; и все приходится разруливать одновременно, и никто, кроме демиурга, не разрулит. И старик вздохнул и молча взял. А что прикажете? В этой дикой России, где мужчины даже не подмываются после большой нужды, а женщины все поголовно распутницы, потому что даже по улице ходят простоволосыми, в России, на которую нельзя было не злиться уже потому хотя бы, что без нее не прожить, — в ней все очень дорого. Если не прихватывать, где только можно, ничего не удастся скопить для оставшейся в Педженте семьи.

Ну и ладно. Пусть думают, что хотят. Пусть хоть вообще всей Россией идут шайтану под хвост.

— Снято! — звонко крикнул демиург.

Эта концовка, эта последняя реплика про непрощающего аллаха ударила ему в голову буквально за несколько минут до начала съемки, и он был очень горд оттого, что это случилось все-таки вовремя. Эффектная концовка. Хлесткая. Жесткая. Честная. Многозначная, полифоничная. Видно широту взглядов творца.

СЦЕНА 6. ИНТ. ВЕСТИБЮЛЬ ГОСТИНИЦЫ. ДЕНЬ

Дежурной по пассажирским перевозкам было плевать на Юру Бородина. Он и умолял, и объяснял, и расхваливал свой сварочный коллектив, который в полном составе без него, без лучшего своего Юры, отбыл на Рею (это спутник Сатурна такой), и больничным листом мамы тряс, и командировочным предписанием, и рекомендациями, и даже билетом на тот планетолет, на который он, Юра, не успел — и всего-то на два часа… Тщетно. Дородная молодящаяся дама не смотрела на него, не слушала — знай подтачивала себе крашеные ногти, да подкрашивала их, да подмазывала губы, с которых, облизывая их от сосредоточенности при подтачивании и подкрашивании, успевала слизать всю помаду… Иногда, впрочем, она все же прерывала эти свои занятия и нехотя, не поднимая глаз, казенным голосом гнусила:

— Ничего не могу сделать.

Через пять минут:

— Нет распоряжений.

Еще через пять минут:

— Для меня все эти бумажки — филькина грамота.

Юра в конце концов чуть не заплакал. И взял себя в руки, лишь почувствовав на себе уже совсем пытливый взгляд старшего по охране гостиницы — дюжего вохровца с автоматом. Такой заломает — недорого возьмет. Да, собственно, вообще бесплатно заломает, чисто из любви к искусству.

Кроме четверых охранников и их начальника народу в вестибюле считай что и не было. За столиком у окна двое сухопарых ухоженных хмырей явно несоветского вида — космопорт-то международный! — вольготно развалясь в креслах, как истинно свободные люди, безбоязненно, воздушно беседовали на иностранном, точно пузырьками шампанского перекидываясь фразами. Слов было не разобрать, но сразу чувствовалось: беседовали они о чем-то возвышенном и интеллектуальном. О курсах акций, должно быть. К ним лучше было не подходить и даже не смотреть в их сторону — вохровец и так уже Юру явно срисовал, не хватало еще для полной радости, чтобы его прямо в преддверии просторов космоса вовсе сгрябчили… А за столиком у стены, под цветной мозаикой, изображавшей бессмертный подвиг Гагарина, доедал суп, зажавши ложку в пудовом кулаке, бледный верзила в расстегнутой на груди клетчатой рубахе и искоса поглядывал на Юру. Он, похоже, Юру уже тоже срисовал. На него тоже было лучше не смотреть.

Юра сразу узнал этого актера, только фамилию вспомнить никак не мог. Наверное, от волнения. Лицо было знакомое, и торс, и бицепсы тоже — даже более, чем лицо. Как боевик, так вот этот кому-нибудь дает в торец. У нас, в конце концов, теперь тоже есть свои Сигалы. Только вот фамилию никак не вспомнить. Против воли Юра кинул на верзилу еще один короткий взгляд и вдруг заметил, что верзила, вытирая губы правой ладонью, левой манит Юру к себе.

Юра несмело подошел.

— Вы мне? — робко спросил он. — То есть… Вы — меня?

Верзила молча показал на стул напротив себя. Юра помедлил мгновение, потом застенчиво присел на краешек. Последовало короткое, напряженное молчание. «Уан, ту, фри, фо, — в полной тишине декламировал за своим столиком один из статистов, по мере сил изображая непринужденную зарубежную беседу, — ит мо, дринк мо…» — «Файв, сикс, севен, эйт, — отвечал второй, зачем-то заулыбавшись, — бич, оупн ер до…» — «Демокраси из э принсипал вэлъю, — сменил тему первый статист. «Оу, йе», — согласился второй, авторитетно покивав.

Верзила закончил оценивающе рассматривать Юру холодными, ничего не выражающими глазами и протянул ему через столик шершавую лопату руки.

— Иван, — коротко сказал верзила.

Юра протянул ему свою руку.

— Юра.

Против ожидания, Иван провел рукопожатие осторожно, не упиваясь силой. Ничего не сломал и не расплющил.

— Я тут слышал краем уха, как ты уламывал дежурную, — сказал Иван.

Юра не ответил, выжидательно глядя на него.

— Я тебе, конечно, ничего не обещаю, — сказал Иван, — но…

Юра весь напрягся. Даже чуть подался всем телом в сторону верзилы, который, кажется, готов был выступить в роли нежданного спасителя.

— Но зайди-ка ты, брат, — Иван глянул на часы, — сегодня часов этак в девять вечера в триста шестой номер гостиницы.

— И что? — с трудом сдерживая вдруг проснувшуюся надежду, порывисто спросил Юра.

— Ничего, — сказал Иван. — Там ты увидишь человека, очень свирепого на вид. Попробуй его убедить, что тебе позарез нужно на Рею. И ты ради того, чтобы туда попасть, готов НА ЧТО УГОДНО.

— Как это? — упавшим голосом спросил Юра.

— А вот так.

— На что это — на что угодно?

— Мало ли… Да ты не бойся, измену Родине тебе не предложат. Ты комсомолец?

— Конечно.

— Ну и там будут только кристальные коммунисты. Так что в этом смысле можешь не опасаться. Но… Ты симпатичный мальчик. Рейсы у нас до-олгие…

— Я… — Юра облизнул внезапно пересохшие губы. Тщетно. Язык тоже пересох. — Я не понимаю…

— А по-моему, — спокойно сказал Иван, не сводя с Юры холодных глаз, — ты все уже понял. Но, конечно, если тебе совсем даже не нужно на Рею — тогда другой разговор.

— Мне очень нужно на Рею, — тихо, но твердо сказал Юра, глядя прямо Ивану в лицо.

— Тогда не хер из себя маромойку строить, — сказал Иван.

СЦЕНА 7. ИНТ. ГОСТИНИЦА, ТРИСТА ШЕСТОЙ НОМЕР. ВЕЧЕР

Юра старательно пригладил волосы. Потом постучал.

— Войдите, — донесся изнутри низкий хрипловатый голос. Юра вошел.

Зная, кто за дверью, Юра старался владеть собой, но все же обомлел. Этих великих людей он с раннего детства видел на экране, миллион раз видел и миллион раз восхищался, — но никогда не был от них так близко. И уж подавно даже не мечтал оказаться с ними в одной мизансцене. Даже мысленно он не мог себе представить, что к ним можно будет обращаться по именам. Даже сейчас, когда до них было шаг шагнуть. Нет уж, пусть так и будут Быков и Юрковский. Хотя бы пока. Господи, как Быков спел тогда «На сопках Маньчжурии» — больше десятка лет прошло с тех пор, как Юра совсем еще мальчишкой впервые увидел ту ленту, а до сих пор слезы наворачиваются и ком подступает к горлу; никто ни до, ни после так эту песню спеть не смог… Вся русская сила и вся русская боль была в этом голосе, в этом лице, в этих широких беспомощных плечах… А Юрковский? Потрясающий, исполненный врожденного благородства и ума, но способный сыграть кого угодно — и дубину дворецкого, и хитрющего первосвященника… У Юры буквально ноги подкашивались.

— Что вам? — глуховато спросил Быков.

— Я… Я не знаю… — пролепетал Юра. Потом перевел дыхание, собрался с силами. Он никак не мог заставить себя посмотреть на блистательных актеров прямо — ни на того, ни на другого. Ему было стыдно. Ему было стыдно, что впервые он встретился с ними вот так. Играя вот ЭТО. Ужас. Хоть сквозь землю вались. — Понимаете, мне нужно на Рею. Очень нужно.

— Фамилия? — отрывисто спросил Быков.

— Бородин. Юра… Юрий Михайлович Бородин.

— Профессия?

— Вакуум-сварщик.

Быков тоже не глядел на Юру; сидел сутулый, как придавленный, и мрачно разглядывал пол. Да и Юрковский вертел в руке бокал с вином и был целиком поглощен рубиновыми отсветами в бокале. И Юра вдруг шестым, седьмым чувством, которое только и дает хорошему лицедею возможность всегда чувствовать партнера, всегда подыграть любой, самой мелкой его инициативе, всегда подхватить и отпасовать обратно на дальнейшую разработку любой оттенок, любую тончайшую перенастройку, которую плохой лицедей воспримет лишь как допущенную партнером обескураживающую неточность, и этим шестым-седьмым чувством Юра понял, что Быкову и Юрковскому тоже не по себе. Может быть, даже тоже — просто стыдно. Или хотя бы неловко. От того, ЧТО сейчас надо будет играть.

Да елы-палы, да неужели? Ни хрена себе… Но они-то, они-то зачем?

А когда изумление отступило, у Юры будто гора с плеч свалилась. Я не один! Мы все тут заодно! От радости кровь будто вскипела. Ему захотелось подпрыгнуть и запеть во все горло.

Но вместо этого он просто заиграл.

— Понимаете, — он наконец поднял на Быкова честные глаза, — у меня заболела мама. Приступ аппендицита. Понимаете, я никак не мог уехать… Брат в экспедиции… Отец на полюсе сейчас… Я не мог…

Юрковский аккуратно поставил бокал с вином на край стола.

— Скажите, юноша, — проговорил он, — а почему вас не заменили?

Какой у него голос, подумал Юра. Неповторимый голос. Просто мурашки по телу…

— Я очень просил, — ответил он тихо. — И все думали, что я успею. И к тому же… Я в бригаде лучший. Вы посмотрите в рекомендации… Ребята без меня… ну… Им будет очень трудно.

Некоторое время все молчали. Быков смотрел в пол. Юрковский смотрел на Юру, и в его выпуклых глазах читалось неподдельное сочувствие.

Но реплика его лишена была всякого сочувствия:

— Совершенно не понимаю, зачем нам пассажир.

— Честное слово, я никому не буду мешать, — убедительно сказал Юра. — Ия готов на все.

— Вот как? — с усилием выдавил Быков. У него даже голос осип от нежелания говорить то, что ему надлежало говорить. И Юра был благодарен ему за это. Какие хорошие люди, подумал он. Мало того, что замечательные актеры, так еще и люди замечательные… Но зачем они тогда?

— Да, — тихо сказал Юра. — На все.

— Интересно, — манерно произнес Юрковский. — Может быть, юноша, вы уточните?

Юра закусил губу. Беспомощно обернулся на Юрковского, потом снова посмотрел на Быкова. Быков хмуро глядел в пол.

— Не знаю, как вы отнесетесь, но… — выдавил Юра. — Мне сказали, рейсы у вас долгие, и вам…

Еще одно долгое мгновение он просто не мог заставить себя потянуть роль дальше. Но пауза ширилась, недопустимо вспухала; слова уже стали не нужны, реплики кончились, поодаль демиург замолотил кулаком воздух: давай, мол, давай! — и Юра наконец решительно расстегнул ширинку и спустил штаны.

СЦЕНА 8. ИНТ. ГОСТИНИЦА, ТРИСТА ШЕСТОЙ НОМЕР. РАННЯЯ НОЧЬ

Юрковский пригубил из своего бокала. Покатал вино во рту, проглотил. Посмотрел бокал на просвет. Лицо его было исполнено тихого довольства.

— Какой сладкий, — томно сказал он.

Быков поскреб себя по голой волосатой груди. На грудь загодя побрызгали водой, чтобы казалось, будто Быков весь потный.

— Удачно получилось, — чуть брюзгливо сказал он. — Буквально в последний момент, завтра уже старт… Теперь будем этого петушка хором харить всю ходку, до самого Сатурна. Ай да Иван! Услужил! А коли вы как всегда, то и мы как всегда…

Он наклонился, вынул из кармана лежащей на полу куртки бумажник, порылся в нем и извлек странно маленькую да узенькую по нынешним временам, марганцового цвета советскую, с профилем Ленина, четвертную — и, обернувшись, протянул в сторону Ивана; тот, широко улыбаясь, стоял у окна. При виде денежки он торопливо шагнул к Быкову. Взял, сложил пополам и бережно уложил в нагрудный карман.

— Рад стараться, Алексей Петрович, — сказал Иван. — Служу, так сказать, Советскому Союзу.

— Снято! — победно гаркнул демиург.

СЦЕНА 9. ЭКС. ГОРОДСКОЙ ПРОСПЕКТ. ВЕЧЕР

Вышли они из здания вместе, но сразу рассыпались. Иван, гадливо смерзшийся лицом, будто нес опорожнять парашу, вяло помахал рукой и нырнул в свой «сааб». Рванул с места, размашисто харкнув из-под протекторов снежной слизью. Угрюмый Быков, пряча руки в карманах куртки, двинулся было налево, тогда Юрковский, подняв воротник — направо. Почему-то им совестно было смотреть друг на друга. Из черного неба нескончаемо валили тяжелые лохмотья серого снега. Радужно бушевали рекламы.

Быков остановился.

— Эй… — позвал он. — Как там… генеральный инспектор МУКСа!

Юрковский обернулся.

— А?

— Слушай, пошли водки выпьем где-нибудь, — просто сказал Быков. — Надо как-то отмыться.

— Сколько ни пей — русским не станешь, — рефлекторно отстрелил дежурную шутку Юрковский. Поразмыслил мгновение, меланхолично вздохнул. — А впрочем… надо же иногда помыться и бедному еврею. И что поразительно — ровно от той же грязи, что и русскому.

— А потому что грязь есть грязь, — назидательно сказал Быков, — в какой ты цвет ее ни крась.

Они невесело хохотнули, обнялись и, вместо того, чтобы рассесться по своим иномаркам, пешком двинулись к ближайшему кабаку подешевле. Не хотелось сейчас комфорта и утонченных церемоний, хрусталя, блеска и салфеток; хотелось сделать нужное дело тупо, грубо, быстро, как на нарах.

«Мальчика жалко», — подумал Юрковский.

«Стажера надо было с собой взять», — подумал Быков.

СЦЕНА 10. ИНТ. ЖИЛИЩЕ ЮРЫ. НОЧЬ

Спать не хотелось совсем, никак было не успокоиться. Тогда Юра снова стал читать и к полуночи прикончил главу про ученых, которые впроголодь теснятся на какой-то болтающейся в космосе станции с дурацким названием Эйномия, но так увлечены своими странными, бабахнутыми в прямом и переносном смысле исследованиями, что нищеты даже не замечают, а наоборот, счастливы по самое не могу.

Ну то есть чистый совдеп. Комсомольцы-добровольцы. Издеваться над этими энтузиастами Юра, правда, не стал бы, но и нормальными людьми счесть их не мог. А зачем в качестве образца для подражания — это-то он уж просек: ученые выведены как лучшие из возможных людей и, натурально, образцы для подражания — предлагать ненормальных с напрочь отъехавшими крышами, такое Юра понять и принять был не в состоянии. Чтобы учинить с людьми подобный энтузиазм, им надо много чего из голов и прочих мест повырезать, в наше время эта истина давно известна всем. Лоботомия называется. Или еще зомбирование. Ясно же: тогдашняя пропаганда воспевала энтузиастов, чтобы народ хотел только работать, а жрать не хотел, и вожди могли спокойно жрать в три горла на полную халяву. Теперь на сказочку бескорыстного творческого горения хрен кого купишь.

Однако одна деталь Юру зацепила. Встретилась там странная фразка: «они радуются, потому что впервые доказали, что гравитация распространяется быстрее света».

К естественным наукам Юра до сих пор никакой склонности не имел, но все же помнил, что быстрей света ничего в природе нет и быть не может. Он не знал, откуда это помнит — то ли из нудного малопонятного школьного курса физики, то ли слышал по телику, когда там типа про летучие тарелки фашистов в Антарктиде рассказывали да про надпространственные порталы над полюсами… Ну, неважно. Какая разница. Помнилось. Чего же, неправильно помнилось, что ли? Или это Стругацкие лажанулись? Или в их время наука и впрямь так полагала? Или это они просто подпустили фантастики?

Почему-то Юре стало любопытно. Наверное, так отреагировала психика на вынужденное расстегивание порток перед камерами; организму приспичило чего-то совершенно из иных сфер. Юра закрыл файл с повестью и вошел в сеть.

На сей раз поиски заняли больше времени, потому что он не знал, как толком ставить такие вопросы. На «гравитацию» гугл столько насыпал на него ахинеи, что он только застонал и без колебаний грохнул результаты поиска — голова-то не казенная. Но в конце концов он набрел на текст вроде бы связный и доступно написанный, во всяком случае, так было обещано; попробовал читать, но едва увлекся — уперся в таблицу, где ему зачем-то сообщали про какие-то мюоны, глюоны (от слова «глюки», что ли?), тау-нейтрины и, уж совсем как издевательство, еще и, блин, бозоны, причем с одной стороны слабые, а с другой, видите ли — калибровочные. Прямо знаменитость какая-то, имя-отчество-фамилия: слабый калибровочный бозон, ни больше, ни меньше.

Ржунимагу.

И вдобавок, понимаете ли, у бозонов этих масса 86,97 (хрен знает, чего 86,97), у мюона — 0,11, а у тау-нейтрино — 0,033. Видимо, автор полагал, что без подобной хрени попросту растолковать, быстрее гравитация света или не быстрее, никак нельзя.

Юра смотрел на привидевшийся отстой, как баран на новые ворота. Как бизон на бозон. Да, мозг и впрямь уже начал привычно выворачивать прочитанное в хохму; так он всегда — с той уже довольно давней поры, как ушло детство — приучился поступать со всем, что не удается понять сразу, со всем, что выходит за пределы обыденности и потребовало бы для осмысления какого-то незапланированного, внеочередного усилия. На кой усилия, когда, наоборот, все можно ввести, как иногда выражаются по телику, в культурный контекст? Например: какая разница между бозоном и бизоном? Бизон сильный, а бозон — слабый…

Но эти названия, эти ритмичные гулкие заклинания на птичьем языке были слишком загадочны и потому слишком заманчивы. Не то что «маромойка» или «харить». Они звучали как колдовская ворожба. Как первые слова торжественной молитвы каких-нибудь атлантов. А то, молитву при тебе поют или тебя матюгают, можно понять всегда — даже не зная языка. Что-то будоражило тут, намекало на высь небес, в которых живет бог и творит себе чего-то, творит… И даже цифры при заклинаниях, как ни крути, торкали круче, чем, скажем, цифры на ценниках дорогого пива.

Потому что за этими шаманскими цифрами ощущался громадный неведомый простор. Словно Юра шел-шел с пакетом мусора привычной дорогой от дома до помойки, и вдруг, сам того не ожидая, вышел на край высоченного обрыва — а внизу, до самого горизонта, никто не знает, насколько далекого, безмерно далекого, жила своей непонятной жизнью огромная неизвестная страна, по-настоящему свободная, абсолютно не зависимая от нашего гонора и нашей глупости, пусть и застланная туманом, из которого, лишь чуть угадываясь, темными пятнами выдавались измеренные таинственными цифрами вершины то ли холмов, то ли дворцов, то ли вулканов…

А за пивом, возьми ты его хоть по атомным, хоть даже по каким-нибудь бозонным ценам — не было ничего, кроме переполненного мочевого пузыря и сдобренных дежурными прибаутками поисков подворотни, где поссать.

В общем, Юра подумал-подумал да и пошел сварить себе крепкого кофе. И сварил. И стал читать дальше. И читал, что называется, до потери пульса, со скрежетом в голове, потея, точно дрова рубил и землю копал, а не пробегал, неподвижно сидя, глазами строчку за строчкой, то и дело возвращаясь на абзац, на два назад и пытаясь все-таки хоть что-то да уразуметь. Потому что оказалось интересно. И отлип от экрана, лишь удовлетворенно докарабкавшись до фразы, которая наконец-то все расставила по местам: «Эйнштейн сумел рассчитать скорость, с которой распространяется возмущение структуры Вселенной, то есть гравитация. Оказалось, что она в точности равна скорости света».

Юра, идиотски хихикая, выключил железяку, и только тут сообразил, что уже пятый час утра, а он забыл и про ужин, и даже про сон.

Блин.

Точь-в-точь ученый энтузиаст с Эйномии.

Когда в его измученную голову заскочило это сравнение, Юра опять захихикал от странного удовольствия. Чувствовать себя похожим на тех придурков почему-то оказалось очень приятно.

СЦЕНА 11. ИНТ. СЪЕМОЧНЫЙ ПАВИЛЬОН. УТРО

— Если кто еще не понял, какое важное дело мы делаем, — сказал, заканчивая инструктаж, демиург, — повторяю в сотый раз простыми словами. Мы живем в эпоху, когда любой недоросль с жестянкой пива в немытой пятерне умнее, чем все эти Окуджавы в пыльных шлемах, Сахаровы с их размышлениями о мире и прогрессе и прочие высоколобые мечтатели былых времен. По одной-единственной причине: теперь твердо известна цена всем красивым сказочкам. Разрушать иллюзии, показывать, какую мерзость маскирует любая из них, — это главная задача искусства. Чтобы больше никто и никогда не смог снова оболванить людей. Новыми ли сказками, старыми ли в новой упаковке, все равно. Задача искусства — помогать людям всегда оставаться такими же умными, какими они сейчас стали. Вот так, не больше и не меньше. Теперь конкретно. Известно, что Марс в течение многих десятилетий был и в мировой, и особенно в советской фантастике местом реализации всяческих утопий. Наши фантасты там вообще все время коммунизм строили. Одно слово — Красная Звезда! Вот мы там и покажем реальный коммунизм. Мы-то теперь точно знаем, что бы произошло, если б Советский Союз и впрямь ухитрился выйти в космос. Что такое дальняя база при СССР? Это лагерь! Марслаг, Лунлаг… Так и надо играть. Не впрямую, конечно, а на нюансах, на психологии, но — именно это. Скованность, оглядка, постоянный страх… Вертухаи, вольняшки и ссыльные интеллигенты на поселении. Марсом владеют так называемые пиявки, чудовищные, безжалостные, готовые напасть в любой момент. Конечно, это символическое обозначение черных воронков. Они всевластны и боятся лишь одного — тиканья часов. Потому что любые часы, любые — отмеряют время до краха тоталитаризма, показывают, как недолог его исторический срок. На этой ключевой метафоре будет построен весь марсианский блок. Уяснили? И последнее. Вы все очень мало материтесь, господа. Непозволительно мало. А мы снимаем не то, как кому-то хочется, а как НА САМОМ ДЕЛЕ. Снимаем ПРАВДУ, а не красивые сказочки… Правду!

Юра хотел было сказать, что правда гораздо сложнее, что теперь даже среди мелких есть целые группы, где, наоборот, не позволяют себе сквернословить, чтобы хоть так подчеркнуть свою особость, оказаться не как все, — и жестоко метелят за матюги. Да и вообще… Одно дело высказаться вкратце, когда молоток себе на ногу уронил, и другое — нарочно выговаривать нецензурную брань по обязанности, при всем честном народе, под прожектора и камеры; а потом люди будут слушать ее с экрана в переполненном зале, придя с девушкой или с детьми… Но кругом стояли люди куда крупнее него, светочи культуры, корифеи — и молчали, угрюмо отводя глаза. И Юра тоже смолчал.

— Ну, я понимаю, — продолжал демиург, — до сих пор дело происходило на Земле, начальство рядом, политорганы, семьи, то да се… Но теперь… Лагерь, понимаете? Там иначе не говорят!. И иной речи Не понимают! А вы начальство с Земли! Вы, Алексей Петрович — капитан чрезвычайного звездолета, каперанг, а то и адмирал, а вы, Владимир Сергеевич — вы вообще генеральный инспектор. Это генерал КГБ, не меньше. У вас руки по локоть в крови. По плечи! Вы с этими марсианскими сявками должны говорить тремя-четырьмя словами, и при том ни одного цензурного. Прифуячь мундюлину, отъедри фуевину, и так далее. Красная Звезда, поймите! Советский коммунизм! Постарайтесь.

Юрковский шумно втянул воздух всей грудью, а потом тяжко выдохнул, раздув щеки. Похоже, перспектива его не радовала.

— Ну попробуйте, попробуйте… — подбодрил демиург.

Быков, попытавшись, как всегда, первым взять на себя самое тяжелое и неприятное, чуть втянул голову в широкие беспомощные плечи и неловко, принужденно сказал:

……….!

— Алексей Петрович, — покачал головой демиург, — вы как будто впервые в жизни эти слова произносите. Не верю!

Юрковский вдруг распрямился и с азартной ненавистью — мол, жрите! — выкрикнул:

— ……краулер………!

— Вот, — удовлетворенно сказал демиург, — это лучше. Так держать. Все, поехали! Свет!!

СЦЕНА 11. ИНТ. С ДОСТРОЙКОЙ. МАРС. АСТРОНОМЫ. ДЕНЬ

— Уж полночь близится, а Рыбкина все нет, — сипло сказал Пеньков, со стуком поставил на стол пустой стакан и отер тыльной стороной ладони капли самогона с усов. В этот момент люк переходного кессона с глухим чмокающим звуком открылся, и вошел Рыбкин в меховом комбинезоне и кислородной маске.

— Не напускай, бля, марсианского морозу, Рыбкин, — сказал Сергей. — Урою.

Рыбкин стащил кислородную маску.

— Отъедрись, чмо, — рассеянно парировал он.

Наташа сделала робкий шажок навстречу Рыбкину и остановилась в нерешительности. Сергец угрожающе поднялся из-за стола со спектрограммами и астрономическими фотографиями.

— Ты как мне сказал?

— Кончай кусалово, — веско уронил Пеньков, положив ладонь на карабин. Сергей посопел, но все же уселся обратно и опять углубился в материалы ночных наблюдений.

— Наташенька, — сказал Рыбкин, глядя на девушку, — а вы почему не готовы? Мы разве не пойдем гулять нынче?

Рыбкин был явный ссыльный интеллигент.

Наташа подошла к нему вплотную, всхлипнула, а потом уткнулась ему в меховую грудь комбинезона. Давно сдерживаемые слезы хлынули у нее из глаз.

— Я… — пролепетала она, давясь рыданиями. — Я… Феликс, я думала, вы со мной уже не захотите…

— Почему, Наташенька? — нежно сказал Рыбкин, проведя ладонью по ее пышным волосам.

— Папу… — совсем тихо, почти шепотом произнесла Наташа. Голос ее пресекся. Она вздохнула и повторила: — Папу вчера забрала пиявка…

Лицо Рыбкина стало сочувствующим и скорбным.

— Значит, я буду вам еще и вместо отца, — сказал он.

Наташа подняла к нему восхищенное лицо с заплаканными,

но счастливыми глазами.

— Феликс… Феликс, какой вы хороший… Как будто не отсюда!

— Значит, так, мужики, — сказал Пеньков, сдвигая на затылок наушники. — Постанова такая. Сейчас только передали: прилетел какой-то законник с большой земли. Мясня начнется, чую… Теплый Сырт окружен пиявками, так и лютуют, волки позорные… Прогулки отменяются.

— Мне можно, — сказал Рыбкин, — и со мной тоже можно. Я слово знаю.

Пеньков пожал плечами: твое, мол, дело.

— Одевайтесь, Наташа, — тихо сказал Рыбкин.

Наташа сорвала с вешалки свой меховой комбинезон и, очень торопясь, натянула его поверх одежды. Вжикнули несколько стремительно затянутых молний. Потом Наташа надела кислородную маску, но, прежде чем опустить ее на лицо, тихо спросила Рыбкина:

— Неужели вы их не боитесь?

— Боюсь, — ответил Рыбкин негромко. — Вы бы посмотрели, Наташа, какие у них пасти. Только они еще более трусливы.

— Вы что, правда, слово знаете?

Рыбкин оглянулся по сторонам. Ни Пеньков, ни Сергей на них не смотрели: каждый был углублен в свои дела. Пеньков внимал едва слышным пискам из наушников и что-то записывал под их диктовку; Сергей угрюмо крутил так и этак спектрограммы, будто в первый раз их увидел и не мог сообразить, что с ними, такими причудливыми, делать. Но Рыбкин все же отступил за угол переходного кессона, чтобы его совсем уж не стало видно, поманил Наташу к себе, а когда она подошла, коротким жестом приподнял и тут же опустил рукава комбинезона: на обоих его запястьях красовалось по паре наручных часов.

— Ой, котлы… — с детским восхищением сказала Наташа. У нее сразу просохли слезы, глаза загорелись. — Золотые?

— Пиявки боятся тиканья часов, — тихо сказал Рыбкин. — Они знают, что их время кончается. Даже легкий намек на тиканье ввергает их в панику и гонит прочь. Нам нечего бояться, Наташа. Идемте. Мне надо показать вам очень важную вещь.

Когда они вышли, в обсерватории некоторое время царило молчание. Потом Сергей решительно отодвинул ворох спектрограмм, выключил регистратор мерцаний, взялся за свой стакан, до краев полный мутным первачом, и сказал:

— Бля, гадом буду! Что тут может быть за гулянье? Не вкури-ваю, как Рыбкин вынимает свой штуцер на марсианском морозе…

— Штуцер на морозе вынуть не штука, — задумчиво ответил Пеньков. — Но как Наташка ему навстречу кунку наружу вытягивает при минус девяноста… Вот вопрос для науки!

И оба заржали.

— Снято!!!

СЦЕНА 12. ЭКС. С ДОСТРОЙКОЙ, КОМП. ГРАФИКА. МАРС. СТАРАЯ БАЗА. РАННИЙ ВЕЧЕР

Красноватая каменистая пустыня, плоская, как стол, простиралась до самого горизонта. Маленькое негреющее солнце стояло низко в фиолетовом небе, его немощное свечение не мешало блеклым звездам мерцать в зените. Рыбкин и Наташа, волоча за собою убегающие вдаль тени, подошли к глухой стене серого угловатого строения, приземистого, мощного, лишенного окон, сложенного из крупных плит. Оно походило на загородный дом опасающегося наезда братков олигарха.

— Вот что я хотел вам показать, Наташенька, — сказал Рыбкин. — Этого никто еще, кроме меня, не видел. Теперь будем знать мы двое.

— Что? — спросила Наташа.

Рыбкин показал.

Из щели между плитами прорастал какой-то суставчатый, похожий на хвощ стебель, увенчанный крошечным сиреневым цветком.

— Какая прелесть! — сказала Наташа. — А я и не знала, что колючка цветет.

— Колючка дает цветок очень редко, — медленно сказал Рыбкин. — Известно, что она цветет раз в пять марсианских лет.

— Нам повезло, — сказала Наташа.

— Каждый раз, когда цветок осыпается, на его место выступает новый побег, а там, где был цветок, остается блестящее колечко. Такое вот, видите?

— Интересно, — сказала Наташа. — Значит, можно подсчитать, сколько колючке лет. Раз, два, три, четыре…

Она остановилась и посмотрела на Рыбкина. Поймав и отплюнув жидкий свет умирающего солнца, полыхнули очки ее кислородной маски.

— Тут восемь ободков, — сказала Наташа неуверенно.

— Да, — сказал Рыбкин. — Восемь. Эта колючка растет в этой щели восемьдесят земных лет.

— Но мы прилетели на Марс только три десятка лет назад… — тихо сказала Наташа. — Не понимаю… — И вдруг осеклась. — Так это — не наша база?

— Да, — тихо и немного торжественно сказал Рыбкин. — Тут вообще нет ничего нашего. И нигде нет. Мы ничего не умеем сами, Наташа. И не хотим. Здесь цвела иная цивилизация. Могучая, красивая, честная. Демократическая. Мы умеем лишь захватывать чужое и пользоваться, пока не сломаем, не изгадим то, что было построено другими. Теми, кто, в отличие от нас, умеет создавать. Изгадим — и прем дальше, и все повторяется сызнова…

Некоторое время они молчали. Потом стало слышно, как Наташа начала всхлипывать под маской.

— Ну зачем мы? Зачем мы такие несчастные, никчемные? — она плакала все громче. — Только сами мучаемся и других мучаем! Лучше бы нас вообще не было!

— Снято!!!

СЦЕНА 13. ИНТ. С ДОСТРОЙКОЙ. МАРС. СОБРАНИЕ АКТИВА. ДЕНЬ

Маленький актовый зал базы Теплый Сырт был переполнен. Не каждый день прилетает такое начальство. Не каждый день можно получить кремлевские директивы из первых рук. Все стены были увешаны кумачами: «Планы партии — планы народа!», «Освоим Марс раньше срока!», «И на Марсе будут яблони цвести!», «Добро пожаловать, товарищ генеральный инспектор!», «Даешь каналы!».

— ………. товарищи! — сказал в заключение с трибуны Юрковский. — ……!

Зал встряхнули бурные аплодисменты.

— Но есть еще и……отдельные… недочеты! — продолжил генеральный инспектор, когда овация отбушевала. — ………! Вот например, так называемая Старая База торчит тут, как……в…!

И некоторые, извиняюсь, расконвоированные специалисты, я слышал, уже нагнетают: мол, это не мы строили, это Странники какие-то строили. Такое недопустимо, товарищи!……! Поэтому, во избежание развития подобных инсинуаций и распространения заведомо ложных измышлений, льющих воду на мельницу мирового империализма, я принимаю решение: все эти сомнительные руины сравнять………с землей незамедлительно. Взрывчатки у нас на «Тахмасибе» для подобных мероприятий припасено вполне достаточно. Завтра же спозаранку начнем работы. Чтоб и следа не осталось тут всей этой……!

Бурные аплодисменты.

— Улетая на… к Сатурну, я хочу быть спокоен за наши марсианские рубежи!

Бурные аплодисменты.

— И еще одно, товарищи, — сказал Юрковский, отпив воды из стакана. — Классик сказал: счастливые часов не наблюдают, — он многообещающе улыбнулся, обведя зал рентгеновским взглядом, и у многих мурашки побежали от ледяной улыбочки кремлевского залетки. — Если……так, то верно и обратное: кто часов не наблюдает, тот и счастлив. А ведь высшая цель партии — это благо и счастье народа. Поэтому всем предлагается немедленно, прямо не выходя из зала — а кто сюда не поместился, тот обязан сделать это в течение часа по завершении собрания, мои люди проследят за исполнением — сдать на… все наручные часы. В отсеках, в лабораториях пусть уж остаются, но наручные — все сдать. Я хочу, чтобы во время проведения столь важных и ответственных работ все были счастливы.

Бурные аплодисменты.

Юрковский дождался, когда они хоть слегка затихнут, и, уставившись на сидевшего сбоку в пятом ряду Рыбкина, сказал:

— Это и к вам, гражданин Рыбкин, относится.

Сделалось до жути тихо.

— Встаньте, пожалуйста. Вы меня… поняли?

После едва уловимой заминки Рыбкин медленно поднялся. Он был смертельно бледен. На него никто не смотрел, все старательно перечитывали лозунги.

— Я вообще хотел бы после собрания побеседовать с вами отдельно. Вы не против?

— Товарищ Юрковский, я…

— Каллистянская ящерица, Рыбкин, тебе товарищ! — гаркнул Юрковский, подавшись вперед и опершись обеими руками на трибуну. — А может, ты и не Рыбкин вовсе, а? Может, ты Либкин? Хайкин? Или Нуйкин?

Тишина стояла такая, что слышно было, как за стенами базы, вдали, в пустыне, с мучительной медлительностью растет марсианский саксаул. Рыбкин не выдержал — обернулся. Нашел глазами Наташу, сидевшую в предпоследнем ряду. Она, гордо поднимая подбородок, с деланным оживлением что-то жестами объясняла соседу и словно была единственной, кого происходящее не касалось и не интересовало ничуть; и сразу становилось ясно, что выдала Рыбкина именно она.

Впрочем, будь она хоть подавлена, хоть утони в слезах — сомневаться не приходилось все равно. Про часы мог подсмотреть кто-то из астрономов, про цветок на Старой Базе Наташа могла кому-то сболтнуть, не сдержав восторга, а уж тот донес, но… Но о том, что Рыбкин обрезан, никто, кроме нее, знать не мог.

Рыбкин отвернулся и опустил голову.

— Нет, по-хорошему с ними нельзя… — с тихим, бессильным отчаянием прошептал он.

— Увести, — равнодушно уронил Юрковский.

— Снято!!! — гаркнул демиург.

Все зашевелились, заговорили. Кто-то торопливо закуривал.

Демиург перевел дух.

— Молодцы! Ну просто молодцы, все нормально идет… Теперь так. Пять минут перекур, переходим на другую площадку — и дальше. Пока все на местах, слушайте вводную. Эйномия у нас по ходу, очень важный эпизод.

Юра напрягся. Что этот собрался сотворить с его Эйномией?

— Сейчас опять развелось немало идиотов, пытающихся доказать, что под красным знаменем было не так уж плохо. Во всяком случае, НЕ ВСЕ было плохо. И очень любят напирать на то, что науку, мол, развивали, ускорители строили, ракеты запускали, открытия делали… При нем пахали целину, при нем пихали на луну… Всякие там «Тайны забытых побед». Вот мы им сейчас покажем эти тайны! Во-первых. Наука — не более, чем спорт задохликов, бокс доходяг. Кого интересует истина? Кому важно, какой там ген или мезон куда полетел? Да всем начхать на гены и мезоны! Себя показать, свое доказать, степень получить, грант хапнуть, оппонента послать в нокаут — вот наука! Забить гол своей идеи в ворота богатого фонда. Отобрать мяч у того, у кого иная идея… Только все это происходит не перед камерами, не на глазах у трибун, а в тиши уединенных кабинетов, в элитарных тусовках конференц-залов, и потому подлостей, подножек и игры рукой там куда больше, чем на обычном футбольном поле. Ну, а уж советская так называемая наука — это вообще шмуздец. Как, собственно, и нынешняя российская… Безделье и воровство, мерзкие кляузы и высокопарная трескотня. На Эйномии этой они, конечно, ни хрена не делали, бухали только, выпили, все что горит, на клей перешли. На смазку из каких-нибудь гравиметров. Циклотроном ее сепарируют и гонят что-то вроде клея… Да и не могли они ничего путного сделать! Оборудование-то говенное, и жрать нечего, а на голодное брюхо не больно поработаешь. И теперь, чтобы как-то оправдать ноль результатов, они у нас все побегут к генеральному с телегами дружка на дружку…

Юра только стиснул зубы и так стоял, ощущая, как постепенно начинают от напряжения ныть челюсти.

— Поняли? — спросил демиург.

Юра украдкой оглянулся. Нельзя было понять по лицам: поняли остальные или нет. Юра понял. Выразить словами нипочем не смог бы, но — понял. Во всяком случае, ощутил. Демиург всю жизнь хотел быть создателем. И по своим способностям он, возможно, мог бы стать создателем. Но он так и не сумел придумать, что именно ему создать.

Создатель любит свои творения и чтит чужие, зная, каким трудом, каким потом они даются. Демиургам нечего любить. Поэтому они не умеют уважать. Поэтому им остается только ненависть, которую сами они полагают честностью и широтой мысли.

СЦЕНА 14. ЭКС. ГОРОДСКОЙ ПРОСПЕКТ. ВЕЧЕР

Теперь Быков и Юрковский выходили на улицу вместе. Так как-то само сложилось.

Нынче дул резкий холодный ветер, подмораживало; на мир наваливалась зима. В ледяном воздухе фонари над ползучей рекой автомобильных горбов блистали режуще, точно прожектора с вышек. Пора было думать о елках. Быков попробовал закурить, защелкал зажигалкой перед криво торчащей из стиснутых губ сигаретой. Ветер несколько раз срывал с зажигалки пламя. Юрковский, ни слова не говоря, оттопырил просторную полу роскошного пальто и прикрыл зажигалку Быкова от ветра. Занялось. Быков затянулся. Потом сказал:

— Спасибо.

— Да не за что, — ответил Юрковский, снова застегиваясь.

— Не думал, что это будет так, — неловко сказал Быков.

Юрковский кивнул. Буркнул:

— Если бы я заранее прочел сценарий…

— Да уж, — пробормотал Быков. — А вот вслепую… Это, знаешь… ну… как с перестройкой.

— Да, похоже, — задумчиво сказал Юрковский. — Каждый эпизод по отдельности — все правильно, справедливо, честно.

Но вот так в одну дуду, в сумме… шаг за шагом… Когда спохватишься оглянуться, куда это, мол, мы забрели — мама дорогая!

— А теперь уже не отказаться. Тошно бросать работу на половине. Да и… Деньги, черт возьми… ощутимые.

Юрковский, морщась, несколько раз кивнул: мол, ощутимые, да.

— Никогда я не любил Совдеп, — нехотя проговорил он потом. — От всей души радовался, когда он лопнул, но… После такого мне хочется, как, помнишь, у Данелии в «Паспорте» — на каждом углу царапать «Слава КПСС!»

Быков затянулся, стряхнул пепел в ветер.

— Я бы уж давно в коммунисты записался, — признался он, — если бы не рожа Зюганова. Как увижу в телевизоре — так тошнит.

Юрковский криво усмехнулся.

— А я бы давно записался в демократы, но как вспомню рожу Немцова — так тоже тошнит.

— А к Грызлову слабо? — с любопытством осведомился Быков.

— А к Грызлову пускай грызуны сбегаются, — хмуро ответил Юрковский. — Где наш амбар? Хрум-хрум-хрум!

— М-да, — сказал Быков. Затянулся. Закашлялся. Раздраженно стряхнул пепел. — Двадцатый век скомпрометировал ответы…

— Но не снял вопросов, — влет закончил Юрковский знаменитую цитату.

Невесело посмеялись. Потом Быков для порядка спросил, не сомневаясь в ответе:

— Ну что, мыться пойдем?

— Обязательно, — сказал Юрковский.

Быков отбросил недокуренную сигарету. Они обнялись, Быков скомандовал: «Левой!», и они, печатая шаг, точно идущий на помывку взвод, грянули по гололеду мимо бесчисленных припаркованных у студии иномарок, мерзнущих на ветру, и во все горло скандируя хором:

— Надо, надо умываться по утрам и вечерам!

На них оглядывались, а узнав знаменитые лица, благоговейно столбенели и расплывались в умильных улыбках.

СЦЕНА 15. ИНТ. С ДОСТРОЙКОЙ. КАФЕ «ПЕТУШКИ». ВЕЧЕР

В «Петушках» все было вроде как всегда, но как-то не так. И парочка, стоявшая перед Юрой, почему-то страшно раздражала. Давно бы уже взяли по стакану и отвалили. Так нет, они прямо тут, перед стойкой, беседу взялись беседовать. С чего, они начали, Юра не слышал, не прислушивался к их разговору поначалу, и первая реплика въехала ему в уши лишь потому, что парень вдруг заговорил на повышенных тонах:

— Да мне твои Киркоровы и Биланы по барабану! Даже не собираюсь про этих децилов тереть!

Девушка обиженно отвернулась от приятеля. Некоторое время оба, как бы каждый сам по себе, с подчеркнутой пытливостью исследовали карты напитков. Бармен терпеливо ждал. Юра тоже терпеливо ждал. А любимая, наверное, тоже более или менее терпеливо ждала его за столиком; сегодня — видно, по случаю первых морозов — народу было особенно много, и Юре пришлось ее усадить не как обычно, в уютном уголке, а под цитатой про «мы займемся икотой». Место так себе, на проходе. А эти обдолбанные, испугавшись неожиданной размолвки из-за пустяка, решили наводить мосты тут же, опять-таки не трогаясь с места:

— Вот Китай снова трясет, — сказал парень примирительно, — это да…

Девушка сразу повернулась к нему, как подсолнух к солнцу. Вернулась общая тема, и она не замедлила ее подхватить:

— Чо, в натуре? Я не слыхала… Ужас, ужас… Погоди, а как это — зимой трясет? Зима же! Зимой земля замерзает!

— Молодые люди, — не выдержал бармен.

Если бы не он, Юра, верно, до утра бы стоял.

С двумя «Ксюхами» он торопливо вырулил между столиками к любимой. Поставил стаканы, сел.

— Ну ты тормоз.

— Да это не я тормоз!

— А кто?

— Да вон те двое… Вон, видишь? Да ладно, ну их, лучше начнем наш маленький расколбас, — он слегка приподнял свой стакан с болтающимся пристальным лунму. — С первым морозным днем!

— И вас туда же… — она с улыбкой ответила зеркальным движением, они чокнулись, накатили, и на какой-то момент стало хорошо, как всегда.

Но минут через пятнадцать тягучего обмена репликами ни о чем Юру черт дернул за язык. Уж очень хотелось ему поделиться с любимой тем, какие поразительные просторы и бездны ему начали открываться.

— Я тут помалу в образ продолжаю входить, — пояснил он.

Как бы заранее оправдался. Без рессоры начинать грузить про теорию относительности — это ж у любимой мозги вынесет.

— Ну?

— У Стругацких все типа шибко грамотные, так что и мне надо… И вот какую смешную хрень вычитал. Прикинь: если на нас посмотреть в четырех измерениях, мы все всегда перемещаемся со скоростью света.

— Чего? — обалдело сказала она. Живописно треснутый стакан с коктейлем растерянно замер у ее пухлых губ.

— Да не стремайся, это как два пальца. Я когда въехал, меня вообще конкретно проперло. В четырехмерных координатах пространства-времени одно и то же движение разделяется на движение во времени и движение в пространстве. Если и то, и другое сложить, обязательно получится скорость света. У кого угодно: у тебя, у Кремля, у стакана, у ракеты. Но только в сумме. Если что-то совершенно неподвижно, все его движение приходится лишь на время. Типа на старение. Но если ты начинаешь в пространстве двигаться, ровно на твою пространственную скорость твоя скорость во времени уменьшается. Хотя сумма этих скоростей все равно одна и та же: скорость света. А у самого света, зацени, раз он летит так быстро, как только вообще что-то может перемещаться в пространстве, вся скорость приходится на пространственную, и во времени свет вообще не движется, типа не стареет. Круто, а?

Она уже давно поставила свой стакан и смотрела теперь на Юру даже несколько испуганно. И никак не могла взять в толк: прикалывается он или чисто гонит.

— Да мне как-то фиолетово… — выжидательно проговорила она.

— Нет, не скажи… — слегка обиделся Юра. Ему казалось, он очень понятно объяснил. — Интересно же! Четырехмерный континуум, если учесть принцип эквивалентности…

Любимая поджала губы.

— Голимо обкумарился, — сварливо сказала она.

Юра будто впервые ее увидел.

СЦЕНА 16. ИНТ. С ДОСТРОЙКОЙ. БАМБЕРГА. ДЕНЬ

Эпизоды на Бамберге должны были стать кульминацией фильма, а меж тем все в тот день, когда началась их съемка, шло наперекосяк. Ну понятно, Юре после ссоры с любимой было погано, жизнь покатила против шерсти — но и остальным, похоже, не моглось, актеры ходили раздраженные, злые. И декорации все время как-то плыли, падали, гвозди, что ли, подвезли бракованные, или вообще началась какая-то мистика. Юре то и дело казалось, что это не межпланетная американская станция Бамберга, а все те же «Петушки»; из-под звездно-полосатого флага проглядывал искусственный жасмин, хотя художник по декорациям, наверное, в «Петушках» и не бывал никогда, а просто старался создать элегантную роскошь, которая надлежаще контрастировала бы с барачными и помойными интерьерами «Тахмасиба» и советской марсианской базы.

У Юры в голове то ли мутилось, то ли, наоборот, просветлялось. Например, когда он ехал утром на студию, то вдруг сообразил, что неспроста в первый вечер, после омерзительной сцены в триста шестом номере, Быков назвал его, Юру, петушком, это было отнюдь не типа «бойкий пацан», а точный термин; петушки — это кого опустили на нарах. Но тогда получалось, что всех, кто проводит время в «Петушках», в хвост и в гриву вафлят какие-то неведомые паханы — а петушки и курочки знай сидят себе, того не понимая, и уверены, что наслаждаются жизнью и полной свободой. Мозг у Юры в последние недели работал так, что между словами и вещами, которые, как Юре прежде казалось, были отдельными, крутились в мировом просторе сами по себе, вдруг начали устанавливаться неочевидные, но плотные, нерасторжимые связи; будто гравитационная постоянная сбросила маскхалат, а глюоны, склеивающие материю воедино, один за другим начали зажигать крохотные дрожащие маячки. А еще, Юра прочитал это буквально позавчера, есть какая-то суперсимметрия; и зуб можно было дать, что именно из-за нее петушки и «Петушки» — это одно и то же!

Два с лишним месяца назад допотопная книжка Стругацких внезапно намекнула ему, что в жизни есть разнообразие и простор, простор целей, простор смыслов; что тесное, спертое существование, которое каждый день бьет в глаза, лупит по башке, тянет за шкирку и кажется единственно возможным, вовсе даже не единственно возможно. А теперь охрененная физика, в которую Юра сдуру влез чисто из тщеславия, вот приспичило ему убедиться в том, что Стругацкие перепутали, чего быстрее — физика эта недвусмысленно намекала, что есть еще и разнообразие свободы. Есть СТЕПЕНИ свободы. Страшно такое выговорить в демократической стране — но есть ИЕРАРХИЯ свободы. Есть по-истине свободная свобода. Потому что, как ни крути — свобода понимать то, чего не понимал, свобода видеть связи там, где еще вчера видел хаос, случайную россыпь сухих отдельных крошек — это совсем не то, что свобода сегодня купить то, а завтра — это, или сначала выпить здесь, а потом — там. Воробей замечает, как кто-то невообразимо большой и сильный сыплет крошки, и его свобода — дождаться этого, уловить это, а потом опередить других таких же воробьев и склюнуть сперва левую крошку, потом правую, или, в упоении уже совсем полной свободой, сперва правую, и только потом левую. Свобода человека — сообразить, что это был каравай, его уже кто-то съел, а чтобы он возник снова, необходимы вещи сказочные, совершенно не нужные для практического склевывания. Нужно солнце, нужна земля, нужны зерно и дождь, мельница и печь…. Нужны разделение труда и полное обоюдного доверия взаимодействие… Странно, но когда видишь так, мир вроде бы и раздвигается, становится безграничным — и в то же время оказывается куда более доступным и даже подвластным. И дух захватывает от столь необъятного, по-настоящему невозбранного раздолья.

Если бы сейчас Юру попросилидать определение свободы, он, на гребне внезапно жахнувшего ему по мозгам корпускулярно-волнового вдохновения, мигом выдал бы что-нибудь вроде: свобода есть переменная величина, обратно пропорциональная силе давления на совесть. И, возможно, догадался бы добавить: чтобы это уравнение, а значит, и само понятие свободы, имели физический смыл, совесть должна характеризоваться отличной от нуля положительной величиной. И он уже чувствовал, хотя, наверное, не смог бы пока сформулировать этого словами, что совесть — это всего-навсего стремление соответствовать какой-то въевшейся в плоть и кровь сказочке; а уж от такой мысли рукой подать до многих и многих важных выводов. Например, о том, что, коль скоро множителей в правой части уравнения два, то разрушить, обнулить сказку совести или изуродовать ее, вогнав перед ее численным значением минус, — по крайней мере не менее действенный способ лишить свободы, чем понатыкать вышек и понавесить колючки.

Но Юре совершенно не с кем было всеми этими переживаниями и соображениями поделиться. Вчера вот попробовал, блин… Лучше бы пил молча.

С Юрковским разве что? Он — умница…

Быков тоже, но уж очень суровый, страшно…

А с Юрковским отношения как раз сегодня грозили разладиться. Когда демиург дал вводную, Юра почувствовал на себе взгляд генерального; и взгляд этот был то ли испуганный, то ли даже какой-то виноватый. А когда человек на тебя так смотрит, по душам поговорить очень трудно. Особенно при ужасающей разнице в возрасте и заслугах.

Дело в том, что сегодня Юре, как оказалось, предстояло спасти Юрковского, пожертвовав при том своей мелкой жизнью. Впрочем, помрет Юра окончательно или нет, оставалось за кадром; недосказанность — лучший способ активизировать воображение и внутреннюю эмоциональную жизнь потребителя художественной продукции. Но, во всяком случае, Юру должны были унести всего в кровище, и, даже если бы в корабельном лазарете его и спасла советская медицина, это, может, оказалось бы для него еще хуже, потому как светила ему тогда расстрельная статья за содействие изменнику Родины в переходе государственной границы.

Случиться должно было вот что.

В душе Юрковского уже некоторое время, оказывается, происходили переоценка ценностей и внутренняя борьба. Точно нельзя было сказать, что именно ее вызвало, — тут опять-таки имела место недосказанность, чтобы было о чем поспорить критикам, когда фильм прокатится. Может, Юрковскому осточертело всеобъемлющее материальное убожество. Может, его начали мучить угрызения совести от того, как он на Марсе обошелся с Рыбкиным: все ж таки единоплеменник в чуждом и враждебном мире гоев — а попробуй не обойдись, если донос поступил; ты не обойдешься, так с тобой обойдутся… Может, окончательное решение Юрковский принял уже по прилете на Бамбергу, когда во время предварительных телепереговоров свиделся с по-настоящему культурными, интеллигентными людьми — хорошо воспитанными, хорошо одетыми; они не ботают по фене, а все время заботливо спрашивают «хау ар ю?» или «ю ар о’кэй?», пьют благородный виски из красивых бокалов и как сыр в масле катаются в космических жемчугах. Может, просто в Юрковском заговорила кровь — то есть раньше или позже он в любом случае вспомнил бы, что он не безродный советский палач, а блудный сын своего народа. А может, все вместе.

Во всяком случае, под первым же пришедшим в голову надуманным предлогом — там, видите ли, нарушаются международные нормы охраны труда — Юрковский велел Быкову завернуть на астероид Бамберга, где американская фирма «Спэйс перл лимитэд», что значит «Космический жемчуг ограниченный», добывала брюлики экстра-класса. В космическом вакууме из-за лучей и температур камушки на астероиде уродились — пальчики оближешь. «Любишь? Докажи!» Юрковский и Юру подговорил уйти в рывок. Генеральный все продумал: в долгую инспекцию на Бамбергу его одного, при всех его регалиях, с пристыкованного к американской станции «Тахмасиба» никак не отпустят, обязательно пойдут еще мордоворот Иван в качестве личного телохранителя и несколько автоматчиков охраны, которые, ясен перец, и берегут, чтоб чужие не набежали, и стерегут, чтоб свой не убежал; ну, а раз так, Юрковский настоял и стажера взять для его же, стажера, идейной закалки. Мол, вот он, мир капитализма, учись узнавать дерьмо в сладкой упаковке. На самом же деле Юре отводилась важная роль: в момент, когда Юрковскому надо будет сигануть во внутреннюю галерею Бамберги и попросить там политического убежища, Юра должен постараться как-нибудь отвлечь автоматчиков на себя. Потом, мол, когда внимание охраны наоборот, перескочит на побег Юрковского, уже Юра сможет беспрепятственно перейти чек-пойнт. Верил ли сам Юрковский в то, что стажеру это удастся, или нет — неизвестно; тут главное было уломать мальчишку, ведь без него вообще шансов не было. По роли Юре, натурально, сперва полагалось забздеть: патриот, комсомолец и так далее, куда ему сразу сообразить, где счастье. Но, столкнувшись с такой тупостью, Юрковский должен был человечно сказать: «Мальчик, там тебе в дупло силком вдувать никто уже не станет», — и это, конечно, решило дело.

Разумеется, гладко такой маневр пройти не мог — и не прошел. Драма есть драма, правду же снимаем, а не красивые сказочки; злобные советские автоматчики, презрев, что они на дипломатической территории и тут действуют особые правила применения табельного оружия, должны были затарахтеть длинными очередями, едва заметив, что генеральный наладился юркнуть в запретный коридор, — и тогда Юра героически прикрыл бы Юрковского собой. Изрешеченного и окровавленного, его на носилках оттаскивали обратно на «Тахмасиб», и он, то ли умирая, то ли просто теряя сознание, должен был со счастливой улыбкой едва слышно прошептать что-нибудь вроде: «Ну вот, теперь и умирать не жалко. Лучшее, что я мог сделать в нашей скотской жизни, я уже сделал…» И больше уж ничего не говорил и вообще впредь в кадре не появлялся.

Однако благодаря Юриному самопожертвованию фильм имел хоть и правдивый (как и все у демиурга), но счастливый конец — в отличие, между прочим, от сказочки Стругацких. Юрковский уцелел, и выскрести его обратно из глубин Бамберги у Быкова не было ни малейшей возможности. «Тахмасиб» полетел себе дальше — с однозначной перспективой по возвращении на Мирза-Чарле всем экипажем загреметь в лагеря. Юрковский же вскоре переехал в Израиль, воссоединился со своим многострадальным народом и нашел себя: открыл в Тель-Авиве ювелирную фирму. Пригодились налаженные на Бамберге связи со «Спэйс перл».

— Ну что? Усвоили?! — закончил демиург; голос его дрожал от творческого упоения. — Все «Оскары» наши! По местам!

Юрковский был мрачнее тучи и даже будто сделался ниже ростом. Коротко покосившись после вводной на Юру — то ли испуганно, то ли виновато, — он старался вообще больше не встречаться с ним взглядами. Играл как-то вяло, неубедительно; он отговаривал текст, но думал явно о чем-то своем и никак не мог ожить в кадре. Демиурга колотило от бешенства.

Впрочем, с горем пополам отработали долгое потайное перешептывание Юрковского и Юры в мусорном отсеке накануне инспекции, стыковку, высадку, встречу с местным шерифом, который должен был обеспечивать на копях надлежащую охрану труда… Выручало то, что все эти разговоры были для Юрковского как бы наигранными, фальшивыми — плевать ему было на охрану труда, если он уже вот-вот чаял спасения из советского ада; и поэтому то, что играл Юрковский с отчетливой фальшивинкой, парадоксальным образом накладывалось на эмоциональный рисунок эпизодов как нельзя лучше.

Юра честно старался изо всех сил.

Меж тем пора было браться за сложнейшую сцену беседы Юрковского с топ-менеджером «Спэйс перл», во время которой все и должно было произойти.

И действительно, тут-то все и произошло. Только совсем не то, к чему группа готовилась.

Трудно сказать, что послужило последней каплей. Может быть, слишком уж хорошо сыграл топ-менеджер. Он был такой лощеный, такой положительный по сравнению с лохматыми милитаризованными дикарями с советского корабля, он с таким превосходственным видом принялся демонстрировать Юрковскому продукцию своей фирмы; он так был уверен, что эти его сверкающие крошки выпеченного вакуумом и космическими лучами каравая неотразимы для любого, если он не полный лох и лузер…

Юрковский, горбясь все больше, слушал его, слушал, и своим тупо-мрачным взглядом исподлобья начинал уже, срам сказать, походить на памятного Юре с детства телевизионного Ельцина, — а потом встал, протянул руку и взял с ладони топ-менеджера гроздь его сверкающих спэйс перл. Юра напрягся. После этого действие должно было понестись вскачь; вот-вот Юре предстояло прыгнуть вперед, чтобы прикрыть спину убегающего Юрковского от автоматных очередей. Автоматчики тоже напряглись. У Ивана, стоявшего рядом с Юрой, пучились желваки.

Юрковский медленно стиснул кулак с бижутерией.

— Вы что же это себе выдумали, мистер, — тихо, но страшно, с жутковатой нутряной хрипотцой, сказал он. — Если я еврей, так я друзей предам? Тех, с кем прошел Теплый Сырт? Урановую Голконду? Комсомольца этого предам?

Топ-менеджер обомлел. Юра тоже обомлел. А Юрковский размахнулся, как косарь на необъятном русском лугу, и швырнул топ-менеджеру его брюлики в фуфел. Топ-менеджер охнул, хватаясь за щеку: генеральный инспектор МУКСа швырнул хлестко, от души.

— Вы что же думаете?! — надсаживаясь, заорал Юрковский. — Если я надеваю кипу, подходя к Стене Плача, то ваши сраные каменюки мне интересней и важней, чем кольца Сатурна?! А вот… вам!……………!!!

Нельзя было даже сомневаться: на сей раз жуткие загибы со штормовым ревом и брызгами летели прямо из глубины его интеллигентной души. Никакой натянутости и принужденности. Стопроцентное проживание.

— Да я, может, всю жизнь их мечтал увидеть, эти кольца!! — гаркнул Юрковский напоследок, а потом развернулся, схватил за спинку стул, на котором так вальяжно сидел еще несколько мгновений назад, поднял его могучими руками, как перышко, и что было силы швырнул в сторону окаменевшего от шока демиурга.

Что тут началось! Стул не долетел, конечно, зато попал в стену, и декорации, как карточный домик, принялись шумно складываться: видно, все же бракованные были гвозди. Автоматчики побросали автоматы и кинулись вязать взбесившегося генерального, но Юра с Иваном успели первыми. Заломили руки бушующему начальнику, оттащили, бормоча что-то успокоительное, от перепуганного топ-менеджера. Поволокли Юрковского к «Тахмасибу». Юрковский вырывался и орал. Демиург, даже не пытаясь восстановить порядок, в ужасе жмурился и зажимал уши ладонями; теперь он казался маленьким, неважным и совсем не всемогущим. Декорации, как костяшки домино, с удаляющимся грохотом рушились все глубже и глубже в безднах студии; потом волна погрома докатилась до соседней площадки, бабахнула по ее постройкам, и там от удара, видно, перемкнуло какую-то аппаратуру. Радугами взошли крупные медленные искры, похожие на жар-птиц. Ни к селу ни к городу, перекрывая крики и фанерный гром разваливающейся Бамберги, с полуслова заорала молодая Пугачева: «Ох, какой же был скандал, ну, какой же был скандал — но впрочем, песня не о нем, а о любви…»

СЦЕНА 17. ИНТ. КЕССОН ПЛАНЕТОЛЕТА «ТАХМАСИБ». ДЕНЬ

Юрковского увели в корабельный лазарет для интенсивной терапии — он сорвал горло, и нельзя было допустить, чтобы такой актер повредился голосом. Юра задержался на пороге кессона. Он так и не мог понять — Бамберга там внизу, под реакторными кольцами исполинского корабля, или «Петушки», и невольно все искал в углу, под цитатой про икоту, оставленную там вчера любимую. Ему хотелось бы, чтобы она его сейчас видела. Может, она бы даже полетела с ним.

Но внизу было безлюдно. Демиург с присными скрылись от греха подальше в глубоких штольнях астероида — мало ли, вдруг автоматчики сгоряча двинут в рейд восстанавливать охрану труда, ну, а в лабиринтах старых выработок, может, не найдут; тахмасибовцы же все давно были на борту.

Иван терпеливо ждал.

— Иван, — тихо сказал Юра, не оборачиваясь. Он чувствовал себя таким легким и свободным, будто вся его скорость стала пространственной; он, маленький человечек из желез, костей и кишок, казалось, летел теперь со скоростью света, и потому впереди открылась в трех измерениях бесконечность, а в четвертом — вечность. — Как хорошо, что я попал к вам в экипаж…

Иван усмехнулся, с симпатией глядя юнцу в вихрастый затылок.

— То ли еще будет.

— А знаете что, Иван…

— Что?

— А давайте эту Бамбергу вообще пожжем фотореактором, — предложил Юра.

Некоторое время было тихо, и Юра испугался. Обернулся к Ивану. Спросил виновато:

— Что? Я слишком?

— Да почему, — задумчиво ответил Иван. — Дельное предложение… Конечно, в нем невооруженным взглядом виден дефицит как буржуазного гуманизма, так и пролетарского интернационализма, но ведь… Но ведь и правда — достали!

У него опять запрыгали, коротко взбухая под кожей, желваки: видать, наболело. Желваки были похожи на бьющихся в тугом полиэтиленовом мешке лягушек. Иван еще поразмыслил, потом решительно откинул коротко лязгнувшую крышку переговорного устройства, сдернул с фиксаторов массивную металлическую трубку интеркома и, несколько раз покрутив жужжащую ручку, сказал громко:

— Барышня? Алло, барышня! Дайте рубку.

— Соединяю, — донесся до Юры тоненький, тоньше комариного писка, ответ телефонистки корабельного коммутатора.

Иван плотнее прижал трубку к уху.

— Алексей Петрович? Жилин беспокоит… Да, мы уже на борту, все в порядке… Я вот что хотел сказать. Мы тут посоветовались с товарищами, и есть мнение…

СЦЕНА 18. ИНТ. РУБКА ПЛАНЕТОЛЕТА «ТАХМАСИБ». ДЕНЬ

Алексей Петрович Быков со щелчком вставил трубку интеркома в стальные держатели. Сутулясь и сопя, долго сидел неподвижно, а потом нажал большим пальцем рифленую клавишу стартера.

Эпилог

Никогда еще на Амальтею не опускался такой изуродованный планетолет. Край отражателя был расколот, и в огромной чаше лежала густая изломанная тень. Двухсотметровая труба фотореактора казалась пятнистой и была словно изъедена коростой.

Но директору «Джей-станции» некогда было считать раны великого корабля. Этим займутся ремонтные бригады. Они разберутся, какие палубы покорежены нежданно-негаданно налетевшими со скоростью метеоритного роя спэйс перлами, сколько склевали петушки и что безвозвратно погублено икотой. Разберутся, найдут оптимальные методы восстановления… Может, и спасут машину. Жаль будет, если не спасут. Но это — потом, потом. Сейчас директор торопился встречать Быкова.

Они пошли навстречу друг другу, и по кабинету прошелестел шепоток, а потом все сразу замолчали. Они пожали друг другу руки и некоторое время стояли молча и неподвижно. Потом Быков отнял руку и сказал:

— Товарищ Кангрен, планетолет «Тахмасиб» с новым фильмом прибыл.

АДЕЛАИДА ФОРТЕЛЬ

Буриданова царица

Рассказ

Единственное, что выводит меня из себя — проблема выбора. Ненавижу с детства. С того момента, когда мама спросила:

— Доченька, тебе какой турбокомпастер купить: синий или зеленый?

Надо сказать, разницы между ними не было никакой. Только один рисовал синим, а другой зеленым. И ладно бы хоть один желтый был — я взяла бы его и рисовала солнышки. А что можно малевать синим? Даже траву не нарисуешь. А зеленым трава, конечно, будет что надо, но тут уж тебе ни неба, ни солнышка. Я разревелась. Прямо у прилавка, глядя на чертовы турбокомпастеры. А мама не на шутку перепугалась. Но к специалисту меня повела только спустя три года, когда школьная училка выписала соответствующее направление. Туг уж не пойти было просто нельзя.

— Ниночка, тебе какая собачка больше нравится — эта или эта?

Ах, да — меня зовут Нина, если вам это интересно. По счастью, имя выбирать не пришлось, его за меня выбрала мама., Но и она рассказывала, насколько это было не просто: то ли назвать в честь бабушки Оленькой, то ли в честь любимой подруги Машенькой, то ли, как героиню модного романа, Констанцией. Откуда в этом логическом ряду взялась Ниночка, известно только маминому подсознанию, и оно ответов не дает. Что до меня,

так мне довольно и того, что она не выбрала Констанцию. Ну, это так, между делом. А в тот момент я уставилась на переливные голографии, откуда на меня смотрели по-собачьи ласково две шавки: одна лысая и черная, другая лохматая и белая. Я больше любила кошек и попугаев. Но ни тех, ни других мне не дали.

— А как их зовут?

— Интересный вопрос, — неизвестно чему обрадовался дяденька с волосатыми пальцами. — Скажем, они тезки. Оба Шарики.

Собачки стали мне еще противнее, потому что ни та, ни другая на шарик не походили. Черная и лысая смахивала на крашеного крокодила, а лохматая и беленькая — на скальп соседки тети Марины.

— А больше ничего нет? — спросила я с надеждой.

— Нет, только собачки.

Я представила себе, что мне придется не просто выбрать сейчас картинку, а, скажем, она спрыгнет с листа, начнет об меня тереться, лизать мне лицо мокрым языком и вилять хвостиком. А мне придется называть крашеного крокодила идиотским именем Шарик или выгуливать по утрам скальп тети Марины, собирая совочком его какашки. И я разревелась.

— Кажется, с вашей девочкой все понятно, — сказал доктор и начал что-то быстро писать в карточке. — Налицо типичные проявления болезни Гецера.

— Это точно? — спросила маман.

— Для более точного диагноза понадобятся тесты. Зайдите ко мне через полгода.

— А скажите, доктор, — мило улыбнулась породившая меня ехидна. — Какого цвета на вас сегодня носки?

Сейчас я понимаю, что она держалась просто героически — окажись я на ее месте, я бы ревела не хуже, чем от турбокомпастеров. Потому что даже очень малолетний человек с диагнозом Гецера попадал в генетическую выбраковку. Автоматически и навсегда. И ни тебе на работу устроиться, ни в университет поступить. Не говоря уже о таких вещах, как семья и детишки.

— Черные, — волосатые пальцы закрыли тетрадку и отложили ее на край стола.

— Чисто черные или с рисунком?

Дядька озадаченно глянул на матушку и полез под стол проверять. А маман с ловкостью карточного шулера стянула тетрадку и положила на ее место точно такую же из другой стопки. Ни один листок не шелестнул. А когда оказалось, что доктору нужно чуть больше времени, чтобы раскатать штанины обратно, она прихватила еще и тоненькую книжечку. Моя маман тоже генетическая выбраковка — это факт, но мозги у нее всегда были на месте. Поэтому ни одна собака в ее жизни не догадалась, с кем она имеет дело.

Потом мы весело жгли тетрадку в тазике, энергично паковали вещи, слезно прощались с друзьями, распаковывались на новом месте и учились, учились, учились делать выборы по стыренной у доктора книжке.

— Нина, что ты будешь на завтрак: пончики или мюсли?

И я начинала рассуждать логически, как в книжке советовалось: с одной стороны, я обожала пончики, но вчера уже их ела. Значит, для разнообразия надо выбирать мюсли.

— Мам, а больше ничего нет?

— Есть, но надо выбрать.

— Тогда я выбираю третье.

Мама вздыхала и начинала замешивать оладьи: в любом случае условие было соблюдено — выбор сделан. Тогда я еще не задавалась вопросом, как, при сходном отклонении психики, маме удается решить, что на завтрак будут именно оладьи, а не, скажем, омлет или бутерброды с сыром, — она решала за меня, и этого было достаточно. Я проглатывала завтрак, напяливала форму, брала портфель и, уже завязывая ботинки, начинала мучиться:

— Мам, — я знала, что спрашивать не стоит, но все-таки вдруг повезет. — А как ты думаешь, какой маршрут выбрать: первый или второй?

— Сама, Ниночка, сама.

Никогда не везло. Я выходила из дому, шла по изогнутой улочке и останавливалась на развилке. Обе дороги вели к школе, но одна шла в гору и огибала кинотеатр, а другая тянулась через заброшенный виноградник. Меня всегда интересовало, как мама умудрилась выбрать город. Городов на карте, я сама видела, просто уйма, но мы приехали именно в этот: теплый, солнечный, с морем, до которого прямо от нашего дома ходил воздушный трамвай. Море пахло солью, йодом и рыбами. Гораздо лучше, чем школа. И я, застревая на развилке, всякий раз прикидывала, а не махнуть ли в сторону трамвайной остановки. Но этого выбора мне не предлагалось: идти нужно было только в школу. И, к сожалению, пойти по двум дорогам сразу тоже не получалось. Мне нравилась дорога мимо кинотеатра, потому что там каждый день вывешивали новые афиши — движущиеся картинки, на которых то горел синим пламенем корявый звездолет, то целовались плодоножками инопланетные любовники. Конечно, нравилась не так сильно, как море, но, как я уже говорила, моря в комплекте не лежало. Дорога через виноградник была интересна ничуть не меньше: на подсохших листьях всегда висели гроздья улиток с раковинами, похожими на янтарь, а еще, если постараться, в траве можно было поймать здоровенного кузнечика. Я доставала монету и загадывала: решка — направо, орел — налево. При выборе одного из двух нет ничего лучше монеты. Она меня ни разу не подводила.

А однажды я оказалась на развилке без монеты. То есть предыдущую потратила накануне в школьном буфете, а новую мама забыла положить в мой карман. Сперва я запаниковала. Но потом, перелистав в памяти докторскую книжку, стала ждать знака. За поворотом взревел мотор. Я загадала: если машина грузовая, то мимо кинотеатра, а если легковая, то виноградником. Но действительность плевала на умную книжку с далекого облака: из-за поворота вынырнул заблудившийся в тополях трамвай. Вы не подумайте, я не сразу отчаялась. Я повторила попытку. Но следующим оказался аэроллер с усилителем вибрации — последняя фишка пацанов постарше. Меня как-то прокатил на таком соседский Славка. Интересные ощущения, скажу я вам! Трясет так, что все кости в теле стучат, как горошины в сухом стручке акации. Я обожала аэроллеры, но в тот момент он меня не порадовал. Я почувствовала, что в носу уже начали собираться слезы, и громко хлюпнула. Загадаю на пешехода, решила я. Если мужчина, то направо, если женщина — налево. Ждать пришлось недолго, из кустов выкатился пухлый младенец неопределенного пола, стукнулся об асфальт и разревелся. Чужие слезы заразительны — я разрыдалась вместе с ним. Младенца унесла перепуганная бабушка, а я осталась в одиночестве заливать слезами асфальт.

Я всегда любила от души пореветь. Повод тут даже не важен, важен процесс: все лицо влажнеет — изо рта текут слюни, из носа сопли, а теплые слезы катятся по щекам, капают с подбородка и затекают в рот; на языке солено, на сердце сладко, а ресницы норовят склеиться, чтобы глаза вовек не видали этого безобразия. В данном случае развилки и часов, которые показывали, что в школу я опоздала. Ну, а еще качественный рев дает хороший результат: возле тебя сразу начинают скапливаться взрослые и интересоваться, что стряслось с несчастным ребенком. И хоть один из них да догадывается взять тебя за руку и отвести куда следует: в школу, там, в госпиталь или домой. Но это был явно не мой день — никто так и не появился.

Я ревела, пока у меня в организме не закончилась отпущенная на слезы-сопли-слюни влага. Сбегала домой, выпила залпом три стакана воды, вернулась на развилку и добросовестно отрыдала до полудня. Я устала не меньше, чем от полного учебного дня: рот затек, а щеки щипало от соли, — и взяла сама у себя передышку. И пока я обтирала лицо лопухами, мне в голову сама собой пришла гениальная идея: раз нельзя выбрать одно из двух, надо поискать что-то третье. Вам, поди, сейчас смешно это слышать — тоже мне, думаете вы, нашла гениальную идею! Но мне было только восемь, и в книжке, которую мы с мамой почитали, как библию, этот метод не рассматривался. Я пошла напролом между двух дорожек. Новый путь до школы оказался долгим и потребовал нехилой физической подготовки. Мне и на скалу пришлось вскарабкаться, и спуститься оттуда по сыпучим камням, переплыть городской фонтан, не выпуская из рук портфеля, проломиться через кизиловые заросли и пройти насквозь куполообразное здание со стеклянными стенами. Оказалось, что новая дорога к школе ведет к морю. И когда я неожиданно для себя очутилась на его берегу — на краю города и на краю всего мира, меня посетило новое откровение: действительность становится не такой уж суровой, если не выбирать двух предложенных вариантов, а искать третий. Я провела на море весь день. Бегала босиком по мокрому песку, собирала ракушки, гоняла крабов и встречала закат. А потом из ночной черноты вынырнула заплаканная мама и забрала меня домой. До сих пор не знаю, как ей удалось меня найти, но после того случая она больше не играла со мной в дурацкие игры «выбери сама». С тех пор я получала от нее четкие директивы, какой дорогой ходить, где учиться и что надеть. И меня это полностью устраивало.

К двадцати трем годам благодаря мудрому руководству матушки я худо-бедно научилась маскироваться под нормального человека и занимала маленький, но неплохой пост в департаменте рабочей силы Космопорта № 12. Работенка — не бей сидячего: с утра поступает реестр вакансий, которые до обеда надо внести в базу данных. База рассылает вакансии по информационным сайтам, принимает резюме, анализирует по основным параметрам, откидывая сходу процентов девяносто пять, и назначает оставшимся кандидатам время для личной аудиенции. А мне остается только посмотреть в ясные глазки будущих работников и выбрать кого-то одного. За истекшие пятнадцать лет мои методы выбора усовершенствовались настолько, что я вполне смогла бы сама написать книжку в помощь людям с симптомами Гецера.

В пять раз толще той, которую в свое время умыкнула матушка у психиатра. Поэтому интервью я неизменно начинала издалека:

— Будьте любезны, вытащите из колоды любую карту. А теперь те, кто вытащил черную масть, могут покинуть кабинет.

Я обожала это вступление — после него отсеивалась добрая половина. Оставшейся половине предлагалось занять места за столом. Стол у меня был что надо: длиной во весь кабинет, так что, рассевшись по его сторонам, претенденты смотрелись двумя колоннами солдат, застывшими по команде «Смирно!» перед маршальской трибуной. Они ловили каждый мой жест и были готовы выполнить даже намек на приказ, но их маршал до поры до времени молчал. Их маршал звонил маме и ронял в трубку условную фразу:

— Рыба или мясо?

Под рыбой подразумевалась левая половина стола, под мясом — правая.

— Мясо, — я слышала в трубке, как бежит в раковину вода и шипят на сковородке котлеты.

— О’кей, — мама готовит мясо, значит, «рыба» вылетает.

— Я попрошу выйти из кабинета тех, кто сидит по левую сторону стола. До свидания. Руководство Космопорта № 12 будет счастливо видеть вас вновь в качестве кандидатов на новые вакансии.

Ну и так далее. Не буду утруждать вас подробностями, но суть сводилась к тому, чтобы сократить участников парада до двух человекоединиц, а потом кинуть монетку. Как я уже говорила, монета меня еще ни разу не подводила. За исключением того случая с развилкой, когда ее со мной не было, и дня, когда она, черт знает отчего, прилипла к пальцам. Я озадаченно повернула ладонь и задумалась, как можно расценивать такой выверт. То ли решка, так как именно она сейчас была повернута лицевой стороной, то ли орел, поскольку не прилипни рубль к пальцам, выпал бы как раз он. Я никогда не кидаю монету дважды — у меня тоже есть принципы. И потому, глядя на коварную мелочь, я запаниковала. Два кандидата на должность развозчика грузовых тележек — иммигранты планеты Г-728-054-В11, или, как их называют в просторечье, говнюки, смотрели на меня восьмью парами глаз, не мигая и уже не дыша. «О’кей, — подумала я. — Возьму наиболее многодетного, ему работа нужнее». Я протянула им по стандартному бланку анкеты и попросила:

— Напишите, пожалуйста, в графе «Семейное положение» количество имеющихся на вашем иждивении детей.

Оба говнюка синхронно подхватили клешнями ручки и вывели по цифре восемь. Я сглотнула первый соленый ком и набрала домашний номер. «Спрошу, один или два. Тот, который ближе к двери, будет номер один, а второй…» Напрасный труд — маман к телефону не подошла. Это уж вообще небывалое дело: ну, ладно монета к пальцам прилипла, но чтобы матушка свалила из дома, забыв передатчик… Метода, заботливо выстроенная нашими с ней обоюдными усилиями, рухнула в одночасье. Мир растерял все свои краски, и только красные лбы говнюков оставались яркими заплатками на его мучнисто-сером фоне. И эти красные лбы требовали моего решения. Молча, как приснопамятные голографии Шарик и Шарик. А я, затягивая с ответом, заставляла говнюков то пробежаться по коридору наперегонки, но подпрыгнуть на месте, то решить математические примеры, то измерить клешнями стол. Короче, перебрала все варианты, кроме «камень, ножницы, бумага», — заранее поняла, что их конечности могут выбросить только «ножницы». Я устала не меньше, чем от пяти часов полноценного рева. Таких сволочных кандидатов у меня еще никогда не было: они все делали одинаково и синхронно, выдавая идентичные результаты, словно всю жизнь тренировались проходить интервью у человека с диагнозом Гецера. Мы развлекались до того момента, когда стрелки сползли к последнему часу рабочего дня и у моей начальницы лопнуло терпение. Она выскочила из своего кабинета и набросилась на меня, как щенок на тряпку:

— Что вы себе позволяете, Колыванова! — Ах, да — фамилия моя Колыванова — будем знакомы до конца. Ой, только не надо ахать — как, та самая Колыванова?! Уверяю вас, не сделай я в тот день верный выбор, я как была генетической выбраковкой, так ею и осталась бы.

— Как что? — пролепетала я. — Интервью по отбору персонала на должность развозчика грузовых тележек.

— И как ваши успехи? Выбрали?

Начальству никогда не нельзя говорить нет, оно этого не любит. Поэтому я сказала то, что остается:

— Да. Обоих, — и, видя удивленно вздернутые брови начальницы, добавила: —Думаю, нам необходимо расширить эту должность до двух мест. Пусть один работает в дневную смену, а другой в ночную. А то ночью никто тележки не собирает…

— Вот как? — неизвестно чему обрадовалась начальница. — То есть вас, Колыванова, не устраивает утвержденное штатное расписание? То есть вы, Колыванова, считаете себя умнее начальства? Мило! Знаете, мне придется донести это до вышестоящего руководства. А вы пока идите, Колыванова, дорабатывайте.

Я вернулась на рабочее место, понимая, что быть ему уже завтра пусту. Говнюки, скорбно шевеля ложноусиками, приволоклись следом. Я посмотрела на них и подумала: ничего себе дела — и начальницу разозлила, и сама под увольнение попала, а что с ними делать, так и не придумала.

— Укажите в графе «Предполагаемая зарплата» сумму, на которую вы согласны работать, — решила, отброшу самого жадного.

Говнюки схватили ручки, вычерчивая на бумаге синхронные круги, написали одну и ту же цифру. К слову, вполовину меньшую указанной в штатном расписании. Все, я сдалась. И, как оказалось позже, сделала свой единственно правильный выбор в жизни.

— Сдайте мне ваши трудовые и по две голографии — вы приняты. Рабочий день шесть дней в неделю по девять часов. Обеденный перерыв — час. Начало в девять ноль-ноль.

Я расписалась в их книжках и оформила два пропуска, понимая, что подписываю собственный волчий билет. Решила еще, что сейчас реветь не буду, потерплю до дома. И тут один из говнюков сказал, трепетно прижимая к груди пропуск:

— Нас простить, госпожа Колыванова. Мы должен вам признаться.

— Ю-ю, признаться, — пристыженно заморгал восемью глазками второй. — Объяснять доступный вашему пониманию пример, мы батарейка.

— Он минус, я плюс. Вместе — генерация событий. Госпожа Колыванова не выбирать, мы управлять событиями.

— Ю-ю, как нам выгодно. Только я плюс, он минус. Вместе батарейка. Потому монета прилипать, а мама телефон забывать.

Туг я не выдержала и выругалась:

— Вот свиньи! Сказали бы сразу, что все за меня уже решили, я бы и не мучилась!

— Не все, госпожа Колыванова, — защелкали они хитином. — Госпожа мочь выкинуть обоих. Но она добрая, она не выкинуть. Она обоих взять и дать нам пропуск в жизнь на эта планета.

— Мы для вы благодарны и готовы выкупить своя вина. Госпожа скажет только свой выгода.

— Ю-ю, своя желание.

Тут я совсем размякла от их сочувствия и брякнула, ни на что не надеясь:

— Да какое у меня может быть сейчас желание? Только одно: пусть не уволят, — и разревелась, не дотерпела-таки до дома.

Говнюки дружно протянули мне салфетки и хором ответили:

— Не уволят!

Через полчаса уволили начальницу. Ее звонок руководству вдруг вызвал бурю, которая обрушилась на ее же голову. Оказалось, что на блуждающие по нОчам без присмотра тележки давно валятся в дирекцию жалобы, и моя отмазка про посменных разгрузчиков вдруг стала свежей и актуальной идеей. Начальницу выбросили, как обгадившегося в гостиной щенка, а мне достался ее кабинет, ее настенный календарь и ее оклад. Мама, кстати, этого поворота событий не одобрила: она всегда считала, что генетической выбраковке не следует слишком высовываться. Ну, не суть.

Через полгода я перевела говнюков из развозчиков тележек в собственные заместители — по-очередной новой должности мне полагались два зама. А еще через год мы с ними заняли кресло директора космопорта. Говнюки стремительными темпами тащили меня вверх по служебной и социальной лестнице, как флаг, пока не водрузили на самой вершине, спросив однажды:

— Госпожа Колыванова желает баллотироваться на пост президента объединенной Земли или нет?

Я подумала, подумала и спросила:

— А что-нибудь третье есть? Могу я, скажем, баллотироваться на пост королевы?

Мне-то самой с детства больше всего хотелось носить бархатные платья и золотую корону. Кстати, где моя корона? О, под скамейку закатилась. Пыльная какая! У вас тряпочки не найдется? Мерси.

Я вижу, вы удивлены — как я могу столь откровенно признаться в собственной несостоятельности. А я отвечу очень просто: Королеве Всея Земли позволительны небольшие странности. За более подробными объяснениями обращайтесь к придворному математику. Он вам охотно расскажет, что моя методика выбора государственных решений приводит к оптимально удачливому варианту. Какой-то мухлеж с теорией вероятности и генерацией случайных чисел — я сама в этом так и не разобралась. По счастью, мне и не надо разбираться во всем подряд: королеве королевино, а математику математиково. Лично я вполне довольна тем, что теперь не должна выбирать: я должна просто знать, чего хочу. Скажем, хочу, чтобы в Бразилии засуха кончилась, или генетики научились восстанавливать утраченные органы, и говорю об этом говнюкам. Простите, министру финансов и министру внешней политики. А они просто подстраивают под это реальность. Выражаясь маминым языком, у них всегда есть оладьи на третье. А вот и они!

— Долго же вы ходили за мороженым, парни! Я целое интервью успела дать. Не запланированное, ага — среднестатистический опрос населения. А что, клубничного не было? И какое вы мне взяли? Ну, я же не люблю ванильное. А хотя это ничего, вкусное. Спасибо.

И еще: вы знаете, как трудно сбежать от королевской охраны? Мы с министрами этот побег месяц готовили. Понимаете, о чем я, верно? Вот именно, уберите телефон, не надо никуда звонить. А то примчатся сейчас придворные и журналисты с просителями, а у меня ведь сегодня выходной. Страшно хочется его тут провести — по песку побегать, закат встретить, а потом к маме на ужин завалиться… Вот и славно, спасибо вам.

Где теперь мама? Она по-прежнему жарит котлеты, вяжет носки и счастлива, что ей не надо высовывать нос из собственного дворца. Никак не поймет, что теперь, с возведением ее в ранг королевы-матери, диагноз Гецера из позорного клейма стал аристократической печатью, как, скажем, подагра. Кстати, можно я передам ей привет?

— Мамочка, дорогая, видишь, я снова в телевизоре! А ты мне твердила: не высовывайся, не высовывайся!..

ГЕРБЕРТ НОТКИН

Гражданин Фаустофель

Повесть

Среда, 11 апреля

— Севка! Да оторвись, читатель! Крокодилыч когда… во, кому это мы понадобились?.. Добрый день! «Хладомор-сервис» вас слушает… Торговое холодильное и морозильное оборудование — что вас конкретно интересует? Промышленным не занимаемся, а вот коммерческий холод — любой. Весь спектр: шкафы, прилавки, витрины, монтаж, ремонт, сервис — апчхи! Извините! Есть наши, есть импорт. А вы возьмите универсальные, двухмодульные: они и для пристенного, и для островного размещения. Ну, как хотите, это ваше дело. Да, конечно, все покажем в работе. С десяти до двадцати, без обедов: лед не ждет!.. Непосредственно ко мне: менеджер по продажам Хорошевский Филипп Федорович. Подъезжайте и будьте уверены: приморозим в лучшем виде. Ха-ха, приятно было пообщаться. До встречи!

На ловца и зверь, всегда бы так. В суворовских учат на фортепьяно — молодцы. Какой двенадцатилетний пацан сам сядет играть гаммы? — надо заставлять. Надо.

— Что?

— Ника тебе звонила.

— А что ж ты молчишь… Ника? Это Филипуссис из Австралии, где много-много диких теннисистов, интересуется, как у нас сегодня настрой на матч? Холодная ты женщина, у тебя там чешуйки нашего льда в сердце. А когда это я себя плохо вел? У ментов? А ты как думала! Я же главный свидетель. Ну, как тебя, — только что не… — апчхи! Да, вот, сопливый, а фоторобот составлял! Вот вечером и расскажу. Ладно, слушай, ты заявочку эту на КОЛД’овские лари провела? Ну, Никуша, откуда я знаю — это ты должна знать. Да-а? Да ты что! А к договорчику с моей сеточкой? Ну, как с какой — с новой сетью самых доступных в мире универсамов «Грош цена»! Ай, молодца! С меня эскимо на палочке или некоторые любят погорячее? Сделаем хорошевски! Ну, всё, всё, бай-бай, беби. Лед не ждет!

Всё щечки надуваем, девочка?.. Кафка — продолжатель дела Платона. «Диалоги» это и была первая машина «Исправительной колонии». С одним резцом: головной образец. Не понял. Чего это? Показалось, что ли? Ладно. Так, ну, теперь нам будут надувать не щечки, а губки.

— Лапонька, сегодня у меня не получится. Да я все помню, но тут форс-мажор: непреодолимой силы клиент нарисовался — надо обхаживать, обламывать, облизывать. А ты сходи с женой этого универсамца, которому «грош цена», — вы же с ней тогда скомплектовали»». Да и на него ты произвела, заметно было. Кто тебя подкладывает! Ты что, свинья, чтобы тебя подкладывать? Я говорю, жену пригласи, а не его. И потом, Лапонька, мы квартиру меняем или уже нет? А в теплые края летим? А кто ныл, что обновить надо? Да, согласен, и мне, кстати, тоже. Это же все требует, да? А таких сделок даже у моего Крокодила сто лет не было, и она одна нам сразу много вопросов закроет. Да какие проблемы? Что он, маленький? — просидит в стрелялках своих и не заметит, есть ты или нет тебя. Или подбрось старикам, пусть порадуются. Лапонька, это твое дело. Ну, там как выйдет, может, и утром, если клиент разгуляется, ты ж понимаешь. Да не то ты понимаешь! Ну, всё, Лапа, всё, мне к шефу, ты мне потом всё расскажешь. Целую в носик.

Ну, что, пришел он?

— Севка, ты чего там ваяешь?

— Крокодилыч актуал затребовал.

— Так он пришел уже?

— Ну. У Ники сидел, я ж завтра тоже банк беру. Сейчас у себя.

— Нет, Сев, тебе банк нельзя: у тебя противокозелок заметный. Во, и взгляд пустой — очень особая примета.

— Да пошел ты, эксперт…

Именно. Так, поправим галстучек.

— Можно, Исидор Кириллович?

— Вот, на ловца и зверь. Заходите, Филипп, у меня как раз есть для вас тридцать секунд, и вы успеете мне сообщить, что там у нас с возмещениями от этих складских отморозков?

— Так ведь это как бы не мое дело, Исидор Кириллович, вы же сами вели.

— Не наглейте, Филипп, вам еще рано. Вы что же хотите, чтобы я, кавалер ордена «Айс харт», делал за вас свою работу? Короче: сводку мне на стол завтра к двенадцати ноль-ноль. Разумеется, и новые оферты. Мне возмещение — и я воздам. Дерзайте, молодой человек. И когда-нибудь, при попутном ветре, вы тоже станете императором чукчей.

— Когда их там не останется.

— Исчезновение наших северных ледовитых жителей — это печально, но, сдерживая слезы, последнему из них вы должны успеть продать холодильник! Заодно и по «Грошовым» всё захватите — посмотрим. Что-то неясно?

Гад. Крокодил. Да, обаятельный, но гад. Но обаятельный! Странно со Скрябиным. Непредсказуемое развитие тем. Музыка сфер, но не наших. Альб же говорил, что музыка и поэзия бывают неотразимы в своей зашифрованности. «Не ломайте голову, наслаждайтесь непониманием». Да я всю жизнь только им и наслаждаюсь.

— Севка, ты чего это?

— Трубку возьми. Не слышишь?

— Добрый день! «Хладомор-сервис» вас слушает. Простите, что-то не узнаю. Левка? Во, тыщу лет! Откуда, спортсмен? В длинном отпуске? Так ты всё на паровозах рефрижируешь? А чего, надоело кочевать? Бригадира — с поезда? На полном ходу, понятно. И что? Штаны порвал. Да, веселая у вас там жизнь. Ну, спиться везде можно, пить или не пить — вот в чем вопрос. И куда надумал? А сколько ты там имел? Ну, это и я столько — не каждый месяц, а тебе дадут в три раза меньше: у тебя же торгового опыта нет, ты сюда приходишь с нулем. И я так же пришел — я же сначала сидел холод проектировал. Потом понял, что это не греет, и прибился сюда. Ну, я поговорю — на той неделе позвони. Видел из наших кого-нибудь? Кольку? Он все там же, на криогене? Да, меня по молодости тоже на глубокий холод понесло: романтика! Потом подумал и перескочил на умеренный. Ну, был я на его защите. Интересно, но дальше-то что? С утра до ночи за триста баксов, чтобы через пятьдесят лет заслужить некролог в каком-нибудь «Холодильном и боенском деле» — помнишь? Всё ты забыл на своем стылом бронепоезде. Ладно, Левка, дела у меня. Созвонимся. Пока.

Нет, Лева, извини, это твои проблемы. Ты тут надерешься, подерешься, клиентов пораспугаешь, а мне скажут: кого привел? Мне это надо? Мне этого не надо. Мне надо совсем другое…

— Юстик? Почему так рано дома? Ну, хорошо, значит, повезло; маму дай. В парикмахерскую? Да, я знаю, к бабушке и дедушке, очень хоро… Ну, что еще? Юрий, это тебе задали или мне? Всё, это твоя работа — сиди и работай. Всё, я сказал. Мама, когда придет, пусть… ладно, не надо ничего, сам позвоню.

Иждивенец. Женское воспитание. Вот, Гульд играет Семнадцатую. Всё словно в замедленном повторе, каждый звук словно рассматривается в увеличительное стекло. Интересно. Нет, без улыбки слушать нельзя: это не Бетховен, но интересно! То есть в нотах — буквах, красках — записано не всё. Искусство — это какое-то бинарное психическое оружие, компоненты которого могут соединиться только в мишени, — и она оказывается поражена. А могут не соединиться, и тогда она зевает и требует вернуть деньги.

— Севка, ты чего?

— Чего? Я ничего не говорил.

Альб о Рихтере как-то сказал: уровень, на котором реальность музыки становится ее историей. Это уже соединительное звено между настоящим и вечностью. Как те квантовые туннели, связывающие с любой точкой Вселенной, с бесконечным. Есть ли они в материальной природе — еще вопрос, а в духовной — вот, есть. И есть свидетели. Композиторы умирают, бессмертны только ноты; Альб говорил — за нотами бесконечность. Ноты — это частицы мысли-чувства, частицы-волны. А что такое исполнитель? В зависимости от того, как он произносит «те же» звуки, во мне или возникает их отзвук, то есть высказанное продолжается уже внутри меня, переложенное на язык моего существа, или всё затухает, отзвука нет, прием не состоялся. Исполнитель — связующее, центральное звено в цепи человеческих созвучий, в кантилене человеческой… канители! Я же помню, мне было ужасно жаль Рахманинова, когда я услышал, как его играет Рихтер: не дожил Сергей Васильевич, не услышал, как надо играть то, что он написал. Вот так надо… Нет, не может быть, — услышал. Конечно, услышал, но все-таки жаль, что так поздно и — уже не здесь. Хотя… еще, пожалуй, разругались бы. Радио, что ли? Хрень какая-то. Выспаться надо, дохожу уже. Вот в отпуске и выспимся. Ладно, позвоним бародержцу.

— Жора-сан, привет. Да вот, решил узнать, как живет наш общественный питатель. А у хладоагента горячая новость! У нас тут обменник грабанули, в нашем подъезде, и я — главный свидетель: кассирша в слезах, всё путает, охранник в больнице, неизвестно, выживет ли, а я с ним нос к носу столкнулся! Что «тогда не выживет»? Да не с охранником столкнулся, а с налетчиком, причем когда он уже маску снял, ты понял? Почему я не в больнице? Потому что это уже на улице было: люди мимо шли. То есть он ко мне дернулся, взгляд, я тебе скажу, — я даже точно подобрать не смог, у них в компьютере таких глаз нет. Да не у страха велики, я же не знал, кто это. И не двоилось, не из твоего бара ехал. Хотя, знаешь, в принципе, могло: у меня сегодня чего-то в мозгах двоится, то я — то не я. Да хрень какая-то, непонятные мысли вдруг откуда-то лезут, слова какие-то дурацкие. Ну нет, на сегодня у меня другие планы — давай завтра? И шары можно… Ну, давай, до завтра.

Художник — ученик чародея: он не владеет теми силами, которые вызывает. Альб говорил, что всякое произведение — перевод с какого-то уже существующего оригинала и что в словах художника всегда косое сечение замысла. Но если оригинал существует, то как к нему пробиться?

Четверг, 12 апреля

— Исидор Ки…

— …Я вам, кажется, русским языком говорю: агрессивный промоушен скроллов как альтернативы полугерметикам требует корпоративной санкции на уровне топ-менеджмента — что непонятного? Это не бизнес-проект, а бизнес-прожект, я его замораживаю, и скажите спасибо, что не вместе с вами! Всё, прения закрыты… Промоутеры хреновы! Ну, что у тебя?

— Сводка по возмещениям, оферты.

— Клади и иди. Стой, о «грошевых» не забыл? Когда?

— Через десять дней подписываем. Вот, пожалуйста, у меня всё готово. И согласовано.

— О, если бы всё согласованное подписывалось, у нас уже наступил бы новый ледниковый период… в отдельно взятой стране… Ведь Россия, как вам известно, родина холодильников… выросших из коктейля Ломоносова в одна тысяча семьсот… ладно, сейчас некогда, потом посмотрю. Ты новые точки объехал?

— А сейчас же «Новый холод России» идет — давайте пригласим всех к нашему стенду.

— Зачем, миленький вы мой? Чтобы они увидели, что у наших конкурентов — всё то же или лучше? Даже наши москвичи — не самые большие и сильные на этом рынке, а мы филиал, нам ножки жалеть нельзя. ООС — и вперед, шевелить помидорами! Но у вас, кажется, другие методы? Вчера, проходя мимо, я имел удовольствие наблюдать, как вы спите на своем самом рабочем месте, и отметил ваш высокий профессионализм: вы спали, сидя на нем ровно и с открытыми глазами.

— Да не спал я.

— А если вы не спали, то у вас проблемы не только с носом и вам надо показаться другому врачу. Что у вас на завтра?

— Ну, особо ничего. Звонки.

— Звонки — это правильно, однако не забывайте: холод распространяется от сердца к сердцу, и вы, как некогда советская власть, должны дойти до каждого и так же его достать. Но не демагогией, а чем? Вашей клиентоориентированностью. Короче, завтра — объезд точек, в понедельник — отчет. Всё, свободны. Привет семье.

— Спасибо. И вашей тоже.

— Уволю! Причем навсегда.

Крокодил. Рептилия. Засёк. Но с этим действительно что-то надо делать. Вот, с Жоркой перетру, может, подскажет что. Да, Севку же надо запрячь.

— Ну, как твой актуальный? Проглотил без звука?

— Почти. Сказал только, что отчеты — как мемуары: когда нет ничего стоящего, приходится много выдумывать. И чтобы я в будущем соблюдал меру.

— Крокодилыч дело знает. Слушай, ты когда в банк?

— Да я бы хоть сейчас — Ника твоя держит, напутала чего-то.

— Ты без меня не уезжай. Подбросишь, я сегодня безлошадный: кубковая встреча.

— Кого охмуряешь?

— Контрагента. Коммерческая тайна, понял?

— Да нужны мне… Завтра сам расскажешь.

— А меня завтра не будет. Крокодилыч по кочкам понес.

— A-а. Ну, проветришься. Спрашивал тебя тут один контрагент.

— Какой?

— Тайный, наверное, назваться не пожелал. Во, может он и звонит.

— «Хладомор-сервис» слушает.

— Слушай меня внимательно, Хладомор. Ты там с ментами закорешился. Так ты теперь веди себя правильно. И тогда у тебя, у бабы твоей и у пацана все будет хорошо. Ты понял меня, Хладомор?

— Э-э, апчхи! Простите, мы… встречались?

— Сделаешь глупость — встретимся, но ты об этом будешь жалеть. Так что не огорчай меня, Хладомор.

— Боюсь, я не совсем вас понял.

— А ты раскинь мозгами, сам, пока тебе не помогли, и поймешь. Ну, будь здоров пока.

Странный звонок. Шутка? И голос странный, треснутый какой-то. Наезд? Хэ, а ведь это значит, что фоторобот мой удался: кто-то узнал и забеспокоился. Так я же Репин сыска. Суриков. Поленов. А мне эти художественные проблемы нужны? Чем же, чем оно действует? Шнитке писал, как иногда воздействует в кино музыкальное сопровождение: его не замечают и думают, что это так сильно действует изображение. Вот в этом что-то есть: нечувствительное воздействие. Всякий художник выражает невыразимое сокровенным языком своей души, который не похож ни на какой другой язык и, тем не менее, как-то воспринимается, как-то проникает в души. Как, чем говорят картины Ван Гога или Врубеля? Ведь мне так далеки, так безразличны их сюжеты. Какой-то род заразительного безумия?

Конечно, от этих подсолнухов и демонов должна исходить, исходит какая-то эманация безумия — уже сбывшегося или еще предстоящего. Но она как-то никому не вредит. Накладываясь на нашу крепкую — или, может быть, даже не крепкую, а только иначе настроенную — душевную структуру, эта аура, этот ветерок безумия вызывает лишь легкую рябь, легкое возмущение поверхности, не затрагивающее глубин. Но что-то все же производящее. И, может быть, тут он не лгал Леверкюну, говоря о тех, кому благодаря его безумию не придется уже самим быть безумцами? А зачем он вообще приходил к нему?.. Не существует искусства без «материальной» части — искусство и состоит в обработке, компоновке, выстраивании материала. Но материал только носитель, посредник в передаче чего-то иного. В искусстве, по-видимому, заключено что-то, что совпадает у разных, у многих. Какой-то агент совпадения… Вот, пишут, Достоевский буквально цитирует стихотворение Баратынского, хотя прочесть его в то время не мог: цензура не пропустила. Совпадение! В «Сталкере» под водой листок календаря с датой смерти Тарковского — какое случайное совпадение! Франс говорил, что случайность это псевдоним Бога там, где Он не захотел подписаться. Но Он же нигде не подписывается! Мы не прозреваем корней случившегося — они глубоко. Вот Шнитке вспоминал «Фантазии Фарятьева»: Неелова играла эпизод, а он вдали от съемок писал сопровождение. Потом наложили фонограмму на пленку и видят: движения Нееловой совпадают с музыкой, как в балете, — со всеми ускорениями, замедлениями, акцентами; ему переделывать пришлось. Вот, что это было? Случайное совпадение? А.Ш. объясняет попаданием в один архетип. А что это значит? Это означает какую-то настройку в резонанс. Это значит, что есть какие-то волны, излучения, какие-то собственные частоты. Альб же говорил, что композитор как бы слышит еще не рожденную музыку, ему нужно расслышать ее у себя внутри, записать, передать. Получается буквально ретранслятор. Улавливает пришедшие откуда-то волны и передает. А мы, приемники, различаемся чувствительностью, тонкостью настройки и тоже помехоустойчивостью — способностью отстраиваться от наплывающих отовсюду шумовых волн, от мусора духовного эфира.

— Не спи, замерзнешь! Всё, вроде разобралась, можно ехать.

— Давай, поехали, пока я тут совсем не съехал.

— Ну, чего, суси, норимаки, сукияки? Или начнем прямо с саке?

— Яки суки. Слушай, спасибо, не хочу ничего. Посидим так.

— Хорошевский-кун, не обижай хозяина. Закон гостеприимства — итадакимасу!

— Итадакимасу, Жора, только… — вот напомни мне это их слово понимания. «Эротику»?

— Всё-то тебя на эротику тянет. «Ёросику».

— Давай полностью — как это по их понятиям.

— «Вы поняли, что я хочу сделать. Я понял, что вы это поняли, поэтому полагаюсь на вас и рассчитываю, что вы сами сделаете это именно так, как хотел я. И благодарю вас за то, что вы меня поняли и взяли на себя труд выполнить мое желание».

— Отлично! Спиши слова. Так вот, ёросику, Жора: не смотри на меня и пей сам так, как хотел бы выпить я.

— Понятно. Доверие оправдаем, но не в ущерб традициям. Нет, принуждать пить — дурной тон. Я просто принесу бутылочку красного и просто разолью в эти вот стекляшечки — а пить ты не обязан. Идет? Всё, жди.

Это надо развивать, это ведь тоже экстрасенсорное восприятие. Альб говорил, что способных действительно воспринять музыку — процентов пять. Маргиналы, уроды. «Нормальному человеку симфонии не нужны». Занятно, что во всяких биологических видах появляется именно столько — четыре-пять процентов — особей с отклонениями, вроде крыльев у нормально бескрылых жуков. Дня жизни крылья этим жукам не нужны, но в крыльях — залог сохранения вида, высший промысел природы, жукам не видный. И среди нормальных жуков крылатые — действительно уроды. Выродки. Химеры. Но природа создает их, чтобы не пресекся жучиный род.

— Что, не выспался?

— Да нет. Ну, то есть, и это тоже. Задергался как-то. Шеф еще наехал: шевели помидорами! ООС! А я — по методу НТВ!

— Переведи.

— Ну, то есть, он мне: «Оторви от стула…», а я ему: «Пошел ты в…»

— Так и сказал?

— Ну, практически. Французское?

— Угу-у.

— Думаешь, соблазнюсь?

— А вот этого не надо — ни думать, ни делать, ничего не надо. Это вино обо всем позаботится само. А по мере испарения я буду подливать. Ты расскажи лучше, кого ты там нарисовал, — может, и я его видел.

— Я им сразу так и сказал: давайте нарисую, у меня зрительная память хорошая. Нет, говорят, рисовать машина будет. Ты, говорят, по психологическому типу не «зрительник», ты — общительный, «вербальник». Давай описывай. Ну, я им и наговорил сорок бочек…

— Стишок поучительный хочешь?

— Гадость какая-нибудь? Ну?

— «Один общительный вербальник

Не вовремя раскрыл…»

— Ну, конечно, от тебя дождешься.

— А чего ты ждешь? Как дальше? А дальше так:

«Куда-то вставили паяльник,

И он теперь большой печальник».

В другом варианте — «молчальник». Так им портрет-то подошел?

— Да нет, это, говорят, всё не то. Давай по вопросам. И понеслась: какой козелок? какой завиток? Кольца в носу нет? а в бровях? Плохо. Глазная щель косовнутренняя или косонаружная? Не косо? Жаль. Кожа очень смуглая? Бледная? Но уж спинка носа-то? Прямая?? Плохо, голубчик. Совсем плохо. Что ж это вы? Со зрением у вас как? Не жалуетесь? Ну, вот видите, не жалуетесь, а помочь нам не хотите. Я говорю, как не хочу, я же помогаю. Да нет, говорят, это не помощь. По таким приметам кого угодно брать можно — хоть бы и вас, например. А что, может, вы и не свидетель, а — того? Может, вас задержать для освежения памяти? Это у них, видимо, любимая шутка.

— Да, это любимая. Но есть и другие.

— Черт, хорошее вино давят во Франциях.

— Угу-у. Один наш в семидесятых там даже остался, потому что здесь ему было нечего пить. Попросил гастрономического убежища. Дали. Он, правда, умел не только бухать, но и лабухать, и еще всякое. Такой внутренний многостаночник.

— Вот и во мне тоже какая-то лабуховность завелась шизоидная… И тот тоже был какой-то сдвоенный, зомби какой-то.

— Да обдолбанный, наверное. Молодой?

— Лет двадцать пять, но уже нелюдь конченая. Я каким-то шестым чувством это почувствовал, как-то сразу просек. Слава богу, пронесло — почти как Василия Иваныча.

— Еще не вечер.

— Да, сегодня уже звоночек был… А ты мастер успокаивать. Прямо психотерапевт.

— Что, уже нужен? Могу порекомендовать.

— А ты ходишь? Тоже достало?

— Надо, Филя. Это тебе еще можно не ходить к психоаналитику, или в клуб, или на торжественное открытие первого народного туалета, а мне уже надо. Ноблес типа оближь. Приходится крутиться. Вот: Лев Семенович; скажешь — от меня, примет. Фил, шары сегодня отменяем: возникли кое-какие дела. Извини. Сумимасэн.

— Да мне тоже не до того. Ладно, спасибо, Жора. Все было прекрасно — гочисосама! Так?

— Так.

— Ну, значит, до связи. Пока. Хорошее вино, блин!

Мы странный род. Почему такая ненависть к таланту, уму, порядочности? Всё донашиваем внутри лохмотья общины? Кто мы? Люди. Люди как люди, зарплаты только маленькие. Может, и платить-то особенно не за что, но все-таки уж очень маленькие. Кажется, все согласны: серьезная наука нужна, это завтрашняя сила страны. Как же можно тогда платить аспиранту в месяц столько, сколько продавец получает в день? А научному сотруднику— как грузчику? Это же какое-то государственное безумие: такими зарплатами производят отрицательный «естественный» отбор. Ведь тем, кто плохо понимает свое дело, кто не хочет или не умеет работать, — им там ничего не светит, они не уедут. Уедут другие. «И останется нам человеческий капитал, способный ноги дотащить лишь до ближайшего магазина. Зато очень патриотично настроенный». Какая-то жуткая традиция неуважения к мастерству, к умению, к делу человеческому. К самому человеку. Умные, умелые, совестливые — не нужны! Без них ворам удобнее воровать, самодурам — дурить, болтунам — командовать. А диким и пьяным не нужен никто. А нормальных все меньше. И возникает массив человеческих вакансий, и он все растет. Отец Георгий писал: уже не у кого бывает научиться любить литературу, музыку, даже Бога. Это вообще какая-то особенность сегодняшней жизни: растущая пустота. Всё меньше мысли, музыки, мастерства, увлечения, человеческих отношений, любви. Ускоренное сокращение числа разумных людей — симптом тяжелой болезни. И всё больше этих «мелких бескрылых кровососущих паразитов» — и тех, кто их разводит. И тех, кому все равно.

И растет пустота, духота, дурнота. Зато мы делаем ракеты. Хорошие. У нас военное, вообще, как-то лучше получается, мы и для своих всё делаем, как для врагов. А ракеты — хорошие. И нефти хоть залейся, и от газа везде пучит, — проживем! Но ведь один круг такой жизни уже был, надо повторять? Не учимся мы, еще А. П. заметил; в этом беда наша. Не в том, что дети: дети талантливы, дети учатся, вырастают — но мы не учимся, мы вечные дети. Оттого и вечная жажда любви, и вечные замки на песке, и нескончаемые танцы на граблях. И дороги… Беда. Что уж говорить о серьезной музыке? Туг уже почти все честно не понимают, зачем она нужна. А где же понимающие? Опять: иных уж нет, а те далече. Скучно, господа. Грустно, девицы… Правильно мама говорит — чего я все ною? Где позитив? Там? Да нет, судя по тому, что про Альба рассказывают, не похоже. Хотя жизнь, видимо, не сравнить: спокойная, дышать дают, работать не мешают. Злоба не пенится. Это много, и назад он не вернется, хотя, похоже, тоскливо и там. Правда, по-другому. Но музыку там слушают. Пусть даже многие слушают не по любви, а по привычке и потому, что «так принято», — есть условности, выработанные людьми для самосохранения, чтобы не дичать, не звереть, не оскотиниваться. И детей водят слушать — растят человеческое. Для этого она и нужна. Сколько поколений нам понадобится, чтобы это понять? И останутся ли еще к тому времени…

Пятница, 13 апреля

— Здравствуйте, я из «Хладомор-сервиса», мы с вами — да-да. Конечно, я все привез: каталоги, прайс-листы. Вот, взгляните. Отечественные подешевле и, кстати, есть вполне приличные. Россия ведь, как известно, родина холодильников — я бы рекомендовал эти винные шкафы: антивибрационный компрессор, контроль влажности сохраняет эластичность пробки. А кто, по-вашему, первым в мире изобрел искусственный холод? Ха-ха, нет, не Лаврентий Палыч, а Михайло Васильич, в одна тысяча семьсот — эти поприятнее: выдержанный, лаконичный дизайн, прекрасно вписываются в любое помещение. Как сморозил? Лед с азотной, минус сорок, коктейль Ломоносова — а вот прилавки, шесть видов. Чем закусывал? Ха-ха, ну, он же из поморов, они плюс-минус сорок не закусывают — при небольших объемах выкладки очень практично. Вот среднетемпературные витрины «Депутат» и «Мэр»; они дизайнерски удачно накрываются утолщенными стеклопакетами «Петух» и «Баклан». Названия пусть вас не смущают: наша отрасль бурно развивается, и это привлекает бизнесменов из разных сфер первоначального накопления. А они дают названия, которые им близки и что-то напоминают. Обратите внимание на выставочные витрины «Спикер» и «Губернатор»; их гармонично дополняет универсальная угловая секция «Параша». Переходные модули на всевозможные углы контактов, «Бабло» и «Лаю», позволяют оптимально выстраивать различные комбинации и ряды, например: «Депутат» — «Бабло» — «Баклан» или: «Мэр» — «Лавэ» — «Петух» — «Лавэ» — «Депутат». Горки «Сессия», «Заседание» и «Комиссия» с популярными суперструктурами «Фуфло», «Пурга» и «Туфта» предназначены для сетей массового обслуживания. А наиболее функционально использовать торговую площадь позволяют отдельностоящие горизонтальные бонеты островного типа «Палата» и «Дурдом» с двухуровневыми стеллажами модели «Шконка». Для элитных магазинов мы предлагаем эксклюзивные холодильные шкафы «Куршевель» и «Колыма», а для массовых магазинов самообслуживания подойдут камеры глубокой заморозки «Соцкульт» и «Пенсфонд». И для любых применений — универсальные блоки быстрой и шоковой заморозки «Зона» и «Третий срок». Далее. Для экспонирования овощей и фруктов идеально подходят низкотемпературные витрины «Дума» и «ЗАКС», характеризующиеся уникальным соотношением цены и качества, а для жиромолочных продуктов и мясных полуфабрикатов предназначены витрины камерного типа с раздельными контроллерами «Баланда» и «Бацилла». Причем витрины «ЗАКС» комплектуются выгнутым в нужную сторону стеклом, а витрины «Дума» отличаются ультранизкой общей базой, что обеспечивает легкость заполнения их любым содержимым. Каждый витринный модуль имеет блоки вкладки-выкладки на шесть и восемь гастроемкостей; их типы: «Шестерка» и «Восьмерка», соответственно. Вкладкоемкость таких сращенных систем практически неограниченна. Эти витринные модули прекрасно вписываются в заданные контуры, и их состав легко меняется, подстраиваясь под любую новую схему расстановки. Очень удобны в эксплуатации. Заметьте еще, что в горках «Сессия» используется двойная завеса и усиленный режим изоляции от окружающей среды. Выбирайте. Если интересует выносной холод, могу порекомендовать систему уже апробированной у нас холодильной централи. Когда мне позвонить, во вторник или в среду? Записываю: пятница. А это — сувенирчик от фирмы, чтоб не забывали нас. Более не задерживаю. Приятно работать с людьми дела. До встречи.

Так, что там у нас дальше? Искусство — это игра с жизнью и смертью своего человеческого, игра подмены. В воплощении

художник отменяет себя. И если попытаться играть всерьез, будет опасная игра, хотя поначалу это не ощущается. А некоторые ощущают — заранее, инстинктивно. Как Адриан прятался от музыки. Как это там… «Долго, с вещим упорством, прятался этот человек от своей судьбы». Но чтобы «прятаться» от судьбы, должно быть… нет, не предвидение — предчувствие, предощущение. Вот это «вещее» должно быть… Альб говорил: инстинкт самосохранения души. И еще говорил, что человек знает, подсознательно, не зная знает, когда его срок. Это даже может быть заметно со стороны, особенно когда чувства обострены. На войне солдаты иногда замечали на лице товарища рядом печать смерти — это не суеверие, это сбывалось. Человек иногда даже за несколько лет предчувствует финал — и меняет жизнь, как бы не имея уже права продолжать что-то делать или, наоборот, чего-то не сделать, не попытаться хотя бы. А бывают же и прямые предсказания, пророчества. И последние сочинения бывают даже не пророческие, а уже как бы написанные оттуда; Шнитке это давно заметил, и его собственные последние вещи — такие. Это уже не выловленные из эфира волны, это какое-то прямое подключение к Источнику. Адорно писал, что в поздних вещах ослабевает воля творца, и музыка начинает говорить сама. Сама за себя. Предчувствие приближающегося финала открывает то скрытое измерение, которого нет в повседневном и без которого, на самом деле, нет ни искусства, ни жизни, — открывает как очень близкое, подкожное ощущение вечности, разлуки, печали. Когда жизнь еще не кончилась, а смерть уже началась… Кто так сфотографировал Шнитке незадолго до смерти? Этот спускающийся сверху, как пестрая лента, провод, и змеиная головка выключателя уже над его плечом, и он, словно чувствуя, отклоняет голову… Конечно, он предчувствовал. Или получил уведомление на каком-нибудь таинственном языке. Это тоже есть, ведь даже я когда-то увидел в том теневом лиственном узоре на выпуклой стенке котелка перевернутые буквы иврита, и от нечего делать срисовал, и дома, усмехаясь, попробовал перевести, и с изумлением прочел свое «МЕНЕ, ТЕКЕЛ…» Срок, правда, уже, кажется, прошел, а я все еще, кажется, жив. Ничего-то у нас не исполняется, даже пророчества. Опять эта хрень. Пророчеств мне только не хватало… Ладно, надо позвонить.

— Лапа, привет. Собралась? Понимаешь, какое дело, мне на завтра назначено. Да нельзя перенести, это по блату визит, по личным связям; с улицы не войдешь. Так что давай сама, лапонька.

Если получится, на воскресенье приеду, но не знаю. Ну, и у тебя свои планы, и чудесно… то есть, что значит «свои пла…»

Черт! Эта манера бросать трубку… Ну, конечно, и мобилу отключила. Ну и черт с тобой! Куда там дальше? Музыка и разум — близнецы-братья? Казалось бы, по какой-то дальней связи гармония должна соответствовать разуму. Выходит, музыка как воплощенная гармония природы соответствует не тому разуму, который есть и гнобит эту природу, а тому разуму, который должен быть, но которого почему-то нет. И каким же он должен быть? Альб говорил: слушайте музыку, и вы услышите, она это знает. Но когда же этот разум появится? Слушайте музыку, говорил Альб, и вы услышите, что этого она не знает. Еще и потому, что вы ведь не слушаете. Блин, куда ж я на красный-то. Да проезжай, проезжай! Нет, так не пойдет, так и до отпуска не доживешь. Надо что-то делать. Ну, посмотрим, что завтра этот мозголом скажет. Музыка так эффективна в производстве счастья потому, что центры в мозгу связаны, это установлено. А по Тулвингу, музыкальные фразы — даже несколько нот — могут быть ключами воспоминаний. Ключами счастья. Но и другими ключами тоже. Ведь музыка иногда просто воссоздает утраченные, заглохшие, ампутированные чувства, переживания, душевные движения, — и что-то со скрипом проворачивается внутри, и что-то всплывает со дна, и возникают в щемящей пустоте неизвестно откуда взявшиеся фантомные боли воспоминаний…

Суббота, 14 апреля

— Да и общее — не очень. И ломит везде, и насморк, и голова гудит. Спать стал хуже. С женой… хотя… Но главное — из-за этого и пришел — появились какие-то мысли странные, чужие, там даже слова, которых я не знаю. Они — не мои. Голос даже не мой.

— Голос возникает, только когда отвлекаетесь от занятий, отдыхаете?

— Ну, да, когда чем-то занят, так этим и занят. Но если что-то привычное и делаешь на автомате — тоже бывает. Когда стандартные бумаги или за рулем…

— Нагрузки большие? Устаете? Выматываетесь?

— Ну, не без того. Вот, в июне отпуск, к морю собираюсь, а тут надо крутиться.

— По роду занятий — бизнесмен? коммерсант?

— «Продавец холода». Торговое оборудование сейчас — бешеный рынок, на нем даже наш московский центр не круче других, а мы филиал. Расслабляться нельзя, сами понимаете, всё должно быть под контролем.

— Понятно, понятно. Ну, давайте снимем этот пресс контроля и посмотрим, что там у вас.

— Психоанализ, да? Будете узнавать, подглядывал ли в детстве за папой с мамой? Нет. И сейчас тоже — ни за кем. А что, надо?

— Боже мой, это ваше дело. Нравится — подглядывайте. Я понимаю, вам нравится это слово, да и без него — за что же деньги? Если захотите, мы проведем сеанс, но пока он вам не нужен. А вот гипнотический явно показан.

— Зачем гипнотический?

— Посмотреть, что вас тревожит.

— А меня сейчас ничего не тревожит.

— В каждый миг нашего существования, Филипп Федорович, в нас — вся книга нашей жизни; гипноз позволяет перелистать ее и выправить загнутую страничку.

— А я, может, не поддаюсь!

— А мы попробуем. Чем мы рискуем, верно? Скидывайте с плеч пиджачок — и вместе с ним бремя ваших забот, долой туфли — эти офисные кандалы, мешавшие вам взлететь, ослабьте узел галстука — эту деловую петлю, которая вас душила, ложитесь на кушетку, словно в теплую морскую воду, потянитесь, как довольная жизнью кошка. Послушаем пульс… хорошо. Теперь возьмите в руку эту карточку.

— А что… это за… кредитка?..

— Не важно. Держите и внимательно, пристально смотрите на нее. А другую руку закиньте за голову, как на теплом, нежном, податливом песке под горячим, растапливающим мысли солнцем, под ласковый, мерный, убаюкивающий шелест набегающих волн. Вы внимательно, пристально смотрите. На карточку. Внимательно. Пристально. Вы расслаблены. Руки отяжелели. Отяжелели веки. Вы отдыхаете… отдыхаете…

Хотя Альб и говорил, что это всё подсознательные ассоциации, мир неразгаданный, мир, повернутый сразу во все стороны, но что-то просвечивает в том, как это происходит. Сначала — беспокойство, внутри возникают только обрывки целого, фрагменты, как у А. Ш., «материал, который хочет, но не может развиться». А у рисовальщика так могут витать части полусхваченных лиц: здесь один только острый нос, там уже застывшая на губах усмешка, но еще нет глаз, тут чуткое ухо, выдвигающееся из пустоты. Это те гандхарвы индийских сказаний, недоделанные творения, существа на стадии тумана, которых Беньямин узнал в помощниках из «Замка». Но у Кафки же есть и прямо портрет такого существа — «человек дождя» из какого-то фрагмента: «одна нога, кусок шляпы, пола дождевика…» Незавершенный портрет незавершенного. И Врубель писал, прорисовывая детали то там, то здесь… Нет, это другое, Врубель видел внутри уже всю картину целиком, а тут — что-то плавает, мерцает, как та прамузыка Альба: вроде уже есть, а вроде и нет, ее еще надо разгадать. И все это напрягается, беспокоит, пульсирует, словно нагнаивается, но не складывается. А потом вдруг в том же, что было, без прибавлений, — уже не куски, а целое, только не сплошь заполненное. Нашлась форма, интуитивно нашла себя. Когда, как это случилось — не уловить: только что не было, а теперь есть, словно всегда было. И теперь можно растить, заполнять пустоты — мир родился, пошла история. А могло так и остаться в кусках, перестоять, перегнить и потом расплыться, рассосаться. И это ужасно. А правила нет. И надо двигаться в темноте, и пытаться что-то осветить сознанием нельзя, потому что родиться все может только из этой тьмы бессознательного, и в ней нелепо что-то пытаться схватить наверняка. И ничего нельзя узнать, удержать; наше знание там — слепок с бегущей реки, посмертная маска, снятая с живого потока. Того, что мы там узнаём, уже нет и больше никогда не будет. Ключ не дается, билет не дается, ни в чем нет уверенности, и надежна только иллюзия. Блуждание во тьме как форма существования. Государство, в котором нет гражданства, и никому — никаких видов на жительство. Страна бомжей и лунатиков, в ней все — безродные космополиты, столь любимые у нас. Страна чудес, там воздух то гуще, то реже, то его нет совсем, там пестрое, неровно нарезанное время, там в непроглядной темноте все заполнено сухими биениями ненадежного метронома, и, вдруг вынырнув на свет, ты не знаешь, на каком ты свете. И кажется, что здесь уже все можно, но это только кажется, и надо бы остановиться и оглянуться, и только этого нельзя.

— Просыпайтесь! Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Извините, заснул. И опять этот Голос. Вот видите, не берет!

— И не надо, отдыхайте. Только говорите погромче. Закрывайте глаза. Спать!

Легко сказать «ретрансляторы», «получили-передали». Внутри их резонаторов другая топология: слова и образы растягиваются, перетекают, оборачиваются, ветвятся — симулянт Дали это зарисовал. И косвенно рассказал. Они ведь получают не в словах, а в какой-то очень твердой валюте, которую конвертируют в свою внутреннюю и расплачиваются за всё уже в ней. Шуберт — в мелодиях, Ван Гог — в желтом цвете, Филонов — в фасеточном зрении. В словах — редко, они обычно молчат. У них иногда как бы молчат даже холст, рояль, строка. Да-да, я замечал, и строка может молчать, а полученное ими выражается не их надуманными словами, а вопреки им, «ударом через руку». Альб же говорил, что художник не обязан понимать, что он делает, и что нельзя относиться к тому, что создал, — вообще никак нельзя относиться. Разве это возможно?

— Просыпайтесь!

— Ой, хорошо! Ну, что, не поддаюсь, да? Заснул? Давайте, я сам расскажу, что слышал.

— Вы это уже сделали. Забыли? Это нормально. И вообще, должен вас разочаровать: никаких отклонений со стороны психики я у вас не нахожу. Собственно к психопатологии ваш случай отношения не имеет. Явление хотя и редкое, но давно описано, зато в каждом конкретном случае приходится решать вечные вопросы «кто виноват?» и «что делать?»…

То «пишется», то вдруг «не пишется», словно выбило из какой-то надмирной сети, и всё, и «Невозможно отобразить страницу». Почему? Ведь только что было возможно. Нипочему. Неустойчивая связь с Провайдером, с Подателем страниц. Нет выделенной линии связи с Ним. Обновляй попытки. Или сделай паузу, не дай себе засохнуть, отлучись в жизнь и возвращайся. А неустойчива и выделенная связь. Но у гениев свои выходы в эту сеть, а к тебе — как ни трудись, как ни упорствуй — соединение приходит случайно, если приходит. Еще один псевдоним Бога. А может, уже исчерпан ресурс твоего терминала, и оно не придет никогда? И вот, оно не приходит, а она уходит. С кого взыскать моральный ущерб, упущенную выгоду? Не взыщи. Погоди, я с тебя все взыщу, и в двойном размере! Черт, где я там? Ага, «Системы выносного холода. Модельный ряд. Аксессуары: суперструктуры и ночные шторки». Да, позвонить надо — пока не закрылись ночные шторки.

— Батя, это я. Как вы там? Юрка у вас? А чего она его на дачу не взяла? Ну, жизнь такая, батя. Волка ж ноги кормят — не государство. Приехал поздно, она уже смылась. Вот, в отпуске нагляжусь. Так я не понял, она где? Да она трубу отключила. Батя, ну у меня работы воз. Если проявится — звякни. Да не будет она звонить: поцапались. Ну, ладно, всё, пока.

Воскресенье, 15 апреля

Альб говорил о бесконечной нити, о том, что сочинение не заканчивается точкой. А о многих писателях говорят, что они всю жизнь пишут одну книгу. У одних творцов сильная внутренняя настройка на одну основную «волну» — и их мир как бы повторяется, поворачиваясь разными сторонами, а у других настройка плавающая, и творение каждый раз выглядит «новым». И создателю нельзя оценивать созданное, потому что нельзя вмешиваться в себя. Это сбивает настройку. А у приемников своя настройка, и проявляется она в склонностях. И если настройка узкая, то сильно нравится, допустим, Толстой, а Достоевский не сильно — или наоборот. И это не дефект приемника, а его техническая характеристика — высокая избирательность. А резонанс при совпадении настроек — сопереживание. И только это — результат, цель и смысл искусства. И только так оно обменивается духовной энергией с внутренним источником добра. Что, меняем пластинку на социал? А дальше что будет? А дальше я тебя найду, и посмотрим, что тогда с тобой будет. Ну, отыскалась, наконец? A-а, это Жорка.

— Привет, Жора. И хорошо, что оторвал, у меня уже мозоль. Где-где, на пальце от мыши. Да какая там личная — дома сижу. Дома какая может быть личная жизнь? Да, не к ночи будь сказано, тоже наметилось какое-то западание. От нервов, наверное, или от головы. Был, был, толковый мужик, в самом деле. Правда, загипнотизировать меня не смог. А вот меня не смог! Но кое-что прояснилось. Главное, это не я тронулся, а что-то типа накладки в эфире. Ну, когда какой-нибудь радиолюбитель влезает на чужой волне в приемник или телевизор, — вот, похоже, какой-то искусством ушибленный любитель въехал в мой приемник, и теперь не очень понятно, как его отключить. Нет, приемник отключать не хочется, он мне еще нужен. Да, резидент какой-то гонит волну, а я не фильтрую. В выходные особенно: нечем заняться гаду, но я его запеленгую. Завтра? Да вроде ничего не планировалось. Даже так? Что-то серьезное? С кем встреча-то? Ну, на месте, так на месте. Ну, давай, до завтра.

Кому это я так срочно понадобился? Ладно, как учит Крокодилыч, великий и ужасный, у проводников холода должны быть широкие контакты. На чем мы тут остановились? Но что есть добро? Вот, наши апостолы «добра с кулаками» пишут, что сегодня этого, «конечно, уже недостаточно». То есть надо понимать так, что сегодня добро должно быть с кастетом, с бейсбольной битой, с ножом. Но тогда лучше, наверное, с пистолетом? Пистолетом можно творить добро и в упор, и с расстояния. Бомбой тоже хорошо творить добро — много можно за раз, если хотя бы грамм на триста, в тротиловом эквиваленте добра. Побеждать зло его же оружием. Но тогда надо лучше им владеть. То есть их добро не просто должно быть таким же подлым, гнусным и циничным, как зло, — их добро подлее, гнуснее и циничнее зла. Как все-таки удобна, как универсальна эта их мера, кулак. Для добра, зла, совести, сердца, мозга… Цельные люди! Из одного куска.

Понедельник, 16 апреля

— Эй, подпольщик, оторвись, а то заложу. По мою душу в пятницу — никто? Ничего?

— А кому она нужна, твоя душа? Пока ты по кочкам скакал, у нас тут ЧП выплыло. Ника в четверг все-таки прокололась. То ли реквизиты перепутала, то ли еще что, но на деньги попала. По твоим, кстати, делам.

— Сильно?

— Прилично. Годика два расплачиваться — если вообще сразу не выпрут. Крокодилычу еще не докладывали.

— Чего, зайти к ней?

— Не знаю, это твое дело. А может, это ты? Это ж по твоим сделкам. Тебя-то не выпрут.

— Но и по головке не погладят.

— Эт-то точно.

— Нет, это мне не надо. У меня все было нормально. Не первый год замужем.

— Как-ить хошь, дело хозяйское. А чего, правильно, табачок врозь.

Альб говорил, что в произведении видят то, что получилось, и не видят того, что могло получиться, а могло получиться другое, многое, разное. Но так ведь и с человеком. А. Ш. вспоминал, что в «Пер Гюнте» Ноймайр соединил несколько разных личностей: вот такой он есть, а вот таким — и другим, и третьим — он мог стать. Он не стал ни другим, ни третьим, но все они — и другой, и третий, и, может быть, десятый — живут в человеке, в том, который есть, и что-то в нем делают, как-то влияют из тени, из-за кулис, не выходя на сцену сознания. Мы, может быть, все — множественные личности, коммунальные квартиры… Человек, конечно, многоконтурная система. И она способна откликаться на разное, на многое, но когда внутри вдруг оказывается целый колхоз — разнохарактерных, разновозрастных, разнополых, по-разному образованных… как это так? И что это значит? Что значит существование в нас свойств и навыков, которые мы не. могли приобрести в жизни? Наследственное, от предков? А новые знания, нашим предкам не известные, — откуда они? Что это значит? То и значит.

— «Хладомор-сервис». Хорошевский это я, слушаю вас вни… Так вы его уже?.. Ну, конечно, это мой долг гражда… Завтра к четырнадцати-тридцати. Ответственность сознаю вполне, не со-мне… Во дела. Сявка, слышь? Пымали супостата! По моему фотороботу — вот, зовут завтра на опознание. «Крокодейли телеграф» прибыл?

— Прибыл. И сейчас убудет.

— Тогда — на перехват.

Поправим манжетики.

— Исидор Кириллович, можно?

— Всё, меня уже нет.

— А вы мне и не нужны. Может, я — вам?

— …Ваша наглость впечатляет. Ну?

— Это — «Грош цена». Это — отчет по объезду. Кладу и иду. Привет семье передам.

— Я еще найду для вас время, Филипп!

— Всегда рад, сэр!

Ну, что, она появилась или в розыск ее?

— Лапонька, ну, наконец, — ты куда пропала? Какие Миша с Лялей? «Грош цена»?! Так ты у них была? Ну, да, я говорил, но предупредить-то можно было — и чего ты телефон отключила? А самой позвонить трудно? Потому что я работаю с утра до… Ладно, всё, дома поговорим. Юрку забери. Может, хоть сегодня не забудешь… Мамаша!

— Что, Фил, техника переговоров в семье не работает?

— Вот обзаведешься — узнаешь, что и как там работает. Всё, я на встречу. С концами.

— Сколько же их у тебя?

Он что-то знал, знал. И раньше предзнал, а после удара, когда побывал там, — узнал наверное. Человек ему сразу стал ясен, окончательно. И он заскучал. Исчезла загадка существования. Она не разгадалась — она исчезла. Остался один смысл: сделать. Извлечь как можно больше из того теневого мира, где — он чувствовал — вся музыка уже есть, только еще не звучит. Он чувствовал, что это, им услышанное, может прийти только через него, он незаменим, через другого придет другое, и будет оно лучше или нет — не важно, оно будет другим, а то, что может сделать он, никто больше не сделает. Так с каждым. И он работал. Он пытался объяснять свою музыку и сам говорил, что это попытки, обреченные на неудачу, но их надо делать. А зачем, если заранее известно, что не удастся? Чтобы, может быть, оказаться чуть ближе. Да-да, надо пытаться приблизиться к тому, что для меня важно. Пусть нет инструмента, недостаточны средства, слаб ум, не хватает знаний — все равно. С тем, что во мне есть, с тем, с чем я человек. Если важно. Заблужусь, ошибусь, но ошибаются и другие. И умные, и знающие, и одаренные. Альб говорил: «всякий человек ошибочен». Просто не останавливаться на ошибке, а идти к следующей. В мире духа нет тверди — сплошные зыбучие пески; остановившийся исчезает. Вот почему древние выбили эти слова на последнем камне: «Путник! Дороги нет, но идти надо». Он прав: говори своими словами. Ничего, что Пушкин лучше, и Бах лучше, и многие, многие лучше, — ничего. Только говори своими, они единственные. А если я не умею сказать? Тогда мычи! Мычи свое — и услышится. Исполни, как Серенус Цейтблом, свой урок, соверши то, для чего ты не был предназначен природой, но к чему почувствовал призвание. А как же, если не предназначен? А не входи в то, что не твоего ума дело. И в чужие мозги со своими идиотскими проблемами не лезь! Мычать он мне будет. Отмычишься. Ну, добрался, кажется.

— Фил, давай сюда! Опаздываешь.

— Сумимасэн. Еле дополз, везде пробки. Но его пока тоже нет? Значит, и я не опоздал.

— Не по-японски мыслишь. Чего бледный такой? Всё глючишь?

— Да достал меня этот урод! Уже и на работе заморочки были, и вообще. Соображать хуже стал, врубаюсь медленно. И, главное, раньше — только когда отвлечешься или задремлешь, а сейчас лезет уже в любой момент и отключает; не знаешь, чего от себя ждать. Сюда ехал — чуть в автобус не вмазался.

— Так — что, он реально существует?

— Да я его уже, практически, вычислил. Доберусь — не знаю что сделаю! Слушай, а они клиента этого по моему роботу — повязали! Ну, то есть, предположительно: завтра опознавать иду. И уже звонок какой-то странный был, с угрозами. Кто-то о нем заботится.

— Кто?

— Клиент был неразговорчив и предпочел остаться неизвестным. Но пообещал встречу, от которой просил не ждать ничего хорошего.

— Ладно, у тебя тут встреча с другим клиентом… Особо не распространяйся, лишнего не болтай. Ты чего, вообще, столько болтаешь?

— Работа такая, Жора. Когда я трещу, клиент доволен: вокруг него танцуют. И я уже, знаешь, даже не могу долго молчать, не по себе становится, словно каждую секунду деньги утекают — или с работы выгнали.

— Вспомни формулу твоих новых друзей: всё, что ты скажешь, может быть и будет использовано против тебя. Так что чем меньше, Фил, тем лучше.

— Чего это ты меня накачиваешь? Вроде, не маленький, клиентов повидал.

— Это клиент особый… Ну, хорошо, раз всё знаешь… Вот ассорти тебя ждет, поразвлекайся пока. Не шелести. Тебя пригласили — итадакимасу, всё будет оплачено. Потом поднесут остальное. Отдыхай.

— Да я сам заплачу — дай чего-нибудь без этих щепок.

— Без хаси нельзя. Клиент не одобрит. А чего ты, разучился пользоваться?

— «Клиент», «клиент». Вот они у меня где, все эти джапаны наши. Извини.

— Ничего, я еще не совсем японец. Но у меня, как у них, клиент — сразу после бога. Тебе-то они что?

— Да сидел с одним, типа переговоры с оптовиком. Сумоист-любитель из глубины сибирских руд. Суши-уши, саке ему в пивную кружку — все понты. Нажрался, начал кидать бумажки, лягать халдеев. Переговорщик. Его, конечно, облепили, выволокли во двор, накидали и бросили. И правильно!

— Неправильно. Плохо обучены. Такой потом встает и колотит в дверь головой или бьет витрины. И гости недовольны: они не любят, когда это делают другие, да еще залетные.

— А что надо было?

— Эффектно, без свалки, вырубать, с поклонами ему и гостям. Не выводить, а приглашать на выход и за углом сдавать дежурным ментам — это можно без поклонов.

— Почему не выводить?

— У гостей это вызывает неприятные ассоциации. Ко всякому клиенту надо подходить индивидуально — и гасить.

— У тебя, что ли, не бывает разборок?

— Они не только бывают, они желательны. У меня бар «Косой глаз», а не молочная кухня.

— Так и артистов приглашаешь?

— Исключено. Только реалити. Мои гости хорошо чувствуют, когда их дурят. Ладно, поскучай пока один, у меня тут дела.

— Да я сейчас, как в твоей Японии, один не бываю.

— Чего ты прицепился к Японии? Там умные люди. Экспериментально, на пятидесяти миллионах добровольцев, доказали, что есть рыбу и работать — полезно. И теперь живут дольше всех.

— Они нам не пример. Мы на ста миллионах добровольцев доказали: пить и воровать — вредно. И что с того? У нас не их рисовая культура.

— Ладно, ты хоть и большой джапанист, но напоследок я скажу: хаси не для того, чтобы ковыряться в кусках. У них это не принято и называется соответственно: маёибаси.

— И тебе того же. Да знаю я всё про эти щепки: не указывать, не накалывать, в кулаке не зажимать и т. д. и т. п., так что учи своих гостей — вон еще один прётся. Как тебе такой ученичок? Это уже сумоист-профи, да?

— Не пялься. Ну, сумимасэн, раз всё знаешь. Мои гости, Фил, не любят, когда их учат. Раздражаются. Учить их себе дороже. Ладно, пойду.

— Иди-иди, сэнсэй.

Да, такого мастодонта поучи — твоих костей и археолог не соберет. А вот мы его сейчас запортретируем; может, он последний такой. Тридцать пять лет. Ну, плюс-минус. Сто двадцать кило. Или сто сорок. Телосложение — во всю дверь. Голый череп. Над виском длинный корявый шрам от удара довольно тупым, но очень твердым предметом. Лопатой? Глаза полуприкрыты нависающими веками. Углы губ опущены. Движения неторопливые, взгляд неподвижный. И все-таки, «из наслаждений жизни…» — вот место музыки в рейтинг-листе счастья, второе после любви. Может быть, потому, что это тоже универсальный язык единения душ. Вот и еще одна наша беда, тоже пока не ощущаемая: не учим. Без языка нет народа, без музыки нет духовного существа. А это мощный язык. Искусство начинается там, где вступает в свои — отчасти признанные, но ни в одном кодексе не закрепленные права — иррациональное, не переводимое в слова, потому что оно несоизмеримо с человеческими словами. И это вовсе не сказки, не только сказки. Спецназовцев тренируют угадывать, есть ли кто-то за закрытой дверью. Молодцы. Поняли, что это не выдумки, что это реально и что способность такого восприятия можно развить. В этом, в этом направлении будет развиваться человек, расширяя свой однополушарный, зауженный рационализмом мир. И кратчайший путь в этот расширенный мир ведет сквозь игольное ушко скрипичного ключа. Но мы не учимся сами и не учим детей музыке, мы отстанем, мы останемся перед закрытой дверью дикой, непонимающей толпой опоздавших, проморгавших, проспавших. Отстанем, отстанем и тут на поколения, уже отстаем. И ведь мы способны, мы очень не тупые, мы только «педагогически запущены». Ликбез надо вводить. Музыкальный всеобуч. Иррационализм — не отрицание, а дополнение и продолжение разума. Язык иррационального — это эсперанто духовного мира, а в нашем мире он — та мнимость, которая вдруг проявляется в необъяснимом и невозможном, когда, например, человек, переживший клиническую смерть, начинает говорить на ста языках, включая мертвые… «Артефакт» — презрительно кривится наука. Смешно и грустно. Конечно, жуликов много, и ученым не до того: свое бы дело не заглохло, но с Вангой же сообразили, что надо исследовать. Да и то: где результаты исследований, а не пересказы чудес? До нас, во всяком случае, не дошли. А почему после клинической смерти многие становятся другими, меняют профессию, образ жизни? Тяжелый опыт? Да. Но сто языков это не объясняет.

— Чё, голова болит?

— Суми… в смысле, простите, но сюда сейчас придет…

— Жорка-то? Не придет. В трудах.

— Нет, не Жора, а другой человек.

— Договоримся и с другим. Ты рис-то мети, остынет. Это ж тебе принесли, пока мечтал.

— Да? Не заметил.

— Да ты и меня не заметил.

— Отвлекся. Вас, вообще-то, не заметить трудно.

— Угу. Ну, и чё ты меня разглядывал?

— Я? Да… просто так, у вас такой колоритный облик.

— Чё, художник, что ли? Портреты рисуешь?

— Так, словами. Любительски.

— И похожи? Узнать-то можно?

— Да, разок узнали. А у вас, я смотрю, палочки эти, в смысле, хаси уже бывали в руках?

— У меня много чего в руках бывало. А вот скажи, художник на словах, может такое быть, что нарисовал портрет, а потом сам того, кого рисовал, узнать не можешь?

— Ну, не знаю. Но, в принципе, люди меняются, состояния разные, может и забыться.

— Во, дело говоришь. Ты вот, к примеру, меня срисовал, а выйдем — глядишь, и забыл. Потом встретимся, а ты меня уже и не узнаешь. Да?

— Ну, вас сразу не забудешь. А кстати, вот так зажать хаси в кулаке, как вы сейчас, — у японцев знак угрозы. Даже каким-то специальным словом называется. Жора знает.

— Спросим у Жорки. Угроза, да? А чё, натурально. Они палками много чего умеют. Так у тебя, значит, хорошая память, всё помнишь?

— Ну, склероза пока нет.

— А сидишь — и не видишь, что и кто перед тобой. Это не склероз? А что? Проблемы?

— Да нет, так. Мелочи.

— Да ты зеленый весь, и глаза стекленеют. «Мелочи». Я же это знаю всё. Ты думаешь, если здоровый, так меня не крутило? Пополам раздирало! Вот сейчас — я, а вот — уже не я, а непонятно кто. Похоже?

— …Похоже. Только уже понятно кто.

— Реально? Не бывает.

— Нарисовать портрет?

— А можешь?

— Да он себя в зеркало рассматривал, а я слушал. Рост чуть ниже среднего, сложение не крепкое, волосы прямые длинные, вроде как кукольные, нос немного висячий, черты нерезкие, на лице полуулыбка-полуиспуг, чуть заикается, когда нервничает.

— Тоже, небось, художник.

— Типа того. И эти его художества у меня вот здесь уже! Но я до него доберусь. Я его уже, практически, вычислил. У Владимирской, где-то под крышей, колокольня видна. Найду!

— Найти не проблема. Дальше что?

— Не знаю что. Но я это радио отключу! Любым способом!

— Миску расколешь. А что, у них так втыкать палки в рис — тоже как-нибудь называется? «Харакири миске»?

— Нет. Татэбаси. У них, вообще-то, так не положено: означает плохое предзнаменование, но мы еще не Япония. У них всё что-то означает — культура такая, бессловесная. И все всё без слов усекают.

— Ну, так и мы можем. Это, по жизни, правильно, не всё надо говорить. А всё лишнее надо забывать. Поймешь это — и проблемы твои решатся. Не поймешь — их станет больше. Усёк?

— Как говорят японцы, я подумаю об этом.

— Смотри. Тебе жить… Жорка! Запиши на меня. Ну, давай пять, японец. Тонкие у тебя косточки-то. Ешь больше риса: кальций!

Да-а, лапа с гидроусилителем. Если б сжал… Ну, что, долго еще сидеть-то? Человек — сам поток своего времени, и оно может совпадать с внешним, а может разойтись с ним. Известна же такая болезнь — ускоренное старение. А у летаргиков оно замедляется, не стареют по тридцать лет. А проснувшись, наверстывают за год, то есть оно после этого сверхускоряется. Но это всё — органика, скорость физико-химии, а есть и другое, нефизиологическое, как бы нефизическое время. Вот, эти регрессии в прошлые жизни — ведь это значит, что те прошлые времена существуют наряду с нашим, одновременно: они все сосуществуют здесь, где мы, в нас. Во всяком случае, в прошлое есть вход. Только в прошлое? Есть, есть что-то… что-то другое. Альб говорил о каком-то постоянно мерцающем ином, еще одном измерении. Но как-то он в него не рвался. И Шнитке «Фауст-кантату» писать боялся, а певицы потом боялись петь. А Леверкюн у Т.М. почему не боялся? Смелый-то смелый, но не глупый же. Черт знает…

— Натюрлих. Хотя можно было и не беспокоить: вопрос элементарный.

— Это ты?

— Ваш покорный слуга! Посущественней вопросы будут?

— …Да! Я не понимаю, зачем ты вообще к нему являлся.

— А я ему сказал. Столковаться об условиях договора.

— Но ведь договор уже был заключен и уже пять лет как действовал. О чем еще толковать?

— Ну, он же о договоре не знал, поначалу и верить не хотел. Надо было привести в известность. Иначе это не договор, а убийство из-за угла.

— Для темных сил неприемлемо?

— Вот вы всё «темные силы, темные силы», а мы, в отличие от многих ваших, работаем честно, в открытую. И твоего Леверюона мы даже предупредили: «Не влезай, убьет!» Ну, а полез — получай. И знай, что получил. Всё честно, по любым уложеньям.

— Лжешь, как всегда. Ни о чем вы уже не столковывались. Просто явился и объявил ему. Зачем?

— «Лжешь»! Ты, вообще-то, фильтруй немножко. Зачем. Затем! Чтоб знал, что срок отмерен. Что любви не будет. Что все счастье, какое позволено, — в труде. Чтоб жизнь медом не казалась, или, изящно выражаясь, для трагического мироощущения художника. А то всё норовят где-нибудь хапнуть и нажраться. И потом от них ни черта толку не добьешься. Извиняюсь за саморекламу, но у вас это сейчас принято.

— Следишь за рекламой?

— А мы всегда идем в ногу со временем. «Идущие вместе» — украдено у нас: это наше кредо. Так что кипящее масло и прочее варварство ваших средних веков всё там и осталось. Теперь у нас «тефаль» думает о тебе. И только у нас ты оценишь такое попечение по достоинству. С большим нетерпением жду авторов этой рекламы — как и всей прочей; это у нас последний крик: мы их употребляем тем, что они рекламировали. И, между нами говоря, просто понуждать их глотать собственный «креатив» и смотреть, во что они превращаются, — это восторг! Вот настоящая Исправительная колония. «Будь справедлив!» Только у нас и осталась справедливость.

— И микроволновки есть?

— У нас что, забегаловка? Нам спешить некуда. И мы не халтурим, как ваши художники. Все-таки почему они у вас так любят нажираться, а? И до того, что уже никакого от них толку. От зажравшихся — тем более.

— Ну, такие душу, наверное, дешевле продают.

— Да на кой черт мне такие души! До черта у меня таких душ. Извиняюсь. Достали уже. Не занимаюсь я скупкой вторсырья, не мой профиль, понятно?

— Что это у тебя, нервы? У тебя?

— И что ты так удивляешься? Я еще Ивану объяснял: «воплощаюсь, так и принимаю последствия». А с вами дела вести — какие нужны нервы? Ивана-то помнишь? Вроде как общий родственник — иль уже нет? Хотя все вы теперь родственники, Ивана не помнящие. Фаустов вам подавай. Да и сами хоть куда: ложку бросил и — Фауст!

— А зачем надо было писать эту кантату?

— Не по адресу вопрос. Я же говорил, мы ничего не пишем и не создаем. Творить — это дело других. Мы только открываем им слух. А уж они, творцы, слышат Слово и воплощают. Слово-то не наше, да только без нас не услышат. Ну, ладно, на сегодня закончим, у меня еще тьма вызовов. До скорого!

— Опять глючишь?

— A-а? Да. Ничего, теперь уже недолго.

— Так ты что же, заказал?

— Ничего я не заказывал, подсунули, даже не заметил когда.

— Да-а, не ожидал. Да еще и без оплаты — так, баш на баш. Крутой ты стал коммерсант.

— Ну, растем помаленьку… То есть в каком смысле без оплаты? Сам говорил: итадакимасу. Чего ты так смотришь?

— Да нет, ничего. Неужели так сильно достало?

— Не то слово. Даже этот толстый заметил. Во туша, да? Ну, так что, клиент-то твой не пришел? Чего я тогда сижу?

— Да не знаю, чего ты сидишь. Может, сделку обмыть хочешь.

— Какую сделку, ты чего? Жорка, ты, по-моему, переработался, как твои японцы. Давай-ка, мы всю эту сушь побоку и раздавим бутылочку хорошего красного — я заказываю, я тоже твой клиент. Только лучше бы не здесь, а там, у тебя, как в прошлый раз.

— Красного… ну, да, естественно. Нет, извини, дела. Извини. Пойду.

— Да ладно, я все понимаю: гири долга. Который платежом красен. Ну, как говорится, всё было прекрасно — гочисосама! Верно, сэнсэй?

— Да не совсем… не совсем.

Почему так расплодилась у нас всякая чертовщина, сказки, фэнтэзи, боевики с бредовым уклоном? «Примитивизация культурного ландшафта в теряющей свой смысл стране». А потом? Снова искать смысл? Ну, значит, у нас большое будущее, мы в начале долгого пути. Как это скучно, думать про долгий путь! А где же место подвигу? Оно еще есть? Как сказать… Вот, писали, швейцарец какой-то попал в наш городок, ужаснулся бедности и грязи, теперь клянчит везде деньги, кормит стариков, школяров, игрушки малышам привозит. Не банкир, не цюрихский гном, просто инженер. Увидел, что голодные дети, старики. Просто человек. Чокнутый, конечно, детей пожалел. А дети запомнят. Он, может быть, один такой в их жизни и будет — запомнят. Как Митя доктора с его фунтом орехов. И вот уже сто лет с лишним прошло после этих орехов — революции, речи, подвиги, свершения — а дети голодные и старики брошенные. Этот вот подкармливает, чокнутый, в лице что-то от Деточкина. «И теперь плачу, немец, и теперь плачу, божий ты человек!» Gott der heilige Geist…

Вторник, 17 апреля

— Севка, ну что там с Никой, не слышал?

— Была у него. Вышла в пятнах, но, вроде, не выгнал.

— Так, может, обошлось?

— Добрый день, для кого он добрый. Филипп, загляните ко мне через минутку.

— Йес, сэр!

— Вот сейчас и узнаешь.

— Что ты все каркаешь? Кассандр.

Застегнем пуговку.

— Можно?

— Садитесь, Филипп. Как вы помните, я обещал найти для вас время. Я его нашел. Вы узнаёте эту папку, не так ли? Это подготовленные вами материалы к договору, среди которых есть просто ни с чем не сравнимые. Позвольте, я вам зачитаю. «Я не знаю, зачем так устроено, но каждому нужна помощь — сочувствием, участием, любовью. Те, кому она не нужна, вычеркивают себя». Это весьма, весьма сентенциозно. И как трогательно!

— Исидор Кирилыч…

— Нет-нет, вы послушайте, это интересно. «Каждый приговорен к самому себе, и каждый сам приводит приговор в исполнение». Это, как вы, конечно, поняли, позиция «Холодильные шкафы». Но какая глубина!

— Исидор Кро… Ки… — апчхи!

— Не перебивайте меня, Филипп, это не в ваших интересах. Так вот, позиция «Витрины». Извольте: «До Бетховена плохих концов в музыке не было, потому что была вера и люди верили, что все кончится хорошо. Но вера — ив самом деле опиум, наркоз, страусиная политика. Ведь съедят — что хорошего? Хорошо то, что, когда тебя едят под наркозом, ты улыбаешься и строишь планы. Да и сама картина. Одиноко торчащая посреди пустыни высоко задранная… в перьях, обращенная к смертельному врагу. Это красиво!» Меня трудно удивить, Филипп, однако ваше многоточие в перьях просто стоит у меня перед глазами. Достаточно. Я не требую от вас объяснений и не приму их. Меня только интересует, должен ли я проверять теперь все документы, которые вы готовите и оформляете?

— Да нет, там везде нормально, это только тут.

— К сожалению, у меня есть основания усомниться и в этом. Когда у вас отпуск?

— Ну, в конце мая. Я исправлю сегодня же.

— Пойдете с понедельника. Заодно и простуду подлечите. Приведите в порядок дела, горячие передайте Севе, остальные заморозьте.

— Так договор же.

— Надеюсь, вы понимаете, что доверить вам теперь такой договор я не могу.

— Но ведь я же всё сделал, подготовил…

— Молодой человек, любите бизнес в себе, а не себя в бизнесе. И не делайте из договора культа, я займусь им сам. Вам до отпуска дела хватит. Обсуждение закончено. Вы свободны.

Всё. Всё накрылось. Всё, что делал, все планы, расчеты. И всё из-за этого юродивого. Идиот проклятый, радиолюбитель!

— Ну, узнал?.. Ты в порядке?

— Отобрал «Грош».

— Чего и следовало ожидать. Ты какой-то наивный, Филя. Ты же простой манагер — ну кто тебе даст заключать миллионные сделки? Это же не твой уровень. С тобой разговаривали, потому что у нас еще много бизнесменов от сохи. А еще больше — от прилавка на рынке. Ну, прикинь: если ты директор по продажам, и тебе старший манагер приносит в клюве одну у.е., а простой — десять, что ты подумаешь? Что твой старший только клювом щелкает, а сам не может ни у.я. И на у.я. ему тогда столько платить? И если этот старший подал тебе, директору, такие сведения, значит, он в самом деле дурак. Но Крокодилыч не дурак, так что этот договор он бы у тебя забрал по-любому. Ну, и чего теперь?

— Дела я тебе передать должен.

— Чего — вообще? Ни хрена себе!

— Да не радуйся. В отпуск иду. С понедельника.

— A-а, ну, это другое дело. Чего мне радоваться? У меня своих хватает. Теперь еще твои волочь. Ну, давай, чего там.

— Некогда сейчас. Ухожу. Завтра.

— Так меня завтра не будет: на точках. А ты куда намылился?

— Значит, послезавтра. На опознание.

— A-а, да, ты же у нас главный ментоскоп. Ну, не промахнись, Ассунта. А то опознаешь не того — они посадят, им без разницы.

— Не промахнусь.

Цветомузыка форм — вот самый доступный язык природы, и художники переводят с него на языки музыки и пластики, учить которые нам тоже лень. Мы упрощаем их — типа короче, блин! — до примитивного «похоже — не похоже», по существу возвращая их природе, и возвращаемся сами. Типа руссоисты, блин. Типа критик, блин. Что еще там?..

— Да, Юрий, что случилось? Юра, я в машине, еду по делам, давай быстрей. Откуда ты знаешь, куда я еду? Какой дяденька, зачем ты разговариваешь на улицах с незна… В школе? У вас же там охрана. Что — срочно папе? Ну, читай. «Не огорчай меня, Хладомор»?! Где ты сейчас? Сиди с учительницей, пока не приедет мама, слышишь! Ни с кем больше не разговаривай и никуда не уходи, ты понял? Всё, жди.

Этого еще не хватало.

— Елена, ты где? Всё это не важно, сейчас поедешь и заберешь Юрку. Прямо сейчас! Да, случилось. Не спускай с него глаз ни на минуту. Ты меня слушай! Потом сразу домой, и никуда сегодня, ты слышишь? И никому не открывай! Приеду — объясню. Да, и можешь начать собираться, я с понедельника в отпуске. Ну, полетим по горящей. А он пусть учится, нечего дергать. Короче, никуда и никому, ты поняла? Всё.

Только этого еще не хватало. Только этого.

Облаяли. Огромная, черная, полтротуара занимала. Ничего не делал, не задел, просто мимо прошел. Проснулась, взвыла, залаяла, замигала спереди и сзади: такая оказалась нервная противоугонная система. Какое-то идет замещение живого неживым. Птицы подражают мобильникам. Тамагучи придумали — протезы души. Видел вот тоже как-то вечером: мужичок идет, шатаясь, и натыкается на стоящие в ряд машины. А они его по очереди облаивают разными голосами, как собаки в деревне. И он уже прошел давно, а они всё не успокоятся. И на мгновение стало не по себе, словно мир уже умер, а ты — в плохой сказке… Сжимается шагреневая кожа языка. Аффторам из паутины настоятельно рекомендуют выпить йаду. Идет вычитание слова. Слово уже не нужно. И вторая сигнальная теперь тоже — только от угона. А? Да еду, еду, сам ты Шумахер. И поворот проскочил. Заснул опять, черт. А язык музыки? Да, но он своеобразный: нельзя сказать, «о чем» она, но бывает слышно, что играют «не про то». Да, можно передавать и без слов, как Чаплин, Полунин. И Мурнау в немом «Последнем человеке» передал звук трубы смазанным — как сквозь слезы — бликом света на ободке. А Врубель тонкими уходящими вверх березками нарисовал голос Забелы и, кажется, вознес за нее молитву в предчувствии недалекой уже разлуки. Услышан, разумеется, не был… Но музыка как язык гармонии остается? Красота остается? Ну, куда ж она денется, ей еще мир спасать. А справится?

— Я в двенадцатый, меня на четыр…

— Свидетель? Документы. Проходите.

— …Можно? Я свидетель, меня на четыр…

— Симаков! Иди сюда. Проведешь опознание, составишь протокол. Чтоб всё по форме.

— Так я же никогда…

— А чему тебя там учат? Вот и применяй. Бланки в папке.

— А эти… понятые?

— Что, маленький, что ли? Никифорыч, баб куда отвели, в восьмой? Ну, приведи ему двух. Всё, я на выезде.

Тоже Крокодилыч. Везде свои Крокодилычи. Ну, давай, студент.

— Так, «предъявление лица для опознания… при естественном освещении в присутствии…» Мишка, ну где там Никифорыч? Вы свидетель? Паспорт. Значит, «в соответствии с частями первой, второй, четвертой, седьмой и девятой статьи сто девяносто три УПэКа РэФэ…», выйдите пока в коридорчик.

— Я?

— Вы опознающий? Вот и выйдите, когда надо будет, вас позовут.

Стулья хоть поставили, прогресс. Ну, что, в ногах правды нет. Сказать про наезд? Кому? Студенту?

— А куда вы нас ведете-то?

— Куда надо.

— А чего мы сделали-то?

— Иди давай, там узнаешь.

Это понятые. И им тоже не все понятно.

— Мишка, стулья тащи, сажать куда?

— Сколько надо? Сейчас найдем. Так, стульчик освободите-ка!

Ну, вот и правда. И прогресс, два в одном. А. Ш. как-то сказал: «Я, кажется, начал писать красивую музыку, какой позор!» Почему он так сказал? Пошутил? Но танго в кантате действительно дьявольски красивое. Бес попутал?

— Мину-уточку! Не надо голословных обвинений. Я и так вами крутом оклеветан. Давай разберемся.

— Подслушивал, как всегда?

— Ближе к телу! И к тексту. Вот, вы пишете: «Божественная красота антипода Творца скрывает его истинное лицо и помогает врагу рода человеческого обольщать людей». Вы хоть иногда читаете, что вы пишете? Откуда красота-то? А она от Творца, да-с. Это Его, это божественная красота. Так, перед тем как морализировать, уразумейте: «враг» и «антипод» обольщает истинной божественной красотой — не обманной, не фальшивой, а истинной, Богом данной, Бог-то давал не фальшивую, без обмана. Хуже не стала — потому и обольстительна. И не поддаться этому «обольщению» может только последняя неблагодарная тварь, забывшая, убившая в себе образ своего творца. Так кто, спрашивается, «попутал»? Теперь валяй, морализируй. Жвачки дать?

— Софист и лжец, как всегда. Дьявольская красота мнимая и обманчивая, и она, как известно, исчезает с первым криком петуха.

— Вызовем свидетелем? Т-с-с-э! Ананасная, на ксилите, э?

— А красота истинная, красота божественная — это сама предустановленная гармония мира. И образ ее, пусть смутный, пусть искаженный, — есть в наших больных душах. Он ведет, он и сохраняет, он и дает надежду — как свет маяка, как солнце сквозь тучи, как «звезда полей во мгле заледенелой»…

— А, да-да-да! Свет в ночи, воссиявший в конце сорок шестой главы! Я, знаешь, один раз даже не удержался: в берлинском издании семьдесят первого года эта сорок шестая глава кончается своим Licht in der Nacht аккуратненько в самом низу страницы шестьсот шестьдесят шесть! Не нравится? А по-моему, недурно. Какой ты все-таки зануда! Но все же заметь: даже церковь подтверждает, что, кроме икон и хоралов, вся сотворенная на земле красота — от меня, от лукавого, от врага рода человеческого! Ты слышишь? Это уже не я говорю, это церковь говорит! Так это ложь или нет? У вас разве есть более высокий нравственный авторитет? И после этого вы, как попугаи, повторяете: «красота спасет мир», «красота спасет мир»! Но ведь это же лопнуть можно. Вы себя-то слышите? Вы же повторяете: «дьявол спасет мир», «дьявол спасет мир»! Или вы такого спасения ждете? От меня? Так я здесь. Никуда и не уходил.

— Опознающий, зайдите. Значит, разъясняю участвующим лицам порядок опознания предъявленного лица. Значит, лицо вместе с двумя другими лицами сидит там. Опознающий опознает, понятые смотрят. Всё понятно? Распишитесь. Мишка, куда? — иди расписывайся.

— Да мне козла в ремонт, уже не заводится. И не жрал еще.

— Ну, давай сразу и здесь. Еще раз. Всё, вали. Так, понятые, предупреждаю вас о ваших правах, обязанностях и ответственности по статье шестьдесят УПэКа РэФэ.

— За что ответственность-то?

— За то! Распишитесь. Так, свидетель Хорошевский Филипп Федорович, вы предупреждаетесь по статье триста семь за дачу заведомо ложных и триста восемь за отказ от дачи, но, по пятьдесят первой Конституции, не обязаны против себя и других близких по четвертой и пятой. Распишитесь. Так, объявляю участвующим лицам о применении технических средств: не применяются. Опознающий Хорошевский Филипп Федорович, задаю вам вопрос: видели ли вы кого-либо из предъявленных для опознания лиц, когда, где, при каких обстоятельствах и по каким признакам? Ну?

— …Н-нет…

— Чего — нет? Да вы посмотрите… это… по росту, по телосложению. Ну?

— Н-нет, не похож.

— Ну, как не похож? Он это. Вот и фоторобот — сравните, ну?

— Э, начальник, не узнал, так не узнал.

— А ты молчи, ты еще мне будешь тут… Ну?

— Н-нет, не он, нет.

— Ну, я не знаю… Я вас еще раз предупреждаю, свидетель, по триста восьмой… то есть, седьмой… за отказ от дачи заведомо ложных — по всей строгости! Ну?

— Хорош, начальник. А то протокол не подпишу.

— Ты! Никифорыч, давай его в обезь… Постой. Ладно. Хорошо. Так и запишем. «Свидетель Хорошевский Фэ Фэ не опознает предъявленное лицо твердо, сомнений в неопознании нет». Ничего-о, это вам так не пройдет. Расписывайтесь! Так. «Заявлений не поступало. Прочитано вслух. Записано правильно». Все расписались два раза. Всё. Никифорыч, в обезьянник его!

— А нам-то куда?

— Откуда пришли! Из восьмого? Вот и идите в восьмой. А с вами, Хорошевский Фэ Фэ, мы еще… будьте уверены! Чуть что — к нам бежите: спасите! грабят! убивают! Мы бегаем, ловим, на той неделе один такой же урод опять нашего подстрелил, а нам этого теперь выпускать, потому что у гражданина свидетеля память отшибло? Я вас, гражданин Хорошевский Фэ Фэ, лично запомню. Мы вас не за дачу ложных, мы вас за умышленное введение и за соучастие привлечем! Вот, я вам сейчас повестку. Завтра к пятнадцати ноль-ноль! А не придете сами — наряд пошлем и привезем в наручниках! Распишитесь! Всё, забирайте ваш паспорт и идите отсюда!

Нет, «ретранслятор» — это упрощение. Художник не просто усилитель. Он — декодер, преобразователь, фильтр; он извлекает свой материал, слова, образы, из раствора жизни, в котором чего только не плавает… Куда это меня занесло? А меня? Куда я еду? Мне же домой надо! Хотя теперь уже не срочно. Вернемся. Декодер… бессловесно… Так получает только подсознание. Значит, чтобы взять дарованное, художник, подобно шахтеру, должен спуститься в лаву своего подсознания, добыть из его пластов ископаемое и выдать, вытащить его на поверхность, на свет сознания. Это Орфей, спускающийся в ад за своей Эвридикой. Это Сталкер, ведущий в Зону, в ту ее комнату, где не надо ничего говорить. Да, кажется, не было лучшего образа человеческого подсознания, чем Зона. Поэтому там всё время всё меняется, поэтому там нельзя пройти дважды одним путем, поэтому там бессмысленны человеческие орудия убийства, но могут звучать и иметь смысл предостережения на человеческом языке. И листок календаря не случайное совпадение: погрузившись — истинно и глубоко — в бездну подсознания, он, сам того не зная, высветил в ней дату своего ухода. А Ванга в этой бездне жила, она свой срок просто знала — и предсказала. Там сроки известны. А я там не живу, только пытаюсь подглядывать, поэтому и предсказание мне было таким неточным… или точным, а я просто не понял? Но подозрительно черная собака из Зоны, тенью совести увязавшаяся за человеком, все-таки кажется посланницей жизни, в отличие от прекрасной белой лошади, возникающей из пустыни Тартари… Но что же это значит, что там известны сроки? Так. Сейчас остановимся где-нибудь и подумаем. Вот здесь хотя бы. Так, кто виноват — понятно. Что делать? Что вообще значат все эти предсказания, пророчества, предвидения? Реальные, разумеется. Предсказания Пушкину засвидетельствованы в письмах, сомнениям не подвергаются. Неопределенны? А как Бёлль мог знать, что ему Отнимут ногу? Болела? А бесконечный Нострадамус? Ну, мутное в сторону, но невероятная смерть от обломка копья предсказана же. А регрессии в прошлое и реинкарнации с подтверждением сведений и узнаванием мест и людей из прошлой жизни?! Да ведь один, один-единственный такой факт, если он установлен, меняет картину мира. А околосмертный — и у рожениц — опыт «выхода из тела»? Если слепая от рождения женщина после клинической смерти описала реанимационную, которую она физически не могла видеть, — это не аргумент? Ну, Моуди я проверить не могу… А Ванга, «мировой феномен номер один»? Джуна в том телефильме обижалась, зачем она ей гибель сына за двадцать лет предсказала. Зачем! Да затем, чтобы пережить смогла. Но пусть это, и другое, и многое — слова; мы можем верить на слово, ученые не должны. Но с «Курском» же не слова! Это каждый может проверить. Предсказала, что уйдет под воду и все будут оплакивать. И год примерно назвала. Еще смеялись все: Курск — под воду!.. Жуликов не признаёте — правильно. Случайностями не занимаетесь — ладно. Но старую журнальную страницу с таким сбывшимся предсказанием куда вы денете? Ну, посчитайте, насколько вероятна случайность подобного предсказания, у вас же нулей не хватит, после запятой. Но до запятой — как хватает научной совести не обращать на это внимания? Оставляя это дремучим популяризаторам и спекулянтам на чудесах. Кто мне объяснит, как это может не интересовать, серьезную науку и как могут не найтись на это серьезные деньги? Ведь уже и мне, и ежу понятно, что мир устроен не так, как учат в школе и даже в лицее. Этот мир устроен иначе! В наших знаниях, в нашем понимании мира чудовищные черные дыры — и нас туда не тянет! Это можно объяснить? А оправдать? Люди, ау! Предсказания возможны! Предсказания реальны!! В будущее можно заглянуть! Из будущего можно получить информацию — реальную, фактическую информацию о событии, у которого почти еще нет ростков в сегодняшнем дне! Но если это возможно, то мы живем в другом мире, с другим течением, с другим существованием времени. Может быть, действительно, все времена существуют и сейчас, и в каждый момент. Где, как — не представляю, но туда есть вход! Это доказано. Это факт. Как можно этого не замечать? Для чего такая упрямая слепота? Нельзя же быть так занятыми своими делами. Это непрактично. Это, наконец, просто глупо. Не надо верить — найдите заметку. Вложите персты — вот, всё же перед вами: этот мир устроен не так. Фундамент, фундамент другой! Карсавин об этом почти сто лет назад писал; тогда, уже тогда можно было начать понимать, не услышали. Но теперь дано — нам, именно нам! — уже такое запротоколированное и трагедией высвеченное доказательство, что, кажется, и глухой должен был бы услышать; неужели не услышим и теперь? Ну, тогда мы безнадежно недоразвиты, и так нам и быть вечными недорослями Земли. Нет, так не пойдет, уже и думать не получается. Значит, надо его найти. Сейчас. На ночь глядя? Ничего. Ничего-о. Ночью лучше слышно. Меньше станций, наверное, работает. Что-то надо было… Что-то… Хлеба! Да-да, давно уже. Денежка? Есть! Есть. Тогда — за хлебом. Хорошо. Идем за хлебом. Дверь прикроем тихо, маму не разбудим… Так, похоже, налево. Ну, что ж ты замолк? Во, фон вырос, это он вышел из дома. Надо быстро проехать вперед и, если ослабнет, вернуться. Нет, сюда мы не пойдем, здесь хлебушек дорогой. А мы пойдем подальше… Темно и ясно, а звезд нет. Словно в ночи средневековья… Темная петербургская ночь, далеко еще не белая. «Бессмысленный и тусклый свет…» Близко, близко уже. По набережной? Похоже. Заборы везде. Во, джипов-то. Клуб, самое время. А этот — знакомый, на площади меня обогнал. Светло, как днем. Это для западного шика. Заодно и для видеонаблюдения. Ну, продрался. Куда теперь? Давай сигнал! Уже не четверть века — уже почти целый век, а больше ли смысла? больше ли света? Неужели всегда «всё будет так» и «исхода нет»? Но вот, аптек же больше. А смерть — исход? Альб говорил: «Жизнь бессмысленна, если смерти нет». Почему, Альб? Что это значит? «Вернуться к душе, к любви, к радости, к человечности» — как вернуться, Альб? И куда возвращаться? «Умрешь — начнешь опять сначала, И повторится всё, как встарь…» Да-да, он тоже говорил: «со смертью всё не кончается», он что-то знал. Да, Альб, ты что-то знал? Здесь одностороннее, узко. Ну, задом — у клуба этого развернусь. Вот так, и — вперед. Бесконечный какой забор… Он? У перекрестка — это он? Ты что-то понял, но слова не могут этого выразить. Ты записал это в тонах, в оттенках — но как это прочесть? Это он! А, ч-черт! черт! сколько езжу — первый раз, и все из-за те… Стой! Куда?! Или прочесть нельзя — а только вчитываться? Боже!…..Че-ерт!.. Всё. И сигнал оборвался. Это был он. А может, жив? Опять свидетелем? Нет, хватит. Доказывай потом. Да еще задом пёрся и разворачивался под камерами, как специально. Валить надо отсюда. Вроде никого — быстро ходу. Пусть кто сбил, тот и помогает. Не остановился даже, гад. А ведь это был тот самый джип, жаль номера не запомнил. Но я и не свидетель, нет. Я ничего не видел. Мне этих радостей больше не надо. Отъеду — «скорую» вызову. На Ленкиной завтра, а эту чтоб быстро — в ремонт. Чтоб за день! Сдерут… Да черт с ним.

18 апреля, среда

Что это нет никого? Тишина, словно вымерли все. Да, никто не знает своего часа. Ну, что, дела. Время сдавать дела. Значит, горячие контакты. Так… Кафе-мороженое «Вкусниль». Трактир «Скушаешь!». Ресторан восточной кухни «Ой вей»… Во, кто-то еще жив.

— «Хладомор-сервис»… Нет, знаете, сегодня никого нет. Ну, завтра или в пятницу.

Что это я делаю? Крокодил за один такой ответ… А пошло оно всё… Пиццерия «Цезарь Борджиа». Бистро «Дежа-манже». Рыболовный клуб «Трепанг». Так. Папки. Файлы. Отчеты… Как он лежал там у этого забора, распластавшись… Список повторных звонков. Список заездов. Сроки поставок по заключенным — проконтролировать. Текущее… на всей спине и руки в стороны… График сервисных. Склад. Заказы по запчастям. Ладно, разберется. Всё? Вроде, всё. И что теперь? Непривычно как-то. То суетишься, разрываешься, сына видишь только спящим, а тут раз — и свободен. Пустота какая-то… Почитать что-нибудь? Что? А что там Севка под клавой прячет? Журнальчик. «XXI век». Фантастика. Ну и кто тут? Да все равно никого не знаю. И что пишут? Во, стишки. Фантастические, что ли?

«Кто был в Уганде Хокусаем,

Поскольку там его страна,

Тот мог быть сильно покусаем:

Уж очень чернь у них черна.

Тому бы было очень пусто

И даже более того,

Поскольку все его искусства

При ней не значат ничего…»

Что-то, вроде, знакомо. Небось, содрал с кого-нибудь. Нот-кин. Кто это? Развелось писателей… А может, он жив? Ну, везет же иногда. «Скорая» не застряла, привели в чувство, откачали. Нет, плохо лежал, пластом. И удар сильный, и головой об забор этот, в который и я… Да мне-то что, в конце-то концов! Вот, обзор еще. «Перспективы шоковой заморозки в России». Ну, что, радужные. Ладно, не горит. Ну что… Привычной дорогой — в отделение? Сколько там времени? Во, и часы встали. Ладно, поедем. Пока хоть без наручников.

— Вот этот самый его вчера и не опознал. А я его предупреждал, я…

— Иди, разберемся. Документы. Ну, что, Филипп Федорович, неважные дела-то ваши.

— Ну, не узнал я его.

— Не узнал. Не узнал… А чего ж, бывает. Только тут еще другая беда. Накладочки у вас в показаниях по ограблению. Говорите, один был, а кассирша говорит, двое. Кто второй? Куда исчез? А может, не исчезал никуда, а просто пошел и сел на свое рабочее место? Но вот фоторобот-то вы нарисовали хорошо, что правда, то правда. То есть один к одному.

— У меня зрительная память хорошая.

— Да просто уникальная. Вы же с ним в дверях столкнулись, да? Одно мгновение, плюс неожиданность, и так нарисовать, как можно только очень хорошо знакомое лицо! Вот разве что глаза — тоже удивительно: уж глаза-то заметны, да еще при такой памяти, а получились не его, а вроде как ваши. У вас дверь входная там железная?

— Нет, стеклянная.

— Ага! Так, может, вы в стекле глаза увидели, как в зеркале, и по ошибочке преступнику-то и пририсовали. Такие ошибочки бывают у неопытных. У вас ходок-то еще не было?

— Каких ходок? Причем тут стекло?

— Да это я так, в порядке версии. И что же у нас получается? При такой памяти вы вчера смотрите на преступника в упор и не узнаёте. Как понять?

— Ну, не… не в своей тарелке был.

— Это уж точно. Ну, хорошо, положим, необычная обстановка, еще что-нибудь, понять можно. Но потом вам показывают вами же составленный портрет — по существу, его фотографию — и спрашивают: похож? И вы твердо и уверенно говорите: нет! А вот этого понять уже нельзя.

— Ну, почему твердо…

— Вот протокол, ваша подпись. И вот, все эти чудеса наводят на мысли, и хуже того, не оставляют даже никаких сомнений, что вы, гражданин хороший, к этому делу причастны.

— Как причастен?

— Вот это нам и предстоит выяснить, с вашей, конечно, помощью. Вы вчера после неопознания что делали? говорили с кем? необычное что-нибудь было?

— Ну, вроде…

— Было, Филипп Федорович, было, и не без вашего участия. А может, и соучастия?

— Да нет, это… это тянется уже… и вчера этот несчастный случай…

— Когда, где, с кем?

— Ну, поздно вечером, то есть, практически уже ночью. Но это надо все с начала…

— Вот это правильно. Возьмите бумагу — ручка у вас есть? — сядьте вон там и подробненько всё опишите, в особенности вчерашний день. Опознание, что делали до него, что после. И не валяйте Ваньку, не отягчайте ваше положение, оно у вас, прямо скажем, незавидное. По двум эпизодам проходите. Так что помогайте нам, и мы поможем вам.

— Вот, написал. Там кое-что может показаться…

— О-о, прямо роман. Всё написали? Ну, хорошо, почитаем. А опознание придется повторить. Только на этот раз без фокусов. О времени вас известят. Ну, пока идите.

— Я в отпуск собирался.

— Да-а? И далеко?

— В Анталию.

— О-о. Хорошее место. Да, ну тогда придется избрать вам меру пресечения с лишением.

— Как с лишением?

— А вы как думали? Еще убежища там попросите — доставай вас потом. Или подумаете?

— В смысле?

— Думайте, думайте.

— Ну, может быть, так решим?

— Хорошо подумали?

— Ну, вот, у меня больше нет.

— Да, в Анталии летаем, а думать совсем разучились. Ладно, посмотрим, что можно сделать. Вот здесь распишитесь в том, что без нашего ведома никуда не исчезнете, иначе — сами понимаете. Вот так. Когда собирались-то?

— С понедельника.

— Ну, может, еще и успеете, всё бывает. Это опознание вам будет попроще. А не валяли бы дурака, уже были бы с чистой совестью. Сама себя раба бьет, так-то.

Ну, и куда теперь? Да куда попало. Не поверят. И я бы не поверил. Еще видео не нашли, а то бы я уже… — апчхи! А куда я вообще, домой? Нет, не домой! Вот куда.

— Хозяин у себя? Передай, Фил пришел, да?

Откуда этот мент узнал про вчерашнее? Они что, следили за мной? Да нет, там же одностороннее. А я, как шпион, прогнал вперед, а потом сразу назад, там спрятаться-то негде. Не было никого. Откуда же он узнал?

— Фил, пойдем. Но учти, у меня мало времени. Садись. Выпьешь?

— За рулем. Хотя давай, всё равно уже. Вчера стукнулся. Крыло помял, фару разбил.

— Всё глючишь?

— Нет. Уже нет… Убили его, Жора. Задавили. На моих глазах. И всё прекратилось.

— Ну, ты же хотел.

— Но не так же!

— А как? Ты все наивничаешь, а на тебе уже двое.

— Что — двое? Кто двое?

— Твой юродивый. И твой налетчик.

— Этого-то я вытащил; должен быть мне благодарен. Хотя от такого не дождешься.

— Не дождешься. Его труп вчера нашли. Говорят, плохо выглядит, даже для трупа.

— Как же… То есть его вытаскивали…

— Да, не от большой любви. Он откусил чужой кусок, его заставили отрыгнуть. А потом, наверное, загрызли, не знаю. Но ты помог, и тебя отблагодарили. Да я тебя не обвиняю, и никто тебя не обвинит.

— Ты меня не обвиняешь? Ты?! А от кого они узнали о моих делах?

— Да ты кричишь о них на весь лес. Мы в лесу, Фил, и сюда всякие звери приходят на водопой. Я тебя не подставлял, но мне не нужны проблемы.

— Каждый за себя? Ну, правильно, табачок врозь.

— Не переводи на меня, Фил. Ведь я тебя предупреждал — и что ты ответил? «Сам знаю, не маленький». Не я всем рассказывал, как меня достал этот юродивый, и не я его заказал.

— Я никого никому не заказывал!

— «И благодарю вас за то, что вы меня поняли и взяли на себя труд выполнить моё желание». Ёросику, Фил.

— Я не говорил этого! Я не говорил! И вся эта твоя японщи-на — чушь, выдумки от скуки!

— Миссионеры из Европы считали японский изобретением дьявола и, по-своему, были правы. Не всё говорится, Фил, а у зверей звериное чутье.

— Я не говорил этого даже внутри, про себя, и не думал этого…

— Кто знает, что у нас внутри и что мы на самом деле иногда думаем. Ладно, извини, надо идти. Да, вот, на всякий случай возьми. Скажешь — от меня. Он адвокат со связями.

— Угу. А гробовщика у тебя нет? На всякий случай.

— Всему свое время.

Вот оно что. Убили. Загрызли. Вот они что из меня вытягивали: не связан ли я с этим, не для того ли я его не опознал. А я им про этого юродивого… эх, дурак! Без меня бы и не узнали: мало ли каждый день ДТП. Теперь и в это вцепятся: пойди найди какой-то джип в таком городе, а я — вот, в руках, и фара битая. Говоришь, кто-то сбил, уехал и помощь не оказал? — так это ты и есть, и это твое собственноручное! Э-эх… сейчас бы в теплое море… Стоп. Опознание! Будет повторное опознание, то есть… То есть Жорка ошибся! Как же я забыл! И с этим «ёросику» тоже.

Совсем уже заяпонился, Косой глаз. Ничего, поживем еще и покупаемся! И психоаналитика подтянем, нас так просто не возьмешь. Сумимасэн!

19 апреля, четверг

— Привет, как севооборот?

— Привет, гулёна мать. Тебя Крокодил уже два раза хотел иметь. Не спеши, у него клиент.

— За холодом приехал?

— Нет, у этого, похоже, свой.

— A-а. Так это его горилла за дверью топчется?

— Наверное. Если не твоя. Поскольку тоже интересовалась тобой.

— В каком смысле?

— Добрый день, для кого он добрый. Вы, Фил, где, собственно, пропадаете? Два часа дня.

— С утра на выставке, у стенда, по графику. Ну, позвонили бы, если нужен, я бы приехал.

— Но сейчас вы никуда больше не уходите? Прекрасно. Сева, зайдите ко мне.

Что за дела? Почему не позвонил? И что значит «интересовалась мной»? Ну, значит, спрашивал, где я, приду или нет. Откуда он меня… я его не знаю. Кто там сидит у Крокодила? Душно как здесь. Надо выйти подымить, давно не баловался. Где тут Севкины запасы… Ну кто ж такие курит? Босяк.

— Позвольте, я выйду.

— Закрой дверь и сядь на место.

— То есть… в каком смысле?

— Что, тупой? Повторять надо?

— Н-нет.

Та-ак. И как это понимать? Севку потянули. Что за клиент там? «Со своим холодом». Что это за клиент?

— Филипп Федорович, зайдите, пожалуйста.

Почему так официально? Так подчеркнуто вежливо. Что-то надо… забыл… Черт с ним.

— Здравствуйте.

— Сева, вы можете идти. Знакомьтесь, это Петр Иванович, у него к вам есть несколько вопросов. Ну, не буду вам мешать, да и дела. Как говорится, лед не ждет.

— Садитесь, Филипп Федорович, разговор нам предстоит долгий, а в ногах ведь правды нет, она, хе-хе, повыше. Ну, как работается, Филипп Федорович, как настроение, как успехи?

— Нормально.

— Ну, не скромничайте, Филипп Федорович, ваш руководитель о вас очень высокого мнения. Вы — надежда нашего холодного будущего! Как там эта сеть-то — «Ломаный грош»?

— «Грош цена».

— Да-да, верно, «Грош цена». Так и что с ней? Всё в порядке? Когда заключаете договор?

— Это не мой уровень. Исидор Кириллович сам…

— А почему не вы? Вы же всё подготовили, верно?

— Да, но… там накладки кое-какие.

— Какие?

— Ну, там, не то записал.

— A-а, да-да-да-да, он что-то упоминал. Но там же, вроде, какие-то опечатки? Или — что?

— Ну, не опечатки, а… как бы кусок радиопередачи вписал механически.

— Радиопередачи? А, да-да-да, что-то там про рыло в пуху, так, кажется?

— Ну, примерно.

— Примерно так. И что же это за передача была? По птицеводству?

— Да нет, по искусству, скорее.

— Ой, обожаю искусство, моя слабость. Я ведь и сам немножко искусствовед. Так что же там передавали, поделитесь.

— Ну, это надо с начала… я же всё это вчера написал у вас.

— Не совсем у нас, но меня ознакомили. Очень интересно. Например: «Наш организм то и дело лихорадит, все системы отказывают, органы распухают, члены трясутся. Кто виноват?»

— Это я, значит, и туда?

— Неужели вы думаете, что это я вписал про распухающие органы, хе-хе? Но кто же виноват… тут у вас как-то обрывается.

— Ну, это часто, лезут обрывки без начала и конца.

— А вот отыскивать начала и концы — это мое профессиональное хобби. У нас тут позавчера человечка одного машинкой сбили — да что я вам рассказываю, вы же об этом лучше меня знаете, верно? Ну, вот, а в кармане у него книжечка записная оказалась, и вот послушайте, что в ней записано: «Организм лихорадит, органы распухают, члены трясутся. Кто виноват? — разумеется, думающая часть. Что делать? — естественно, бить по мозгам. И, с одобрения всех членов и органов, бьют по мозгам, перекрывают им кислород, промывают, выдавливают из организма, и они вытекают. Или перерождаются. И остается…» — что?

— …Пустота.

— Зна-аете. Знаете! Так, значит, и к тельцу подошли, и кармашки проверили, и книжечку перелистали — что искали-то?

— Ну, я же всё написал вчера в отделении, и психоаналитик может подтвердить, я там всё указал — спросите!

— Льва Семеновича-то? Спросили, а как же. Он подтвердил. Вот выписка из вашей карточки, им заверенная. «Невроз… дистония… СХУ». Это что еще за СХУ?

— Ну, усталость.

— А, да, верно: «Синдром хронической усталости. Слуховые галлюцинации на почве переутомления. Попытки рационализации сверхчувственным восприятием». Больше ничего.

— Как «галлюцинации»? Как «попытки»? Он же сам, сам мне объяснил, что это вторжение чужой личности — вот этой, убитой. Я принимал то, что он думает, трансперсонально…

— Ах, вот в чем дело! Что ж он не написал ничего?

— Ну, я не знаю, это вы у него спросите.

— Спросим, а как же. А не можете ли принять — трансперсонально — то, что я сейчас думаю? Нет? И не надо, я вам скажу. Вы можете быть трансперсоналом, трансвеститом, телепатом, это ваше личное дело. А вот грабеж и убийство — это уже не только ваше дело.

— Я не убивал его! Я… я не помог, да, я уехал, но я не убивал!

— Как же не убивали? Ведь ушибленного человечка иногда достаточно повернуть мордочкой вниз, и он выживет, а не повернешь — умрет.

— Да он сразу — наверное, когда об стену, то есть об забор этот, — и лежал уже трупом. Но я «скорую» вызвал!

— К трупу?

— Ну, на всякий случай.

— Угу. А на всякий случай, как вы оказались там, в этот момент? Совпадение?

— Н-нет.

— О! Первое правдивое слово. Значит, в момент наезда вы оказались на месте преступления не случайно?

— Нет, но это не то, что вы думаете. Я ехал на голос.

— Он так кричал?

— Да нет, на внутренний, ну, по пеленгу. Я слушал и быстро проезжал вперед.

— Как быстро?

— Ну, как можно быстрее, чтобы он не ушел.

— Вот он и не ушел. Не надо так быстро ездить в городе. Ладно, ясно. Пойдемте.

— Что ясно? Куда?

— В дверь пока. Да вы не волнуйтесь, для вас всё уже, можно сказать, в прошлом. Расслабьтесь.

Ну, вот. Вот и дожил. Нары и параша. И за что? Я же ничего не сделал. Меньше, чем ничего! Ничего не замышлял, ничего не хотел. И ничего не хочу — только жить. Просто жить, по-человечески, как люди живут. Ну так за что же? Сотовый забрали, адвокату позвонить не дали. Да что ж это такое? И как тут холодно! Голова гудит. Какая-то пустота и гул. И озноб. Простыл, что ли, по-настоящему? Или давление скакануло? Никогда, вроде… Тошно. Какая грязь, дрянь, на это лечь-то — стошнит. И не лечь — стошнит. Как бомж, пиджаком накрывшись, дожил! Как же здесь хо-лод-но.

— Ну, Филипп Федорович, к холоду-то уж должны были попривыкнуть. И к наружному, и к внутреннему.

— Это… — от вас? Ч-чертовский х-холод.

— Очень точное замечание. Ничего, я не надолго. Так только, потолковать по душам.

— П-по мою душу?

— Да кому она нужна, ваша душа? Мне — нет: не представляет практического интереса. Но представляет некоторый интерес другая душа. Одного зашибленного юродивого.

— Но она ведь уже… отлетела? В раю, наверное; юродивые же все там.

— Ой, не болтай о том, чего не знаешь, душевед! В спорных случаях судьба души ТАМ решается оставшимися ЗДЕСЬ. Теми, которые с ней соприкасались.

— А почему его случай спорный?

— Если ты этого до сих пор не понял, то и не надо. От тебя этого не требуется.

— А ч-что от меня требуется?

— Вот правильный вопрос. От тебя НИЧЕГО не требуется. Строго, категорически, если хочешь, императивно: НИЧЕГО!

— Так, а ч-что тогда — что императивно?

— Оставайся самим собой. Оставайся верным себе. Оставайся таким, какой есть. Этого достаточно. Это то, что нужно. Это всё, что нужно. И будет тебе и новая квартира, и теплое море, и новая сеть.

— И разбитое корыто?

— А корыто я тебе разобью за взгляд влево или взгляд вправо, ты понял меня, сказочник?

— Я п-пошутил.

— Чувство юмора у нас кончается с подписанием договора, так что веди себя правильно.

— Но ведь у вас, кажется, положено кровью? Я таких не п-подписывал.

— Да, кровью. Но мы не отстаем от жизни. Мы в гуще. Идем навстречу клиенту, учитываем спрос, готовим предложения: маркетинг! Как у вас, только лучше. Сейчас договора подписываются исключительно чужой кровью. Твой подписан дважды: вначале как соглашение о намерениях, а затем как обязывающий текст.

— Какое соглашение? С кем? Я ничего… Кто вы?

— Что это у вас всё проблемы с опознанием? А вот гляньте-ка на фоторобот преступника — узнаёте?

— Но это же я!

— Во, давно бы так; фиксируем явку с повинной.

— Но фоторобот же я и составлял!

— Ага! Фиксируем собственноручное.

— Это ошибка! Я всё объясню!

— Вот ваша подпись. Теперь понятно, почему вы не опознали предъявленное лицо.

— Да, я не опознал, но это потому, что на меня давили, мне угрожали, сыну моему угрожали!

— Кто же это тебе угрожал, японец? Скажи, разберемся.

— …Кто… кто вы?

— Опять не узнал? Ну, дай пять.

— А-а-а! Руку больно!

— Косточки тонкие, рисоед. Опознал теперь?

— Да, да!

— А глаза вспомнил? Чьи они?

— Мои!

— А сейчас будут мои. Ты все-таки огорчил меня, Хладо-мор. Дрожишь, холодно тебе? Сейчас согреем, вот паяльник. Что ты так сжался? Расслабься. А можно и утюг. Ты как любишь, с паром или на сухую? Напрасно ты огорчил папашу Мюллера, Хладомор!

— Мюлле… Так я — где? Я попал…

— Что ты подумал? Что ты посмел подумать? С кем ты нас сравнил, урод? Встать!

— …Петр Иванович!

— У нас тут не принято лежать днем. Что, рука затекла? Вот, взгляните на фотографии. Это то, что осталось от вашего неопознанного. На этот раз вы его узнали? Распишитесь.

— …Ч-чем?

— У вас что, ручки нет?

— A-а. Да, есть, конечно. Ее не забирали. Вот.

— Чудненько. Теперь еще пара формальностей — и вы свободны. То, что случай ваш необычный, можно сказать, из ряда вон выходящий, это вы понимаете?

— Да, конечно, я же всё вре…

— Поэтому сведения, которые вы нам сообщили и сообщите в будущем, не подлежат разглашению. Это тоже понятно? Распишитесь. Дальше. Дело об убийстве не закрыто и будет рассматриваться в установленном порядке. Но вы не будете к нему привлечены до тех пор, пока будете и дальше сообщать нам всё, что может иметь к нему отношение.

— Но…

— Если вас это устраивает, вы свободны. Если нет — остаетесь здесь в качестве основного подозреваемого. Точнее, не здесь, а в соседней камере. Она по размеру такая же, но в ней с десяток уголовников, давно не имевших свежего мяса. Итак, что вы решили? Остаетесь? Но учтите, здесь остаться самим собой вам не удастся. Ни морально, ни, хе-хе, физически. Хотите убедиться? Устроить экскурсию? Ковалев!

— Нет! Не надо. Я хочу выйти отсюда.

— Ну, кажется, поняли. Распишитесь. Вот так. Ваш оперативный псевдоним, или, как говорят за этой стенкой, погоняло — Кэт. Помните радистку, убежавшую от гестапо? Сказка! Вы у нас тоже «радист», на художественную волну настроенный, но от нас не убежите. А волна ваша, между нами говоря, дерьмовая. Я ведь с этими так называемыми деятелями искусства имел дело, много дел имел, мне потому и ваше передали.

— Но… это не мое дело.

— Ваш источник заглох, как им всем положено, под забором и от нас, таким образом, ушел — от нас уходят только таким образом, — так что теперь это ваше дело. Тем более вы многообещающий коммерсант. Это обещает. С деловыми людьми, ей-богу, куда приятнее. А с богемой возиться — как выгребную яму вычищать.

Пьянь, наркота, а гонору, апломбу! И ведь не знают ни хрена. Я их Бродского лучше их знал — у нас его много было, у нас всего еще много. Мне кое-что даже нравилось, хоть и жид. Их, вообще, всех подряд давить, я считаю, неправильно: могут пригодиться при случае. Ну, не везде, конечно, пускать, но у нас — чисто, из армии, из церкви выметем, а на скрипках — чего, пусть пилят. Вон, у америкосов музыка сплошь черномазая, и со всего мира бабло рубят. Вот и нам так надо. А валюту — в казну. И пусть пилят. А кто сбежит— мочить, всех мочить, плутония и полония на всех хватит! Везде, в отелях, в сортирах, в синагогах. Ты в церковь-то ходишь?

— Я? Н-нет… работы много.

— Это ошибка, Кэт, это непредусмотрительно. И за работу прятаться не надо, не спрячешься. Или, по-твоему, у президента и у тех, кто отвечает за безопасность государства, меньше работы, чем у тебя, вшивого торгаша в стильном костюмчике? Церковь — это то, что объединяет и скрепляет Россию. Мы ее становой хребет и ее мускулы, а церковь будет нашими нервами. И не надо действовать нам на нервы, как те художнички-безбожнички — где они сейчас? То-то. И заметь, всё законно. «Погром!» «Мракобесие!» А все суды оправдали. Вот и всё. У нас в судах, в прокуратуре тоже чисто. Теперь на очереди финансы, бизнес, СМИ — всё чистить надо. Вот, у тебя начальник, «лед не ждет», что это за имя «Исидор»? Нерусский, что ли?

— Почему нерусский? Не знаю.

— Ну, так узнай.

— А чего я… это не мое дело.

— Ты, Филиппок, мне так не отвечай, не надо. Ты гражданин великой России или хрен собачий? Подумай. Ты же, вроде, не дурак. Он что, и по паспорту Исидор?

— Н-нет, он, кажется, изменил немного.

— О! А ты говоришь, «не знаю». И кто ж он на самом деле? Исаак? Ильдар?

— Сидор. Его в детстве дразнили очень.

— …Правильно дразнили! И чего такой козел в начальниках? По-моему, он не на своем месте. Вернешься из отпуска — обсудим. Ну, что, ты кому-то звонить хотел? На, звони.

— Да нет, ничего, спасибо.

— Ответ правильный. Никаких адвокатов, депутатов, демократов и прочих друзей народа. По всем скользким и мокрым делам — кроме протечек в сортире — звонить только нам, вот по этому телефону. Мобилу не отключать, никому не передавать, всегда носить с собой.

— Да я итак все…

— Ковалев! Знакомься: Кэт. Милашка, да? Твоя новая интимная связь. Проводи даму на выход. По дороге заведешь в кабинет, там — на столе… ты чего, Кэти?

— Ч-что — на столе?

— Пропуск на выход, хе-хе.

Ну, вот. Всего-то делов… — апчхи! И гуляй Вася! Чего было так нервничать? Вагон лишних переживаний. Но мозгоправ-то этот, что ж он, сволочь, написал? За мои же деньги! А вот я к нему сейчас — вне графика!

— Ну, вы же разумный человек, Филипп Федорович, вы понимаете, что такие диагнозы я не могу ни писать, ни подтверждать официально. Если бы я стал давать такие заключения, как следовало в вашем случае, меня бы тут же прикрыли, а может быть, и «закрыли», у нас ведь всё по-прежнему так близко. Тем более что в наших предельно компетентных органах растет уже не компетентность, а только штат сотрудников.

— Распухают?

— Сейчас это называется реформированием. И всем им надо чем-то — то есть кем-то — отчитываться.

— А на них ваши гипнозы не действуют?

— Отчего же? Я вполне мог бы поработать с ними своими методами, но я не хотел бы, чтобы они поработали со мной — своими. Во всем мире психотерапевты говорят одно, а думают другое, но я, как верный продолжатель традиций советской психиатрии, в историю болезни пишу третье. Это такая же императивная необходимость, как антисептика. А сейчас извините, должен уехать. Жду вас в субботу, в наше обычное время.

20 апреля, пятница

— Во, ты откуда?

— От верблюда. Что, думал, уже с концами?

— С вещами. Похоже было. Тебя вчера Ника зачем-то искала.

— Зачем?

— Не могу знать. Не имею права.

— Але!.. Да я вчера у ментов проторчал. Ну, опять, повторное опознание, только теперь уже по фотографиям, и такой видок, что узнать было трудно. Ну, вот вечером и расскажу, да? Угу, как всегда. Ну, ладненько. Бай-бай.

— Так и зачем?

— Не твое менеджачье дело. У себя?

— Йес, сэр! И все-таки: зачем бы?

Попра… а вот ПТВ!

— Можно?

— Да-да, Филипп Федорович, заходите, садитесь. У нас как-то скомкался последний разговор. Вы с понедельника в отпуске, да? А «Грош»?

— Но вы же сказали…

— Да-да, я помню, я помню, склероза пока нет… Как-то это не очень смотрится, верно? Вы нашли — или вас нашли, это одно и то же, суммы не меняет — вы провели переговоры, вы всё подготовили — да, с помарками, но вы их исправили. В общем, я вчера созвонился с ними, и они согласились подождать. Так что вернетесь и сами закончите.

— Так вы же…

— Я нисколько в вас не сомневаюсь, но наши человеческие системы тоже нуждаются в уходе и профилактике. Пренебрегать этим нельзя. Поэтому ни о чем не беспокойтесь, отдыхайте, набирайтесь сил. Они вам понадобятся на долгом и нелегком пути продавца холода. Ну — равномерного загара! На всех частях, включая труднодоступные.

— Спасибо.

Вот это да! Вот чего не ожидал, так… И Крокодилыч — прямо отец родной. Что за дела? Да что, хорошие дела. Сдать их — и гулять… Рвется кто-то, где Севка? Курит, сачок. Ладно, я еще на работе.

— «Хладомор-сервис» слушает. Полный спектр холодильного и морозильного… Конечно, и генераторы льда, как же без них. Да любого — ну, кроме блочного, но он ведь вам и не нужен. А так: пластинчатый, трубчатый, гранулированный, чешуйчатый. Абсолютно надежные, круглосуточные, всепогодные, с самозатачивающейся орбитальной фрезой. Безводный, сухой лед. Особо низкие? А тогда, наоборот, жидкий лед: до минус пятнадцати. Нет-нет, его прекрасно можно получать на генераторе для чешуйчатого, это мы вам всё расскажем и покажем. Да, давайте, записываю. О’кей, подъезжайте, приморозим в лучшем виде, ха-ха!

Ну, что, жизнь продолжается. Во, еще кто-то перегрелся.

— «Хладомор-сер…» Да сам ты мухомор! Не, на сегодня другие планы. Да кто обижается — сдурел, что ли? Личная жизнь у меня сегодня, последняя перед отпуском. Ну вот еще, на даче, — в Анталию, загорать всеми частями, включая труднодоступные. Да вроде поразогнало тучки. После отпуска — само собой. Как только, так сразу. Ну, давай, пока. Э, погоди, слушай… а что, в рисе, правда, много кальция? Ну, так, один крупный диетолог… Плюнуть в рожу? Угу. Да, я, наверное, так и сделаю в следующий раз. Ну, давай.

В рожу это хорошо, это мы сейчас будем иметь.

— Лапа, ну что там у тебя? Лапонька, это всё не важно, а я звоню, чтобы сообщить тебе потрясающую новость: нам вернули «Грош» — я буду и доводить, и заключать. Да, вот, отложили подписание, хотят со мной. Нет, не с тобой, а со мной! Короче, сегодня не знаю, когда приеду: вечером сервис, а с утра еще к одному психу визит, но, надеюсь, последний. Да-да, может быть, и не приеду, не знаю. Ладно, всё, мне к шефу.

— У шефа ты уже был. Дела давай, попрыгун.

— На, махорочник. Горячие сверху.

— Разберемся. Ну, счастливо отлежать!

— И тебе — отсидеть.

21 апреля, суббота

— Значительно лучше выглядите. Несомненное улучшение. Думаю, вас можно поздравить, ваш Голос умолк, не так ли?

— Да, спасибо, доктор, всё кончилось. В отпуск завтра лечу.

— Вот что такое гипноз. И заметьте, мы отключили этот передатчик после первого же сеанса. Ну, что ж, «конец резидента»!

— …Он умер, доктор. Убили его, и всё кончилось.

— Вот как. Но вы же здесь ни при чем? Или?

— Нет, конечно, ни при чем. Но косвенно, не желая того…

— Филипп Федорович, извините за трюизм, но, живя, мы безо всякого злого умысла, самим фактом нашего существования всегда кого-то убиваем. Часто совсем незнакомых или полузнакомых, еще чаще — близких. Такова жизнь. Такова ее природа, устроенная не нами.

— Да, конечно. Но такое ощущение, словно бы… Словно что-то недосказано. Последнего слова не дали.

— Ему или вам?

— Ему. И мне.

— Ну, я не Высший судия и вызвать вашего резидента на связь я едва ли смогу. А вот испросить для вас последнее слово — пожалуй.

— В смысле?

— Я могу воспроизвести состояние, в котором вы слышали ваш Голос. Возможно даже, что вы его вновь услышите. Нет-нет, никакой мистики. Просто я не исключаю, что он передал вам больше, чем вы знаете. И если это так, то в ваше сознание могут выйти и другие его мысли, которые для вас окажутся новыми; вы сочтете их посланиями с того света, а на самом деле они уже сейчас в вашем подсознании, как в электронном почтовом ящике, который надо только открыть. Пароль я знаю. Но если и ничего не услышите, то, по крайней мере, от того, что у вас осталось невысказанным, освободитесь. Сбрасывайте пиджак, туфли — ну, вы помните.

— То есть вы меня тогда все-таки «гипнотизнули»?

— В этом даже не было особой нужды. Работы вашего «ретранслятора» было почти достаточно. Ну-с, удобное положение, расслабились.

— А кредитку?

— У нас с вами полный рапорт, то есть взаимопонимание, и никакие кредитки нам уже не нужны, тем более пустышки. Закрывайте глаза. Тяжелеют руки. Вы засыпаете. Спать!

Моя душа, значит, ни к черту. Вот как. «Не представляет практического интереса». Ну, да, там же интересны только юродивые и разные нищие духом. А я, худо-бедно, не нищий. Ничем. Суми-масэн. А вы будьте богаты духовно, ради бога! И будьте замечательно интересны. Я вам даже, может быть, хлебушка куплю. Если будет настроение. И если хорошо попросите. На хлебушек-то грошики нужны. На духовное ваше богатство-то что ж купишь? — одно только царство небесное. Вот им и будьте сыты. Чего вам еще? Нет, не куплю я вам хлеба, а и даст кто — отниму. Не по злобе и даже не от жадности — а вот, антиресно мне посмотреть, как вы царством небесным пропитаетесь, аль там воздухом свободы, аль еще чем богодухновенным. А я уж тут как-нибудь — хлебцем насущным. Но с маслицем. А там, глядишь, и с икоркой. Потому что я-то не юродивый. Я нормальный. Я такой, как надо. Каким надо быть сегодня и еще больше надо будет завтра. И у меня уже всё есть. И еще всё будет. То же самое, но больше и лучше. И другого мне не надо. И не надо проблем. Никаких.

— Я хотел бы с-сказать тебе несколько с-слов…

— Это ты? Но ты же… Ты же умер! Откуда ты?

— Н-не знаю. Ты п-послушаешь?

— Ну… так это ты что, опять, что ли, начнешь?

— Нет-нет, я… я только… П-понимаешь, как-то мне это казалось неприятно и даже страшно — уйти в такой же темноте, как пришел, ничего не поняв, не прояснив, «не приходя в сознание». Кажется, так и случилось. Только глаза приоткрыл — и всё оборвалось… маму жалко… И что-то же пытался, что-то делал, но, знаешь, как-то ничего не успел. Я пытался о чем-то думать, что-то объяснить себе. Я медленно думал, нетвердо, вечно не о том, но — как мог, и ни к чему определенному так и не успел прийти, и вот… Маму очень жалко… Опять я не о том. Я… я хочу рассказать тебе, что я думал, что у меня получилось или, скорее, не что получилось, а на чем оборвалось. Может быть, ты сможешь, захочешь — дальше, лучше, глубже меня…

— Зачем мне твои мысли, думы твои великие, зачем? Отвяжись от меня!

— Да-да, я понимаю. Я в жизни не стал бы… я никогда не навязывался, никому. И не любил, когда… Но теперь так получается, что меня никто, кроме тебя, не слышит — только ты, ты один. Я знаю, тебе не нужны мои слабые, куцые, нелепые мысли, я знаю. Но от меня больше ничего, совсем ничего больше не осталось… не останется — возьми хоть что-нибудь! У тебя впереди огромная, мимолетно-долгая жизнь, ты еще не знаешь, — что-то ведь может пригодиться. Пусть не сейчас… Знаешь, у мамы на полочке фотография моя, я там еще живой… ну, то есть, естественно… — старая совсем фотография, любительская… ну, это не важно… но я помню, о чем я тогда думал, вот в тот момент, когда снимали — благодаря этой фотографии и помню, — ты знаешь, я представить себе не мог, как много перевернется во мне, как изменятся мои мысли…

— Да на что нужны такие мысли, с которыми на чердаке сидеть и на хлебе экономить?

— Да, наверное, я во многом ошибался…

— Да ты во всем ошибался! Вся твоя жизнь — дурацкая ошибка, тебя не должно было быть. И теперь она исправлена, и тоже по-дурацки. И отстань от меня!

— Да-да, «мне всё не удалось — и даже смерть моя…»

— А вот мне всё удается. Даже твоя смерть! Ты хоть там-то знаешь, что она была не случайной? Ты хоть знаешь, с кем ты говоришь?

— Это не важно, это не важно.

— Ты всепрощенец по жизни был, да? Толстовец?

— Н-нет. Знаешь, я не очень прощал. Это, наверное, тоже ошибка. Но и это, может быть, определяется настройками…

— Да кому, к черту, это интересно? Ты меня уже заколебал резонансами своими. Кому нужны все эти фантазии, фантастики, фэнтэзи?

— «Фантазия инфекционная болезнь, и если вас окружают только здоровые, не беспокойтесь, она вас минует». Это один мудрый человек…

— Да вот здесь он у меня уже, твой мудрый человек! Ты достал уже меня! И если ты не заткнешься, я… я найду таких, которые тебя и там достанут!

— Ах, если бы это было возможно!

— Да и что у тебя брать? что с тебя возьмешь, с тебя даже взять нечего. Ты пустой, ты голый лузер с жалкими обрывками недоношенных мыслей! Кому, на что они могут сгодиться?

— Ты прав! Ты прав! Может быть, они годны только на то, чтобы посмеяться над ними, оттолкнуть их и оттолкнуться от них, чтобы твои, твои собственные были умней и глубже, чтобы они — были…

— A-а, родовспоможение, «акушер мысли». Да иди ты сам туда, акушер! Ты… ты даже не идиот — «идиот» для таких награда, вроде титула, — ты ничто, недоделок, чмо! Не о чем с тобой говорить. Да и нет тебя, и не было никогда. Всё, базар окончен.

— Как-то у тебя язык изменился.

— Всё, я сказал! Или ты думаешь, что тебе уже всё можно, раз ты заглох, как вам всем и положено, под забором? Да — ты так думаешь? А ты вот о мамочке заботился — может, мне о ней позаботиться?

— …Я б-больше не б-буду тебя б-беспокоить.

— То-то, мыслитель. Чмо везде чмо.

— Достаточно. Просыпайтесь. Ну, вот, отреагирование прошло, больше ваш Голос вас беспокоить не будет, как и было объявлено. Вот эти таблеточки, на всякий случай, возьмите с собой. А засим — приятного отдыха.

Так, что у меня дальше по списку? Магазины, банк. К старикам. Ну, вечером, если успею. Хорошо все-таки: ничего не вякает, не нудит, не отвлекает. Голова чистая… Заехать бы к матери урода этого, привезти что-нибудь. Но адреса же нет. И времени. Да и что я, сиделка? медбрат ему? Не сиделка я…

Ну, что, ложиться надо. Завтра — сегодня уже — последний подъем по будильнику. Последний недосып на месяц вперед! Ну, всё у нас?

— Елка, ты костюм мой уложила?.. А это что еще за явление? Ты чего бродишь, как лунатик, вместо того чтобы спать?

— Да-а, в-вы з-завтра улетите, а я?

— Ты чего заикаешься? Ленка, он чего у тебя, заикаться стал?.. У тебя, у меня — сводить надо было к логопеду, занята очень… А тебе еще месяц учиться. Всё, иди и спи.

— П-пап, а кто т-такой истец?

— Это ты где услышал?

— Д-дяденька на улице п-по мобильнику говорил.

— Слышь, Елка? Вот живое свидетельство прогресса, да? Мыто с улицы какие слова приносили? А эти вот с таких лет уже… Лучшая школа: учиться у самой жизни. Истец, Юра, это тот, кто привлекает к ответу, к суду, кто обвиняет в чем-то, за что-то совершённое или не совершённое — за измену, за преступление, за соучастие и за всё плохое, что ты сделал, а может быть, и за всё хорошее, чего не сделал, хотя должен был и мог. Правда, за это может привлечь только один последний истец, которого, наверное, нет.

— Есть, я п-понял! Есть, только его н-не видно!

— Ты-то откуда знаешь?

— Д-дяденька так про него с-сказал.

— Что про него сказал?

— Что он подкрадывается н-незаметно!

— А — апчхи! А ну, марш в кровать! Юриспрудент.

Незаметно. Ко мне вот отпуск подкрался незаметно! Так всё у нас или не всё? Это что? Тряпки… ну-ну. Ладно. Похоже, всё. Даже не верится: уже сегодня я залезу в теплое море, а потом зароюсь в горячий песок. С головой! Обратив ко всему миру свою высоко задранную… Хоть и без перьев. А все-таки, как это так?

Этого же не может быть — или я чего-то не понимаю? А вот сейчас спросим, он всё знает. Спит? В субботу? А сколько сейчас времени? Опять встали, что за черт? Во, есть контакт!

— Жор, слушай — извини, что так поздно, разбудил, да? Да ничего не стряслось, вопрос один… Да нет, никто. Ты только не думай, что это розыгрыш или шутка. Короче, слушай, вот страус, когда опасность для его жизни — хищник там или охотник, — прячет голову в песок, да? а задница торчит, он даже не приседает. Да ни к чему не клоню, я про страуса в натуре, в природе. Вот скажи, ведь это ж был естественный отбор, да? закреплялось там, передавалось то, что помогает выжить. Тогда как же могла закрепиться такая повадка? Да я знаю, который час, то есть, не знаю, но я завтра — сегодня уже — улетаю. Понимаешь, как-то в первый раз в жизни появилась какая-то лишняя мысль, ну, которая ни к чему не нужна, а удивила: ведь они ж должны были с такой политикой все вымереть еще тогда, а они живут. Это — как? Да не надо в Скворцова-Степанова, не надо в отдельную… Ну, извини… Ну, чего-то вот въехало в голову, а поговорить не с кем. Ну, не с кем поговорить! Да я толь…

Эх! Ладно, к черту, все к черту. Отоспаться. Отлежаться. Отмыться… Я в отпуске. В от-пус-ке! Мне не нужны все эти галстуки. У меня остался только один вопрос: брить или не брить?? В Анталию! В Анталию!!

МАЙК ГЕЛПРИН

Мастер

Рассказ

Солнце подбирается к зениту, в Ширазе сейчас, должно быть, градусов сорок в тени. Горе правоверному, не привязавшему ишака у забора, что вокруг чайханы, а бредущему под палящими лучами туда, куда его сподобил Аллах. Однако здесь, в сорока милях от Шираза, в высокогорном лагере, упрятанном в холмах великого хребта Загрос, совсем не жарко и даже прохладно.

Мы сидим в палатке впятером: три боевика, я и почтеннейший Абдулла, мой работодатель. Тот, что завтра отдаст приказ меня расстрелять. Или зарезать, а вполне возможно, и удавить, от почтенного Абдуллы можно ожидать что угодно.

Но это произойдёт завтра, и тогда я буду знать наверняка. А сегодня мой контракт ещё действует, так что надо работать. Я обвожу глазами группу. Отличные парни, надёжные, решительные, я сам их подбирал. Лучшие из лучших. Бейдр с виду хрупок, даже изящен, он резок в движениях и откровенно красив. И двадцати ещё нет парню, а за плечами уже три боевых операции. Али и Мансур постарше, они братья. Глядя на их полные смирения, достоинства и покоя лица, трудно предположить, что за каждым десятки подвигов во имя Аллаха. Устранения, похищения, теракты по всему миру — досье на обоих я изучал в деталях.

План операции разработан лично мной и одобрен самой верхушкой Аль-Кайеды. Я трудился над ним больше двух лет — план безупречен. Для обеспечения операции также задействованы мои связи, коих за пару последних веков я накопил немало. Меня знают и угрюмые сицилийские доны, и растатуированные российские воры в законе, и раскосые цинично жестокие боссы китайских триад. Знают большей частью заочно, тех, кому выпала честь видеть Мастера, не так много. И, как правило, они не слишком долго задерживаются на этом свете после свидания со мной. Правда, моей вины в том нет, просто так складываются обстоятельства. Абдулле, например, осталось жить недели две-три, его непременно уберут свои. А парням — парням не знаю, как повезёт. Я желаю, чтобы повезло, но это уже от меня не зависит.

Моими стараниями в России приобретён портативный ядерный фугас. Приобретён через десятые руки и через Туркмению доставлен в Иран. Маршрут группы до Шираза и дальше, в Тегеран и оттуда в Рим, разработан мной же. Разработан буквально по минутам, возможные неожиданности предусмотрены, группа к ним готова. Съёмные квартиры в Риме, провиант, оружие, одежда — я позаботился обо всём. Даже обувь каждому члену группы подбирал лично, придирчиво выбраковывая пару за парой, если кто-нибудь из ребят испытывал от неё малейшее неудобство.

Сегодня последний день перед началом операции, вечером все трое уйдут из лагеря и из моей жизни. Скорее всего, уйдут из жизни вообще. Что ж, мне жаль, я привык к ним и уважаю их, они храбрые мальчики, все трое.

Я даю последние инструкции, хотя сегодня делаю это лишь ради проформы — план операции заучен наизусть, действия при возможных отклонениях от него — тоже. Через десять дней Вечный Город должен исчезнуть. Десять дней, и Аль-Кайеда наступит на горло миру.

— Во славу Аллаха, — говорит Абдулла.

Мальчики склоняют головы.

— Во славу Аллаха, — подтверждают они в один голос.

Я молчу, мне нет дела до Аллаха. Так же, как нет дела до Папы Римского, который через десять дней должен встретиться со своим небесным начальством.

Я выхожу из палатки. Горы окрест вызывают во мне воспоминания о совсем отдалённых временах. Пожалуй, с горами у меня связано больше, чем у любого живущего на земле человека. Пиренеи, Аппенины, Альпы, Кордильеры — все не упомнишь. Моё первое задание тоже напрямую относилось к горам. Когда же это было? Давно, очень и очень давно…

Мои размышления прерывает почтенный Абдулла. Он благодарит за проделанную работу и говорит долго и витиевато, как принято здесь на Востоке.

Что ж, работу я проделал действительно грандиозную. Я — Мастер, и всегда работаю, отдавая делу всего себя — и свой недюжинный ум, и многовековой опыт.

Абдулла наконец замолкает, и я отправляюсь в палатку. Вечером выхожу и прощаюсь с мальчиками.

— Спасибо, Мастер, — за всех говорит Бейдр, — велик Аллах, пославший нам такого учителя, как ты.

Они уходят. Абдулла желает мне спокойной ночи. Я возвращаюсь в палатку и укладываюсь спать.

Люди Абдуллы приходят в лагерь под утро. На меня, сонного, накидывают аркан. Выволакивают наружу. Солнце едва взошло, и я задумываюсь над тем, почему расстреливать обычно предпочитают на рассвете.

Меня ставят у края скалы, расстрельная команда выстраивается напротив.

— Прощай, Мастер, — говорит Абдулла, — р буду молиться за тебя, ты настоящий мужчина и воин. Профессионал.

Я молчу. Обмениваться с ним любезностями я не намерен.

Абдулла вскидывает вверх руку. Сколько раз я слушал эту мёртвую предрасстрельную тишину? Пять раз, десять?.. Впрочем, расстрел вполне достойная казнь, я это могу утверждать со знанием дела. Болтаться в петле или гореть заживо гораздо неприятней.

Рука Абдуллы летит вниз. Залп срывает меня со скалы и швыряет в пропасть.

К вечеру я прихожу в Шираз. Выгляжу я весьма непрезентабельно, сорокамильная прогулка по пересечённой местности внешнему лоску не способствует. Тело немного побаливает, как бывает всегда после расстрела. Что ж, издержки профессии. Я не в претензии, причастных к операциям такого ранга необходимо зачищать, это азы. Меня, к примеру, зачищали неоднократно. Другое дело, что кого как, а меня такое положение дел вполне устраивает. Для тех, кому суждено жить вечно, одним перевоплощением больше, одним меньше, какая разница… А считаться мёртвым Мастеру подходит — с покойника, как известно, не спросишь.

С минуту размышляю о способе передвижения. Какую-то сотню лет назад я бы без лишних раздумий отвязал от ближайшей изгороди ишака и поехал дальше верхом. Однако на дворе не те времена, поэтому я угоняю автомобиль — вполне приличный «фиат». Через два дня я уже в Тегеране и, наконец, добираюсь до личного сейфа. Такие сейфы у меня в банках большинства крупных городов мира.

Утром следующего дня я прилетаю в Лондон. Фирма «Томпсон и сыновья» основана лет четыреста назад и пользуется прекрасной репутацией. На мой взгляд, во многом благодаря мне, клиенту фирмы со дня её основания. Меня передают от отца к сыну наподобие эстафетной палочки. Общая сумма — процент от сделок с моим участием, полученный за долгие годы представителями славного семейства, зашкаливает за все разумные пределы. Это, впрочем, меня совершенно не беспокоит, к деньгам я равнодушен. Не будь необходимости существовать, я бы работал и бесплатно.

Генри Томпсон мог бы читать в Оксфорде курс лекций на тему «Как должен выглядеть и вести себя настоящий джентльмен». Генри принимает меня по-королевски — на столе блюда и напитки, которые могли бы составить честь обитателям Виндзорского замка. За обедом мы болтаем о чём угодно, только не о делах, и оба получаем искреннее удовольствие от беседы. Генри мне симпатичен, хотя я подозреваю, что он, единственный из всех, догадывается о том, кто я на самом деле. Впрочем, его молчание обеспечено такими суммами, что я могу быть спокоен.

После третьей перемены блюд Генри достаёт сигары, мы закуриваем и переходим из гостиной в кабинет.

— Есть три предложения, — приступает хозяин к деловой части встречи. — Во-первых, крупная партия наркотиков из Колумбии. Надо обеспечить канал — транзит в Европу, оттуда после переработки — в Штаты. Во-вторых, заказ на ряд картин из Лувра, список у меня есть. И, в-третьих, военный переворот в Уганде.

Я смотрю на Генри укоризненно, ему не мешало бы расстаться с надеждой вовлечь меня в дела, которыми я не занимаюсь. Я берусь за дело, только если заинтересован в конечном результате. А усидит ли на своём троне африканский царёк или его сменит на нём узурпатор, мне безразлично.

— Мы обсуждали это не один раз, — говорю я мягко, — военные перевороты меня не интересуют.

— Мастер, я знаю, но поймите, надёжный заказчик. А сумма такая, что… — Генри закатывает глаза к потолку.

— Оставим это, — говорю я. — Сумма не имеет значения. И впредь никаких переворотов.

— Хорошо, конечно, Мастер, простите меня, виноват. Так что насчёт остальных?

Я беру оба заказа. Особенно радует ограбление Лувра — музейные операции я провожу виртуозно, они доставляют истинное эстетическое удовольствие. Последний раз это был Прадо, до него Уффици. В обоих случаях ограбления прошли идеально, из Уффици забрали десять полотен, из Прадо, помнится, шесть. Правда, ни испанские, ни итальянские холсты далеко не ушли. В первом случае ребята прокололись на таможне, а во втором перекупщик оказался на крючке у полиции, и картины в музеи вернулись. Моей вины, однако, ни по Мадриду, ни по Флоренции нет.

Прощаюсь с Генри и иду в гостиницу — впереди достаточно хлопот, и мне необходимо отоспаться. В холле покупаю свежий номер «Таймс». Ну что ж, этого следовало ожидать — на первой полосе вижу фотографии мальчиков. Поднимаюсь в номер и читаю передовицу. Всё как обычно — предотвращено преступление века. Случайность, нелепая случайность: в машину, на которой ехали неопознанные преступники, врезался грузовик. В машине был обнаружен сложнейшей конструкции тайник. Полиция о его содержании умалчивает, но репортёры предполагают, что там могла находиться бомба… Я смотрю на лица мальчиков. Несчастный Бейдр, мне он был симпатичен больше других.

Я взволнован. Казалось, можно было бы привыкнуть, но я волнуюсь каждый раз, когда вижу лица погибших, с которыми был знаком. Да, я сделал для них всё, что мог, я всегда делаю всё, что от меня зависит, выкладываюсь полностью. Так что они погибли не по моей вине, но я всё равно чувствую причастность. Спать больше не хочу, мне не до сна сейчас, и я выхожу из гостиницы. Иду на набережную Темзы и останавливаюсь, облокотясь на парапет.

Я не знаю, как это работает. Не знаю, что за парень сидел за рулём грузовика в Риме. Или как получилось, что матёрый скупщик краденого оказался агентом итальянской полиции. Не знаю, какая сила тогда, шестьдесят с лишним лет назад, заставила английского пилота вывернуться из-за облаков над Бельгией и бросить мне наперерез свой «Спитфайр». И я рванул штурвал и не успел, а в следующий момент англичанин вломился мне в борт. И я услышал, как в салоне, перекрывая скрежет и лязг разрываемого металла, зашелся в предсмертном крике арийский подонок, партайгеноссе и личный друг фюрера Мартин Борман. Забавно, считается, что та моя спасательная операция удалась и Борман успел удрать в Аргентину…

С реки задувает лёгкий, немного влажный ветерок, он приятно холодит кожу. Возле меня девочка лет пяти старательно пытается надуть воздушный шарик. Увы, усилия напрасны — шарик раз за разом вырывается из рук, и воздух с шипением выходит из него.

— Брось, Дженни. Давай я надую, у тебя всё равно ничего не получится, — говорит стоящий рядом с девочкой веснушчатый мальчуган и добавляет авторитетно: — Сизифов труд.

Вот опять. Что ж, мне приятно всякий раз, когда я слышу своё имя. Я улыбаюсь. Мой труд… Моя работа… Что о ней может знать этот ребёнок.

ЕВГЕНИЙ ГРЕП

Обычная профессия

Рассказ

Ночь, звездное небо, дорога…

— Пост-три, Пост-три… — зашипел передатчик. Человек, лежащий в кустах, отложил надкусанный бутерброд.

— Здесь Пост-три…

— Пост-три, приготовьтесь, они направляются к вам!..

— Вас понял!..

Человек надвинул маску на лицо, улегся, поудобнее раскинув ноги, бровь ткнулась в резиновый наконечник прицела. Мир сразу позеленел.

Ночной ветерок принес со стороны дороги чуть слышное поскрипывание… Палец коснулся спускового крючка, погладил его. Сердце учащенно забилось — человек с трудом унял свои нервы и опять глянул в перекрестье… «Нельзя промахнуться… Они двигаются быстро — у меня будет пять секунд… Пост-два поторопился и промахнулся два раза… Кто там сейчас? Грэг?.. У него твердая рука…»

Цели появилась в перекрестье. Целую секунду он мучился — первая или вторая… Потом две секунды на прицеливание… Винтовка чуть слышно хлопнула.

Потом сердце остановилось на целых три секунды, пока не прозвучало:

— Пост-три, попадание подтверждаем, цель номер два поражена… Пост-четыре и пост-пять — отбой…

С облегченным выдохом человек перевернулся на спину. На дороге постепенно затихал тихий скрип…

На пять минут позже, подземный бункер, следящая…

Точка появилась на радаре… Оператор сделал увеличение — карта медленно наплыла. Зеленая точка двигалась вдоль полоски дороги.

— Здесь следящая! Цель движется по дороге к реке…

— Переориентируйте на слежение второй спутник!

Пальцы оператора пробежались по клавиатуре…

Где-то на орбите ожил и заработал двигателями большой кусок железа, набитый высокими технологиями.

— Внимание, здесь группа зачистки! Есть проблемы!..

— Группа зачистки, что у вас?

— Дерево, сэр! Большое… Мы можем его подорвать, однако взрыв будет услышан… Тягач подойдет через две минуты, но это будет уже поздно…

В наушниках молчали несколько драгоценных секунд, принимая решение…

— Следящая? Есть поблизости военный спутник?

— Есть сэр! Спутник NASA, цель по умолчанию — ракетная база под Красноярском, вооружение — лазерная установка, тактико-технические характеристики…

— Отставить!.. Уничтожить препятствие! Группа зачистки!..

— Вас понял, сэр!.. Даю наводку…

— Здесь следящая! Цель номер три, неподвижная, захвачена… Спутник переориентирован… Идет отсчет…

Минутой позже, дорога к реке…

Яркая вспышка на миг осветила дорогу. И тут же закипела работа — молчаливые тени сновали туда-сюда, засыпая воронку. Командир группы зачистки неожиданно замер, вслушиваясь в ночные звуки… Вот его ухо уловило чуть слышный скрип.

— Отходим! — и тени стали одна за другой исчезать в придорожных кустах.

Последним уходил командир, разбрызгивая из баллончика освежитель воздуха, уничтожая запах горелого дерева.

Скрип приближался…

Из-за облаков вышла луна и залила дорогу мертвенным светом. Именно тогда в полном молчании мимо проехали двое на велосипеде.

«Будто призраки!» — подумал командир…

Еще через полминуты радио донесло:

— Цель проследовала пост-пять…

Минутой позже, бункер, командный центр…

Командор, неожиданно постаревший на много-много лет, сгорбился в кресле. По экрану ползла зеленая точка… Два помощника вели радиопереговоры…

— Господин командор!..

Командор медленно поднял усталые глаза.

— Получены результаты инфракрасной съемки… Вывести на экран?

Подбородок медленно опустился, потом поднялся.

Зеленую точку сменяет изображение. Много красного, будто и не голова это вовсе, а экспонат для медицинского института.

Указка помощника упирается в экран.

— Господин командор, необходимый эффект достигнут… Эксперты оценивают данную температурную флуктуацию по классу «сильный румянец».

— В прошлый раз они тоже так оценивали, — пробормотал командор.

— Господин командор, разница в два градуса!..

«Пора или не пора? — подумал командор. — Если упустим момент, то не успеем, как в прошлый раз, а если поторопимся, то не сможем правильно рассчитать…» Он представил, как томится сейчас в кабине поднятый по тревоге космонавт…

А началось все час назад с перехваченного телефонного звонка…

— Господин командор!..

Опять усталый взгляд.

— Минуту назад установленным на цели-один датчиком зарегистрировано общение между целями…

— Да?.. Выводите…

Динамики зашипели. Командор постарался представить себе ночную дорогу, деревья, ветерок…

«Свет, тебе удобно?..»

«Мм…»

Шипение прекратилось.

«Пора или не пора?»

— Господин командор! До берега реки осталось двенадцать минут…

«Пора!» — решил командор и потянулся к микрофону…

Десять секунд спустя, кабина трехступенчатой ракеты.

— Внимание, Сокол-один, получена команда на старт!.. Лейтенант очнулся от легкой дремы, опустил щиток шлема и ответил:

— Вас понял, к полету готов…

Потом стал щелкать тумблерами и подтверждать показание приборов…

Постепенно нарастал вибрирующий гул…

Через три минуты ракета оторвалась от земли. Придавленный перегрузками лейтенант считал секунды…

— Первая ступень отделилась успешно…

«Интересно, — думал лейтенант, — я только мотаюсь туда и обратно… А на самом деле исполняю очень важную работу… Если не я, то кто же это сделает?»

— Вторая ступень отделилась успешно…

«Удачи!» — лейтенант пожелал это не себе, а тем, кто внизу, на земле, приближался к берегу реки.

Пять минут спустя, командный центр.

— Господин командор, цель вышла к реке!

— Что Сокол?

— На орбите!

На экране был берег реки, в траве лежал велосипед, двое сидели близко друг к другу. Слежение вели пять наземных камер и два спутника, разговор записывался…

— Господин командор, они замолчали!..

«Самое время! — подумал командор. — Пора запускать…»

— Господин командор, у нас проблемы!..

Зашипели динамики.

«Сокол-один, повторите последнюю операцию».

«Здесь Сокол-один, не отсоединился захват…»

«Сокол-один, у вас в запасе полторы минуты! Попробуйте вручную!..»

«Здесь Сокол-один, не успеваю!..»

Командор взял микрофон.

— Здесь Первый… Сынок, их судьба в твоих руках… Двенадцать секунд Сокол-один молчал, потом ответил:

— Первый, вас понял…

Еще через пять секунд динамики донесли:

«Первый, здесь следящая! Сокол запустил двигатели! Спускаемый аппарат двигается!..»

Командор опустил голову и глухо пробормотал:

— Когда Сокол войдет в атмосферу — зажигайте…

— Не понял, господин командор… — помощник удивленно поднял брови.

— Исполняйте!..

— Есть!..

Двадцать секунд спустя, кабина спускаемого аппарата. Поверхность Земли заняла весь экран.

«Ведь ради этого мы и стараемся? — думал лейтенант. — Это будет красиво…»

Он сложил руки на груди и постарался себе представить то, что уже не увидит…

«Пять секунд до зажигания!» — прошипели наушники. Аппарат вошел в атмосферу…

«Четыре, три, два, один…»

Лейтенант закрыл глаза и обнял весь мир…

«Зажигание!..»

Десять секунд раньше, берег реки.

Разговор почему-то зашел в тупик. Возникла неловкая пауза…

«Может, я не должен был… — думал он. — С другой стороны, она пошла со мной… Я сейчас! Я сейчас!..»

Он решительно повернулся:

— Света, я!..

— Смотри… — прошептала она. — Звезда падает…

Звездное небо чертил метеор…

Им стало необъяснимо хорошо…

— Загадаем желание? — спросил он и обнял ее за плечи… Пять секунд спустя, следящая.

Пискнул сигнал, оператор, не веря, прижал наушник. На экране вспыхнули буквы: «Я хочу, чтобы эта ночь не кончалась!..»

Опять запищал сигнал, второй оператор тоже схватился за наушник, потом повернул к первому экран.

«Я хочу, чтобы эта ночь не кончалась!..»

— Дубль? — шепотом спросил первый оператор.

— Да!.. — так же шепотом подтвердил второй. — У нас получилось!

Конец, командный центр.

Командор поднимался в лифте.

В бункере царило всеобщее ликование. А командору вдруг стало грустно… Он снял фуражку и вышел. Теперь лифт вез его наружу…

Командор думал о Соколе… О той парочке на берегу… О себе…

Лифт остановился, затем, помедлив, распахнул двери. Командор вышел, расправил крылья и полетел, вздыхая.

Ведь как раньше все было просто — лук да стрелы… А сейчас…

ФЕЛИКС МАКСИМОВ

Амин

Рассказ

Видавшие тебя тужили о тебе.

Легенды темные сложили о тебе.

Я в сердце соберу все были о тебе,

Чтоб в день Суда меня спросили

о тебе.

Баба Тахир. Хамаданский старец, XI в.

Его звали Амин Эль Омра, Князь Князей, потомок пророка Али, племянника Магомета, которому архангел Джибрил окровавленным ртом диктовал слова Корана. Его предки покоились близ камня Каабы. И в тех землях, где солнце заходит ненадолго, — ему подчинялось все. Его врожденную власть знали в Дамаске, Египте, Антиохии и по всей пустыне аравитанской. У него были братья, отец и мать — Амин Эль Омра забыл их имена. Он поселился один, вдалеке от базарных городов, в доме с плоской крышей.

В доме служили оскопленные и безъязыкие слуги. По вечерам овечий, беличий и человечий жир, очищенный и смешанный с благовониями наливали в медные плошки, чтобы Амин Эль Омра засыпал нагишом на плоской крыше в складках черного пекинского шелка из Запретного города, не страшась темноты и голоса ночи. Обнаженное лицо его было столь светло под звездами, что ночные бабочки и нетопыри слепо слетались на внутренний свет его кожи, где олива смешалась с кобыльим молоком, но не решались прикоснуться и хранили его мучительный сон издали темным облаком тел.

Вокруг дома был устроен сад — жасмин, олеандры, айва и светильники из иранского хрусталя спорили меж собою. В полдень в саду пела птица хумаюн. В полночь — в ветвях горела оперением птица Симург. Амин Эль Омра не держал стражи — сызмала питая отвращение к военной службе.

Его сад охраняли гиены из Эфиопии.

Гиены эти знали человеческую речь и окликали по имени всякого, кого хотели растерзать. Гиена — не зверь, но нечто, обращенное в зверя. В зрачках гиен был заключен камень «гиения». Каждый знал, что если отнять у гиены камень — можно обрести дар прорицания, но сделать это должно так, чтобы не повредить зрения гиены и не пролить ее крови. Поэтому дар прозрения будущего не дается никому, кто рожден от женщины. У гиены множество свойств, ее двуличная натура многострунна и глубока, как персторяд мастера-музыканта или завитки панциря небесной улитки, насмерть кружащие голову каждому, кто слишком часто смотрит вверх.

Амин Эль Омра обладал всеми свойствами, что присущи гиенам.

Александрийский физиолог знает, что величие гиены проявляется ночью.

Так же и величие человека по имени Амин Эль Омра проявлялось ночью, как морской камень обретает истинную окраску и переливы в проточной воде.

Тысячи тысяч рабов шли на торги, несли на предплечьях выжженные знаки Амина, торговцы прямо на рыночных помостах проверяли мужество юношей и девственность девушек — и все живое имело твердую цену.

Менялы и златокузнецы брали в оборот и в работу красное золото из его тайных приисков. Цветущие юноши шли по военным дорогам и падали в междоусобных схватках, стоило Амину пролить несколько капель вина на шелковый рукав, расшитый странными птицами, светящимися в темноте. Безымянные корабли приставали в чумных портах, изрыгая из трюмов черное дерево, диковинных зверей, невольников из всех частей света, пряности, драгоценное оружие, ткани и благовония, одна капля которых вызывает кровотечение, похоть или видения наяву.

Амин Эль Омра гнушался женщин — сама мысль о продолжении рода была ему ненавистна. Как смеет существовать сгусток плоти, способный сказать: во мне твоя кровь, отец!

В его доме не было женской половины. Место женской половины было отдано той части сада, куда он приказал свезти окаменелые деревья из пустыни, — и мертвые ветви тянулись в небо, как нищие, но не получали подаяния. Амин Эль Омра ненавидел волосы на лице и груди и свел их особой пастой, рецепт которой ему открыли евреи из Хивы, которым запрещено касаться щек железным лезвием. Волосы на щеках и над губою — то же самое, что трава на твоей могиле, — они признак возраста и времени, так писал Амин Эль Омра. И лицо его отражалось в Александрийском зеркале Страшной Матери, взятом из храма во время набега — лицо без имени и без изъяна — как лунный диск в кувшине для омовения — лишь коричная родинка слева над губой, как сердцевидное зернышко зрелого яблока, отмечало его. Он знал наизусть Коран, Тору и Новый Завет, нарушая заветы каждой из Книг, чтобы ни одна буква трех Книг не чувствовала себя обиженной.

Но убийства или заговора Амин Эль Омра не страшился — в его жилах текла кровь пророка, никто не решался пролить ее наземь. Говорили, что он может убить собеседника просто потому что он скучен и не красноречив. Он не соблюдал постов и открыто пил вино и брал с блюда щепоти зеленого меда гашишинов. Один старик дерзнул упрекнуть его за то, что своих врагов Амин норовит убить в спину, во сне или отравить. Амин рассмеялся и спросил: «Старик, я могу всё, хочешь я верну тебе молодость?» — «Как не хотеть, — вздохнул старик, — но разве ты — Бог, чтобы стереть с моего лица десятилетиями врезанные морщины?» Амин лишь смежил насурьмленные веки, и служители его сорвали с лица старика кожу скорняжным ножом, гладко выделали ее и набелили, как китайскую женскую маску. И послали страшный дар родным убитого — так что, воя на похоронах, они смогли увидеть лицо своего деда вечно юным и гладким, как золотое яблоко.

Имя Амина стало настолько горько и черно, что чистый человек не мог его произнести, не прополоскав рта соленой водой.

Трем страстям был подвержен Амин. Первой страстью была лютня — рубаб, из посеребренного конского черепа, с грифом удлиненным, как его трепетное горло. Этим инструментом Амин владел в совершенстве, пальцы его маленьких и слабых рук странствовали по струнам так, словно не имели костей.

Второй страстью его была каллиграфия.

Третья страсть — аравийские, персидские и варварийские кони.

Он один имел право повсеместно разводить и воспитывать их. Тысячи коней в самых отдаленных уголках земли носили на бедре то же клеймо, что и его рабы. Искусство начертания священных букв и искусство воспитания пустынных коней Амин Эль Омра сплел воедино, как жилы носорога в смазанной маслом плети, разрубающей одним ударом хребет вола.

Ему принадлежали пять колен арабских коней от пяти кобыл Соломона: сиглави, кохейлан, хамдани, абейан, и шестнадцать младших колен, и сто двадцать шесть безупречных разновидностей.

В предрассветные часы, когда над плоской белой крышей всходила звезда Зухра, звезда воров и любовников, Амин Эль Омра садился на краю крыши, брал чистый лист бумаги и с закрытыми глазами записывал советы о воспитании резвого жеребенка. Ветер приносил с востока красноватую пыль, которая скрипела на зубах и придавала глотку вкус ржавчины и крови. И в слепоте верная рука Амина не ведала, что выведет следующей строкой, — потому что красота начертания букв неотъемлема была для него от красоты поступи аравийской кобылицы. Так смешивались два искусства, как два голоса в одной песне:

«Первый месяц жеребенок под матерью и питается только ее молоком. Затем в продолжение пяти месяцев прибавляй козьего молока с кровью антилопы, сокола и человека, сколько выпьет.

Следующие шесть давай ему верблюжьего молока и пшеницу, моченую в воде с финиковой пастой.

Годовика отнимай от молока, пусть кормится только пшеницей, люцерной и чистой травой.

В два года бери его в работу, корми ячменем, как взрослого, но летом давай в полдень кашицу — возьми две горсти муки и мешай руками в воде, процеди и жидкую часть дай выпить. Показывай ему полет птиц, бег юношей, взмах кривого меча, приведи и дай ему слушать сладостный крик женщины в первую брачную ночь — тем укрепи тайную кость его сердца».

«Тростник, пригодный для изготовления каляма (стило для письма), должен быть по цвету красноватым, не волокнистым, но твердым, чернила следует приготовлять из хорошей сажи, вишневой камеди, пережженных в гончарной печи костей и перьев ворона, чернильных орешков и каменных квасцов».

«В три года клади коню на спину седло и приставь к нему легкого мальчика. Пусть учатся оба: дитя — искусству седока и конюха, а конь — искусству оставаться самим собой. Купай коня в чистом источнике и, глядя на него, не злоумышляй, не завидуй и не лги, чтобы не ослабели его сухожилия. Смотри, чтобы с самого рождения жеребенок стоял на солнце, тень вредна для лошади, но в жаркую погоду давай пить вволю воды. Пусть мальчик ездит на нем и водит его повсюду, среди домов, торжищ и могил, везде, где живут люди и звери, чтобы конь все видел и учился бесстрашию. Чтобы конем не овладели демоны, каждую ночь вплетай ему в гриву пучок перьев филина».

«Наилучшая бумага китайская, но хороша и самаркандская, лучший цвет имеет китайская бумага, ее можно получить, добавляя в бумажную массу шафран, хну, мужское семя и несколько капель чернил. Ахар — состав, которым пропитывают бумагу перед лощением, — должен содержать рисовый крахмал, и наноси его на бумагу очень бережно. Нож для обрезки каляма должен быть отточен так, чтобы даже взгляд на его лезвие вызывал глазную резь».

«Чистокровная кобылица должна иметь мужество вепря, глаза и рот газели и сердце гадюки, короткие и подвижные уши, сухую морду с развилками жил, ноздри такой же ширины, как пасть льва, прекрасные темные выпуклые глаза, подобные глазам любящей женщины, длинные, как у страуса, голени, с мускулами, как у верблюдицы-первогодки. Чистокровная кобылица — есть трижды по четыре. Четыре широкие: лоб, грудь, бедра и сочленения. Четыре длинные: шея, брюхо, пах, голени. Четыре короткие: крестец, уши, круп, хвост. Не говори, что это животное — моя лошадь, скажи, что оно — мой сын. Она бегает быстрее пустынного ветра. Быстрее, чем взгляд скользит по равнине. Она чиста, как золото в тигле. Ее взор ясен и зрение так остро, что она может читать твои мысли в темноте. Она догоняет на &ту сокола. Когда она слышит пение девушек, не знавших мужа, она ржет от радости, и свист стреяк лишь дразнит ее. Из рук женщин ежа выпрашивает лепешку, а врага бьет копытом в лицо. Когда она может бежать по желанию своего скорпионьего сердца, она проливает из глаз слезы радости. Для нее все едино — чисто ли небо или бурный ветер гончарной пылью застилает солнце, она — благородна и презирает ярость бури. Она обладает быстротой ласточки и тонкостью тростниковой флейты, она так легка, что могла бы станцевать на груди твоей спящей возлюбленной и не потревожить ее сна. Она понимает все, как сын Адама, ей недостает лишь языка».

«Костяная пластинка — подставка для обрезки тростника для каллиграфии — должна быть гладкой настолько, чтобы в ней отражалось лицо мастера. Вот что скажу тебе о пробе очиненного каляма — после обрезки калям должно протереть землей, взятой с могилы святого или блудницы, и испробовать его — написав им точку, которая должна получиться безупречной, как первое слово Бога».

Стоит ли говорить, что сотрясающие выжженную землю бесчисленные табуны коней Амина Эль Омра были подобны строкам вязи в суре Коней, «о Конях мчащихся и конях настигающих».

На люди Амин Эль Омра выезжал, закрывая лицо, как женщина, в долгих, любимых им, то черных, то белых шелках, потому что не терпел иных цветов, кроме угля и молока. Видны в прорези были лишь его глаза — серпы бровей над ними и ресницы, бросавшие кипарисовую тень на скулу.

Говорили, что тот, кто увидит его лицо, погибнет от мгновенного смертельного сгущения крови. За жгут платка заправлена была пурпурная ширазская роза, отверстая, как рот или гранат.

Он ехал на кобыле, белой, как буква «алиф», которую вели в поводу обнаженные эфиопы с полосками высушенной верблюжьей шерсти на лбу, которая делала их беспамятными и покорными.

Северный ребенок-раб с белыми волосами и глазами синими, как у мертвеца, вел на одной золотой цепи скованных вместе оскопленного барса и газель с выколотыми глазами.

Барс был оскоплен потому, что однажды мужскую силу Амина сравнили с силой барса. А газель была ослеплена потому, что его глаза уподобили ласковому взгляду газели. Ничто на земле не должно быть повторено, сказал Амин, и с животными сделали то, что сделали.

Амин не замечал ничего вокруг. Даже на спине кобылицы он сидел в позе каллиграфа: одна нога поджата — на вытянутом колене свиток, к луке особого седла приторочено золотое яйцо — чернильница. Кобыла имела столь плавный ход, что ни одна капля чернил не проливалась на землю.

Люди остерегались поднимать глаз на выезд. И смотрели в землю. Самые дерзкие видели лишь узкие змеиные носы высоких сапог, облекавших его ноги, как вторая кожа. И многие дивились, как в столь хрупком теле могла таиться кровь Пророка и такая власть, способная разорвать изнутри землю, как новое вино — негодный мех. Его запястье могла играючи сломать девочка, как хворостину, но черненое серебро защищало кости нечестивого властелина.

Вскоре Амин достиг всего мыслимого. Он стал совершенством. И понял, что нет Бога, кроме него.

На плоской крыше, звеневшей от остывающего дневного жара, после заката лежал Амин, обнаженный, как клинок, и гортанно повторял известные ему имена Бога прямо в ухо небу:

«Аллах. Аль-Мусаввир. Дающий образ. Аль-Джаббар. Гигантский. Аль-Халик. Творец. Ар-Рахим. Милосердный. Аль-Азиз. Могучий».

Кровь бросилась ему в лицо, и имя Бога он заменил на свое и крикнул:

«Амин. Аль-Муссаввир. Амин Аль-Джаббар. Амин Аль-Халик. Амин Ар-Рахим. Амин Аль-Азиз».

Но небо было пусто.

Небо не откликнулось на святотатство. И редкие облака продолжали бег меж звездами.

Тогда Амин Эль Омра засмеялся и заснул без Бога.

С той ночи стал его посещать однообразный сон — будто он, Бог Амин Эль Омра, стоит на вершине холма, воздев руку, и кричит в самое солнце: «Я-аалла!». Под солнцем, круглым, как белый бубен, течет узкая мутная и быстрая река, в которой бьются на камнях серебряные рыбы.

А у подножия холма многоголовой лавиной грохочут его безмерные табуны, согнанные со всех уголков вселенной, и подчиняются одному мановению его тонкой руки — куда прикажет, туда и повернут сотни, как один конь, — в этом есть сладость власти.

В такие ночи сторожевые гиены из сада собирались под кровлей дома и выкликали имя Амина Эль Омра — потому что любили его.

Однажды, когда причудливый выезд Князя Князей пронизывал базарную площадь, как игла — войлок, северный ребенок-раб поднял голову на господина и насмешливо сказал:

— Если ты Бог, прикажи всем своим коням повернуть направо.

Рыкнул искалеченный барс, забилась на привязи слепая газель, и впервые калям Амина вывел неверный росчерк до конца лощеного листа, загубив страницу.

Встали прислужники, изумились и ждали, когда господин прикажет убить смельчака.

Но глаза Амина были устремлены на рот северного ребенка-раба. Меж детскими губами, дразня, показался сухой раздвоенный язык змеи. И Амин понял, что с ним беседует сатана.

— Разве кони, носящие мое тавро, могут ослушаться моей воли? — спросил Амин.

— Я не знаю, — отвечал сатана, заправив за ухо белокурую прядь, — прикажи привести к тому холму, где мать родила тебя, твоих лучших коней. Сейчас, по весне, слева от холма разлилась узкая река. Пусть весь день кони стоят на солнце. А потом пусть их отпустят в свободный бег. Просто прикажи им повернуть не налево, к воде, а направо — к тебе. Пусть сбудется твой сон, Князь Князей. Я ведь не прошу тебя воскрешать мертвых или останавливать солнце. Лошади объяснят тебе, что значит быть Богом и каково главное свойство Бога.

— Будет так, — усмехнулся Амин, и сатана отошел от северного ребенка — тот заплакал и молочными зубами откусил змеиный язык, так что тот упал в пыль и стал извиваться, как червь, — более невольник никогда не тревожил разговорами своего господина.

Тем же вечером Амин разослал вестников по всем отдаленным местам и стал готовить все, что обещал сатане.

В урочный день тысячи коней были согнаны к подножию каменистого холма и томились под полным зноем, оглашая окрестности ржанием. В одиночку поднялся Амин Эль Омра на холм. Камни резали его босые ноги. Он был безоружен. И там, где некогда в муках под сенью шатра кричала его мать, Амин остановился и медленно открыл лицо, отворив ветру черты, тонкие, как возлюбленные им буквы Писания. Черная каплевидная жемчужина на ювелирном крючке отягощала мочку его уха.

По левую руку его ворочала камни река, и серебристые рыбы бились на порожистых отмелях — и каждая рыба казалась Амину человечьим зародышем, который пробивается к свету из распахнутой матки весенних вод. Когда настал час — табунщики погнали коней из загонов. Единой лавой, белой, медвяной, гнедой, с проседью двинулись неотвратимые табуны. Амин закрыл воспаленные глаза и крикнул «Ялла!» так, будто ему вырвали горло, и свободной рукой в афганских браслетах до локтя указал коням дорогу на безводную равнину — направо.

Но кони рвались к воде, обгоняя друг друга и визжа от жажды, будто сталь о точильный камень. Все кони, как единый конь, свернули налево, к желанной воде, не глядя на мановение руки Князя Князей. Оливковое лицо Амина Эль Омра стало бескровным и пепельным от позора. А кони скакали налево, налево, налево.

Я — не Бог?

Не выдержав посрамления, Амин бросился очертя голову вон с холма, желая лишь одного, чтобы непокорные кони растоптали его копытами, размыкали все кости, разнесли кровавые клочья плоти по высоленной земле.

В самую гущу табуна упал Амин.

Но сотни мудрых коней расступились на всем скаку — плавно обтекая коленопреклоненного человека, — и ни один из них не коснулся даже краешком копыта его мизинца или виска.

Только облака пыли, пахнущие зноем, полынью и конским потом оседали на его лице и плечах, делая Амина Эль Омра подобным глиняной статуе. В судороге бессилия Амин разорвал ногтями кожу на ребрах и сосцы — и кровь Пророка впервые пролилась наземь, и капли свернулись в пыли, как ягоды барбариса.

Он не помнил — час или миг прокатывались мимо него облачные гладкие тела коней, взметывались гривы, врывались в глинозем полумесяцы острых копыт.

Вот промчались последние — матки с жеребятами.

Тихо-тихо склонились конские шеи к воде — кони пили воду, отфыркивались, играли и не помнили, чье имя было выжжено на их шкуре железным клеймом.

Амин, дрожа от усталости, опустился на землю, покрытую узором трещин, как панцирь черепахи. Горечь сковала излучину губ, и язык высох, точно выползок змеи-ехидны.

«Я — Бог, — прошептал Амин. — Лошади сказали мне главное. Бог не всемогущ и не милосерден. Бог — одинок среди людей, лошадей и букв. Нет никого более одинокого, чем Бог. А значит мы — одно. Одиночество есть совершенство Бога».

Ему дали пить. И Амин пил из горсти теплую воду, не узнавая людей и не желая ни с кем говорить.

Пешком, как нищий, возвращался Амин, хозяин коней, в свой дом с плоской крышей.

Всего несколько дней пробыл он там, а после исчез, будто и не было, оставив все имущество и власть своим родичам, имена которых он забыл и которые после расселились повсеместно — из Аравии к Азовскому и Каспийским морям и далее, далее, далее.

Наследники не нашли в его доме с плоской крышей драгоценностей и редкостей. Сад оставался пустынен и безгласен. Лишь на краю кровли, в той стороне, где восходило солнце, лежал клочок китайской бумаги с последним признаком чистокровной арабской лошади:

«Ей нравятся деревья, зелень, проточная вода, приветствуя их, она ржет, и день утоления жажды есть день радости. Она не пьет, прежде чем не коснется воды копытом или губами, и пьет осторожно, как женщина подает грудь первенцу. Она берет воду из живого источника и никогда не оглядывается назад, даже если увидит в воде тень человека, сокола или льва».

Два коня у судьбы, один — опасность, другой — покой.

У жизни две части есть: та — ясность, а та — печаль.

Не брани меня, Бог, за родинку над верхней моей губой,

То клеймом последним отметила мою ясность Твоя печаль.

НАТАЛЬЯ БАЛЫКОВА

Проникновение

Рассказ

Туман появился неожиданно. Казалось, ветер принес его, как дым от костра. Сначала сквозь лобовое стекло Логинов заметил кусочек прозрачной дымчатой вуали, следующим порывом принесло клочок грязно-белой шерсти, потом сквозь автомобиль проплыло довольно большое облако с рваными краями. Туман наваливается и наматывается на Логинова, как сладкая вата на палочку. И вот уже джип вязнет в белесых влажных клубах, и дальше десяти метров ничего не видно.

Логинов уже целый час плутал среди одинаковых серых пятиэтажек, пытаясь отыскать нужный ему дом. Казалось, что уж если не половина, то добрая четверть города изъезжена вдоль и поперек. Темно-синий «маверик» был уже по уши в грязи, его хозяин безнадежно опаздывал надень рождения к другу, а огромная, как «Титаник», новостройка никак не выплывала из душного, словно пуховое одеяло, тумана. «Штирлиц провалил явку», — подумал Логинов и усмехнулся. Сколько раз он уже вот так попадал из-за своей врожденной неспособности ориентироваться!

Друг переехал в краснокирпичную высотку совсем недавно. Логинов был у него один раз — пару недель назад, когда в двух ещё пустых, отзывающихся эхом на каждое слово комнатах они — компания из четырех очень перспективных холостяков — отмечали новоселье. Надо, надо было тогда ещё узнать точный адрес! Но Вадим убедил его, что адрес всё равно ничего не даст — дом новый, даже табличку с номером еще не повесили.

Казалось, всё просто: здесь поворот, проезжаешь двор, арку, потом осторожно, тут ещё строительный мусор не убрали, — и вот он, дом. Других таких поблизости нет, так что не ошибешься. А если бы возникли проблемы, достаточно позвонить на мобильный другу, чтобы встретил…

Вот и встретились. «Извините, абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже», — вежливо и бесстрастно сообщает механическая девушка, и Логинов попусту гоняет «маверик» среди унылых серых хрущевок. И ведь некого спросить: как назло, на улице ни души — непогода согнала со скамеек даже старушек, и теперь они сидят в своих тесных квартирках, схлебывая с блюдечек горячий чай. Безграничная, как мировой океан, тоска уже подкралась к Логинову, навалилась на спину и сжала в своих тяжелых лапах. Ну, где же этот огромный дом? Растворился он, что ли, в мутной пелене, размешался в тумане, как крепкий кофе^ в молоке?

Стоп! Взвизгнули тормоза, и «маверик», обиженно буркнув, замер. Прямо из-под колес выскочила черная кошка — тощая, как палка копченой колбасы. Кошка отпрыгнула на обочину, посмотрела на Логинова умным светящимся взглядом и принялась с достоинством вылизывать лапу, демонстрируя тем самым поведение, не типичное для животного, едва не погибшего под колесами джипа. Да, одно к одному: теперь вот еще дорогу перебежала черная кошка.

Плюнуть бы на всё, вернуться домой, на диван перед телевизором, посмотреть футбол… но друг обидится. Да ещё подарок на заднем сиденье — боксерская груша. Если бы Логинову сказали, что всего лишь неделю спустя он попытается вернуться в этот не по-летнему сырой и грязный день, захочет опять увязнуть в тумане, встретить черную кошку… Он бы не то чтобы посмеялся — не смешно было ему, потерявшему всякую надежду добраться из пункта А в пункт В путнику, — послал бы того человека куда подальше и занимался бы своими делами дальше. И всё-таки, если бы ему рассказали, и если бы он поверил — бросил бы тогда родных, бизнес и, уж само собой, — день рождения, остался бы там, куда случайно привел его белый, как борода финского Санта-Клауса, туман…

В какой-то момент джип без видимой на то причины начал подтормаживать, как будто преодолевая сильное сопротивление. Логинову показалось, что автомобиль застревает и вот-вот совсем увязнет в густой и вязкой паутине. Ощущение было настолько реальным, что он даже вышел из машины — разумеется, изменений, достойных его внимания, в ландшафте не наблюдалось. Логинов на всякий случай обошел автомобиль со всех сторон, попинал колеса и, уже собираясь садиться за руль, заметил идущую навстречу женщину. Лет тридцати с небольшим, высокая, она только что вышла из подъезда. Логинов шагнул навстречу.

— Извините. Вы, наверное, не знаете, но всё же…

Женщина вздрогнула. Она не вскрикнула, не отшатнулась назад, но Логинов заметил, как от испуга задрожали ресницы, а тонкие длинные пальцы попытались поправить несуществующий воротничок. В тот же момент Логинов почувствовал терпкий, странно знакомый запах — и тут же вспомнил, как мальчишкой снимал с травы божьих коровок и пытался соблазнить их далеким небом и сладкими небесными конфетами, а они пачкали ладони желтой жидкостью.

— Простите, я вас испугал. Это всё туман — ничего не видно… Понимаете, я ищу дом. Адреса у меня нет, но он должен быть в этом районе один такой — высокий, из красного кирпича.

Красивая. Даже очень красивая. Высокая, и это темно-синее платье ей очень идет. Светлые, слегка волнистые волосы нарочито небрежно перехвачены у затылка, и, кажется, тряхни она головой, заколка выпадет, и спрятанное прежде солнце упадет на плечи, осветит лицо.

— Ну что вы, туман здесь ни при чем. А дом — там. Видите арку? — она кивнула куда-то вправо. — Где кончается дорога. Вам туда. Проедете сквозь арку, и сразу всё увидите… Вы меня понимаете?

Так бывает — из миллиона встреч есть одна такая, когда понимаешь: всё, нужно остановиться. Застыть, замереть, оцепенеть. Не важны ни события, ни масштаб происходящего — будь то квартирная кража в соседнем подъезде или вселенский потоп. Пусть мир катится куда захочет — тебе уже нет до него дела… Логинов вслушался в этот голос, упал в него с такой головокружительной быстротой, как когда-то падал с моста, привязанный за ноги тарзанкой. Он только успел понять что-то про арку.

— Спасибо. Может, мы ещё встретимся? Я, когда поеду назад, скорее всего, опять заблужусь. Вы ведь мне поможете? — шутка получилась неуклюжая, как бабушкин колченогий комод.

— Мы с вами не встретимся никогда. Вы не сможете найти это место, — улыбнулась незнакомка.

И, наконец-то поймав её мягкий (такие глаза необычные, как будто бархатные) взгляд, он понял, что это жестокая, обидно непоправимая правда.

— Ты же знаешь, что если так далеко убегать, можно не вернуться. Ну, пойдем домой, — это уже относилось к черной кошке, которая тем временем выскочила из тумана.

Кошка уселась возле ног женщины и приподняла передние лапы, как если бы она была человеком и предлагала взять себя под руку.

«Та самая», — автоматически отметил Логинов, усаживаясь за руль автомобиля… Уезжая, он не мог оторвать взгляда от зеркала заднего обзора. Запомнилось, как женщина и кошка смотрели ему вслед. Но уже через мгновение силуэты стали расплывчатыми, а потом туман проглотил их.

Всё оказалось так, как она сказала. Арка (еле заметный в тумане просвет) — и, почти сразу — дом, на поиски которого ушло столько времени. Выезжая из-под каменного свода, Логинов опять почувствовал, как будто машину что-то удерживает: всё-таки придется завтра же отогнать её на сервис.

Он успел. Он даже оказался не последним: ждали ещё одноклассника Вадима, который прилетал вечерним рейсом из Москвы. Логинов не стал никому рассказывать о том, как долго искал нужный ему, официально несуществующий ещё адрес. Он только поинтересовался у Вадима, зачем тот отключил сотовый.

Друг сделал удивленные глаза: мобильник всё время висел у него на поясе. «Это ты всё время был недоступен. Я набирал тебя раз десять!»

Пока остальные гости праздновали день рождения, Логинов рассеянно курил на балконе. Перед его глазами, как на стоп-кадре, стояла картина: женщина и кошка, отраженные зеркалом заднего обзора…

Почти неделю он пытался прогнать наваждение, с одинаковым неуспехом то придумывая для себя якобы неотложные дела, то просто валяясь на диване перед телевизором. Ничего не выходило: образы приходили из тумана и тревожили его даже по ночам, разрывая некрепкую ткань беспокойного сна. Логинов отменил поездку в Москву, отложил отпуск…

Он не мог пяти минут посидеть спокойно — ходил по квартире, забывая о стенах, и даже удивлялся, если вдруг натыкался на них. Потребность вновь увидеть незнакомку была сродни наркотической зависимости, Логинов чувствовал её почти физически. Ощущение, как будто тебя привязали невидимыми канатами и теперь медленно, но верно натягивают веревки. Тянут и тянут, наматывая нервы, словно струны на невидимые колки… Логинову казалось, что единственная возможность вернуться к прежней нормальной жизни — найти место, где он встретил светловолосую женщину с темным тревожным взглядом. Это не казалось сложным: Вадим живет совсем рядом, нужно просто вернуться к его дому и обшарить всё вокруг.

В субботу утром Логинов отправился на поиски. Сердце его рыдало и разрывалось от горя. Потому что он уже знал, что никого не найдет, — даже кошка не выпрыгнет из высокой травы. Потому что случаются в жизни вещи, которые нельзя повторить. Знала это и женщина, знала уже в тот момент, когда сказала, что больше они не встретятся, когда намекнула Логинову, что у него только один шанс остаться, а он не понял и уехал…

Логинов тогда и не заметил, что дом какой-то особенный. Было, правда, ощущение, что здесь что-то не так, но он решил — показалось. Списал на чувства: эмоции это всё, парень, состояние аффекта, так сказать. Только сейчас, бросив джип на случайном в зелени двора, закатанном в асфальт пятачке (а вдруг пешком — получится?), в поисках тихого тупика, он пытался вспомнить: а были ли у дома окна? Окна были, но какие! Круглые, с матовыми выпуклыми стеклами, что делало дом похожим на гигантское насекомое. Припоминались и другие странности: например, стеклянные раздвижные двери, а также крыша в форме купола — ну, это ещё ладно. Но круглые окна! Логинов ещё ни разу не видел в Уфе ни одного, подобного этому, жилого дома, однако тогда, в размытом, захваченном и охмуренном туманом городе, эта архитектурная особенность показалась ему необычной, но всё же допустимой…

Сколько прошло времени, Логинову было не интересно. Но солнце уже побывало в зените и теперь плавно склонялось к закату. Старые хрущевки нехотя расступались, необычного дома среди них не было. Логинов расспросил уже с десяток местных жителей — но они не понимали, о чём идет речь. Никто не мог ему помочь. Дом как сквозь землю провалился. Логинов пытался повторить свой путь сюда, вспомнить любые, даже самые незначительные детали. Но ничто не давало результата. Кажется, около дома была аллея из каких-то хвойных (возможно, пихта), однако, как он ни искал, в этом районе даже елок-то не росло.

А может, ничего этого не было? Как все нормальные люди, Логинов время от времени сомневался в своей нормальности. А если он заснул в машине, и всё — дом, женщина, кошка — только пригрезилось ему во сне? Потом он проснулся и поехал к другу, и сон показался ему реальностью… «Постой-ка, — пробормотал Логинов, уже нисколько не заботясь о том, что прохожие могут услышать, как он разговаривает сам с собой. — Ты ведь можешь это проверить!». Он вспомнил, как, разговаривая с женщиной, оборвал и автоматически крутил в руках побег этой самой пихты. Логинов обнаружил это только за рулем, потому что веточка мешала ему вести машину, и тогда, не желая впускать в салон холодный воздух (за бортом как-никак было плюс пятнадцать), забросил растение куда-то на заднее сиденье. Если всё это ему не приснилось, ветка должна быть в машине!

Логинов отыскал её в правом заднем углу, между самим сиденьем и его спинкой. Тонкие, длиною около десяти сантиметров, удивительно мягкие иголки. Очень светлая, цвета салата, зелень с приятным хвойным запахом. И — треугольная маленькая шишечка в развилке…

«Возможно, я опять сплю, — думал Логинов, возвращаясь домой. — Существует также вероятность, что я сошел с ума. Нет, это никакая не пихта. И не елка. И не сосна, и не кедр, и не можжевельник… таких деревьев вообще нет в природе. По крайней мере, в средней полосе России, и уж точно — в Уфе».

Это дерево, как и дом, и женщина, были не отсюда. Они появились из тумана, как на перекрестке двух миров, а потом туман снова унес их. Логинов не должен был туда попасть, но, по воле какой-то случайности, возможно даже, чьей-то прихоти, его пропустили. А потом быстренько, хоть и вежливо (тем более он и не сопротивлялся) выпроводили восвояси. «Никогда», — вспомнил Логинов слова женщины. Никогда он не сможет вернуться назад. Слишком поздно он понял, что ошибся, что должен был остаться там, в тумане.

Запахло божьими коровками…

2

ЛИЧНОСТИ ИДЕИ МЫСЛИ

ВЛАДИМИР ЦАПЛИН

Разумное, но не мыслящее

Слово «цивилизация» многозначно. Цивилизациями называют сообщества людей, более или менее автономно развивающиеся в условиях относительной информационной и географической изоляции, отличающиеся какими-то общими случайно сформировавшимися признаками. Например, индо-восточная цивилизация, западная, исламская, иудео-христианская цивилизации и т. д. Цивилизациями иногда называют и сообщества древних или вымерших племен, изучаемые археологией, когда говорят, например, о цивилизации инков, исчезнувших с лица Земли относительно недавно, или шумеров. Подчас слово «цивилизация» используют даже биологи, чтобы иносказательно описать сосуществование больших популяций животных или насекомых, ведущих совместный и взаимозависимый образ жизни. Например, «цивилизацией» называют муравейник или термитник с их обитателями.

Слово «культура» также многозначно. Так называют искусственную среду обитания, созданную за какой-то ограниченный временной период или изолированным человеческим сообществом. Говорят, например, «культура палеолита», «культура бронзового века», «культура майя» или «культура древнего Китая» и т. п. Еще чаще культурой называют понятия и предметы, которые принято, руководствуясь условными эстетическими критериями, ассоциировать только со сферой искусства: живописью, музыкой, театром и т. п. Иногда культурой называют попросту воспитанность, умение себя вести в обществе, что, вообще говоря, мало отличается от дрессированности. В статье слова «цивилизация» и «культура» будут употребляться только в наиболее обобщенном смысле: земной цивилизацией называется множество всех людей планеты, наделенных разумностью, ведущих социальный образ жизни и живущих в искусственной материальной и интеллектуальной среде обитания, созданной ими за все время существования общественного образа жизни. Культурой называется созданная цивилизацией искусственная среда обитания.

Общественный образ жизни — синоним словосочетания социальный образ жизни. Причина человеческой социальности — в осознаваемой целесообразности совместной жизни, т. е. взаимопомощи и разделении функций по созданию условий для поддержания физического существования и следующей из этого возможности получения максимума комфортных ощущений каждым индивидуумом. То есть социальность людей — следствие разумности всех людей планеты, ставшая практически возможной благодаря физическому, анатомическому и функциональному подобию человеческих особей и относительно небольшому различию условий среды обитания: метеорологических (считая экстремальные), ландшафтных и атмосферных.

Общая продолжительность существования цивилизации может быть не меньшей, чем длительность существования всего человечества, т. е. неопределенно долгой. Началась она, в современных формах, порядка 50 тысяч лет назад, ее конец теряется в дымке бесконечно далекого будущего. Весь этот период объясняется достаточно просто, если за начальную точку отсчета принять уже существующими такие загадочные феномены, как «жизнь» и «разумность», и если речь пойдет о причинах возникновения и изменений цивилизации, а не о тех неисчислимых деталях, которыми она обросла за многие тысячелетия существования человека разумного. Говоря о будущем цивилизации, надо предположить, что не произойдет лавинообразного скатывания в конфликт самоуничтожения, фатальной тектонической или космической катастрофы. Первого можно избежать, сознательно изменив многое в существующих цивилизационных реалиях, а по поводу второго остается только вспомнить грустный анекдот, советующий в случае атомной войны завернуться в простыню и тихо ползти на кладбище — тихо, чтобы не создавать паники.

Слова «опасность самоуничтожения» — отнюдь не литературная гибербола. Профессор Сергей Капица сказал в интервью газете «Известия» по поводу своего 80-летия: «Я совершенно убежден, что все человечество… вступило в глубочайший кризис. Этот кризис с полной очевидностью виден в развитых странах во всех сферах — в образовании, культуре, науке, идеологии…. Новый кризис опаснее чумы и мировой войны». Вместе с тем это не фатальная ситуация, и ее преодоление требует только своеобразной интеллектуальной революции, бескровной, постепенной и относительно быстрой, если человечество поймет коренную причину кризиса и безальтернативность революции мышления до того, как ситуация станет необратимой.

Для понимания коренной причины надо вспомнить, что только разумность и мышление со всеми своими достоинствами и недостатками, какими бы они ни были, определяли поступки и мысли людей, формируя цивилизационную реальность. Никаких иных стимулов никогда не существовало и существовать не будет. Любые состояния цивилизации в любую эпоху, любые события и явления, взлеты и падения, заблуждения и прозрения, тупики и столкновения, кризисы и революции, ожидания и надежды… в прошлом, настоящем и будущем — отражение мышления людей и ничего больше. Говорят, что Марку Аврелию принадлежит изречение: «Наша жизнь — это то, во что ее превращают наши мысли». Так что идея далеко не нова. Следовательно, и наблюдаемый кризис цивилизации — хоть он никем и никогда сознательно не планировался — последствие конкретных представлений, которыми оперирует массовое мышление. Поэтому желание каких-то радикальных изменений в окружающих нас цивилизационных реалиях — безнадежно без предварительных изменений в массовом мышлении. Причем изменения в массовом мышлении не имеют ничего общего с распространением просвещения или с какой-то малопонятной «инерцией мышления». Тогда, казалось бы — в чем сложность? Ну, если надо, то с утра начнем думать-мыслить о другом и иначе…

Увы! Не получится!

Мозг — это не рука, например, мышцам которой безразлично, какой приказ выдает сознание: почеши в затылке, учтиво приподними шляпу или прихлопни комара! Мышление человека, став причиной появления и эволюции цивилизации, одновременно является самым мощным стимулом поведения — автономно, формируясь, развиваясь и «работая» по совершенно иным законам, чем все остальные органы человеческого тела[1]. И в преодолении непонимания этого — главная трудность проведения изменений!

Рассмотрим эти отличия последовательно.

Первое отличие в том, что разумность не появляется одновременно с рождением человека, как другие органы, а представляет собой лишь некую потенциальную возможность, которая может быть разбужена в человеке, если после рождения он попадает в специальные условия. Такими специальными, но минимальными условиями обычно бывают окружающие новорожденного люди. Если этих условий нет, то потенциальная способность к разумности не пробуждается — мышление не появляется, и человек остается обычным животным.

Второе отличие в том, что даже появившееся мышление может остаться на рудиментарном уровне, не развиваясь и не совершенствуясь в течение всей жизни, в отличие от всех других органов и систем. Если всем органам человека для развития и роста достаточны только органические питательные вещества, то, казалось бы, для развития мышления должны быть достаточны просвещение и профессионализация — аналоги питательных веществ. Но мышление, даже набитое только фактами просвещения и профессионализации, как правило остается практически неразвитым и примитивным. Э. Фромм пишет: «Существует жалкое суеверие, будто человек достигает знания действительности, усваивая как можно больше фактов….Разумеется, мышление само по себе — без знания фактов — это фикция, но и сама по себе «информация» может превратиться в такое же препятствие для мышления, как и ее отсутствие»[2]. Для развития и роста мышления требуется не столько совершенствование просвещения, сколько раннее привитие только таких представлений, которые — о каком бы явлении, событии или представлении конкретно ни шла речь, — характеризовалось бы рациональной, связной, единой, адекватной физическому миру основой, непредвзятым анализом достоверных причин складывающихся ситуаций, рассмотрением явлений как звеньев в цепи рациональных причинно-следственных связей, критическим отношением к стереотипам мышления и поведения, способностью к глубокому абстрагированию, сложным ассоциативным связям, и предполагало бы целью развития общества создание единой цивилизации, все члены которой будут избавлены от необходимости борьбы за выживание, обладать коллективистской психологией, индивидуальным разнообразием, руководствоваться во взаимоотношениях альтруизмом и гуманизмом. Только мышление, отвечающее таким требованиям, можно будет назвать полноценным мышлением!

Формирование полноценного мышления лишь в незначительной степени включает то, что традиционно принято называть воспитанием. Потому что воспитание направлено на привитие простейших правил совместного и совместимого проживания, компенсирующих проявления прорывающихся наружу индивидуальных животных инстинктов и практически не влияя на различия в принципах мышления, ограничиваясь умиротворяющими призывами к терпимости.

Третье отличие мышления от всех органов — самое главное и, добавим, роковое. Это отличие заключается в том, что в зависимости от того, какими принципами и представлениями будут руководствоваться люди, прививающие базовые понятия, мышление будет развиваться в различных направлениях и принимать совершенно различную, но уже взаимоисключающую, законченную и в дальнейшем неизменяемую форму! Это уникальное свойство мышления! На руке не появятся дополнительные пальцы, какие бы питательные вещества или диеты не использовать, какую бы нагрузку руке ни давать и какие бы условия не создавать. Максимум, чего можно добиться, — это гипертрофированного физического развития или дистрофии мышц, но все той же руки. Мышление же, формируемое взаимоисключающими представлениями, и развиваться будет в различных и, как правило, несовместимых направлениях. В итоге появляются носители «разных мышлений», образуя как бы разные популяции людей, которые при внешнем сходстве принципиально отличаются друг от друга. Что-то подобное кроманьонцам и неандертальцам, которые продолжительное время существовали одновременно, но относились к разным подвидам homo sapiens и враждовали друг с другом. Причем нельзя сказать, какое мышление лучше или хуже, так же, как нельзя сказать, какая рука лучше — левая или правая. Но никто не мешает проанализировать различие принципов и представлений, которые привели к появлению разных мышлений, и понять, какое из них объективно приводит к кризисному состоянию цивилизации и служит его обострению, а какое способно вывести цивилизацию из кризисного состояния и дать надежду на построение гармоничного человеческого общества[3].

Это различие не становится, разумеется, наследуемым качеством мышления и поэтому не может стать даже в малейшей степени основанием или оправданием для дискриминации, расизма или геноцида[4], но в каждый данный момент это различие — объективный природный факт! Поэтому можно утверждать, что разные мышления образуют на время жизни каждого поколения (не дольше!) разные «подвиды» homo sapiens, поведение которых, определяемое разными мышлениями, тоже будет различным в сходных ситуациях! В каждом следующем поколении будут меняться только группы людей, образующих эти «подвиды», становясь более или менее многочисленными и как-то меняя свою географию, но оставляя неизменным факт своего существования и причину деления. Ситуация в чем-то подобна распределению капель жира в кастрюле с супом, образующих островки на поверхности, которые могут сливаться или дробиться, оставаясь изолированными друг от друга. Никакое перемешивание не приведет к слиянию всех капель, так же, как никакие уговоры, агитации и пропаганда изменить подобную ситуацию в обществе не могут, потому что мотивами разного поведения будут самые сильные из существующих в природе стимулов — разные мышления, состояния которых уже мало от чего зависят. Поэтому в случаях взаимного пересечения, а это неизбежно в процессе роста мобильности и глобализации, отношение людей из разных групп друг к другу скорее всего будет враждебным или в лучшем случае настороженным. Несовместимость можно, конечно, держать в узде усилием воли и не проявлять враждебных эмоций, призывая себя и окружающих к терпимости, но такая ситуация всегда сохраняется лишь временно, выливаясь в конце концов в прямое столкновение, со всеми кошмарными последствиями. Фактически это и демонстрирует вся брутальная история человечества, достигшая сегодня состояния всеохватывающего кризиса: несовместимость разных «подвидов». И устойчиво гармонизировать отношения можно, только изменив содержание понятий, формирующих мышление. И альтернативы этому нет!

Вместо этого тем не менее — с древнейших времен до сегодняшнего дня — продолжаются поиски альтернатив, порождая сложнейшие и представленные огромным количеством людей институты, призванные не ликвидировать состояние интеллектуальной несовместимости — его просто не понимали и не понимают, — а предупредить или сгладить наиболее болезненные ее проявления, желательно, увы, за счет противостоящего человеческого сообщества. К ним относятся политика, дипломатия, юстиция, разведка-контрразведка, службы государственной безопасности, вооруженные силы, педагогика, национальная экономика и т. д. Причем число людей, представляющих любой, наугад выбранный институт, в десятки раз превышает численность людей, занятых во многих производственных или инновационных областях. Например, юстиция с разветвленными структурами, включающими судопроизводство, прокуратуру, адвокатуру, пенитенциарную систему и т. д. и т. п. Эту армию обслуживают многочисленные, национальные и международные организации — институты поддержания и утверждения существующей общественно-экономической системы и власти: при монархии — институты поддержки монархии, при демократии — так называемые «демократические институты», и т. д. С многочисленнейшими штатами людей, от дипломатических работников с советниками, экспертами, политологами, аналитиками, чиновниками, обслуживающим персоналом и т. д. до советов «мудрецов» или парламентских говорилен с многочисленным штатом и специально созданных учебных заведений, академий и «научно-исследовательских» институтов, где проводятся многочисленные «научные» исследования и защищаются полубессмысленные диссертации. А для оправдания и поддержки этого нелепейшего сооружения (понимают это олицетворяющие ее люди или нет — не важно) созданы специальные силовые структуры, предназначенные страхом подавлять стихийное возмущение людей. И всю эту паразитирующую ораву, ничего не создающую ни в материальном, ни в интеллектуальном плане, вынуждено кормить и содержать все остальное работающее человечество, причем обеспечивая им далеко не самый низкий уровень жизни[5]! Но ведь и сама демократия — эта «худшая форма общественного устройства… если не считать всех остальных», как иронически отметил Уинстон Черчилль, пришла на смену монархии, авторитаризму и диктатуре не вследствие прогресса знаний и технологий: демократия существовала уже в Древней Греции. Власти предержащие пришли к выводу, что придется считаться с тем, что разные «подвиды» человека очень хотят сохранять свою «самобытность» мышления, рассчитывать на свою часть общественного пирога и принимать участие в управлении обществом наравне со всеми, а еще лучше, если надо всеми. И если им не пойти навстречу, то все рухнет в результате всеобщей потасовки и кровавого хаоса. В итоге «учредили» демократию и сопутствующие ей институты вроде выборности, свободы слова и т. д., но, как и прежде, это стало попыткой лечения симптома, а не заболевания, потому что мышления остаются разными и несовместимыми. Взаимная враждебность не исчезла, а была лишь загнана внутрь, и стабильность всегда удавалось поддерживать только манипуляцией сознанием, становящейся зомбированием, а также устрашением и силой. Очевидно, что это только оттягивало развязку, а не исключало ее, и поэтому долго продолжаться так не могло: косметические процедуры оказывались все менее эффективными, и болезнь проступала все явственнее. Это и чувствует все большее число людей, как приближающуюся угрозу кризиса цивилизации, о котором говорил профессор С. Капица…«Чувствуют», вместо того чтобы на минуту задуматься и понять, что для разрешения практически всех противоречий цивилизации достаточно просто разработать и создать структуру по формированию полноценного мышления, через которую в обязательном порядке должна проходить вся новая человеческая генерация! И это должно стать в такой же мере обязательным для каждого ребенка, каким сейчас является школьное образование[6].

Лучше всего проиллюстрировать сказанное простыми примерами. Общепринятым, но безотчетным и стихийным проявлением этого деления, которое большинству людей кажется не менее естественным, чем половые различия, является деление человечества на нации. Существование понятия «нация» пытаются объяснять чем угодно: от религии, экономики, общего языка и занимаемой территории до биологии и какой-то мистической «исторической памяти», но не очевидными различиями в прививаемых (уже после рождения, естественно!) базовых понятиях. При этом одновременно признается, что, с одной стороны, «понятие нации является причиной наиболее распространенного и, возможно, наиболее значимого источи-ка людских страданий в современном мире»[7], а с другой — что дать этому понятию определение невозможно. Констатируется лишь факт, что «нация существует, если значительная часть общества считает, что образует единую нацию или ведет себя как единая нация»[8].

Разные религии являются также ярким и общеизвестным образцом разных мышлений. Например, мусульмане и христиане[9]. Общий стиль религиозного мышления, который можно охарактеризовать конформизмом, некритичностью и т. д., является для них, конечно, общим, но предметная часть мышления у них является разной и несовместимой. Разные мышления сформировались такими в результате того, что в свое время мышление мусульман «вскармливали» одними представлениями, а христиан — другими, и это явилось определяющим. Так как разные мышления претендуют на одно и то же место в обществе, то возникновение враждебности между группами неизбежно. Несовместимость по-разному сформированных мышлений непреодолима, хотя бы они и были прекрасно осведомлены о «чужих» ценностях, что, кстати, часто и бывает!

Можно привести немалое количество и других примеров, но и так очевидно, что равноправное сосуществование противоположных представлений в одном мышлении невозможно! Поэтому наивно считать уже сформировавшееся мышление некоторой свободной структурой, которой при необходимости можно придать любую новую форму и, соответственно, изменить поведение. Мышление, в отличие от памяти, — это не копилка, которой все равно, какие монеты в нее бросают: американские центы или монгольские тугрики. Мышление, еще раз повторим, — ведущий стимул поведения, и поступки людей определяются типом мышления, а не очевидной целесообразностью или простой информированностью. Приходится только констатировать, что это природное свойство механизма мышления, хотя сам механизм мышления остается неизвестным. Если мышление раздваивается, уподобляясь сиамским близнецам, то это состояние является уже психическим заболеванием, шизофренией, ведущей к распаду личности. Единственное, что доступно, — это заставить человека вести себя иначе, чем диктует ему сформированное мышление, но сделать это можно только силой или устрашением. Однако даже эти меры далеко не всегда оказываются действенными, о чем свидетельствует готовность пойти на самоуничтожение по указанию уже сформированного мышления: староверы, камикадзе, террористы-самоубийцы, идейные борцы, военнослужащие и т. д. Таким образом, и свобода воли — свобода выбора, которой якобы обладает мышление, — в значительной степени миф, т. к. она ограничена той формой, которую приняло сформировавшееся мышление.

Из сказанного вновь следует, что совместное существование особей с по-разному сформированным мышлением всегда выливалось в бесчисленное множество взаимонепониманий, противоречий и столкновений, которые и определили кризис современной цивилизации. И гармонизировать их отношения нельзя до тех пор, пока мышления остаются различными.

Вывод очевидный: разрешение всех существующих между людьми противоречий и построение гармоничной единой Интеллектуальной цивилизации в будущем зависит только от того, удастся ли людям найти и внедрить единую, адекватную реальности и идеалам форму мышления для всех жителей Земли, которая выше названа полноценным мышлением. И более важной задачи у человечества нет и не будет. Любые иные меры и методы представляют собой разновидности либо психологического умиротворения, основанного на манипуляции мышлением, либо силового, но в любом случае оставаясь направленными на лечение манифестации заболевания, а не самого заболевания. При непонимании действительной причины существования противоречий даже искреннее желание гармонизировать отношения между людьми может привести в лучшем случае к временному улучшению положения в одном месте при неизбежном ухудшении в другом, ничего не меняя по существу и обрекая цивилизацию на бесперспективную и мучительную эволюцию.

Звучащее иногда предостережение, что переход к единой форме мышления породит роботоподобное единообразие людей, свидетельствует либо о непонимании неограниченных возможностей полноценного мышления, либо является просто демагогической уловкой, призванной скрыть приверженность принципу: «разделяй и властвуй», чтобы продолжать извлекать из существующего положения прямые материальные выгоды. Стоит добавить, что сегодняшнее разнообразие представлений, формирующих мышление, не является проявлением богатства мышления, а скорее, выявляет его ограниченность и узость, потому что в основном существующие представления не адекватны природе или обществу, и подчеркивание их мнимых преимуществ по сравнению с реальными возможностями полноценного мышления является либо ошибочным, либо злонамеренным.

Частным свидетельством неадекватности существующих представлений, которые формируют мышление современного человека, является легковесное отношение к науке, удивительная всеядность людей, готовых принимать на веру откровения заведомой лженауки и ненауки[10]. Было бы не очень трагично, если бы люди в своей массе не понимали только конкретных научных фактов и их связи, т. к. это действительно требует специального образования. Но они не понимают некоторых общих принципов, которые никакого специального образования не требуют, но позволяют отделить научное знание от болтовни, которая выдает себя за науку. К числу этих общих принципов относятся положения, что в науке вопросы истинности не голосуются, а доказываются, существенны не «точки зрения», а рациональная логика, осмысленной является ссылка не на научные звания, а на строго поставленные эксперименты, не на эмоции, а на достоверные факты и законы природы. В то же время для многих людей достаточно, чтобы говорящий провозгласил себя специалистом в каких-то вопросах, а критически мыслить самим не обязательно, хотя речь идет о явлениях, знакомых всем из повседневной жизни. В утверждениях, что во всем надо быть «специалистом», преобладают снобизм и лукавство, призванные скрыть собственное непонимание того, о чем идет речь, или карьерные соображения. На самом деле требование быть специалистом применимо к узкопрофессиональным вопросам, как правило — производственным или естественно-научным, требующим специальной подготовки и знания весьма непростых экспериментальных и теоретических фактов и их связи. Практически во всех остальных случаях понятие «специалист» является не более, чем демагогическим прикрытием собственной бесплодности. Эрих Фромм писал: «Значительный сектор нашей культуры имеет единственную функцию: затуманивать все основные вопросы личной и общественной жизни, все психологические, экономические, политические и моральные проблемы. Один из видов дымовой завесы представляет собой утверждение, что эти проблемы слишком сложны, что среднему человеку их не понять. На самом деле… большинство проблем личной и общественной жизни очень просто, настолько просто, что понять их мог бы практически каждый. Их изображают — и зачастую умышленно — настолько сложными для того, чтобы показать, будто разобраться в них может только «специалист» да и то лишь в своей узкой области; и это отбивает у людей смелость и желание думать самим, подрывает их веру в свою способность размышлять о насущных проблемах»[11]. Сочетание цинизма и наивности весьма типично для современного индивида, а результатом этого сочетания становится боязнь собственного мышления, собственных решений. Никогда не нужно бояться начинать делать то, что ранее никогда не делали. Помните, что Ноев ковчег был построен любителем — профессионалы построили «Титаник»!

Разновидностью упомянутых «специалистов» являются представители так называемых гуманитарных наук, с их искусственными классификациями, терминами — семантическими монстрами[12], тривиальными исследованиями, надуманными обобщениями и необоснованными претензиями на объективность анализа и достоверность прогнозов. Все так называемые гуманитарные «науки» умышленно изображаются требующими знания каких-то особых тонкостей, понятных только «специалисту» и предполагающих специальное образование. Подчеркну, что речь идет не о гуманитарных видах деятельности, которые занимают равноправное и иногда ведущее место в человеческой жизни, а именно о том, что высокомерно осмеливается называть себя наукой, таковой не являясь принципиально. Как заметил Александр Розов в своей публикации в ЖЖ[13] по поводу одной из статей автора, «гуманитарные науки — это, по существу, эклектичный набор мифов, происходящий из разнообразных религиозно-мистических культов и не имеющих с наукой ничего общего. Человеческий социум — это система объективно существующих материальных и информационных объектов и потоков, и ничего больше. В нем действуют ровно те же закономерности, что и в любой природной или технической системе подобного класса. Управлять этой системой на основании культовых суеверий — все равно, что создавать авиацию по описаниям полетов на метле из книг про Гарри Поттера».

Кроме того, необоснованное желание приобщиться к науке порождает массовый паразитизм, отвлекая людей от общеполезного труда и создавая то, что можно назвать «гуманитарным шумом», который только дезориентирует остальных. Желание приобщиться (но не трудиться!) — не удивительно, потому что наука (если это НАУКА!) — наиболее достойный вид человеческой деятельности и почти единственный, не зависящий от представлений, формирующих мышление, потому что наука занимается установлением объективных закономерностей, т. е. не зависящих от политики, мнений, иррациональных представлений, эмоций или авторитетов. Сознательный, а тем более маскирующийся паразитизм был всегда безнравственен, понимают это или нет сами олицетворяющие его люди. Ситуация подобна той, которая сложилась в XVI веке с отношением к нищенствующим монашеским орденам, приписывавшим себе «важнейшую» функцию — служение богу, заставляя за это себя кормить и содержать. Уже упоминавшийся Э. Фромм отмечает: «К концу средних веков… развилось новое отношение к работе — настолько требовательное, что… возникло возмущение экономической неэффективностью церковных учреждений. Нищенствующие монашеские ордена вызывали негодование: раз они непроизводительны — они безнравственны. Продуктивность приобрела роль одной из высочайших моральных ценностей»[14]. К религии, которая до сих пор продолжает порождать армии паразитов, сегодня присоединилось не меньшее число «научных гуманитариев», которые изо всех сил стараются выдать свою бесплодную деятельность за очень важный для остальных людей труд. Одним из примеров, характеризующих такой вид деятельности, только усиливающей интеллектуальный разброд среди людей, является одновременное сосуществование разных, часто откровенно иррациональных, мировоззрений — воззрений на мир. То есть нормальным считается существование нескольких разных «воззрений на мир», представленных в единственном «экземпляре»?! Другими словами, вопреки очевидной единственности цепи причинно-следственных связей, соответствующих единственному существующему миру, составной частью которого и является разумная цивилизация, — их можно просто придумать, а потом назвать это своим мировоззрением и собирать сторонников под свои знамена! Если бы в математике одновременно существовали разные ответы для одного и того же уравнения в зависимости от метода решения, то кроме вывода, что все решения заведомо неверны, ничего не последовало бы. Точно так же разные мировоззрения все заведомо неправильны, и формально демонстрируемая терпимость к плюрализму мнений фактически провоцирует дополнительные столкновения между отдельными людьми и служит накоплению противоречий между социумами. Попытка формулирования законченного адекватного мировоззрения, кроме требований безусловной рациональности и материалистичности общего подхода, является преждевременной: достоверных знаний о процессах и устройстве Вселенной явно недостаточно. Задача в том, чтобы добиваться понимания деталей, внутренней связности и максимальной глубины знаний об устройстве и закономерностях мира и создания условий для появления адекватного и рационального мировоззрения. Тогда для серьезного взаимонепонимания людей просто не стало бы объективной основы, как и для существования «спецов», умеющих только высказывать «разные мнения».

Из всего сказанного следует и ранее звучавший вывод: представления, формирующие полноценное мышление, предполагают, что к обществу нужно подходить, как к обычному природному объекту, т. е. применять те же методы, критерии и оценки, которые давно стали общепризнанными в естественно-научных исследованиях. Не выдавать желаемое или придуманное за действительное, не допускать метафизических вывертов, говоря о сути человека, прошлом Вселенной, истории, жизни и разуме; строго следить за тем, чтобы выдвигаемые гипотезы не противоречили законам природы, достоверно установленным фактам, рациональной и естественно-научной логике, констатируя в остальных случаях свое персональное или принципиальное незнание. Нужно сознательно избегать всего, что было бы намеком на наукообразие, характерное для «специалистов» и «научных гуманитариев». Продолжающееся применение к общественной жизни методов гуманитарных «наук», основанных на надуманных классификациях, метафизических «закономерностях» или на идеалистической утопии, только мешающих пониманию законов развития мышления, ни к чему, кроме дальнейшего накопления неразрешимых противоречий, не приводило, не приводит и не приведет, обрекая цивилизацию на бесперспективное будущее. Видимо, не будет такой уж гиперболой утверждение, что на Земле живет разумное, но фактически не мыслящее человечество, не способное осознать не только причину этой ситуации, но даже сам факт ее существования, хотя и то, и другое лежит практически на поверхности. В то же время знание закономерностей развития мышления и возможностей его адекватного формирования в будущем внушает надежду на понимание этой причины достаточным количеством людей. Других альтернатив у человечества нет, если оно не хочет остаться только сборищем вечно ноющих, мучающихся и мятущихся машин для саморепликации. Разумность — это «недоразумение природы» — необходимо полностью использовать для гармоничной жизни и максимального количества получаемых каждым человеком положительных эмоций. Тогда не останется ни одного принципиального препятствия для постепенного разрешения всех накопившихся противоречий, быстрого и сознательного построения на Земле гармоничного единого общества — Интеллектуальной Цивилизации.

3

ИНФОРМАТОРИЙ

«Интерпресскон 2009»

Хотите встретиться и пообщаться с любимыми писателями-фантастами?

Вы задумывались над тем, что ролевая игра неотделима от ее литературного сценария, а сценарий — от того произведения, по которому создан? Поговорите с автором!

Вы — художник? Хотите показать свои рисунки известным художникам, получить совет профессионала?

Вы пишете? Хотите услышать, что думают о ваших рассказах и сценариях мэтры фантастического жанра?

ЭТО РЕАЛЬНО НА КОНГРЕССЕ ФАНТАСТИКИ «ИНТЕРПРЕССКОН»!

Юбилейный, ДВАДЦАТЫЙ «ИНТЕРПРЕССКОН», старейший из российских конвентов фантастики пройдет под Петербургом, в одном из пансионатов на берегу Финского залива с 30 апреля по 3 мая 2009 года.

В 2009 году совместно с «Интерпрессконом», впервые в России пройдет также юбилейный пятнадцатый конвент стран Балтийского моря «БАЛТКОН» (BALTCON).

«Интерпресскон» — это возможность лично пообщаться с ведущими писателями-фантастами России и СНГ, создателями киноблокбастеров, сценаристами популярных компьютерных и настольных игр, мастерами ролевых игр на литературные темы. «Интерпресскон» — это многочисленные презентации и семинары, доклады и дискуссии, концерты и банкеты, это традиционный «Пикник на обочине» с зажаренной на костре корюшкой и «пивные» вечеринки. Это уникальная возможность для начинающих авторов установить деловые контакты с издателями, перенять опыт старших коллег по цеху, составляющих славу российской фантастики.

На «Интерпрессконе» вручаются самые популярные премии в области фантастики: «Бронзовая улитка», присуждаемая лично Борисом Стругацким, почетным президентом конвента; премия имени Александра Беляева за лучшие научно-художественные произведения; присуждаемая участниками конвента премия «Интерпресскон».

Как и в прошлом году, будут работать Литературные Студии для молодых писателей-фантастов.

По результатам работы студий ежегодно выпускается сборник, составленный из произведений молодых авторов, рекомендованных руководителями студий, ведущими российскими фантастами.

В программу «Интерпресскона» традиционно включены доклады и дискуссии, посвященные актуальным проблемам современной фантастики и истории жанра, презентации издательств и книжных серий, концерты и кинопоказы, большой и разнообразный блок ролевых игр, награждение финалистов конкурса «Фанткритик» и литературные чтения, на которых известные писатели будут читать свои новые произведения.

«ИНТЕРПРЕССКОН» в интернете:

www.interpresscon.ru;rusf.ru/interpresscon;

Адрес электронной почты:

2009@interpresscon.ru

Оргкомитет «ИНТЕРПРЕССКОНА»:

Председатель оргкомитета Александр Сидорович

Зам. председателя Андрей Ермолаев

Василий Владимирский

Владислав Гончаров.

Константин Гришин

Вадим Казаков

Святослав Логинов

Александр Олексенко

Александр Пирс

Николай Романецкий

Борис Сидюк

Андрей Синицин

Татьяна Тихонова

Сооснователь и Почетный председатель оргкомитета «Интерпресскона»

Борис Натанович СТРУГАЦКИЙ

«Литература — дело тихое, индивидуальное, изначально — совершаемое в одиночку. Писатель по определению — всегда один. Никто ему не поможет, никто его не продвинет, никто его не возвысит. Кроме единственного движителя, имя коему Дар Божий.

И может быть именно поэтому, чтобы он мог хоть ненадолго сбросить цепенящий груз этого одиночества, чтобы отдохнуть ему от этого проклятого одиночества — и следует для него устраивать такие вот сборища, как ИНТЕРПРЕССКОН».

Наши авторы

Наталья Балыкова родилась в маленьком городке в Башкирии. Еще в школе интересовалась литературой. Закончила филологический факультет Башкирского госуниверситета. Работает в области журналистики. Живет в Уфе.

Евгений Греп (род. в 1979 г. в г. Новокузнецк Кемеровской обл.). Закончил Сибирский государственный индустриальный университет (г. Новокузнецк). Публиковался в городских периодических изданиях, а так же в литературных сборниках КЛФ «Контакт». В 2004 г. издательство ACT выпустило сборник «Наброски с невозможного». Работает программистом.

Майк Гелприн (род. в 1961 г. в Ленинграде). Закончил Ленинградский политехнический институт. Публиковался в различных журналах России, Украины и США. В настоящее время живёт в Нью-Йорке. В нашем издании печатался неоднократно.

Феликс Максимов (род. 1976 г. в Москве). Учился на сценарном факультете ВГИКа. Были публикации в издательстве «Амфора» в серии «Фрам», в различных сборниках и альманахах. Работает переводчиком с французского языка. Живет в Москве.

Герберт Ноткин (род. в 1949 г.). Окончил Ленинградский политехнический институт и Государственные курсы иностранных языков. Работал в КБ, в НИИ, на заводе. Опубликованы переводы книг Гессе, Кафки и др. Первая «фантастическая» публикация — рассказ «Помеха» в журнале «Студенческий меридиан», 1987 г. В альманахе «Полдень, XXI век» печатался неоднократно. Живёт в Санкт-Петербурге.

Вячеслав Рыбаков (род. в 1954 г. в Ленинграде). Известный российский писатель и публицист. Автор множества книг, лауреат множества литературных премий. Выпускник восточного факультета Ленинградского университета. Живет в Санкт-Петербурге. Работает в Институте востоковедения.

Аделаида Фортель (псевдоним Инги Киркиж). Родилась в Ленинграде, окончила филологический факультет СПбГУ. Публиковалась в журналах и сборниках. В 2006 году в издательстве «Амадеус» вышла книга «О настоящем василиске». Успела побыть школьной учительницей, элитной нянькой, посудомойкой, логистом в нефтяной компании и канадским эмигрантом. Сейчас живет в Москве, пишет сценарии для телевидения и кино. В нашем издании печаталась неоднократно.

Владимир Цаплин (род. в 1941 г. в Москве). Окончил физический факультет МГУ. Работал в НИИ ядерной физики МГУ. С 1991 года живет в США. Был главным редактором и издателем газеты «Взгляд» в Нью-Йорке. Автор трех книг и множества статей в журналах. В альманахе «Полдень, XXI век» эссе В. Цаплина печатались неоднократно.

Примечания

1

Разумеется, мышление можно назвать «органом» только условно. Это скорее одно из исключительных свойств органа, которым является мозг.

2

«Бегство от свободы», часть 3

3

Предположение, что «проанализировать» объективно невозможно, потому что «анализировать» будет чье-то, уже сформированное определенным образом, мышление, — привадит только к кажущемуся противоречию со сказанным. Способность объективно проанализировать явление, увы, еще не означает способности вести себя в соответствии с анализом, а не мышлением. Примером может быть даже физик, лауреат Нобелевской премии, Филипп Фон Ленард (1862 — 1947), который сочетал ясность суждений в физике с ярым антисемитизмом, призывами к физической расправе с А. Эйнштейном и должностью личного советника Гитлера, или Фридрих Энгельс (1820–1895), друг и соратник К. Маркса, целиком разделявший его взгляды на капитализм, но не отказавшийся от доходов, которые ему давала семейная капиталистическая собственность. Что уж говорить о людях, с менее выраженными чертами интеллектуальной неординарности?

4

Но надо признать, что будучи отягощенным предрассудками и невежеством, именно это состояние и приводит реально к дискриминации, расизму и геноциду!

5

Это выглядит особенно нелепо в связи со старением населения во всех странах, опережающим ростом числа пенсионеров и угрозой все большей нехватки людей трудоспособного возраста для поддержания экономики.

6

Что касается старших поколений и реально существующей структуры цивилизации, то они будут продолжать функционировать в соответствии с существующими принципами в течение одного — двух поколений, пока постепенно не будут заменены структурами, соответствующими гармонично развивающемуся человечеству. Не забудем, что все определяется мышлением!

7

меморандум Кона

8

меморандум Кона

9

Аналогично политические противники, сторонники разных общественно-экономических систем и тд.

10

См. статью автора в майском, 2008 год, номере этого журнала.

11

«Бегство от свободы», 7-я глава

12

Как вам нравится, например, фрагмент фразы из труда одного современного профессора философии:…они превращают людей в своих рабов, проникая в их головы и создавая…мировоззренческие системы в виде автореферентных самовоспроизводящихся программ…идеи способны лишить человека рефлексии, самокритичности, пробабилизма, фаллибилизма, открытого и свободного мышления… Что-что, а «открытое и свободное мышление» после таких фраз закончится навсегда!

13

http://alex-rozoff.livejournal.com/8019.html

14

«Бегство от свободы», 3-я глава

Content

Романецкий Николай и др Полдень XXI век 2009 № 03

ПОЛДЕНЬ, XXI век Март (51) 2009

Колонка дежурного по номеру

1 ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ

ВЯЧЕСЛАВ РЫБАКОВ Стажеры как предчувствие Повесть

СЦЕНА 1. ИНТ. РЕЖИССЕРСКАЯ. ДЕНЬ

СЦЕНА 2. ИНТ. С ДОСТРОЙКОЙ. КАФЕ «ПЕТУШКИ». ВЕЧЕР

СЦЕНА 4. ИНТ. ТЕЛЕСТУДИЯ. ДЕНЬ

СЦЕНА 5. ЭКС. С ДОСТРОЙКОЙ, КОМП. ГРАФИКА. КОСМОДРОМ МИРЗА-ЧАРЛЕ. РУССКИЙ МАЛЬЧИК. ДЕНЬ

СЦЕНА 6. ИНТ. ВЕСТИБЮЛЬ ГОСТИНИЦЫ. ДЕНЬ

СЦЕНА 7. ИНТ. ГОСТИНИЦА, ТРИСТА ШЕСТОЙ НОМЕР. ВЕЧЕР

СЦЕНА 8. ИНТ. ГОСТИНИЦА, ТРИСТА ШЕСТОЙ НОМЕР. РАННЯЯ НОЧЬ

СЦЕНА 9. ЭКС. ГОРОДСКОЙ ПРОСПЕКТ. ВЕЧЕР

СЦЕНА 10. ИНТ. ЖИЛИЩЕ ЮРЫ. НОЧЬ

СЦЕНА 11. ИНТ. СЪЕМОЧНЫЙ ПАВИЛЬОН. УТРО

СЦЕНА 11. ИНТ. С ДОСТРОЙКОЙ. МАРС. АСТРОНОМЫ. ДЕНЬ

СЦЕНА 12. ЭКС. С ДОСТРОЙКОЙ, КОМП. ГРАФИКА. МАРС. СТАРАЯ БАЗА. РАННИЙ ВЕЧЕР

СЦЕНА 13. ИНТ. С ДОСТРОЙКОЙ. МАРС. СОБРАНИЕ АКТИВА. ДЕНЬ

СЦЕНА 14. ЭКС. ГОРОДСКОЙ ПРОСПЕКТ. ВЕЧЕР

СЦЕНА 15. ИНТ. С ДОСТРОЙКОЙ. КАФЕ «ПЕТУШКИ». ВЕЧЕР

СЦЕНА 16. ИНТ. С ДОСТРОЙКОЙ. БАМБЕРГА. ДЕНЬ

СЦЕНА 17. ИНТ. КЕССОН ПЛАНЕТОЛЕТА «ТАХМАСИБ». ДЕНЬ

СЦЕНА 18. ИНТ. РУБКА ПЛАНЕТОЛЕТА «ТАХМАСИБ». ДЕНЬ

АДЕЛАИДА ФОРТЕЛЬ Буриданова царица Рассказ

ГЕРБЕРТ НОТКИН Гражданин Фаустофель Повесть

МАЙК ГЕЛПРИН Мастер Рассказ

ЕВГЕНИЙ ГРЕП Обычная профессия Рассказ

ФЕЛИКС МАКСИМОВ Амин Рассказ

НАТАЛЬЯ БАЛЫКОВА Проникновение Рассказ

2 ЛИЧНОСТИ ИДЕИ МЫСЛИ

ВЛАДИМИР ЦАПЛИН Разумное, но не мыслящее

3 ИНФОРМАТОРИЙ

«Интерпресскон 2009»

Наши авторы

Примечания