Успенский Эдуард Николаевич

Сказки

Эдуард Успенский

Сказки

От автора

Юные друзья! Обычно каждый читатель или слушатель заранее знает содержание сказки. Содержание, как правило, несложное. Однако, несмотря на свою незатейливость, сказки живут много лет. Даже много столетий.

Почему?

Потому, что сказки каждый раз рассказываются разными рассказчиками и по-разному.

Один рассказчик рассказывает сказку, выделяя весёлые эпизоды, другой нажимает на страшное, третий — на коварные измены и т. д.

Поэтому не удивляйтесь тому, что и я буду рассказывать каждую сказку по-своему.

Где-то я буду делать замечания по сюжету, где-то буду развивать эпизоды, где-то буду чрезмерно удивляться некоторым особо фантастическим местам.

Я делаю это для того, чтобы вам интереснее было читать. И если вам это покажется интересным, я буду рад. А если вы пойдёте в библиотеку и возьмёте много-много сборников сказок и будете читать их в подлиннике, я буду просто счастлив.

Иван — царский сын и Серый Волк

В одном тридесятом царстве, в триодиннадцатом государстве жил-был царь. Впрочем, там и помимо царя жило народу полным-полно. В основном всё крестьянский люд.

А рабочих там и всяких пролетариев не было. Иначе бы этому царю давно конец пришёл, свергли бы.

Звали царя по-разному. По одним источникам — Берендеем, по другим — Выславом, по третьим — Василием. А отчество у него было Андронович. И имел этот Берендей-Выслав-Василий (Анна-Мария-Гонсалес) Андронович трёх сыновей.

Младшего сынишку звали Иваном. Ростом этот сынишка был под два метра, а сил у него было столько, что он мог запросто лошадь на четвёртый этаж поднять. Жаль, что там с этажами плохо было. Все дома были низенькие.

Старшие братья и поздоровее были.

Например, средний сын Данила-царевич мог бы ударом кулака корову убить, если бы кто ему это позволил.

А старший сын Пётр-царевич однажды пытался кувалду на небо забросить. Кувалда вернулась и прямо ему по голове. Другого бы убило, а ему хоть бы что. Только выросла у него на голове шишка с кулак, а через неделю прошла, как и не было.

Да и сам царь-папа Выслав-Берендей-Василий Андронович на здоровье не жаловался. Он за обедом половину быка съедал.

А всё почему? Потому, что у них в саду на одной яблоне яблоки росли оздоровительные. От этих целебных яблок к царской семье здоровье и шло. А сад, надо сказать, у царя был замечательный. И всякие деревья там росли дорогие с плодами и без плодов. И лимоны там росли, и ананасы заморские, и птицы порхали яркие. Говорят, что где-то в дальнем углу сада было растение в деревянной кадушке, на котором солёные огурцы росли.

Но всё-таки ничего ценнее, чем оздоровительные яблочки, не было.

Так всё и шло. Только однажды папа-царь пошёл в свой сад за яблочком, глядит, а яблок меньше стало. Позвал он сыновей, и они стали думать.

— Это наши, — говорит старший, Пётр. — Больше некому.

— Конечно, наши, — согласился Данила. — У нас народ известно какой. Только оставь что без присмотра.

А младший сын промолчал. Не хотел плохо о народе думать.

— А вот мы поглядим, — говорит папа-царь. — Как у нас в хозяйстве кто здороветь начнёт, сразу и поймём, кто яблочки тырит.

День прошёл. Другой. Никто не здоровеет — ни конюхи, ни повара, ни другая какая прислуга. Как были все дохленькие вполноги, так и остались.

— Не наши, — решили братья и царь.

— А я что говорил? — сказал Иван-царевич. Хотя он ничего не говорил, а просто помалкивал.

— Раз не наши, значит, будем караулить, — решил царь-отец. — Сторожа поставим.

— Ага, — говорит недоверчивый сын Данила. — Вот сторож всё как раз и съест. У нас ведь как заведено: кто что сторожит, тот тем и торгует.

— М-да, — согласился папа. — Ну и народ в моём царстве! Жуликоватый какой! В кого бы это? Значит, Пётр, придётся тебе на дежурство заступать.

Пётр сразу на дыбы:

— И что это такое? Как что, сразу Пётр. Вон Данила какой вымахал. Пусть он и дежурит. Не буду я.

Данила хитрый был:

— Значит, не хочешь яблочки сторожить. На царский престол метишь?

— Это как? — спрашивает Пётр.

— А так, — говорит Данила. — Не будет яблочков, папаша помрут. Вот ты и на троне. А там новые яблочки поспеют.

Пётр испугался:

— Всё. Согласен. Иду сторожить. Давайте мне тулуп и саблю.

Иван-царевич говорит братьям:

— Да не ссорьтесь вы. Я могу караулить.

Братья про себя подумали: «Какой хитрый! В любимчики набивается!..» И отказались.

Царские слуги выдали старшему сыну тулуп, саблю, яиц варёных, молока бутылку и хлеб. И он отправился сторожить.

Он решил:

— Буду караулить лёжа, чтобы не засвечиваться.

Он как пришёл, так сразу тулуп расстелил, бутылку молока под голову положил и смело начал караулить.

Так, не шелохнувшись, он смело караулил до самого утра. За всю ночь ни разу глаз не разомкнул.

Ночью, в самый разгар его службы, сад вдруг осветился весь.

Чудо-птица прилетела. Перья золотые, глаза как восточный хрусталь. Сама маленькая, а перьев много. И так она светится, будто внутри её десять свечей горит.

И прожорлива, как индюк. Немало яблок она пощипала и скрылась в ночном небе. Последнее яблоко в зубах унесла.

Утром Пётр встал, еле-еле бутылку с молоком от щеки отлепил.

И сам от тулупа еле-еле отлепился. Молоко за ночь пролилось и его к тулупу приклеило.

Съел он варёные яйца и пошёл к царю с докладом:

— Свет наш царь-батюшка, всю ночь я глаз не размыкал. То есть наоборот, за всю ночь я ни разу глаз не сомкнул… И ветер меня хлестал, и дождь на меня лил. Видишь, я весь мокрый. Но я поста не покинул. Никакой человек не приходил, никакая птица не пролетала.

Царь Берендей-Василий со слугами в сад пошёл — видит, яблок помене стало. Царь удивился:

— Что же они, испаряются, что ли? Да хорошо ли ты, Пётр, караулил? Может, ты спал тут без просыпа?

Пётр испугался:

— Что ты, батюшка-царь. Видишь, вон трава примята. В этом месте я и ходил всю ночь.

— Ну что ж! — сказал царь. — На первый раз поверим.

И велел царь Берендей-Василий-Выслав дальше яблоки сторожить.

— Значит, так, Данила, — молвил он. — В эту ночь ты яблоки охранять пойдёшь.

И ещё велел царь старшему писарю все яблоки пересчитать.

Писарь полдня под яблоней ходил, яблоки пересчитывал. Насчитал их ровно девяносто штук.

И вот вечер наступил — средний сын Данила на дежурство собирается. Он не молока попросил, а вина крепкого — глаза протирать. Свиную лопатку — силы поддерживать. И дубинку побольше — воришек охаживать.

Едва он пришёл на дежурство, как в тулуп забрался. А через час к нему туда одна знакомая пришла из кухни — целоваться.

Выпили они вина крепкого. Данила лопаткой закусил, а знакомая Глафира к яблочкам потянулась.

— Ты что, — говорит Данила. — Я же их сторожить пришёл. А не есть. Они же все сосчитаны.

— Ах, ты сторожить пришёл, — говорит знакомая из кухни. — Ну и сторожи. А я домой пошла к батюшке.

Пытался он её задержать, а она ни в какую:

— Думаешь, если ты царский сын, тебе всё можно.

И ушла. И её плечики унеслись в ночную мглу. Расстроился Данила, выпил всё остальное вино. Завернулся в тулуп. И только его и видели.

Едва он уснул, опять птица прилетела. Перья золотые, глаза как восточный хрусталь.

Накинулась она на яблоки и добрый десяток слопала. Маленькая такая птичка, а прожорлива, как индюк. Не успеет она яблоко съесть, как его остатки с другой её стороны выскакивают.

Последнее яблоко она в зубах унесла.

А всё-таки очень красивая птичка. Вся так и светится, будто в ней двадцать свечек горит.

Проснулся утром Данила, голова тяжёлая, как медный колокол.

И звенит так же. Посмотрел он на яблоню и сразу всё понял. Он бегом к старшему писарю, пока батюшка не проснулся.

— Эй, чернильная душа, сколько ты там вчера яблок насчитал?

— Девяносто, — говорит чернильная душа.

— Так вот, скажи батюшке, что было восемьдесят. А не то: моя дубинка — твоей головы половинка.

Писарь всё понял. И когда батюшка-царь пошёл в сад яблоки пересчитывать, он никаких хищений не обнаружил.

— Ладно, — он сказал. — Теперь, Иван, твой черёд идти.

А Иван-царевич и рад. Очень он хочет царю-батюшке угодить.

Под вечер писарь сызнова все яблоки пересчитал. Восемьдесят штук было ровно, как и вчера.

Вот уже вечер настал. Иван-царевич долго думал — кто же это яблоки крадёт. Он понимал, что братья его не очень-то старались.

Но если бы медведь в сад пришёл или коза какая, братья бы их, конечно, заметили.

— Значит, это птица! Да никто больше яблоки не ест у нас в государстве — люди да птицы. Правда, свиньи тоже яблоки охотно едят. Но свиньи испокон веков по яблоням не лазили и летать не умели.

И решил Иван-царевич всю ночь на дереве провести. И ещё он большой сачок с собой взял для куриной ловли.

Ночь пришла, влез он на дерево и замер.

Сидеть неудобно, ветки его режут, листья щекочут, а он не шелохнётся. Так полночи просидел.

И дождался. Послышался свист и звон серебряный. Свет по саду разлился, и чудо-птица прилетела. Перья золотые, глаза как восточный хрусталь.

Приготовился он, хотел её сачком зацепить… Да ноги и руки у него затекли — не пошевелить. Как каменные. Сачком он только по воздуху провёл. Сам с дерева упал. Едва успел он второй рукой птицу за хвост ухватить.

Закричала птица благим матом, как двести испуганных куриц одновременно, и скрылась в ночном небе. Одно только перо у него в руках и осталось. Зато перо красоты невиданной. Всеми цветами переливается. Читать при его свете можно, если ты грамотный.

Едва во дворце рассвело, Иван-царевич к батюшке отправился.

— Вот, смотри, батюшка, какую я птицу чуть не поймал. Сама с вершок. А света даёт мешок.

И перо отцу показывает. Братья ему не верят. Данила говорит:

— Да разве ж это свет от него, от пера этого? Это свет от солнца идёт. А на солнце и куриное перо светится.

— Это перо павлинье, — говорит старший, Пётр. — У нас их на базаре турки по десять штук на рубль продают.

— А давайте зайдём в чулан, — молвит Иван-царевич. — Там всё и увидим.

Забрались царь и царевичи в чулан всей семьёй. И вправду, невиданный свет от пера идёт. Даже читать при таком свете можно. Если кто читать обучен.

Но братья и тут нашли что сказать.

— Эх, везёт дураку! — говорит Пётр. — Да если бы такая птица в моё дежурство прилетела, я бы её не упустил.

— А я бы и пару таких поймал, — хвалился Данила. — Только вот не нам, а дуракам счастье.

Царь-папа их одёрнул:

— Нечего на брата дуться, коли птицу прозевали. Вот я ещё узнаю, что вы там ночью в саду делали. Не иначе как дрыхли всю ночь. А сейчас из себя героев корчите.

Он вставил это перо в оправу золочёную и поставил в своём кабинете как самую дорогую вещь. И всё время ею любовался, особенно по вечерам, когда перо светиться начинало.

Но вот пришло время, царь Выслав-Берендей опять своих детей беспокоит. Вызвал он к себе Петра и Данилу и говорит:

— Дети мои любезные! Вот вам задание. Поезжайте вы во все четыре стороны и привезите мне эту птицу живую! Кто мне эту птицу привезёт, тому при жизни полцарства своего отдам.

Им бы, дуракам, обрадоваться да скорее в путь. А они на Ивана-царевича злобу затаили. Ведь им хорошо жилось. Всё у них было. Тут тебе и кухня вкусная, и народ интересный при кухне. И кони у них хорошие, добрые. И соколы охотничьи.

Так нет, теперь надевай доспехи военные, садись на коня боевого костлявого и скачи неизвестно куда, ешь неизвестно что (картошку варёную без масла), спи неизвестно где (в чистом поле без одеяла) и без птицы этой дребезжащей к царю-папе не возвращайся (отец тебя неспособным сочтёт и ни за что тебе трон не отдаст).

Но делать нечего, взяли они у отца благословение и поехали двое отыскивать жар-птицу. А как быть? Время было старинное, тяжёлое для детей. Что родители повелят, то и будешь делать. А не то враз без вкусной еды и без крыши над головой останешься. Вытолкает тебя любимый царь-папа взашей из дворца, и пойдёшь ты в соседнее царство бедствовать да улицы подметать. Да, было ВРЕМЯ в энто ВРЕМЯ!

Но если эти двое ехать не хотели, то Иван-царевич сам стал напрашиваться:

— Пусти меня, царь-батюшка-родитель, своего счастья попытать. Дай мне твоё благословение.

А царь-батюшка-родитель не соглашался. Он так молвил:

— Нет уж. Ты ещё молод и к дальнему пути непривычен. Ещё я тебе скажу, что ты своих братьев в два раза умнее будешь. Что от них проку? Им бы только есть поболе, да на жеребцах скакать, да на девок глаза свои пялить. А как война, а я заболею? А если бунт в моём царстве сделается? Кто меня заменит?

Потом он нагнулся к Ивану-царевичу и говорит:

— Ты знаешь, Ванюша, мне как-то спокойнее без них. Да только Иван-царевич на своём стоял:

— Пусти меня, батюшка, силу мою проверить молодецкую. Характер свой закалить юношеский.

Царь-папа ещё сильнее уговаривал его никуда не ехать:

— А если я помру вдруг, кто будет царством управлять? А если неприятель под наши области подступит, а командовать войсками будет некому? А если несогласие будет между нашим народом?

Только никак он не умел удержать Ивана-царевича. Иван-царевич так молвил:

— Пока, царь-папа-батюшка, у тебя есть яблоки оздоровительные, тебе бояться нечего. А как я тебе птицу добуду, ты вообще расцветать начнёшь и молодеть.

Убедил он царя-батюшку-папу. Уж больно царь Берендей-Василий-Выслав Андронович хотел этой птицей владеть. И не очень-то он верил, что Пётр-царевич и Данила-царевич сумеют сию птицу достать.

Иван-царевич взял у родителя благословение, выбрал себе коня покрепче, сухарями запасся, и в путь. На всякий случай захватил он три яблока оздоровительных:

— Дорога трудная. Не понадобятся, я их обратно привезу. Сел он на коня и поехал. И ехал, сам не зная, куда едет. Ехал он, ехал, ехал. Ехал, ехал, ехал. Ехал, ехал, ехал.

Ехал, ехал, ехал. Иногда скакал. А всё больше ехал, ехал, ехал. Ехал, ехал, ехал. И уж даже не знал, где он — в своём ли царстве или в чужое заехал.

Ведь тогда границы не означены были. И ненароком, того вовсе не желая, можно было из триодиннадцатого в тридвенадцатое царство попасть, а ещё хуже того — в тритринадцатое. А кто там командует, в этом тритринадцатом царстве, и что там с чужеземцами делают — один Бог ведает.

Только видит он — в чистом поле стоит столб. А на столбу написаны эти слова:

«Кто поедет от столба сего прямо, тот будет голоден и холоден.

Кто поедет от столба в правую сторону, тот будет здрав и жив, а конь его будет мёртв.

Кто поедет от столба сего в левую сторону, тот сам будет убит, а конь его жив и здрав останется».

«Ничего себе условия игры! — подумал Иван-царевич. — Куда ни кинь, всюду клин. Впору от столба сего в обратную сторону ехать».

И так он решил:

— Поеду-ка я в правую сторону. Хоть коня потеряю, зато сам жив останусь. А сам жив останусь, даст Бог, другого коня заведу.

Конечно, это говорило о его неправильном отношении к животным, но другого выхода у него (на его взгляд) не было.

И поехал он в правую сторону. Ехал, ехал, ехал, ехал… Два дня ехал. Кругом поля, леса разные. Деревеньки иногда маленькие с церквушечками… В общем, ничего интересного. Так, ежедневщина.

Зато на третий день сразу интересно стало.

На третий день вышел ему навстречу большой-пребольшой Серый Волк. Такой большой, что больше и не бывает. Размером с тигра. Ивана нашего, царевича, даже пот прошиб.

Этот тигро-волк говорит таким грубым голосом:

— Ты что, младой юноша Иван-царевич, не читал, что на столбе написано?

Иван-царевич так испугался, что с коня упал. Он и не подозревал, что на свете говорящие волки живут такого размера.

Тигро-волк подошёл к его коню, разорвал его надвое и пошёл прочь.

(По другим сведениям всё не так было. По другим сведениям Иван-царевич устал, слез с коня, спутал его, а сам спать лёг. А как проснулся — смотрит, нет коня, а вокруг лежат кости одни обглоданные. За ночь кто-то коня съел… слопал.)

Заплакал тут (в обоих случаях) Иван-царевич:

— Как же мне жить теперь без верного друга? Конь, мой конь, конь вороной, зачем ты меня покинул? Конь, мой конь, конь вороной, на кого же ты меня оставил!

Очень он сильно сокрушался и плакал. Он шёл пешком и всё ещё плакал. Целый день он шёл и целый день плакал. И вдруг его нагнал серый тигро-волк. Он сказал:

— Жаль мне тебя, Иван-царевич, что ты пешком идёшь. И того мне жаль, что я твоего коня заел. Добро! Садись на меня, на Серого Волка, и скажи, куда тебя везти и зачем?

Иван-царевич рассказал, куда и зачем послал его родной батюшка. Серый Волк выслушал и засмеялся даже:

— Повезло тебе, Иван-царевич, что я твоего коня съел. Да на своём коне ты туда и в три года бы не доехал. Я один знаю, где жар-птица живёт. Держись за меня крепче.

И помчался он пуще коня.

Иван-царевич подумал даже: «Хорошо бы этот тигро-конь (Серый Волк) у меня навсегда остался. И поговорить с ним можно. И бегает он быстро. И загрызёт он в один момент кого следует. Одна беда — кормить его дорого. Ему ж в день не меньше коровы давать надобно».

Ехали они, ехали… (впрочем, ехал-то один Иван-царевич, Серый Волк всё больше вёз) и как раз ночью подъехали к каменной стене. Серый Волк остановился и сказал:

— Ну, Иван-царевич, слезай ты с меня, с Серого Волка, и полезай через эту каменную стену.

— И что там? — спросил Иван-царевич.

— Там за стеною сад. В том саду жар-птица сидит в золотой клетке. Ты жар-птицу возьми, а золотую клетку не трогай. Ежели клетку возьмёшь, тебе оттуда не уйти ни за что. Тебя враз поймают.

Удивительный волк попался Ивану-царевичу, всё-то он знал.

И Иван-царевич пошёл на это дело. Перелез он через стену, видит — перед ним и вправду сад. Красивый, как в сказке. Деревья разные диковинные и неизвестные растут, и ни одной тебе там ёлки или осины. Птицы всякого калибра (очевидно, колибри) летают цветные. И тишина. В саду клетка золотая стоит на земле. В клетке птица-жар сидит. Тихонько так бренчит и вся светится. И народу вокруг — никого, пусто. Хоть бы дохленький какой сторожишка стоял.

И подумал Иван-царевич: «А чего церемониться-чикаться? Возьму-ка я её вместе с клеткой. И кусать она меня за руку не будет. И кричать, как двести бешеных куриц, как тогда в саду, не станет. И транспортировать её легче. Бона сад-то совсем пустой!»

Как решил, так и сделал. Но как только взял он клетку, шум и гром пошёл по всему саду чудовищный. Ибо к этой клетке струны были приведены особые. (Что там крик двухсот испуганных куриц! Шум был, как от тысячи наковален!) Караульные тотчас же проснулись, прибежали в сад и поймали Ивана-царевича.

Сначала они накостыляли ему как следует, а потом его накостыленного к своему царю привели. (Царя этого, по одним источникам, звали Долматом, по другим — Афроном.)

Царь Долмат-Афрон как увидел Ивана-царевича, так с ходу и закричал:

— Как не стыдно тебе, младой юноша, воровать? И одет ты вроде прилично, и вид у тебя не голодающий. Может, ты даже из хорошей семьи. Давай рассказывай, кто ты будешь такой? И откуда?

Иван-царевич запираться не стал:

— Я буду Иван-царевич, сын царя Выслава (Берендея-Василия) Андроновича. Приехал я из тридесятого царства. Я вроде как в командировке. Меня царь-папа-батюшка за птицей послал.

Потом он осмелел и молвил:

— А чего она сама к нам прилетала яблоки воровать? Чуть дерево оздоровительное не испортила. Вот и велел мне царь-батюшка Берендей эту птицу добыть.

На что ему царь Долмат-Афрон отвечал:

— Что с неё взять, она — птица глупая, всё равно что курица. А ты же ведь — царевич, не простой мужик. И если бы ты добром ко мне пришёл да всю правду рассказал, я бы тебе эту птицу честию отдал. Так ведь нет, ты же на кражу пошёл.

Он посмотрел, как его слова воспитательно на царевича действовали, и дальше молвил:

— Вот ты подумай своей царевичевой башкой: хорошо ли будет, когда я разошлю во все государства о тебе объявить, как ты в моём государстве нечестно поступил?!

Иван-царевич подумал своей царевичевой башкой и отвечал:

— Нехорошо.

Но всё-таки он на своём стоял:

— А чего она сама к нам прилетала яблоки воровать?!

Царь Долмат (Афрон) больше спорить не стал.

— Тогда так, — молвил он, — у меня есть к тебе предложение. Если сослужишь мне службу, съездишь за триодиннадцать земель в тридвенадцатое государство царя Кусмана, достанешь мне коня златогривого, я тебе и вину прощу, и жар-птицу отдам.

Иван-царевич пригорюнился, голову ниже пояса повесил.

— Чего это ты закручинился? — спрашивает его царь Афрон-Долмат. — Что тебя смущает?

— Больно имя нехорошее!

— Как хочешь, — сказал ему царь Долмат-Афрон. — Только если ты мне коня от царя Кусмана не добудешь, я во все государства дам знать, что ты — нечестный вор.

(Как будто воры честные бывают.)

Пришлось царевичу согласиться. Пошёл он к своему Серому Волку. Пришёл весь в синяках, бока болят. И всё ему рассказал.

Волк, конечно, не обрадовался. Он плюнул даже:

— Ну что я тебе говорил! Для чего ты слова моего не слушался и золотую клетку взял? Ты что, совсем? А ещё царевич!

— Виноват я перед тобой, — сокрушается Иван-царевич. — Кругом виноват. Ты мне столько хорошего сделал.

И так закручинился Иван-царевич, что Волку даже жалко его стало:

— Добро, быть так! — молвил он. — Садись на меня, на Серого Волка. Я тебя свезу, куда тебе надобно.

Хотел Иван-царевич ему на спину влезть, да никак. Бока болят, руки не слушаются. (В результате караульного накостыления.)

И тут он про оздоровительное яблоко вспомнил. Достал он яблочко, съел его, и сразу и бока прошли, и синяки исчезли, и снова он сделался как новенький.

Сел Иван-царевич Серому Волку на спину, и помчался тигро-волк аки стрела из лука.

Если бы, к примеру, в одно время и лучник стрелой выстрелил, и Серый Волк помчался, то стрела рядом бы летела. И Иван-царевич мог бы стрелу рукой трогать.

Долго ли бежали они, коротко ли, никто не знает. Только прибежали они наконец в царство царя Кусмана.

Царство как царство — кругом деревушечки да церквушечки, да дворец в середине (других царств тогда не было), и погода вокруг отличная — жёлтое солнце и урожаи зреют: яблоки там, картошка…

(Впрочем, тпру! Насчёт картошки ошибочка вышла. Тогда ещё картошку из Америки не внедрили, так что скажем сызнова…)

Серый Волк и здесь про все порядки знал. Он дождался ночи и молвил Ивану-царевичу:

— Видишь там, за дубами, конюшни белокаменные. Ступай туда. Теперь караульные конюхи все крепко спят, и бери ты коня златогривого. Понял?

Иван-царевич головой кивает — мол, понял, как не понять. Волк продолжает:

— Только там на стене висит золотая узда. Ты не бери её, а то худо тебе будет. Ясно?

— Чего же тут неясного? Всё проще пареной репы — коня бери, узду не трогай, коня бери, узду не трогай — и дурак поймёт.

И пошёл Иван-царевич на это дело.

Вступил он в белокаменные конюшни из чистого белого камня. В конюшнях тишина. Только сильный храп слышен — конюхи спят, и кони ногами топают. Конюшня длинная, светлая, и коней в ней много. И вороные, и гнедые, и пегие. И все — скакуны! Но самый красавец, конечно, — конь златогривый. От его гривы так свет и льётся по всей конюшне. За версту этого коня видно.

Взял Иван-царевич этого коня и пошёл было назад.

Но увидел на стене золотую узду и так на неё прельстился, что решил снять её с гвоздя. Он так подумал: «Авось не загремит, если её брать аккуратненько! Это Серый Волк перестраховывается».

Только он за узду схватился, она возьми и загреми! Да на весь царский дворец! К ней для такого дела струны были приведены. Гром стоял, как от двух тысяч наковален!

Караульные конюхи тотчас проснулись, прибежали, Ивана-царевича поймали (опять же как следует ему врезали) и повели к царю Кусману.

Стоит он перед царём врезанный, голова опущена, вид помятый. А царь Кусман спрашивает:

— Ох ты гой еси, младой юноша! Скажи мне, из которого ты государства, и которого отца сын, и как тебя по имени зовут?

На то отвечал ему Иван-царевич:

— Я сам из царства царя Выслава, сын царя Выслава (Берендея-Василия) Андроновича. А зовут меня Иваном-царевичем. А конь златогривый мне позарез нужен, чтобы его на птицу сменять, которая у нас яблоки воровала.

— Ох ты, младой юноша, Иван-царевич! — сказал ему на это царь Кусман. — Хорошее ли это дело, которое ты сделал? Ты бы пришёл ко мне, рассказал бы всё. Я бы тебе коня златогривого с честию бы отдал… может быть.

Иван-царевич голову опустил, молчит.

— А теперь хорошо ли тебе будет, — говорил царь Кусман, — когда я разошлю во все государства объявить, какой ты нечестный вор?

Иван-царевич признался, что плохо ему будет. Чего же тут хорошего? А про себя он подумал: «Мне ещё и от батюшки влетит, что я такой неуклюжий. А что я Серому Волку скажу? Ох, плохое дело я сделал! То есть плохо я это дело сделал».

А царь Кусман дальше говорил:

— Однако, слушай, Иван-царевич, ежели ты сослужишь мне службу и съездишь за тричетырнадцать земель в трипятнадцатое государство к царю Куприяну и достанешь мне королевну Елену Прекрасную, в которую я давно душою и сердцем влюбился, то я тебе эту вину прощу. И коня златогривого отдам.

(Каков царь Кусман?! Сам Ивана-царевича за воровство мучает и сам же на новое воровство направляет.)

— А ежели этой службы не сослужишь, то я во все государства пропишу всё, как ты в моём государстве воровством отличился.

Что делать? Пообещал Иван-царевич царю Кусману королевну Елену Прекрасную достать. Заплакал он и к Серому Волку, хромая, отправился.

Вышел за ворота, одна радость — погода хорошая. Лето уже ушло, а осень ещё не наступила. Листья с деревьев попадали, трава вся жёлтая, но тепло.

Пришёл он к Серому Волку и всё ему честно рассказал. Серый Волк тут даже возмутился:

— И на кой чёрт я с тобою связался, зачем я твоего коня разодрал? Царевич-то ты совсем бестолковый!

Ничего не ответил на это Иван-царевич, а только опять заплакал. (Какой-то он уж слишком слезливый был.) Серый Волк его опять пожалел:

— Для чего ты, царевич, слова моего не слушался и золотую узду взял? Снова мне тебя выручать придётся. А у меня и своих дел хватает.

Царевич одно только молвит:

— Прости меня, Серый Волк. Прости меня, Серый Волк. Жадность меня, царевича, сгубила. Столько ты для меня сделал!

— Ладно, — сказал Серый Волк, — садись на меня, на Серого Волка. Я тебя свезу куда надобно.

Хотел было Иван-царевич сесть на Серого Волка, да не тут-то было. Бока у него болят, руки не слушаются.

Пришлось второе оздоровительное яблоко в ход пустить. Съел он его и в момент поправился. Всю хворь и треск в голове и всё «врезание караульное» как рукой сняло.

Иван-царевич вскочил на Серого Волка, и помчались они по осенней природе в царство царя Куприяна.

Скоро бежал Серый Волк — что твоя стрела, летящая без остановок. И наконец прибежал он в царство царя Куприяна, к самому его дворцу.

Дворец стоял на холме и весь так и сверкал хрустальными окнами. При дворце был сад. А сад окружала золотая решётка.

Серый Волк сказал Ивану-царевичу:

— Ну, Иван-царевич, слезай теперь с меня, с Серого Волка, и ступай назад по той же дороге, по которой мы пришли. И ожидай меня в чистом поле под зелёным дубом. Я буду царевну добывать.

— А может быть, всё-таки я? — попросил Иван-царевич. — Я теперь много умнее стал.

— Это тебе так кажется, — молвил ему Волк. — Боюсь я, что вместо королевны Елены Прекрасной ты мне старую няньку притащишь, а то и самого царя Куприяна! Дело сложное. Я сам на это дело пойду.

Иван-царевич отправился, куда его послали. Серый же Волк сел близ той золотой решётки и стал дожидаться, когда Елена Прекрасная выйдет в сад прогуляться. Или побегать ради жизни.

К вечеру солнышко стало опускаться к западу. Не так тепло стало. Елена Прекрасная вышла в сад со своими нянюшками и придворными боярами прогуляться и воздухом подышать.

Они как мухи вокруг королевны суетились:

— Не хотите ли кваску, ваше величество? А то, может, котлетку? А то давайте будем хороводы водить.

Вдруг Серый Волк (да какой там волк — чистый тигр) через решётку перескочил, ухватил Елену Прекрасную и обратно из сада выскочил. И побежал с нею что есть мочи, держа её в зубах.

Нянюшки и придворные бояре так испугались, что рта раскрыть не могли, на землю попадали.

А когда они очухались, визг и крик аж до самого неба подняли. Ан было уже поздно — Серый Волк к зелёному дубу подбегал! Под которым труженик Иван-царевич его дожидался.

— Иван-царевич, — кричит Волк, — садись скорее на меня, на Серого Волка, погоня за нами!

Сел Иван-царевич на Серого Волка, посадил рядом краденую царевну Елену Прекрасную, и помчались они быстрее ветра. Но не такого ветра, который всё на своём пути сметает, а такого, который дует не очень усиленно. Потому что держать на спине Ивана-царевича и Елену Прекрасную и скакать быстро даже сильный тигро-волк не очень-то в состоянии.

Но сколько гонцы ни гнались за ними, догнать всё равно не смогли. И воротились назад.

Ох, вроде теперь всё хорошо! Отдавай царевну Елену Прекрасную за коня царю Кусману. Коня златогривого отдавай за красавицу жар-птицу царю Афрону. И скачи себе к царю-папе-батюшке Берендею-Выславу за похвалами и наградами.

Но дело вдруг осложнилось. Иван-царевич, сидя на Сером Волке с королевной Еленой в обнимку, влюбился в неё со страшной силою.

И когда Серый Волк прибежал в государство царя Кусмана и Ивану-царевичу надо было отдавать Елену Прекрасную, как договаривались, царевич заплакал. Ну, просто зарыдал навзрыд.

— И что ты всё время плачешь? — рассердился Серый Волк. — Не царевич, а царевна Несмеяна какая-то!

На то ему Иван-царевич отвечал:

— Друг мой, Серый Волк! Как мне, добру молодцу, не плакать, не кручиниться? Я всем сердцем полюбил королевну Елену, а теперь должен отдать её за коня златогривого. Нужен мне этот конь!

— Так и не отдавай, — молвил Серый Волк.

— А как не отдам, царь Кусман обесчестит меня во всех государствах. Пошто я его коня златогривого пытался угнать!

И Серый Волк сказал вот что:

— Ладно. Служил я тебе много, Иван-царевич, и ещё сослужу. Слушай, я сделаюсь прекрасной королевной Еленой. И ты отведи меня к царю Кусману. И возьми коня златогривого. Понял?

— Понял, как не понять, — отвечал Иван-царевич.

— И когда ты сядешь на коня златогривого и уедешь далеко, тогда я выпрошусь у царя Кусмана в чистое поле погулять. И как он меня отпустит в чистое поле с мамушками да с нянюшками, ты про меня вспомяни — и я опять у тебя буду.

Серый Волк вымолвил эти речи, ударился о сыру землю — и стал прекрасною королевною Еленой. Так что никак и узнать нельзя, что это не она была.

Стоят две королевны, одна другой краше. Иван-царевич даже растерялся: какую Елену оставлять, а какую — на коня обменивать.

Кое-как он разобрался, кого сдавать, взял Елену Прекрасную номер два и пошёл во дворец к царю Кусману. А Прекрасной Елене номер один он велел его за городом дожидаться под зелёным дубом.

Он знал, что никуда она не уйдёт. Во-первых, идти было некуда, а во-вторых, она тоже полюбила Ивана-царевича, пока вместе с ним в обнимку ехала.

Царь Кусман вельми обрадовался в сердце своём, когда увидел Прекрасную Елену (номер два).

— Вот сокровище, которого я давно желал!!! (Ничего себе сокровище — волк в овечьей шкуре!) Он обнял Ивана-царевича как родного и сказал:

— Ай да Иван-царевич, а я в твою толковость и в твою честность уже и верить перестал. А теперь вижу, какой ты молодец. Видно, я тебя недооценил.

(Это уж точно! Недооценил он Ивана-царевича. Но ничего, скоро дооценит! Немного ждать осталось.)

Он отдал Ивану-царевичу коня златогривого и стал к свадьбе готовиться.

(Вообще-то ему надо было бы для начала спросить, а согласна ли королевна Елена Прекрасная на свадьбу? Но в те времена ни Елен, ни Катерин, ни Марусъ, ни Фёкл всяких ни о чём не спрашивали. Делай, как родители или цари говорят. И всё тут.)

Иван-царевич коня за золотую узду ухватил и скорее из города отправился.

Доскакал он до зелёного дуба, подхватил Елену Прекрасную на седло и к своему царству помчался, только пыль столбом.

Отъехал он много, вёрст двести, наверное, и стал о Волке вспоминать:

— Где там мой верный товарищ тамбовский Серый Волк? Где там мой Серый товарищ тамбовский верный Волк?

Как раз в это время царь Кусман задумал с Прекрасной Еленой целоваться. Только-только он руки развёл и губы приготовил и глаза от счастья закрыл — его невеста вдруг лохматой стала на ощупь, как медвежья шкура. И зубищи у неё появились — каждый с лапоть среднего размера. И зарычала она страшным голосом:

— Ры-ры-ры!

Бедный царь Кусман закричал от страха и в обморок грохнулся. Еле-еле откачали его. И жениться с тех пор он ни на ком не хотел, сколько его ни уговаривали.

А перед Иваном-царевичем вдруг ниоткуда Серый Волк появился. Стал он перед Иваном-царевичем и сказал ему:

— Садись, Иван-царевич, на меня, на Серого Волка. А прекрасная королевна пусть едет на коне златогривом.

Иван-царевич сел на Серого Волка, и поехали они в царство царя Долмата (он же царь Афрон).

Долго ли, коротко ехали и, доехав до того государства, за три версты от города остановились. Иван-царевич начал просить Серого Волка:

— Слушай, друг ты мой любезный, Серый Волк! Сослужил ты мне много служб, сослужи мне и последнюю. Оборотись ты конём златогривым наместо коня моего. Потому что расстаться мне с ним ну никаких си лов нет. Если можно, а?

Серый Волк несколько удивился его повышенной скромности и его такому желанию и сказал:

— Ты, Иван-царевич, столько себе в обе руки забираешь, что и удержать будет трудно.

На что Иван-царевич отвечал:

— Удержать не добывать. Удержать впятеро можно против того, что добыть надобно!

Серый Волк возникать и спорить не стал. Ударился он вдруг о сыру землю и стал конём златогривым.

Иван-царевич оставил Елену Прекрасную на зелёном лугу (скорее на жёлтом, осень ведь на дворе), сел на Серого Волка златогривого и поехал во дворец к царю Долмату-Афрону. А настоящий конь на лугу пастись остался.

Дальше всё как по нотам пошло. Царь Долмат обрадовался, обнял Ивана-царевича и похвалил:

— Ой ты гой еси, добрый юноша, угодил ты мне, старику!

(Хотя какой там старик, сорока ещё нет! Только в то время люди, которым под сорок было, за стариков почитались.)

— А я было тебя за совсем бестолкового держал! Ох, недооценивал я твои способности!

(Что верно, то верно, скоро он ещё оценит Ивана-царевича и его способности!)

Он вручил Ивану-царевичу клетку с жар-птицей, продуктов дал для птицы на дорогу, а сам отправился коня златогривого объезжать.

Иван-царевич клетку подхватил и даже обедать не остался. Скорым шагом пошёл он к зелёному лугу, где его верный конь дожидался и королевна Елена Прекрасная.

Царь Долмат тем временем к своему коню златогривому подошёл, стал его травой угощать и сеном. Только «конь» почему-то и траву и сено выплёвывает. Еле-еле он кусок хлеба с солью сжевал. И то незаметно выплюнул.

Сел царь Долмат-Афрон на коня и скомандовал:

— Вперёд, мой конь! — и шпорами его.

А Серый Волк отродясь шпор и хлыстов не любил. И как его разъярили, он сбросил с себя царя Долмата, зарычал звериным рыком, оборотился Серым Волком и одним прыжком через забор перелетел.

Хорошо, что не съел никого.

Говорят, что царь Долмат с тех пор слегка заикаться начал. И куда-либо в гости только в каретах ездил.

Иван-царевич и Елена Прекрасная были счастливы. Они к дому ехали. Иван-царевич на Сером Волке, Елена Прекрасная на златогривом коне.

Как скоро довёз Серый Волк Ивана-царевича до тех мест, где его коня разорвал, он остановился и сказал:

— Ну, Иван-царевич, послужил я тебе довольно. Вот на сем месте разорвал я твоего коня надвое, сюда тебя и доставил. Слезай с меня, поезжай, куда тебе надобно, я тебе больше не слуга.

Сказал это Серый Волк и побежал в сторону, по-деловому, без всяких там объятий и поцелуев.

Иван-царевич заплакал горько, но коротко, в последний раз по Серому Волку:

— На кого ж ты меня покинул, друг мой? Как же я теперь без тебя жить буду самостоятельно? — И поехал в путь со своей прекрасною королевною.

Не доехав до своего государства за двадцать вёрст, остановился он, слез с коня и вместе с прекрасною королевною лёг отдохнуть от долгой дороги под деревом.

Коня златогривого он привязал к тому же дереву, а клетку с птицей поставил подле себя. Солнышко греет, ветерок шуршит листочками, чудо-птица перьями позванивает — хорошо!

Лежа на мягкой траве и ведя разговоры полюбовные, они крепко уснули. А зря!

В то самое время братишки его Пётр и Данила — царевичи без всякой радости домой возвращались. Промотались они по всем тридесятым и тридвадцатым царствам, намучились, наголодались и никакой тебе птицы не встретили.

Едут они один злее другого. Ясно, что папуля-царь их не похвалит, а то и вовсе из дома выставит дальние границы охранять.

И нечаянно наехали они на своего сонного брата Ивана-царевича. Увидели они и коня златогривого, и Елену Прекрасную, и эту проклятую жар-птицу в золотой клетке, которая им столько хлопот принесла. И весьма они на них прельстились. И вздумали своего брата Ивана-царевича убить до смерти.

Иван-царевич и сам был не подарок в смысле честности и благородства… А уж эти братья снаружи были царевичи, а внутри негодяи настоящие злобные. Просто-таки разбойники.

Данила-царевич вынул из ножен меч свой, быстро заколол Ивана-царевича, как барана, и разрубил его на несколько частей, для надёжности. И чтобы всё убедительней выглядело.

Потом разбудил Елену Прекрасную и спрашивает:

— Прекрасная девица! Которого ты государства и какого отца дочь? И как тебя по имени зовут?

Прекрасная королевна Елена испугалась, стала плакать горькими слезами и во слезах говорила:

— Я королевна Елена Прекрасная, а достал меня Иван-царевич, которого вы злой смерти предали. Вы б тогда были добрые рыцари, если б выехали с ним в чистое поле сражаться. А вы убили сонного. Вы понимаете, чего вы заслуживаете?

Конечно, они понимали. Они хоть были и слабомозглые царевичи, а опасность свою сразу чуяли. Тогда Данила-царевич (какой он, к чёрту, царевич)… Тогда этот Данила приставил свой меч к её сердцу и сказал ей:

— Теперь ты в наших руках. Мы повезём тебя к нашему батюшке-царю Берендею Андроновичу, и ты скажи, что мы и тебя достали, и коня златогривого, и жар-птицу. Ежели не скажешь, сейчас тебя смерти предадим.

Прекрасная королевна Елена, испугавшись смерти, обещалась им святою клятвой, что даст все показания, как было ей велено.

Тогда братья-разбойники стали жребий метать — кому что достанется. Кому конь златогривый, кому прекрасная королевна Елена.

Королевна Даниле досталась, а конь — Петру-царевичу. (Придётся их всё-таки царевичами звать. Ведь они как-никак есть сыновья царские.) И взяли они жар-птицу в золотой клетке и, радостные, распевая песни, домой поехали.

Дальше всё вот как происходило. Иван-царевич лежал мёртв на этом месте ровно тридцать дней. И в то время набежал на него Серый Волк и узнал по духу Ивана-царевича. Захотел помочь ему по старой памяти — оживить, да не знал, как это сделать.

И увидел Серый Волк одного ворона и двух воронят, которые летали над царевичем и хотели спуститься на землю и наесться мяса человеческого.

Серый Волк спрятался за куст, и как скоро воронята спустились на землю и начали есть тело Ивана-царевича, он выскочил из-за куста и схватил воронёнка.

Серый Волк сделал вид, что хочет разорвать его надвое. Тогда старый ворон спустился на землю, сел поодаль от Волка и сказал ему:

— Не трогай моего младшего детища. Ведь он тебе ничего не сделал.

— Слушай, Ворон-воронович! — молвил Серый Волк. — Я твоего детища не трону, когда ты мне сослужишь службу. Полетишь за тридевять земель и принесёшь мне мёртвой и живой воды. Знаешь такую!

Ворон-воронович знал. Не зря он жил на земле уже триста лет и ещё двести. Он сказал Волку:

— Я тебе сослужу службу. Только не трогай моего младшего.

Серый Волк стал ожидать. Ждал он два дня. На третий день ворон прилетел и принёс с собой два пузырька. В одном — живая вода. В другом — мёртвая.

— Вот, принёс, что обещал, — сказал ворон.

Серый Волк взял воронёнка и, к ужасу ворона, разорвал его надвое. Потом спрыснул его мёртвой водой, и тот воронёнок сросся.

Серый Волк спрыснул его живой водой — воронёнок встрепенулся и полетел. И понял Серый Волк, что вода настоящая. А Ворон-воронович за это время седым стал.

Потом Серый Волк спрыснул Ивана-царевича мёртвою водой, и его тело срослось, только шрамы небольшие получились. Спрыснул живою водой — Иван-царевич встал и промолвил:

— Ах, куды как я долго спал! На то сказал ему Серый Волк:

— Да, Иван-царевич, спать бы тебе вечно, кабы не я. Ведь тебя братья твои изрубили и коня твоего забрали златогривого, и Елену Прекрасную, и жар-птицу.

Потом Серый Волк подумал и добавил:

— Ты и сам-то не больно правильный, а братья твои совсем негодяи. Теперь поспешай как можно скорее в своё отечество — брат твой Данила-царевич женится сегодня на твоей невесте — прекрасной королевне Елене.

Опять Иван-царевич взмолился:

— Серый Волк, да как же я поспешать буду? И руки и ноги у меня только что сросшиеся, так и гудят. Колени подгибаются. Мне не то что поспешать, шаг сделать больно.

— Садись на меня, на Серого Волка, — говорит Серый Волк, — я тебя на себе донесу.

Долго ли, коротко бежал Серый Волк, только прибежал он наконец ко дворцу царя Берендея-Выслава-Василия.

Стража, которую Данила-царевич выставил, хотела было не пускать его. Только как этого тигро-волка не пустить?

Если он коня Ивана-царевича зараз разорвал надвое, то уж простого стражника царского не то что разорвать, проглотить мог в одночасье.

Он только рыкнул слегка, как вся царская стража наземь попадала. Так верхом на Сером Волке Иван-царевич в палаты царские и въехал.

А брат его Данила-царевич только что из-под венца с Еленой Прекрасной вернулся, за столы сел. И все гости сели.

Как скоро Елена Прекрасная увидела Ивана-царевича, выскочила она из-за стола и начала целовать его в уста сахарные. И Волка начала целовать в уста усатые. И закричала:

— Вот мой любезный жених Иван-царевич, а не тот злодей, что за столом сидит!

Братья побледнели. Стали кричать, что всё это неправда. Особенно Пётр старался, он поглупее был.

А царь их батюшка стал Елену Прекрасную расспрашивать, что правда, а что неправда есть.

Она всё ему и рассказала. Как Иван-царевич добыл её. Как добыл коня златогривого и жар-птицу. Как старшие братья убили его сонного до смерти и как стращали её, чтоб она правды не говорила.

Царь Берендей-Выслав-Василий (а по некоторым источникам ещё Анна-Мария-Гонсалес Андронович) жутко рассердился на сыновей. Он повелел:

— Я вас породил, я вас и в тюрьму посажу.

Их быстро запихнули в темницу пожизненно, без права посещения, и никто их не жалел. Так они и прожили всю жизнь там.

А Иван-царевич женился на Елене Прекрасной и начал жить с ней полюбовно, так что один без другого ни одной минуты пробыть не могли.

А Серый Волк? О нём долго не слыхивали. И об этом жалели. Он хоть и коня Ивана-царевича разорвал надвое, но он столько хорошего сделал.

А как-то раз такое случилось. Поехал Иван-царевич на охоту оленей пострелять. А навстречу ему Серый Волк раненый бежит, еле ступает. Рана у него воспалилась, плохо ему.

К тому времени люди уже ружья придумали и из ружья в Серого Волка попали.

Иван-царевич с золотогривого коня соскочил, обнял Волка, поцеловал. А сам думает: как бы ему помочь?

Тут он вспомнил. Полез в карман своей старой охотничьей куртки и достал третье яблоко оздоровительное.

Дал он его Серому Волку:

— Ну-ка, ешь!

Серый Волк сплюнул даже:

— Фу, какая гадость!

Но всё-таки яблоко съел. И быстро рана его зажила и вся хворь прошла. И тогда Иван-царевич спросил Серого Волка:

— Друг мой, Серый Волк, а скажи ты мне, Ивану-царевичу, почему ты так сильно мне помогал? Ведь ты же сам говорил, что я — Иван-царевич — не самый правильный человек есть.

Серый Волк вздохнул тяжело и отвечал:

— Да потому, что остальные царевичи ещё хуже. А в тебе что-то хорошее да есть. Вот и посчитал я, что дети твои и прекрасной королевны Елены много лучше тебя будут. А их дети совсем хорошими станут. А уж когда царевичи хорошими сделаются, глядишь, и народ за ними потянется.

Лучше этого, пожалуй, не придумаешь и не скажешь.

Да, Серый Волк — он молодец! Тут и сказочке конец.

Конец

Да, конец уже, а жаль.

И меня берёт печаль.

Привет вам, юные друзья!

Ждать с вами встречи буду я.

Сказка о могучем щучьем веленьи и постоянном Емелином хотеньи

Практически быль

В некотором царстве, в некотором государстве (боюсь, что это было в том, в котором мы с вами проживаем) жил да был один сельский житель — Емеля-дурачок.

Жил он не один. С ним вместе жили его братья (две штуки) и жёны братьев (тоже две). И было это очень много лет назад, когда ни телевизоров, ни автомобилей, ни электричества, ни водопровода, ни канализации (страшно представить) не было.

Кругом Емелиной деревни была одна природа: леса, речка, поля с пшеницей. Чуть подальше был небольшой городок с церковью и кладбищем. А ещё дальше, так далеко, что и подумать страшно (километров за семьдесят), был стольный город, в котором царь проживал.

Звали царя Данила Грозный. Но об этом позже.

Всё началось однажды зимой. Однажды зимой братья Емели в город по делам поехали. Надо было пшеницу продать и купить кое-чего из одежды: валенки там, телогрейки овчинные. Конфет, конечно, к чаю. (Никаких киндер-сюрпризов тогда не было.)

Они двоих коней в двое саней запрягли и так ласково Емеле сказали:

— Ну, смотри, дурак, слушай наших жён и почитай так, как родных матерей. Мы тебе купим сапоги красные, и кафтан красный, и рубашку красную.

Емеля, конечно, обрадовался. Он с самого детства, как всякий умный человек, очень всё красное любил. И он сказал братьям:

— Поезжайте спокойно, братья мои, по своей заботе. Всё сделаю, как велено. Ваши жёны на меня не нарадуются.

И сам спать улёгся на печку.

И лежал он на печи до полудня: то дремал, то потолок рассматривал. В общем, занят был, много чего обдумал. В полдень невестки не выдержали и тоже ласково говорят ему:

— Что же ты, дурак! Братья велели тебе нас почитать и за это хотели тебе по подарку привезти, а ты на печи лежишь, ничего не работаешь. Сходи хоть за водой.

И ещё они добавили, что братья ему красный кафтан привезут. И ещё они добавили ему… скалкой по башке.

Емеля спорить не стал, взял две бадьи, шумовку и за водой на речку отправился. Хотя ещё и не проснулся. Идёт он и про себя думает: «До чего ж эти бабы глупые! Печка дымит, дверь в избу перекосилась, поросёнок не кормлен, а они меня на речку за водой посылают! Эх, кабы я был главный, я бы так не поступал. Я бы сперва заставил себя печь починить, потом дверь в обратную сторону перекосить, потом поросёнка накормить. А уж потом бы я сам себя бы за водой послал».

Но, как ему было велено, подошёл он к реке и спустился к проруби и захотел воду набирать. В проруби было много шуги. Емеля шумовкой начал лёд из полыньи выбрасывать.

Смотрит Емеля, а там щука плавает. Большая-пребольшая. Емеля думает: «Вот сейчас я тебя, щука, поймаю».

Он бухнулся на лёд, изловчился и щуку руками за жабры как схватит. Он, Емеля, может быть, не очень умным был, но очень ухватистым.

— Ура! — говорит Емеля. — Я теперь с речки и воду принесу и щуку. То есть сразу у меня уха в бадье получается.

Радуется Емеля как маленький. А лет-то ему уже под двадцать, взрослый дядька уже. И вдруг щука как заговорит человеческим голосом:

— Отпусти меня, Емеля-дурак, обратно в реку. А я тебе ужо пригожусь. Тебе много пользы от меня будет.

— Ой, разговорилась, — сказал Емеля. — Ещё обзывается! Ты уж, щука, помалкивай, как рыбе положено. Какая от тебя может быть польза? Твоё дело маленькое, рыбное: в котелок да и в тарелку.

А щука спорит:

— Нет, Емелюшка-дурачок, от меня может быть большая польза. Я все твои желания буду выполнять. Ты только попробуй.

Емеля думал полчаса, потом решил:

— А что? Попытка не пытка. Давай, щука, будем пробовать. Только как?

— А так, — говорит щука. — Ты скажи, например: «По щучьему веленью, по моему хотенью, хочу, чтобы лёд подо мной провалился».

Емеля и ляпнул:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, хочу, чтобы лёд подо мной провалился.

И точно, лёд под ним затрещал, и Емеля с головой под лёд залетел. С головой, но не с руками. Руки он надо льдом сумел удержать и щуку не выпустил. Ведь он, Емеля, был ухватистый.

Как его вода ледяная стала со всех сторон захватывать, он сразу сообразил, что к чему. И как закричит:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, хочу обратно на лёд.

Его из воды в момент и вынесло. Он щуке и говорит:

— Всё. По рукам… нет, по плавникам. Договорились.

И пока щука не передумала, он сунул её в воду и говорит:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, хочу, чтобы вёдра с водой сами домой пошли.

И надо же так — вёдра сами собой домой пошли. Потопали себе по деревне, словно тапочки. Словно какой-то невидимый великан их на ноги надел. Старухи деревенские видят это и кричат:

— Караул! Вёдра неведомой силой сами идут. Емеля их успокаивает:

— Какой такой неведомой силой? Как это так сами? Это я их послал.

— Ты?! — поражаются бабушки. — Какой такой силой?

— Силой ума своего, — отвечает Емеля.

И тут старухи задумались:

— А наш Емеля-дурак, он, кажется, не дурак вовсе, если у него сила ума такая великая!

А одна самая хитрая старуха говорит:

— Ох, Емеля, если ты такой умный, не мог бы ты силой ума своего мне крышу поправить?

Емеля на это отвечает:

— Крышу поправить большого ума не требуется. Да у тебя самой три внука имеются ничуть не глупее меня. Вот пусть они свой ум на твоей крыше и проявляют.

Пришёл Емеля домой и снова на печь завалился.

А жёны братьев Фёкла и Груня гулянье вёдер по деревне не видели. Они детишек качали. И ничего про повышенную умность Емели ещё не знали. Они ему говорят:

— Хватит тебе, Емеля-дурак, на печи валяться. Пора свинью пойлом кормить. Не накормишь свинью, братья тебе подарков не привезут.

Емеля про себя думает: «Надоело мне эту свинью каждый день откармливать. По щучьему веленью, по моему хотенью, хочу, чтобы свинья сразу стала размером с избу».

И тут началось. Свинья сразу размером с избу сделалась и весь коровник разломала. Вышла она в огород, все яблони поела. Потом свою свиную рожу прямо через окно в избу сунула и давай Емелю с печи языком слизывать.

Емеля как испугается, как закричит:

— Ой, караул! По щучьему веленью, по моему хотенью, хочу, чтобы всё назад вернулось.

Как захотел, так у него и вышло. Свинья сразу уменьшилась и в коровник вернулась. Яблони снова выросли. Окно починилось. И что самое интересное, вёдра с водой обратно к проруби протопали и всю воду обратно в речку вылили.

Пришлось Емеле самому снова за ними к проруби шагать, самому снова воду набирать и с полными бадьями самому домой возвращаться. (Потому что он больше со щучьим веленьем экспериментировать не хотел. Он его побаиваться стал.)

Как вернулся Емеля, так сразу снова на печку лёг. Надо было полежать спокойно после таких событий, обдумать всё.

Лежит Емеля, думает, отдыха не знает. Думал, думал, даже заснул от напряжения. А тут невестки опять со своим:

— Чего лежишь, дурак Емеля, дров нет, ступай за дровами.

Хотел было Емеля их одёрнуть, да вспомнил про красный кафтан, красную рубаху и красные сапоги и утёрся.

— Сколько дров вам надобно? — спрашивает.

— Много, — отвечают невестки Фёкла и Груня.

— Ладно, — отвечает Емеля. — Будут вам дрова.

Вышел он во двор, взял два топора, сел в сани, лошади даже не запряг и говорит:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, езжайте, сани, в лес за дровами сами.

Сани сами и поехали, да не в крестьянский лес, а в господский, что был около города. А когда мимо города ехали, он на своих санях без лошади столько народу передавил, что ужас!

Тут все закричали:

— Держи его! Лови его! — однако не поймали.

(Я думаю — не очень-то и старались. У них тогда автомобилей не было. Так что самоходные сани для них в диковинку были. Они больше кричали и дивились, чем держали или ловили.)

Приехал Емеля в лес, вышел из саней, сел на колодину и приказывает:

— А ну, один топор, руби с корня, другой — дрова коли! Топоры принялись за работу. Вмиг большое сухое дерево срубили. (Топоры, видно, не дураки были. Живое дерево губить не стали.) И начали его на дрова разделывать.

Дрова получались просто на диво. Мало того, что они были хороши, они ещё сами в сани укладывались.

Всё. Вроде бы можно ехать. Только Емеля-дурак, он не совсем дурак был: далеко вперёд смотрел. Он говорит:

— Ну-ка, один топор, поди сруби мне кукову, чтобы было чем носило поднять.

Топор в воздухе повис, как бы задумался. Видно, не понимает, что от него требуется. Емеля топору растолковывает:

— Это что-то вроде оглобли, тяжести через плечо носить.

Топор пошёл и срубил ему кукову длинную. Кукова пришла, на воз легла.

Емеля-дурак сел и приказал:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, ступайте, сани, домой сами.

Сани и поехали. Едут они, полозьями по снегу поскрипывают, дорогу получше выбирают, в ямы не проваливаются.

Едет Емеля мимо города, а народ его уже поджидает. Такой народ кулакастый собрался, жилистый. Стоят они, кулаки почёсывают. Решили Емелю проучить за то, что он людей подавил.

Прыгнули они в санки, Емелю выволокли и давай его мутузить. А Емеля командует:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, ну-ка, дубинка, похлопочи. Особенно вон тому мордастому поддай, который с палкой.

Кукова из саней выпрыгнула и быстро с народом разобралась. Все эти жилистые и кулакастые на землю так и попадали. Больше всех, конечно, тому мордастому с палкой влетело. Чтобы знал, как правильно драться. Чтобы кулаки в ход пускал по народному обычаю, а палки бы дома оставлял. Но и он успел Емеле пару раз врезать. У Емели так искры из глаз и посыпались.

Кое-как сел Емеля в санки и дальше поехал.

Приехал домой, влез на печь, прислонил к синяку на голове большую сковородку и стал думать, как дальше жить.

Думал, думал, долго думал. Но так как в его сковородковую голову ничего не пришло, заснул Емеля.

А тут братья приехали. Узнали, что Емеля хорошо себя вёл, их Фёкле и Груне помогал. Что он за водой ходил, что он дров привёз целые сани. Обрадовались братья и красный кафтан, красную рубаху и красные сапоги ему подарили.

Оделся Емеля-дурак в обнову, и стало видно, какой он писаный красавец и какой умный.

А тем временем горожане, которых Емеля подавил и дубинкой побил, зло на Емелю затаили. Они царю на Емелю донесли. Что он народ давит, что ездит не по правилам — без лошади, что царя-батюшку не уважает и царицу-матушку.

(Здесь они, конечно, перебрали. Откуда им знать, уважает он батюшку или нет. Но уж больно им хотелось, чтобы донос подействовал.)

Естественно, царь-батюшка Емелей заинтересовался. Вызвал он главного генерала своего — Кудеяра и приказывает:

— Доставить мне сюда Емелю живого или мёртвого.

Генерал не очень обрадовался приказанию. Он уже был про Емелю наслышан. Однако против царской воли не попрёшь. Он говорит:

— Царь-батюшка, я твой намёк понял. Займусь доставкой. Только я его силой брать не буду. Я военную хитрость применю. Выдели мне денег из казны.

(У всех генералов главная военная хитрость одна — деньги из казны получить.)

Денег ему выдали.

Купил генерал вина сладкого бочонок, пряников сладких, селёдки и других угощений и в деревню к Емеле выехал.

Как он в Емелину хату вошёл, как подарки свои выложил, так сразу всех и очаровал.

Фёкла и Груня накрывать на стол бросились.

Братья побежали лафитнички доставать.

А Емеля — во всё красное наряжаться.

Наконец сели угощаться. Угощались от завтрака до обеда. Братья и Емеля-дурак выпивают, а генерал Кудеяр свой лафитничек норовит вылить куда-нибудь. (После его отъезда все цветы засохли.)

Под конец гулянья генерал говорит Емеле:

— Поедем со мной, Емелюшка, к батюшке-царю. Пора.

Емеля спрашивает:

— А на хрена?

(В переводе с древнесказочного это значит: «А зачем?»).

Генерал ему объясняет:

— Понимаешь, Емеля, уж больно ты умный.

— Ну и что ж тут такого? — говорит Емеля.

— А то, — отвечает генерал. — Умных людей в стране не хватает. Сам царь-батюшка хочет с тобой познакомиться.

— Тоды другое дело, — говорит Емеля-умный, — тоды поехали. Садись, генерал Кудеяр, на печку.

— При чём тут печка? — кричит генерал. — Когда возле хаты мои генеральские розвальни стоят.

Емеля так важно отвечает:

— Кому нужны твои холодные розвальни, когда горячая печка при мне.

Делать нечего, пришлось Кудеяру на печку забираться. А Емеля командует:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, ступай, печка, к царю сама.

Тут стена в избе раздвинулась, и печка самоходом в стольный город поехала. Едет, из трубы дым идёт. Емеля с генералом за трубу держатся, на кирпичах подпрыгивают. Генеральские розвальни с кучером позади поспешают. Народ по сторонам так и остаётся с разинутым ртом стоять. Если какая лошадь — верховая ли, запряжённая — на пути попадается, так сразу на дыбы встаёт. Много в тот день оглобель и ног было поломано.

Долго ли, коротко ли ехали — вот и столица уже. Подъехали к царскому дворцу. С печки слезли, в царские хоромы поднялись по ступенькам. Оба перемазанные все, в саже с ног до головы, что твои арапы. А Емелю ещё и развезло на печи, он плохо соображает, что к чему.

Генерал Кудеяр первым к царю подбежал, стал навытяжку и говорит:

— Царь-батюшка, твоё приказание выполнено. Емеля доставлен.

— А где он? — спрашивает Данила-царь.

— Вон, сзади ползёт.

— Он что, пьян?

— Ну да, — отвечает генерал. — Пришлось напоить, иначе его из дома не вытащишь.

Царь и вся семья его на Емелю глядят как на чучело огородное. А Емеля царю даже и не кланяется, не то чтобы там ручку поцеловать или ножку. Он говорит:

— Здра-ваше-бла.

Потом к генералу оборотился и приказывает:

— Енерал, ещё вина. Мне и этому дедушке.

Царь Данила Грозный от злости аж позеленел:

— Я тебе покажу дедушку. Ты у меня сам в бабушку превратишься. А ну, посадить его в бочку да на мороз выставить. И держать там, пока не поумнеет в десять раз.

Потом он генералу приказал:

— А ты, «енерал», иди и сторожи его, чтоб не выпрыгнул.

Тут слуги набежали, Емеле руки скрутили, в огромную бочку из-под вина царского запихнули, водой бочку залили и на мороз выставили.

Сидит Емеля в бочке на морозе, умнеет, рядом генерал Кудеяр на часах стоит. Ждёт, пока Емеля поумнеет в десять раз.

А куда Емеле умнеть, он и так шибко умный. Того гляди замёрзнет, бедный, совсем.

Одна радость — отмылся Емеля в царской винной бочке, чистый стал и красивый.

А тут мимо царская дочка Марфа пробегала. Больно она Емеле понравилась. Он говорит:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, пусть царская дочка в меня влюбится.

(Да, не совсем он дурак, наш Емеля. Видно, действительно поумнел, пока сидел в бочке.)

Дочка царская свой бег прекратила, как вкопанная встала:

— Ой, боярин, чего это ты в бочке делаешь? Откуда ты такой красивый взялся? И как тебя зовут?

Емеля отвечает:

— Зовут меня Емеля-дурак. Я из деревни Федотовка. Там у нас таких бояр, как я, что собак нерезаных. А тебя, красна девица, как зовут-величают? Больно ты мне понравилась.

— Я — Марфа, дочка царская.

И стали они беседовать. Про то и про это. Про наряды и про угощения. Емеля от этой беседы так разогрелся, что из его бочки пар пошёл.

А царскому генералу Кудеяру эта беседа совсем не понравилась. Он сам на царскую дочку виды имел. Он с доносом к царю и помчался.

Как царю доложили, что его царская дочь Марфа с Емелей-дураком разговаривает и любезничает, он в большую сердитость пришёл. Почти что в злобу.

— Ты что, — говорит он дочке, — совсем из ума вылезла? С простым мужиком лясы точишь.

А дочка своё твердит:

— Хочу за этого боярина замуж. Вон он какой чистый да красивый.

Царь аж до потолка взвинтился:

— Да у меня таких бояр, как этот, на скотном дворе не одно сто! Марш в свою комнату!

А Марфа своё твердит:

— Хочу за него замуж! Тогда царь приказал:

— А ну, запихнуть мою дочь в эту бочку, засмолить её как следует и в океан-море выбросить.

Только прежде приказал он их с Емелей обвенчать. Чтобы любовь между ними незаконная не началась. (В те сказочные времена с детьми не очень чикались. Как что не так, сразу в бочку и в море выталкивали.)

Океана поблизости не было, но море студёное нашлось.

Посадили царскую дочку Марфу в бочку вместе с Емелей, засмолили не очень уверенно и в ближайшее море спихнули.

Долгое время плыла бочка по морю. Емеля-дурак много своей жене Марфе про себя рассказал. Стала Марфа Емелю просить:

— Сделай так, чтобы нас на берег выбросило.

— А как? — спрашивает Емеля.

— А так, — говорит Марфа. — Силой ума своего. Ты же мне сам говорил, что сила ума твоего невероятная.

Тут Емеля про щучье веленье вспомнил, а то в царском дворце у него совсем память отшибло. Он приказывает:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, выкинься, эта бочка, на берег и разорвись.

Так и получилось. Море бочку сразу на берег выкинуло, и бочка в щепки!

А Емеле и Марфе хоть бы что. Ни одного синяка на них.

Царевна Марфа просто поразилась силе Емелиного ума. Она снова просит:

— Сделай хоть какую-нибудь избушку.

Емеля поднатужился, ум свой напряг и говорит:

— По щучьему веленью, по моему хотенью, выстройся, дворец, — такой, какой я умственным взором представляю.

И такое чудо на берегу выстроилось, какого ни один учёный строительный мастер построить бы не сумел. Разве что неучёный.

Внизу дворец был уже, чем вверху. А всё равно стоял и не падал. Башенки с куполами, как на церквях, из него во все стороны росли.

Окошки во дворце были все в наличниках и все разного размера. Ни одного одинакового. То круглые, то квадратные, а то вообще сердечком или ромбиком.

И слуги с подносами уже наших молодожёнов встречают.

А на подносах и выпить тебе что есть и закусить, и мясное и рыбное. Емеля мясное предпочитал.

Въехали Емеля и Марфа в тот дворец и стали жить-поживать да детей наживать.

В те поры царь-батюшка решил на охоту поехать. Гусей пострелять, лебедей или чего ещё продуктового к своему столу.

Видит, что на его владениях какой-то боярин посмел дворец выстроить.

— А ну, — кричит царь Данила, — подать мне сюда этого нахала!

Тут его дочка Марфа — Емелина жена и сам Емеля-дурак (теперь уже не дурак, а владетельный князь) из окошка высунулись.

Царь как увидел их, так и обомлел. Он пришёл, Емеле в ноги поклонился, свою дочь расцеловал и говорит:

— Недооценил я Емелюшку. Я думал, он совсем дурак, а он ничего подобного. Ишь какой дворец выстроил! У меня такого нет!

Ещё он подумал и заявил:

— Вот что, Емелюшка, как я помру, становись-ка ты у нас царём…

На том и порешили. И стали все они дружно жить.

А Кудеяра царь велел на конюшне выпороть.

А когда царь и в самом деле помер, Емеля и вправду царём сделался. Он был хороший царь — все крестьянские нужды знал. Людям при Емеле-первом хорошо жилось.

Одна только странность была у нового царя. Он рыбную ловлю по всей реке Федотовке запретил. А так ничего был царь. Хороший.

Тут и сказочке конец…

Кто дослушал — молодец.

А кто сам сумел прочесть,

Тому особенная честь.

Поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В некотором государстве жил-был король. Ну что мы можем о нём сказать? Да пока ничего. О людях судят по поступкам, а он ещё никаких поступков не сделал.

Единственно, что о нём известно, это то, что он был холост — не женат. Что практически одно и то же. И то, что у него была целая рота охотничьих стрельцов. Они его дичью снабжали.

Стало быть, он был натуралист, то есть большой любитель рябчиков-зайчиков в жареном виде. (Вот уже первая королевская чёрточка появилась. А в процессе мы и весь портрет выстроим.)

И служил в охотничьей роте стрелец Федот. Очень меткий стрелок. Уж если он ружьё поднял, значит, промаха не будет.

Больше всех он добычи добывал. За это его король любил пуще всех.

Дело шло к осени. Птицы уже улетать начали. Листья краснотой подёрнулись.

Случилось как-то стрельцу быть на охоте. На самой ранней заре зашёл он в тёмный лес и видит: сидит на дереве горлица. (Ну, знаете, такая мелкая птичка — полтора воробья.)

Федот навёл ружьё, прицелился: ба-бах из двух стволов, для верности. Перешиб птичке крылышко. Свалилась птица с дерева на сырую землю.

Поднял её стрелец, хотел было голову оторвать да положить в мешок. Но горлица как заговорит:

— Ах, стрелец-молодец, не срывай моей буйной головушки, не своди меня с белого света.

Стрелец Федот аж поразился! Надо же, с виду совсем птица, а разговаривает человеческим голосом. Ладно бы попугай какой или скворец учёный, а то горлица! Прежде с ним такого случая никогда не бывало.

А птица что-то уж совсем несусветное понесла:

— Ты возьми меня живую, принеси в свой дом, посади на окошечко и смотри. Как найдёт на меня дремота, в ту самую пору ударь меня правой рукой наотмашь. Добудешь себе великое счастье.

Стрелец совсем глаза вытаращил, и так с вытаращенными глазами он из лесу вышел. Был сильный… нет, ещё не было. Осень только начиналась.

Принёс он птицу домой. Дом у него небольшой. Всего-то в одно окошко. Но крепкий да ладный, как шкатулка из брёвен.

Посадил он птицу на подоконник, а сам на лавку сел — дожидаться.

Прошло немного времени. Горлица положила свою головку под крылышко и задремала. А стрелок Федот уже полчаса как спал.

Проснулся он, вскочил на ноги, вспомнил про уговор да как треснет птицу наотмашь правой рукой. (Хорошо, что правой, а тресни он её левой — неизвестно, что было бы.)

А так случилось вот что: пала горлица наземь и сделалась душой-девицей, да такой прекрасной, что ни вздумать ни взгадать, только в сказке сказать! Другой подобной красавицы во всём свете не было! (Ну и случай! Чего только природа не выдумает!)

Говорит красавица добру молодцу, королевскому стрельцу:

— Умел ты меня достать, умей и жить со мною. Ты мне будешь наречённый муж, а я тебе — Богом данная жена.

А умелец стоит, слова вымолвить не может. У него уже с другой девицей, купеческой дочкой, был уговор. И приданое кое-какое намечалось. Но делать нечего, раз так вышло. Придётся девку брать.

Он спрашивает:

— Жена, а жена, а звать тебя как?

Она отвечает:

— А вот как назовёшь, так и будет.

Долго стрелец Федот имя для неё примерял:

— Фёкла? Нет. Груня? Нет. Аграфена Ивановна? Тоже нет.

Он просто измучился. Никогда он людям имена не подбирал, разве что охотничьим собакам. И решил он так:

— Назову-ка я её Глафира. В честь горлицы.

На том они и поладили. Женился Федот и живёт себе с молодой женой, радуется, а службы не забывает.

Каждое утро ни свет ни заря возьмёт он своё ружьё, пойдёт в лес, настреляет разной дичи и отнесёт на королевскую кухню. Только горлиц он больше не трогал. Как-никак женины родственники.

(Работа тяжёлая и, что самое обидное, — бесперспективная.)

Видит жена Глафира, что от той охоты он весь измаялся, и говорит ему:

— Послушай, друг, мне тебя жалко. Каждый Божий день ты беспокоишься, бродишь по лесам да по болотам, завсегда мокрёхонек домой возвращаешься, а пользы нам нет никакой. Это что за ремесло!

Федот молчит, возразить ему нечего.

— Добро бы, — продолжает жена, — царь бы тебе сродственником был. Или уж болел бы, а дичью его лечили. А то ведь так: это царское баловство, а ты себя гробишь который год.

— А чего делать? — спрашивает Федот.

— Вот я знаю такое дело, — говорит жена Глафира, — что без барышей не останешься. Такой народный промысел. Добудь-ка сотню-другую рублей и всё увидишь.

Бросился Федот по товарищам стрельцам. У кого рубль занял, у кого два и собрал как раз двести рублей. (Столько у него много было товарищей.) Принёс жене.

— Ну, — говорит она, — купи теперь на все эти деньги разного шёлку. Чем ярче, тем лучше.

Федот пошёл на ярмарку и накупил много-много разного шёлку. Просто целый шёлковый букет. Когда он домой шёл, вся ярмарка на него оглядывалась.

Жена Глафира взяла шёлк и сказала:

— Не тужи. Молись Богу да ложись спать. Утро вечера мудренее.

Федот задумываться не стал и немедленно спать улёгся. Он так на ярмарке утомился.

Муж заснул, а жена вышла на крылечко, развернула свою волшебную книгу — тотчас явились перед ней два неведомых молодца: что угодно приказывай.

Она им говорит:

— Вот что, ребята. Возьмите этот шёлк и за единый час сделайте мне ковёр, да такой, какого в целом свете не видывано.

Ребята затылки почесали и попросили разъяснений.

— Чего тут непонятного, — говорит Глафира. — Сделайте, чтобы на нём всё королевство было вышито и с городами, и с реками, и с озёрами. Чтобы солнце сияло, церкви сверкали, а реки отблескивали. И чтобы зелень кругом.

Принялись они за работу и не только в час, а в десять минут изготовили ковёр, какой им заказали. Отдали его стрельцовой жене и вмиг исчезли, словно их и не было. (Цены нет таким ребятам.)

Наутро жена отдаёт ковёр мужу.

— На, — говорит, — понеси его на гостиный двор и продай купцам. Да смотри, цены не запрашивай. Что дадут, то и бери.

Федот и рад. Он был мужчина простоватый, типовой, торговаться не умел. Взял он ковёр и на гостиный двор отправился. Не знал он тогда, что от этого ковра у него большие неприятности начнутся. Идёт он по гостиным рядам и от радости сверкает. И ковёр у него на руке тоже сверкает всеми шёлковыми красками.

Увидал один купец, подбежал и спрашивает:

— Послушай, почтенный! Продаёшь, что ли?

— Да нет, — говорит стрелец. — Я этот ковёр прогуляться вывел. Свежим воздухом подышать. Конечно, продаю.

— А что стоит?

— Ты — торговый человек, ты цену и уставляй.

Купец думал, думал, думал, не может оценить ковра да и только! И недооценить нельзя, и переплатить не хочется.

Подскочил другой купец, за ним третий, четвёртый. Все свои лавки пооставляли. Собралась толпа великая. Смотрят на ковёр, дивуются, а оценить не могут.

В то время мимо гостиных рядов проезжал дворцовый комендант Власьев. Увидел он этот митинг, решил разузнать, о чём толкует купечество. Вылез из коляски, пробился в середину и говорит:

— Здравствуйте, купцы-торговцы заморские. О чём речь у вас?

— Да вот, — говорят бородачи, — ковёр оценить не можем.

Комендант посмотрел на ковёр и сам поразился:

— Слушай, стрелец, откуда у тебя такой ковёр? Он тебе явно не по чину.

Тут и купцы закудахтали:

— Верно! Верно! Не по чину ковёр.

— Может, ты, стрелец, во дворец какой случайно забрёл?

— Ещё чего? — обиделся стрелец. — В какой такой дворец? Его моя жена вышила.

— Сколько же тебе дать за него?

— А не знаю, — отвечает стрелец. — Мне женой велено не торговаться. Сколько дадут — то и наше.

— Ну вот тебе десять тысяч! Стрелец взял деньги и отдал ковёр.

А комендант этот завсегда при короле находился. И пил и ел за его столом.

Вот он поехал к королю обедать и ковёр повёз. Съел он там за столом первое и второе, а между пятым и шестым говорит:

— Не угодно ль вашему величеству посмотреть, какую славную вещь я сегодня купил?

Король взглянул — так и ахнул! Вот это ковёр!

Он всё своё царство как на ладони увидел. Все границы в нём размечены! Все спорные территории правильно обозначены. И по цвету на шёлковом ковре чувствуется, где хорошие соседи живут, а где — басурманы всякие.

— Ну, Власьев, утешил. Ну, комендант, что хочешь, а ковра тебе не отдам.

Сейчас вынул король двадцать пять тысяч и отдал слуге своему из рук в руки. Без всякой ведомости. А ковёр во дворце повесил.

«Ничего, — решил комендант Власьев, — не буду с ним спорить. Я себе другой, ещё лучше, закажу».

Не стал он это дело откладывать: после обеда взгромоздился в свою комендантскую коляску и велел кучеру ехать к Федоту-стрельцу.

Разыскал он стрельцовую однокомнатную избушку (точнее, однокухонную, комнат в избе вообще не было), вошёл в дверь и замер, разинув рот. Нет, он не каравай увидел какой-нибудь, не пирог с грибами, а увидел он жену Федота-стрельца.

Перед ним такая красавица была, что век бы глаз не отводил, а на неё таращился бы. (В наше несказочное время таких в телевизор дикторшами приглашают.) Среди царских фрейлин ни одной даже близко похожей не было.

В ту же минуту он и себя и своё дело позабыл. Сам не ведает, зачем приехал. Глядит он на чужую жену, а в голове мысли мелькают: «Это что же делается? Я хоть и при самом короле служу полвека и генеральский чин на мне, а красоты такой и не видывал».

Тут Федот появился. Комендант ещё пуще расстроился: «Где это видано и слыхано, чтобы простой стрелец таким сокровищем владел?»

Он так обалдел и расстроился, что насилу опомнился. Ничего не сказал и нехотя домой убрался.

С той поры комендант Власьев сам не свой сделался. И во сне и наяву только и думает, что об этой прекрасной жене стрельцовой, Глафире. И еда ему не во вкус, и питьё, — всё она представляется.

Заметил это король и стал его пытать (в смысле выпытывать):

— Что с тобой поделалось-произошло? Али кручина какая измучила? Какой-то ты скучный стал, совсем не комендантский.

— Ах, ваше величество! Видел тут я жену Федота-стрельца. Такой красоты во всём свете нет. Всё о ней думаю. Ну почему дуракам такое счастье?

Король заинтересовался. Решил сам на это счастье посмотреть. Не стал он приглашения от Федота-стрельца дожидаться, велел заложить коляску и поехал в стрелецкую слободу.

Входит в жилище, видит — красота невообразимая. Стоит юная женщина. Кто ни взглянет: старик ли, молодой ли, — всякий без ума влюбится. Вся она аж светится на своей кухне, будто лампа матовая внутри у неё горит.

Король чище Власьева обалдел. Он думает про себя: «Чего это я холост — не женат хожу? Вот бы мне жениться на этой красавице. Нечего ей быть стрельчихой. Ей королевой быть следует».

Он даже поздороваться забыл. Так, не поздоровавшись, задом из избы выпятился. Задом до коляски дошёл, задом в коляску бухнулся и уехал.

Воротился король во дворец уже другим человеком. Половина ума у него государственными делами занята. А другая половина о стрельцовой жене мечтает: «Вот бы такую жену завести на зависть всем королям соседним! Полцарства за красавицу! Да что там полцарства! Да я за такую красавицу лучшую свою золотую коляску готов отдать».

Оттого, что только половина головы у него государственными делами занята была, государственные дела у него плохо шли. Купцы совсем разбаловались, доходы скрывать начали.

В войске разлад пошёл. Генералы за царский счёт хоромы строить начали.

Очень это сердило короля. Вызвал он к себе коменданта Власьева и говорит:

— Слушай! Сумел ты показать мне стрельцову жену, теперь сумей извести её мужа. Я сам хочу на ней жениться. А не изведёшь, пеняй на себя. Хоть ты мне и верный слуга, а быть тебе на виселице.

(Теперь мы уже можем кое-что сказать о короле. Первые поступки он уже сделал. Ясно, что он человек не жадный. Двадцать пять тысяч за ковёр отдал, а мог просто так отобрать. С другой стороны, король-то — жуткий себялюб: ради собственного хотения готов чужую жизнь извести. Я думаю, он плохо кончит.)

Пошёл комендант Власьев от короля весь в печали. И ордена на груди его не радуют. Идёт он пустырями, закоулками, а навстречу ему — бабушка. Такая вся кривоглазая, с зубами нелечеными. Короче говоря, баба-яга:

— Стой, королевский слуга! Я все твои думки ведаю. Хочешь, пособлю твоему горю?

— Пособи, бабушка-голубушка! Что хочешь заплачу! — говорит комендант.

Бабушка (какая, к черту, голубушка!) говорит:

— Дан тебе королевский наказ, чтобы извёл ты Федота-стрельца. Это дело бы не трудное: сам-то он не великого ума человек, да жена у него больно хитра. Ну да мы загадаем такую загадку, что не скоро справится. Понял?

Комендант Власьев с надеждой глядит на эту милую женщину. Как, мол, не понять? А «голубушка» продолжает:

— Воротись к царю и скажи: за тридевять земель, в тридесятом море есть остров. На том острове ходит олень — золотые рога. Пусть король наберёт полсотни матросов — самых негодных, горьких пьяниц — и велит изготовить к походу старый, гнилой корабль, что тридцать лет уже в отставке. На том корабле пусть пошлёт Федота-стрельца добывать оленя — золотые рога. Понял, милок?

А «милок» от этой бабки растерялся совсем. Какие-то мысли пустые у него в голове крутятся: что это за море такое «тридесятое» и почему пьяницы не бывают «сладкие»?

А бабка своё талдычит:

— Чтоб добраться до острова, надо плыть три года. Да обратно вернуться — ещё три. Вот корабль выступит в море, месяц прослужит, а там и потонет. И стрелец и матросы — все на дно пойдут!

(Нет, это не бабка простая сельская, а адмирал Нахимов какой-то!)

Комендант выслушал её речи, поблагодарил бабку за науку (вежливый!), наградил её золотом и бегом к королю.

— Ваше величество, есть светлая новость! Можно стрельца погубить.

Король тотчас отдал приказ по флоту: изготовить к походу самый старый корабль, нагрузить его провизией на шесть лет. И посадить на него пятьдесят матросов, самых распутных и горьких пьяниц. (Видно, король не очень дальновидный был. Не мог он сообразить, зачем класть провизии на шесть лет, когда корабль через месяц на дно пойдёт? Его только то «оправдывало», что половина ума у него стрелъцовой женой была занята.)

Побежали гонцы по всем кабакам, по трактирам, набрали таких матросов, что глядеть любо-дорого: у кого глаза подбиты, у кого нос сворочен набок, кого на руках принесли.

И как только доложили королю, что корабль на тот свет готов, он в ту же минуту потребовал к себе стрельца Федота.

— Ну, Федя, ты у меня молодец. Можно сказать, любимчик, первый в команде стрелец. Сослужи-ка мне службу. Поезжай за тридевять земель в тридесятое море. Там есть остров, на нём ходит олень — золотые рога. Поймай его живого и привези сюда. Это большая честь.

Стрелец задумался — нужна ли ему эта честь? А король говорит:

— Думай не думай. А коли не поедешь, мой меч — твоя голова с плеч.

(Это так в шутку говорилось: «Мой меч — твоя голова с плеч». А на самом деле в тюрьму сажали или на каторгу направляли на двадцать лет.)

Федот повернулся налево кругом и пошёл из дворца. Вечером приходит домой крепко печальный, слава Богу, трезвый. И не хочет слова вымолвить.

Жена Глафира (помните — бывшая горлица?) спрашивает:

— О чём, милый, ты закручинился? Аль невзгода какая?

Он рассказал ей всё сполна.

— Так ты об этом печалишься? Есть о чём! Это службишка, не служба. Молись-ка Богу да ложись спать. Утро вечера мудренее.

(Другой бы стал спорить с женой. Мол, что значит ложись, когда надо действовать! Не до сна теперь! А Федот спорить не стал, он всё сделал, как жена приказала. Или жену уважал сильно, либо спать любил ещё сильнее.)

Он лёг спать, а жена его Глафира развернула волшебную книгу, и явились перед ней два неведомых молодца. Те же самые, что ковёр вышивали. (Очень удобные подростки.) Они спрашивают:

— Что угодно?

— Ступайте в тридесятое море на остров, поймайте оленя — золотые рога и доставьте сюда.

— Слушаем. К рассвету будет исполнено.

(Я же говорил — золотые ребята.)

Вихрем понеслись они на тот остров, схватили оленя за золотые рога, принесли его прямо к стрельцу на двор и скрылись.

Глафира-красавица разбудила мужа пораньше и говорит ему:

— Поди посмотри, олень — золотые рога на твоём дворе гуляет. Бери его на корабль с собою.

Федот выходит, и вправду — олень. Решил Федот оленя по золотым рогам погладить. Только дотронулся до него, олень ему этими рогами как даст по лбу. Так эти рога и отпечатались. Потом олень как подденет Федота под бока, Федот вмиг на крыше сарая и оказался.

Жена Глафира туда ему на крышу говорит:

— Пять суток вперёд на корабле плыви, на шестые назад поворачивай.

Стрелец всё запомнил. Посадил оленя в глухую клетку и на телеге отвёз на корабль. Матросы спрашивают:

— Тут что? Что-то крепкое? Дух очень спиртной.

— Разные припасы: гвозди там, кувалды. Никакой выпивки. Мало ли что понадобится.

Матросы успокоились.

Настало время кораблю отчаливать от пристани. Много народу пришло провожать. Пришёл и сам король. Попрощался с Федотом, обнял его и поставил перед всеми матросами за старшего.

Он даже всплакнул слегка. Рядом с ним комендант Власьев слезу утирал, стрельца успокаивал:

— Держись, старайся. Добывай золотые рога.

И вот корабль поплыл.

Пятые сутки плывёт дыроватый корабль по морю. Берегов давно не видать. Федот-стрелец приказал выкатить на палубу бочку вина в сорок вёдер и говорит матросам:

— Пейте, братцы! Не жалейте. Душа — мера!

А у этих матросов душа была безразмерная. Они и рады стараться. Бросились к бочке и давай вино тянуть, да так натянулись, что тут же возле бочки попадали и заснули мёртвым сном.

Стрелец взялся за руль, поворотил корабль к берегу и поплыл назад. А чтобы матросы ничего не поняли, он к утру ещё им одну бочку выкатил — не угодно ли опохмелиться.

Так они и плыли несколько дней возле этой бочки. Как раз на одиннадцатые сутки привалил корабль к пристани, выкинул флаг и стал палить из пушек. (Корабль, между прочим, звался «Аврора».)

Едва «Аврора» дала залп, король пальбу услыхал и сразу на пристань. Что это такое? А как стрельца увидел, аж пена у него изо рта пошла. Накинулся он на стрельца со всей жестокостью:

— Как ты смел до срока воротиться? Ты должен был шесть лет плавать.

Федот-стрелец отвечает:

— Иной дурак, может быть, будет все десять плавать и ничего не сделает. Только чего нам плавать лишнее, если мы и без того твоё правительственное задание выполнили. Не угодно ли взглянуть на оленя — золотые рога?

Королю, вообще-то, на этого оленя было наплевать. Но делать нечего, велел показывать.

Тотчас сняли с корабля клетку и выпустили оленя-златорожца. Король подходит к нему:

— Цып, цып! Оленуша! — Захотел его потрогать. Олень и так-то не очень ручной был, а от морской поездки совсем из ума вышел. Он рогами как подденет короля и на крышу кареты как забросит! Лошади как рванут! Так король на крыше кареты до самого дворца и ехал. А комендант Власьев сзади за ним пешком бежал. Да, видно, зря!

Только король слез с крыши, он сразу на Власьева набросился:

— Что ты, — говорит (вернее, плюётся), — али шутки шутить со мной задумал? Видно, тебе голова не дорога!

— Ваше величество, — кричит Власьев, — не всё потеряно! Я одну такую бабку знаю — золото, кого хочешь погубит! И так хитра, и по части сглазу умница!

— Вот и ищи свою бабку!

Пошёл комендант знакомыми закоулками. А бабка уж его дожидается:

— Стой, королевский слуга! Я твои мысли ведаю. Хочешь, помогу твоему горю?

— Как не хотеть. Пособи, бабушка. Стрелец-то Федот не пустым вернулся: оленя-то он привёз!

— Ох, уж слышала! Сам-то он простой человек. Его извести — что табаку понюхать! Да жена у него больно хитра. Ну да мы с ней справимся. Будет знать, как честным девушкам дорогу перебегать!

— А чего делать-то, бабуся?

— Ступай к королю и скажи: пусть пошлёт он стрельца туда — не знаю куда, принести то — не знаю что. Уж этой задачи он во веки веков не выполнит. Или совсем без вести сгинет, или с пустыми руками назад придёт, — говорит баба-яга.

Комендант обрадовался. И то верно. Это всё равно что послать человека к чёртовой бабушке за кочергой. Чёрта-то никто не видел, а уж его бабушку и подавно. А если ты чёртову бабушку и найдёшь, то попробуй отбери у неё кочергу.

Власьев наградил бабку золотом и побежал к королю. (Как же его звали? Может быть, Афронт? Больно он был нехороший.)

В общем, этот король Афронт выслушал коменданта и обрадовался.

Наконец-то он от Федота избавится. Велел он стрельца позвать.

— Ну, Федот! Ты у меня молодец, первый в команде стрелец. За это тебе ещё одно поручение. Сослужил ты мне одну службу: добыл оленя — золотые рога, сослужи и другую. Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что. Да помни: коли не принесёшь, то мой меч — твоя голова с плеч.

Стрелец — душа подневольная, повернулся налево кругом и пошёл из дворца. Приходит домой печальный и задумчивый, слава Богу, трезвый.

Жена его спрашивает:

— Что, милый, кручинишься? Аль ещё невзгода какая?

— Да я даже и не понял, что это такое, — говорит стрелец. — Только одну беду свалил, как другая навалилася. Посылают меня в командировку какую-то странную. Говорят: пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что! Вот, — продолжал стрелец, — через твою красу все напасти несу.

— Не гневи Бога, — отвечает ему жена. — Если хочешь, только скажи, я в пять минут царевной-лягушкой сделаюсь. Все напасти от тебя отведу. А?

— Только не это! Только не это! — кричит стрелец. — Пусть будет как было.

— Тогда слушай, как я говорю. Служба эта немалая. Чтоб туда добраться, надо девять лет идти да назад девять — итого восемнадцать. Верно?

Стрелец посчитал:

— Верно!

— А будет ли толк с того? Бог ведает!

— Что же делать, как же быть?

— Молись, — отвечает жена, — да ложись спать. Утро вечера мудренее.

— Да, утро вечера мудренее.

Стрелец лег спать. Жена его дождалась ночи, развернула волшебную книгу — и тотчас явились перед ней два молодца:

— Что угодно, что надобно?

— Не ведаете ли: как ухитриться пойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что?

Молодцы в голос:

— Никак нет! Нет, не ведаем!

Она закрыла книгу — и молодцы исчезли. (Да, не такие уж они золотые. Видно, я их перехвалил.)

Поутру будит Глафира своего мужа:

— Ступай к королю, проси у своего Афронта золотой казны на дорогу — ведь тебе восемнадцать лет странствовать. А получишь деньги, не иди в кабак, заходи со мной прощаться.

Стрелец побывал у короля, получил из казначейства свои командировочные — целую кису золота (что-то типа мешка) и приходит с женой прощаться. Она подаёт ему ширинку (полотенце по-нашему) и мячик и говорит:

— Когда выйдешь из города, брось этот мячик перед собою. Куда он покатится — туда и ты ступай. Да вот тебе моё рукоделье — где бы ты ни был, а как станешь умываться — завсегда вытирай лицо этою ширинкою.

Стрелец всё это твёрдо запомнил. Благо указаний было не много, попрощался со своею женой и с товарищами, поклонился на все четыре стороны (непонятно для чего) и пошёл на заставу. (То есть на окраину города.)

Бросил мячик перед собой. Мячик катится да катится, а он следом идёт. Большого ума человек.

Прошло времени месяц. Призывает король Афронт коменданта Власьева и говорит ему:

— Стрелец Федот, или как там его, на восемнадцать лет по белу свету таскаться отправился. И по всему видно, не быть ему живому. За столько-то лет мало ли чего может случиться.

— Верно, — подхватывает Власьев, — денег у него много, Бог даст, грабители нападут, ограбят и злой смерти предадут. Кажись, можно теперь за его жену приняться.

(Хорошая беседа. Просто два сокола ясных, два кровососа — один другого кровососистей.)

— Вот-вот, — соглашается король, — возьми-ка ты мою коляску, поезжай в стрельцовскую слободку и привези её во дворец.

Комендант поехал в стрельцовскую слободку, приехал к Глафире-красавице, вошёл в избу и говорит:

— Здравствуй, умница. Король Афронт приказал тебя во дворец доставить. Сейчас и поехали.

Вот тебе подарок на Новый год!

Делать нечего, надо ехать. Это ведь король, а не бабушка Матрёна с соседского двора. Чуть что: «Мой меч — твоя голова с плеч». (Шутка такая королевская.)

Приезжает она во дворец, король встречает её с радостью, ведёт в палаты раззолоченные и говорит такое слово:

— Хочешь ли быть королевою? Я тебя замуж возьму. Стрельцова жена в ответ:

— Где же это видано, где же это слыхано: от живого мужа жену отбивать? Каков ни на есть, хоть простой стрелец, а мне он — законный муж.

— Я попусту ничего не говорю! — кричит Афронт. — Помяни моё слово: быть тебе королевою! Не пойдёшь охотою, силой заставлю! Мой меч — твоя голова!.. — и так далее.

Красавица усмехнулась. Посмотрела на него как на глупенького, ударилась об пол, обернулась горлицей и улетела в окно.

(Чего только природа не придумает! И вообще, что им, горлицам, короли? Вот охотник для них — король!)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Много царств и земель прошёл Федот-стрелец, а мячик всё катится да катится. Где река встретится бурливая, там мячик мостом обернётся. Где стрельцу отдохнуть захочется, там мячик пуховой постелью сделается. (Просто не мячик, а мечта туриста какая-то.)

Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Наконец приходит стрелец к большому великолепному дворцу. Мячик докатился до ворот и пропал.

Стрелец подумал и вошёл во дворец. (Мячик же не дурак, туда, куда не надо, не приведёт.)

Встречают его три девицы неописанной красоты:

— Откуда ты пожаловал, добрый человек?

«Во, — думает стрелец, — сразу меня добрым человеком признали».

(А они всех так встречали.)

— Ах, красные девицы, не дали вы мне с дальнего похода отдохнуть. Сразу с расспросами набросились. Вы бы прежде меня накормили-напоили, отдохнуть положили да тогда бы и вестей спрашивали.

(Он, наверное, подумал, что в пятизвёздочный отель попал.)

Но девушки ничего, спорить не стали: собрали на стол, накормили, напоили его и спать уложили.

Проснулся он. Встал с мягкой постели, девицы несут ему умывальницу (это умывальник такой) и шитое полотенце. Он умылся ключевой водой. А полотенце не принимает:

— У меня, — говорит, — своя ширинка есть.

Вынул он эту ширинку (полотенце то есть), стал утираться, а красные девицы спрашивают:

— Добрый человек! Скажи, откуда достал ты эту ширинку?

— Мне её жена дала.

— Стало быть, ты женат на нашей родной сестре!

Кликнули мать-старушку, она вмиг прилетела, то есть пришла. Как глянула на ширинку, в ту же минуту признала:

— Это моей дочери рукоделье!

Начала она у гостя выспрашивать-разведывать про его житьё-бытьё. Он рассказал, как со своей женой познакомился-подружился, как они поженились и как король Афронт его послал туда — не знаю куда, принести то — не знаю что. (Уж лучше бы просто послал.) Она говорит:

— Ах, хозяюшко! Ведь про это диво даже я не слыхивала! Постой-ка, авось мои слуги ведают.

Вышла старуха на крыльцо, крикнула громким голосом, и вдруг — откуда только взялись! — набежали всякие звери, налетели всякие птицы.

— Гой еси, звери лесные и птицы воздушные! Вы, звери, везде рыскаете, а вы, птицы, всюду летаете. Не слыхали ль, как дойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что?

Все птицы и звери (как по команде, все как один) рты раскрыли от удивления. Много чего они слышали и видели, а про такое даже им слышать не доводилось.

— Нет, про такое мы не слышали!

Распустила их старуха по лесам-небесам, по их рабочим местам, а сама воротилась в горницу.

Достала свою волшебную книгу, развернула её — и тотчас явились к ней два великана:

— Что угодно, что надобно?

(Слишком деловые! Хоть бы поздоровались сначала.)

— А вот что, слуги мои верные! Понесите меня вместе с зятем на окиян-море широкое и станьте как раз на середине — на самой пучине.

Не успел стрелок Федот сказать, что он не согласен, что он плавать не умеет, как великаны подхватили его вместе с тёщей, понесли их, словно вихри буйные, на окиян-море широкое и стали на середине — на самой пучине.

Сами как столбы стоят, вода им по горлышко, а стрельца со старухой на руках держат. Крикнула старуха громким голосом, и приплыли к ней все гады и рыбы морские. Так и кишат, из-за них и синя моря не видно. Старуха их допрашивает:

— Гой еси, гады и рыбы морские! (На месте гадов я бы обиделся.) Вы везде плаваете, у всех островов бываете. Не слыхали ль, как дойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что.

Все гады и рыбы в один голос отвечали:

— Нет! Мы про такое не слыхивали.

Вдруг потеснилась вперёд старая колченогая лягушка (в окияне-море?), которая уже лет тридцать как в отставке была, и говорит:

— Ква-ква! Я знаю, где такое чудо найти.

— Ну, милая, тебя-то мне и надобно! — сказала старуха, взяла лягушку на белы руки и велела великанам себя и зятя домой отнести.

Мигом очутились они во дворце. Не теряя времени, стала старуха лягушку допытывать:

— Как и какою дорогою моему зятю идти?

Лягушка (всё, как на следствии) отвечала:

— Это место далеко-далеко, на краю света. Я бы его проводила, да уж больно я стара стала, еле ноги волочу. Мне туда и за пятьдесят лет не допрыгать.

Старуха принесла большую банку, налила свежим молоком, посадила в неё лягушку и даёт банку зятю.

— Неси, — говорит, — эту банку в руках. А лягушка пусть тебе дорогу показывает.

(Очень деловая женщина! Да у них, видно, вся семья такая.)

Взял Федот-стрелец банку с лягушкой, попрощался со старухой и её дочками и отправился в путь. Он идёт, а лягушка ему дорогу показывает. Долго так они шли. Вернее, он шёл, а она ехала. Пришли наконец к огненной реке. (Тоже мне радость! И загадка так загадка: откуда огненная река? Ведь тогда дырявых нефтепроводов не было. Да и спичек не изобрели ещё.) Лягушка говорит:

— Выпусти меня из банки. Надо нам через реку переправиться.

Стрелец вынул её из молока и пустил наземь.

— Ну, добрый молодец, садись на меня да не жалей. Небось не задавишь.

Стрелец сел на лягушку и прижал её к земле. Он вообще в этой горлично-лягушковой компании научился помалкивать и делать то, что велят.

Начала лягушка дуться. Дулась, дулась и сделалась такая большая, словно стог сенной. (По нашим городским понятиям, высота у неё была до второго этажа.) У стрельца только и было на уме, как бы не свалиться: «Как свалюсь, до смерти ушибусь!»

Лягушка надулась да как прыгнет! Перепрыгнула через огненную реку и сделалась опять маленькой пенсионеркою. (Просто поразиться можно тому, что происходит в этой истории. Только что лягушка была в отставке тридцать лет, а вот уже через огненную реку скачет как молодая.)

Смотрит стрелец — перед ним гора большая. В горе — дверь, и вроде незаперта. По крайней мере, замка пудового не видно и дырки для ключа нет.

Бабушка-лягушка ему говорит:

— Теперь, добрый молодец, ступай в эту дверь, а я тебя здесь подожду.

— А можно наоборот? — спрашивает стрелец. Лягушка его одёрнула:

— Делай, что велено. Как в пещеру войдёшь, хорошенько спрячься. Спустя некое время придут туда два старца. Слушай, что они будут говорить и делать. А как они уйдут, сам то же говори и делай.

(И откуда эта зелёная пенсионерка всё знает?)

Стрелец подошёл к горе, отворил дверь… в пещере темно, хоть глаз выколи! Полез он на карачках и стал всё кругом себя руками щупать. Нащупал пустой шкап, сел в него и закрылся. (Хорошо ещё, что в темноте шкап попался, а не гроб незаполненный.)

Вот немного погодя приходят туда два старца и говорят:

— Эй, Шмат-разум! Покорми-ка нас.

В ту же минуту — откуда что взялось! Зажглись люстры, загремели тарелки и блюда, и явились на столе разные вина и кушанья. И музыка заиграла красивая — балалаечная.

Старики напились, наелись и приказывают:

— Эй, Шмат-разум! Убери всё.

Вдруг ничего не стало — ни стола, ни вин, ни кушаньев, люстры все погасли. И музыка красивая тренькать перестала. Да и сами старцы куда-то подевались.

Вылез стрелец из шкапа и крикнул:

— Эй, Шмат-разум!

— Что угодно?

— Покорми меня!

— Ну что ж!

Опять явились люстры зажжённые, и стол накрытый, и всякие напитки и еда. Опять балалайка включилась. Особенно много было напитков разных. Хорошо, что Федот-стрелок непьющим был. А то бы он так и остался у стола лежать, как те матросы, с которыми он за оленем плавал.

Федот говорит:

— Эй, Шмат-разум! Садись, брат, со мною! Станем есть-пить на пару, а то одному мне скучно.

Невидимый голос ему отвечает:

— Ах, добрый человек! Откуда тебя Бог принёс? Скоро тридцать лет, как я двум старцам служу. И хоть бы раз эти деды меня за стол посадили. А уж сколько всего налопали!

(Странный этот тип, Шмат-разум. Неужели у него не хватало разума самому себе стол заказать? Или повышенная застенчивость ему мешала?)

Судя по всему, Шмат-разум за стол уселся. Смотрит стрелец и удивляется — никого не видать, а еда так со стола и улетучивается, так и улетучивается. Будто пара солдат за стол случайно села. Бутылки с вином сами поднимаются, вино само в рюмки льётся и куда-то исчезает. А куда — не видно (как у знаменитого фокусника Акопяна).

Стрелец Федот напился, наелся, и тут светлая мысль пришла ему в голову. Он говорит:

— Братец Шмат-разум, хочешь мне служить?

Мысль эта была относительно светлая, потому что не совсем это честно — чужого слугу переманивать. А стрелец Федот добавляет:

— У меня житьё хорошее!!!

Братец по кличке Шмат отвечает:

— Отчего не хотеть! Мне давно надоело здесь. А ты, вижу, человек добрый.

— Ну, прибирай всё да пойдём со мной.

(Всё-таки Федот-стрелец человек вежливый был. После себя грязной посуды не оставил. И всяких там осколков.)

Вышел стрелец из пещеры, оглянулся назад: никого нет. Он спрашивает:

— Смат-разум, ты шдесь?

То есть, наоборот, спрашивает:

— Шмат-разум, ты здесь?

— Здесь! Не бойся, я от тебя не отстану.

Сел стрелец на лягушку, лягушка надулась и прыг через огненную реку.

Посадил стрелец её в банку с молоком и отправился в обратный путь.

Долго, долго он шёл. Никаких припасов у него с собой не было. Молоко лягушачье из банки не очень попьёшь. А лягушек да устриц всяких русский люд тогда не ел.

Так как же шёл Федот без припасов?

Да очень просто.

Люди тогда беднее были, но добрее и путников всегда хлебом-солью угощали. Вот он и держался. Пришёл стрелец к тёще и говорит:

— Шмат-разум, угости-ка моих родственниц, да как следует.

Шмат-разум так их употчевал, что старуха от выпивки чуть плясать не пошла, а лягушке за верную службу назначила пожизненную пенсию — ежедневную банку молока.

Шмат-разум и сам угулялся насмерть, в помойку упал. Самого не видно, а голос слыхать. (Оттуда и пошло выражение: «Голос из помойки».) Больше ему Федот-стрелец так много выпить не позволял.

Наконец стрелец распрощался с тёщею, с дочками её и в обратный путь отправился. А что же дома происходило?

Царь Афронт от злости весь высох. Никак не мог он понять — куда красавица Глафира исчезла. Засаду около её дома целый год держал, и всё попусту. А комендант Власьев его так научил:

— Вот как Федот-стрелец появится, она к нему сразу и прибежит. Тогда схватить обоих, ему голову отрубить, чтоб под ногами не мешался. А её приковать к кольцу железному и учить её хорошему поведению и уважению к старшим и к званиям. При помощи прута медного.

Король Афронт во всём с ним согласен был. Единственно, с чем он не согласился, это с прутом медным.

— Медный прут слишком больно сечёт, надо взять золотой. И потом — некрасиво эту будущую королеву сечь медным прутом-то.

(Видите, ко всем своим предыдущим качествам король Афронт был ещё добрый король и мудрый.)

Позвал он придворных ювелиров и велел такой прут изготовить. А коменданту Власьеву дал указание пробное испытание провести. (У коменданта как раз отношения с женой испортились.)

Так что у них уже всё готово для встречи стрельца из трудного похода.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Шёл стрелец Федот, шёл, уморился. Ноги поднять не может.

— Эх, — говорит, — Шмат-разум, знал бы ты, как я устал.

Шмат-разум отвечает:

— Что же ты, стрелец, молчал-то. Я б тебя живо на место доставил.

Тотчас подхватило стрельца буйным вихрем и понесло по воздуху так быстро, что он из-под своей шапки даже выскользнул.

Он полетел, а шапка на месте осталась.

— Эй, Шмат-разум, постой! Шапка свалилась.

— Поздно, сударь, хватился! Твоя шапка теперь полтысячи вёрст назади.

Так и летел стрелец без шапки. Чуть-чуть не простудился. Города, деревни, реки под ним так и мелькают. Люди сельские в небо глядят и спорят:

— Вон человека нечистая сила куда-то тащит.

— Сам ты нечистая сила. Это Илья-пророк за своей колесницей гонится. Во сне упал.

Вот летит стрелец над глубоким морем, и Шмат-разум ему говорит:

— Хочешь, я на этом месте золотую беседку сделаю? Можно будет отдохнуть и счастье добыть.

Кто же от таких предложений отказывается! Стрелец, конечно, согласен:

— А ну сделай!

И тотчас неведомая сила опустила стрельца на море. Там, где за минуту только волны поднимались, там появился островок.

На островке золотая беседка. Шмат-разум (до чего же имя у него странное, никак не могу привыкнуть) говорит:

— Садись в беседку и отдыхай, на море поглядывай. Будут плыть мимо три купеческих корабля и пристанут к острову. Ты зазови купцов, угости-употчевай и променяй меня на три диковинки, что купцы с собой везут. В своё время я к тебе назад вернусь.

Федот не очень понял, что ему объясняли, однако лишние вопросы задавать не стал, чтобы бестолковым не показаться.

Смотрит стрелец — с западной стороны три корабля плывут. Увидели корабельщики остров и золотую беседку и подивились:

— Что за чудо! Сколько раз мы тут плавали — кроме воды, ничего не было. А на сей раз — на поди. Золотая беседка появилась. Пристанемте, братцы, к берегу, полюбуемся.

Тотчас остановили они корабельный ход: то есть паруса скатали, бросили якоря. Три купца-хозяина сели на лёгкую лодочку и поехали на остров.

А Федот-стрелец их уже дожидается.

— Здравствуй, добрый человек.

— Здравствуйте, купцы чужеземные. Милости просим ко мне. Погуляйте, повеселитесь, роздых возьмите. Нарочно для заезжих гостей и беседка выстроена.

(Ну, роздых здесь не особый. Ни тебе гуляний никаких, ни зоопарков. Только и есть что еда за столом. Но купцам и на твёрдой земле постоять соскучилось, они и рады.)

Купцы вошли, сели на скамеечку, золотые перила на зуб пробуют.

А стрелец кричит:

— Эй, Шмат-разум, дай-ка попить-поесть.

Явился стол, на столе вина и кушанья. Чего душа захочет — мигом исполняется. Купцы только ахают.

— Давай меняться, — говорят. — Ты нам своего слугу отдай, а у нас возьмёшь за то любую диковинку.

— А какие у вас диковинки?

— Посмотри — увидишь.

Один купец вынул из кармана маленький ящичек. Только открыл его — тотчас по всему острову славный сад раскинулся и с цветами и с дорожками. А закрыл ящичек — весь сад пропал. (Ничего себе! Просто голография какая-то!)

Другой купец вынул из-под полы топор (странный человек, с топориком в гости ходит) и начал тяпать. Тяп да ляп — вышел корабль! Тяп да ляп — ещё корабль! Сто раз тяпнул — сто кораблей сделал. С парусами, с пушками и с матросами. (Живыми! Просто не купец, а Господь Бог настоящий!) Корабли плывут, в пушки палят, от купца приказов спрашивают… Натешился он, спрятал свой топор, и корабли с глаз исчезли, словно их и не было.

Третий купец достал рог, затрубил в один конец — тотчас войско явилось: пехота и конница с ружьями, с пушками, со знамёнами. Ото всех полков посылают купцу рапорты, а он отдаёт им приказы. Войска идут, музыка гремит, знамёна развеваются…

Натешился купец, взял трубу, затрубил с другого конца — и нет ничего, куда вся сила девалася.

Стрелец просто растерялся от этих чудес. Он ничего подобного в жизни не видывал. Но хитрит:

— Хороши ваши диковинки, да мне непригодны. Войска да корабли — дело царское. А я — простой солдат. Коли хотите со мной меняться, так отдайте мне за одного слугу-невидимку три своих диковинки.

— Не много ли будет?

— Как знаете. А иначе я меняться не буду.

Купцы подумали про себя: «На что нам этот сад, эти полки военные и корабли. Мы люди мирные. А с этим слугой мы не пропадём. Всегда и сыты и пьяны».

Отдали они стрельцу свои диковинки и говорят:

— Эй, Шмат-разум! Мы тебя берём с собою. Будешь нам служить?

— Отчего не служить. Мне всё равно, на кого работать, — отвечает Шмат-разум.

Вернулись купцы на свои корабли и давай свою команду угощать, всех корабельщиков.

— Ну-ка, Шмат-разум, поворачивайся!

И Шмат-разум вертелся, всех на трёх кораблях угощая. На радостях разогнались купцы, перепились на дармовщинку все и заснули крепким сном.

А Федот-стрелец сидит в золотой беседке посреди окияна и думает: «На черта мне все эти хреновины, если есть нечего. Где сейчас мой дорогой верный слуга Шмат-разум?»

— Я здесь, господин!

Стрелец обрадовался:

— Не пора ли нам домой?

Только он сказал, как подхватило его буйным вихрем и понесло по воздуху в родную сторонку.

Купцы тем временем проснулись, и захотелось им выпить с похмелья.

— Эй, Шмат-разум, дай-ка нам вина по бочонку на корабль.

— Да побыстрее.

— Да покрепче.

Только никто им не прислуживает. Купцы кричат:

— Дай хотя бы пива! И пива нет.

— Ну хоть рассолу!

Сколько они ни кричали, всё без толку.

— Ну, господа, надул нас этот маклак! Теперь его чёрт найдёт! И остров пропал, и золотая беседка сгинула. Нехороший он человек!

Подняли они паруса и отправились, куда им надобно. И ещё долго стрельца чихвостили.

(Ведь если вдуматься, в чём-то они правы. Федот-стрелец и купцов надул, и двух старцев из горы без пропитания оставил. А им так хорошо жилось, у них даже ни одной кастрюльки не было.

Впрочем, в те времена хорошим тоном считалось стащить что-нибудь, обмануть кого-то, чужую вещь зажулить. И не только простой народ этим славился, но и большие начальники этим отличались. Хорошо, что это время кончилось.)

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Быстро прилетел стрелец в своё государство. Опустил его Шмат-разум на берег моря. Кругом леса строевые, дубравы зелёные. Речка бежит.

Федот-стрелец разошёлся:

— Шмат-разум, нельзя ли здесь дворец выстроить для всех честных людей, то есть для нас с Глафирой.

— Отчего нельзя! Сейчас готов будет.

(Шмат-разум был какой-то народный умелец. Всё мог. И еду готовить, и ковром-самолётом служить, и дворцы строить скоростным методом.) Не успел Федот-стрелец искупаться в море, как дворец был готов.

Стрелец открыл ящичек, который у купцов зажилил, и кругом дворца сад явился с редкими деревьями и кустами.

Вот сидит стрелец у открытого окна да на свой сад любуется, вдруг влетела в окно горлица, ударилась оземь и оборотилась его молодой женой.

Жена Глафира говорит:

— С той поры как ты ушёл, я всё время по лесам да рощам серой горлинкой летала. Хорошо ещё, что охотничьего сезона не было. А в город залетать я и вовсе боялась.

Стрелец ей про свои приключения рассказал. Он долго рассказывал, два дня. И как за мячиком шёл. И как на лягушке через огненную реку прыгал. И как купцы ему ценные подарки подарили. И как приветы ей передавали сестры и маменька.

А потом он ей Шмат-разума продемонстрировал в смысле хорошего обеда. Больше всего, конечно, жене Глафире Шмат-разум понравился. И стали они счастливо жить.

Как-то раз поутру король вышел на свой балкон, глянул на сине море и видит: на самом берегу дворец стоит, лучше королевского. А вокруг дворца сад.

Король крикнул коменданта Власьева:

— Это что за новости? Кто посмел без моего ведома такие красоты возводить? Сломать, порушить немедленно.

— Зачем ломать-рушить? — удивился Власьев. — Лучше отобрать-запретить.

Его разумный совет королю понравился. Послали гонцов узнать — кто посмел. Гонцы разведали, доложили:

— Живёт там Федот-стрелец с женой и каким-то типом, которого один голос слышен, как он песни поёт. А целиком этого типа никто не видел.

Король пуще прежнего разгневался. Приказал собрать войска и идти на взморье: сад разорить, дворец разбить, а самого стрельца смерти предать!

— Я, — говорит, — лично всё проконтролирую.

Усмотрел Федот, что идёт на него войско сильное, королевское, схватил топор «подаренный», тяп да ляп сделал — глядь, корабль в море стоит. С парусами, с пушками, с матросами боевыми.

Потом вынул рог, затрубил раз — повалила пехота, затрубил два — валит конница. Бегут к нему начальники из полков, ждут приказу.

Стрелец приказал воевать.

Тотчас заиграла музыка, ударили в барабаны, полки двинулись, конница поскакала.

Солдаты Федота-стрельца посильнее королевских оказались. Пехота ломит королевское войско, конница догоняет, в плен забирает. С корабля пушки по городу стреляют.

Король видит, что его армия бежит, бросился сам её останавливать — даже наперёд Власьева, — какое там! Не прошло и полчаса, как его убили.

Когда кончилось сражение, собрался народ и начал стрельца просить, чтобы он взял в свои руки всё государство. Он, конечно, к жене. Она говорит:

— А чего, покоролевствуй, Феденька. Авось вытянешь.

Только он упирается, потому что побаивается:

— Не вытяну я.

Жена Глафира его всё равно уговаривает:

— Да не бойся ты, Феденька. Я слыхала, что в иных королевствах кухарки с государственными делами управляются.

Это Федота-стрельца убедило. Он согласился и сделался королём, а жена его — королевою.

Говорят, что в его королевстве никто не плутовал.

Тут и сказочке конец.

Кто прослушал — молодец.

А кто сам сумел прочесть —

Тому особенная честь.

Content

Успенский Эдуард Николаевич Сказки

Эдуард Успенский Сказки

От автора

Иван — царский сын и Серый Волк

Сказка о могучем щучьем веленьи и постоянном Емелином хотеньи

Поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ