Наталья Солнцева

Опасайся взгляда Царицы Змей

Пролог

Все события и персонажи вымышлены автором.

Все совпадения случайны и непреднамеренны.

«За часом час бежит и падает во тьму,

Но властно мой флюид прикован к твоему.

Сомкнулся круг навек, его не разорвать,

На нем нездешних рек священная печать.

Явленья волшебства – лишь игры вечных числ,

Я знаю все слова и их сокрытый смысл.

Я все их вопросил, но нет ни одного

Сильнее тайны сил флюида твоего.

Да, знанье – сладкий мед, но знанье не спасет,

Когда закон зовет и время настает.

За часом час бежит, я падаю во тьму

За то, что мой флюид покорен твоему».

(Н. Гумилев)

Дорогой читатель!

Книга рождается в тот момент, когда Вы ее открываете. Это и есть акт творения, моего и Вашего.

Жизнь – это тайнопись, которую так интересно разгадывать. Любое событие в ней предопределено. Каждое обстоятельство имеет скрытую причину.

Быть может, на этих страницах Вы узнаете себя. И переживете приключение, после которого Вы не останетесь прежним…

С любовью, Ваша Наталья Солнцева

* * *

Над рекой стоял зеленый туман. Солнце садилось, растекаясь по воде малиновым свечением. От земли шел пар. Густые заросли шиповника на берегу покрылись нежной весенней листвой. – Дышит земля. Запах какой… Чувствуешь? Артур согласно кивнул. Вечерний воздух был полон горьким ароматом первоцвета и сырой травы. С реки тянуло прохладой. Иван зябко поежился. – Выпьем? – Давай. Водку закусывали солеными огурчиками, салом, печеной картошкой. Крупно нарезанная домашняя колбаса пахла дымом и чесноком, напоминая Артуру студенческие походы с палатками, гитарами и беззаботностью юности. Кроме неподъемных рюкзаков они таскали с собой этюдники, краски, кисти. «Ловили настроение», необыкновенную, дикую красоту выветренных скал, ярких пятен листвы, цветов.

С тех пор, чувствуя тяжесть застоя, когда кисть становилась неповоротливой, а краски ложились трудно и нерадостно, Артур надолго уезжал куда-нибудь в тихое место, в лес или на реку. Ему хотелось покоя. Свободного и легкого дыхания, приятной лени. Умиротворения. Согласия с самим собой и с чем-то непонятным в себе. Он искал новых ощущений, оттенков и переживаний, новых мотивов, зыбких, как речной туман, как полет вечернего облачка на горизонте…

Иван смотрел на реку. Сегодня он был странно молчалив. Вообще-то дядя Ваня любит поговорить, да только никто ему давно не верит. Кроме Артура. Дед Илья, старый лесник, у которого привык останавливаться художник, не перестает удивляться, как это городской, «по всему видать ученый и приличный человек», может часами слушать ахинею, которую дядя Ваня выдает безостановочно и с неиссякаемым энтузиазмом. Однако столичный художник Ивана не обрывал, не смеялся над ним и всегда внимательно слушал.

– Дядя Ваня, о чем ты сейчас думаешь? – Артуру стало интересно, отчего это старик вдруг замолчал. – Где ты пропадал вчера? Я с тобой побеседовать хотел, на ночь глядя. Звал, искал… а ты как сквозь землю провалился.

Иван весь сжался и как будто оцепенел. Наконец, все же решив, что Артур ему зла не причинит, тихо прошептал:

– Клад я ищу.

Глаза художника загорелись. Или это солнце, напоследок полыхнуло в них багровым отблеском?

– Ты не гляди мне в душу! – рассердился дядя Ваня.

– Да я и не гляжу вовсе. А потом, разве в душу можно заглянуть? Это же непроницаемый омут зеленый… Как думаешь?

Старик оглянулся, будто в поисках кого-то невидимого, кто может подслушать их тайный разговор, заерзал беспокойно. Его одолела досада, что не может удержать «это» в себе. Эх, сколько раз он давал себе слово никому ничего не рассказывать! Но Артур – дело особое. Артур всегда слушал его, не смеялся и не называл «пришибленным старикашкой», как другие.

– Я теперь уже точно знаю, где он, – произнес дядя Ваня художнику в самое ухо.

– Кто? – Артур невольно тоже перешел на шепот и оглянулся.

Вокруг стояла неподвижная тишина, нарушаемая только плеском реки.

– Да не «кто», а… клад. Экий ты, братец, непонятливый! Нашел я его. По старинному методу.

– Это как же?

– Лозой! Весь берег проверил, лес прибрежный обошел… и ничего. Ну, думаю, ошибся дядя Ваня. Ан нет! – он замолчал, что-то обдумывая.

Артур сидел, не шелохнувшись, боясь сбить его с мысли.

– Ловлю я однажды рыбу в озере. Ну, ты знаешь наше озеро! – продолжал старик. – Спокойное оно, сонное… Я потому и люблю ловить там, что рыба в нем тоже сонная, жирная и ленивая. Сама на крючок просится. Не то что в реке. Сижу я, смотрю на поплавок, может, я и уснул тогда маленько… только вдруг слышу голос ниоткуда, тихий такой, сладкий… «Проверь озеро…» И словно эхо пошло над водой.

– Может, тебе приснилось?

– Может, и приснилось, – охотно согласился Иван. Он всегда соглашался со всем, что ему говорят. А потом талдычил свое как ни в чем не бывало.

– Вот я и говорю: где лоза-то? Лозу я завсегда с собой ношу. У меня в ватнике внутренний карман есть. Там я ее, родимую, и ношу. Нащупал… есть! Ну, с Богом! Тут ее сразу в глубину потянуло. Как магнитом прямо. – Он снова оглянулся и прошептал: – Указала мне место. Я от страху из лодки-то выпрыгнул, да и поплыл к берегу. Как только выбрался, не знаю!.. Лежу на берегу, обсыхаю. Тут и заметил, что проснулся.

– Так ты все-таки спал?

– Ну… – дядя Ваня замялся. – Вроде как спал.

– И тебе все это приснилось?

– Ага…

Артур не скрывал своего разочарования. Он-то думал!

– Только…

– Что?

– Так ведь это… проснулся я на берегу, а лодка там. Ну, на середине озера то есть… Как же она там смогла оказаться, если мне все приснилось? А?

– Может, ее отнесло от берега?

– Она завсегда у меня привязана. Пошел я смотреть, а веревка от лодки вокруг дерева обмотана. Если б она сама отвязалась, разве могло б такое быть?

Артуру пришлось согласиться. Ему нравилось слушать Ивана и наблюдать за его мимикой, жестами, непосредственными, как сама дикая природа леса.

– А что потом было?

– Ничего… Пошел я вдоль берега. Кто, думаю, мне голос подал? Русалка длинноволосая али сам озерной хозяин? Не зря же старые люди это озеро называют «нечистым»! Вода в нем в одних местах прозрачная, а в других мутная. Почему это?

– Не знаю.

– То-то! – обрадовался Иван. – Детей опять же не пускают туда ни купаться, ни рыбу удить. А она там крупная, жиру нагуляла, самая вкусная! Давно за этим озером худая слава ведется…

Совсем стемнело. Последние закатные отсветы на воде погасли. Над горизонтом проступали низкие звезды. Похолодало. Но уходить не хотелось.

– Может, костер соорудим?

Артур с удовольствием отправился за хворостом, поднимаясь по густо заросшему деревьями склону. Узкая крутая тропинка вилась, петляя между стволами. Прошлогодняя листва мягко ложилась под ноги.

Дядя Ваня уже разжигал сырые сучья, когда художник с огромной охапкой веток спустился к реке. Костер разгорелся, обдавая жаром, рассыпая в темноте искры.

– Так ты, дядя Ваня, теперь разбогатеешь? Достанешь сундук с золотом… – с мечтательной иронией произнес Артур.

Старик принял его слова всерьез.

– Не так все просто… Озеро то глубокое. Я шестом пробовал, – до дна так и не достал в том месте. Одному мне сундук не вытащить. Может, костюм водолазный понадобится, с баллонами.

Артур не выдержал и рассмеялся:

– Это называется акваланг.

– Ак… Неважно, – смутился Иван, не сумев выговорить незнакомое слово. – Главное, ты меня понял, да?

– Понял, понял, – успокоил его художник, все еще смеясь.

– Ты денег-то много получаешь, али как? – неожиданно проявил меркантильный интерес дядя Ваня.

– Как сказать…

– Ну, на этот… акла… ак… тьфу ты, язык сломаешь…

– Акваланг?

– Ну да, видишь, ты понятливый какой. Хватит у тебя денег?

– На акваланг с костюмом? Хватит!

Дядя Ваня обрадовался и повеселел. Теперь он обрел уверенность, что клад непременно будет найден.

– Там на дне – огромный железный сундук, и охраняет его сама Царица Змей… Обмануть ее нелегко, да и боязно мне одному. Разве что ты подсобишь, а? Ведь меня никто даже слушать не станет!

Как ни всматривался Артур в глаза Ивана, так и не понял, шутит тот или говорит серьезно…

Художник Артур Корнилин приехал погостить к деду Илье, старому, седому как лунь леснику, забравшемуся в такое глухое место, что до ближайшего шоссе нужно добираться по разбитым колеям несколько часов. Артур собирался устроить персональную выставку в Харькове, городе своего детства, ради чего приехал из Москвы, купил небольшой домик с мансардой и засел за работу. Все, казалось, было готово. Но Артур никак не мог прийти к согласию с самим собой. Ему казалось, что самая главная, особенная и потрясающая воображение картина все еще им не написана. Она словно висела в воздухе, жила в его сердце, занимала его мысли, но… никак не могла проявиться в виде образа и настроения. Мучительное чувство раздвоенности заставляло Артура метаться от замысла к замыслу, безжалостно отвергать сделанное, проклинать свою неспособность, проводить ночи без сна в утомительных блужданиях по извилистым путям собственного воображения.

Устав от борьбы с самим собой, Артур приехал к деду Илье, поселился в лесной глухомани. Он подчинился интуитивному чувству, что каким-то невероятным способом идея картины возникнет именно там, в тишине и загадочности вековой чащи.

– …Он бежал на корабле с огромными сундуками, полными разного добра и книг. На носу корабля морская дева, вырезанная из дерева и покрытая позолотой, смотрела широко раскрытыми глазами в синюю даль моря. Ветры Понта Эвксинского[1] надували полосатый парус, и судно резво летело по волнам в Страну Медведя… – донесся до Артура голос дяди Вани.

Художник очнулся, обратил на старика туманный взгляд, переспросил:

– О чем ты, дядя Ваня? Какого медведя?

– Ты, чай, уснул, сынок? Я ж тебе толкую о ней… о Змеиной Царице.

– А медведь при чем?

– Страна Медведя… – вздохнул старик. – Так называлась наша земля в те далекие времена.

– А кто на корабле плыл?

– Мудрец один, из теплой страны, полной прекрасных храмов с колоннами, фонтанами и мраморными статуями сказочной красоты.

Артура удивляли познания дяди Вани в совершенно неожиданных областях и те слова, которые старик находил в своем небогатом лексиконе сельского жителя, ни разу не выезжавшего дальше окрестностей.

– Откуда ты узнал эту историю? А?

Старик виновато опустил голову и почесал седой затылок. Он не мог ответить на этот вопрос. Слова лились сами собой, без малейшего его участия. Но разве людям объяснишь такое?

– Ты слухать-то будешь, али как? – спросил он, не поднимая глаз.

– Конечно, буду! Ты говори, не обращай внимания на мое любопытство. Городские, они все такие… недоверчивые.

– А-а… ладно. Тогда вот что… началась страшенная буря. Огромные волны перекатывались через палубу, ломая мачты и смывая за борт матросов. Море кипело, с низко нависшего неба обрушивались потоки дождя. Все добро погибло, сундуки утонули, разбитый корабль выбросило на берег, но… мудрец чудом остался жив. Видать, счастье его такое! Одну только книгу удалось ему спасти, полную таинственных знаков, никому не известных. Деваться некуда – шел, шел мудрец, пока ему не надоело… Ну, поселился он в наших местах. Женился. И сын у него был, недалекого ума, – слугой бегал.

Артур вспомнил, как, изучая историю лесного края, куда не раз приглашал его дед Илья, наткнулся на легенду об отшельнике, жившем в срубленном им самим диковинном доме в самой глуши. Никто того отшельника не видел, только слухи из уст в уста передавались. Не о нем ли дядя Ваня свою сказку придумал?

– Однажды застал парубка в лесу сильный дождь, – продолжал тем временем Иван. – Куда спрятаться? А тут – пещера между скалистых холмов, мхом вековым поросших. Нырнул туда сын мудреца не раздумывая. Да и то сказать, думать-то он вовсе не любил. Жил себе, как Бог на душу положит. Ну вот… Огляделся он в той пещере, когда глаза к темноте привыкли, а посередке, между гладких валунов, – колодец! Что за диво? Откуда в дикой пещере колодцу взяться? Любопытство его одолело. Подходит…

– А как его звали? – Артуру стало интересно, что ответит старик на такой каверзный вопрос.

– Кого?

– Сына мудреца. Ты же о нем рассказываешь?

Иван ничуть не растерялся и, не задумываясь, выпалил:

– Звали глупого парубка Эфесий.

Артур прыснул со смеху: «парубок Эфесий» привел его в неописуемый восторг. Такое нарочно не придумаешь. Старик истолковал веселье художника по-своему.

– Ну да… Город так назывался в далекой стране, из которой мудрец был родом, – Эфес[2]. Тосковал он очень, вот и назвал сына в честь того города.

– Понятно, – вытирая слезы, с трудом выговорил Артур. – Эфесий, значит… Продолжай, братец, будь любезен!

– Так я и продолжаю, – дядя Ваня не обиделся, а напротив, тоже повеселел. Раз Артур смеется, значит, байка ему по душе. – Подходит парубок… глядит в колодец, а воды не видно, только холодом повеяло из глубин непроницаемых. Он ниже наклонился… еще ниже… Ума-то ведь Бог не дал. И свалился так в колодец. Уж он кричал и вопил, да никто его не услышал. Кому там слышать-то?

– Да, я полагаю, что некому, – охотно подтвердил Артур.

– Видишь? Вот и Эфесий это понял, осмотрелся и удивился. Колодец – а воды нету! Сухо там и темно. И только несколько ходов подземных ведут в разные стороны. Задумался парубок. А поскольку умом не вышел, то ничего это занятие ему не дало. Увидел он, что маленький зверек какой-то в один из ходов юркнул, да и пошел за ним. Сколько он так шел, неведомо. Усталый, голодный, Эфесий совсем было отчаялся. Как вдруг… увидел свет. Горит старинная масляная лампа. Он глядь себе под ноги – а там уж не земля, а пол гладкий, мраморный, как жар сияет. Поднял он голову-то – перед ним своды дворца подземного! Большой круглый зал, с потолка туман зеленый струится, мерцает… со всех сторон глядят лики каменные с раскосыми очами, сверкают изумрудными зрачками, кривятся зловеще. Оторопь его взяла, ноги подкосились, в горле пересохло от страха. Еле ступал между ними Эфесий… и подошел, наконец, к трону, который держали с двух сторон страшные чудища со змеиными хвостами, скрученными в тугие блестящие кольца. Спинка трона была покрыта непонятными знаками и символами, а посередине – два наложенных друг на друга треугольника и внутри них огромный, черный и пронзительный Глаз.

«Египетский символ Око Гора[3] в Соломоновом пентакле», – подумал художник, затаив дыхание.

Он с юности увлекался символами, средневековой мистикой, философией Востока, магией и оккультизмом. Чего он только не изучал! Чего только не пробовал! Сейчас он слушал, как полоумный сельский старик Иван, сидя у потухающего костра, после нескольких чарок водки рассказывает ему о подземном дворце, Звезде Соломона и египетских иероглифах, и… не верил ушам своим. Ситуация выглядела до того комичной и неправдоподобной, что Корнилина оторопь взяла. Он чувствовал себя глупо, и одновременно в нем проснулся жадный интерес к сему примитивному и жутковатому рассказу.

Дядя Ваня тем временем так увлекся, что сам воображал себя в заколдованном подземелье.

– И тут… над троном показалось золотистое облако, легкое и прозрачное, которое вдруг превратилось в тонкую фигуру девушки. Ее голову, шею и руки украшали жемчужные спирали. Сотни тончайших золотых ленточек дрожали, обвивая ее текучее тело. Зеленоватые волосы спадали сверху вниз причудливыми локонами… Эфесий от неожиданности покачнулся и рухнул к подножию трона, не в силах отвести взора от прекрасной Царицы.

Парубок начал умолять о пощаде, хотя на него никто не нападал. Захлебываясь, он объяснял, что попал сюда случайно, плакал, ломал руки и клялся, что никому ничего не скажет. Хозяйка подземного дворца долго и терпеливо слушала, пока поток его слез и просьб не иссяк.

– Ты пришел сюда не случайно… – ее голос звучал нежно и вкрадчиво, проникая прямо в сердце испуганного юноши. – Никто не может попасть в мои владения просто так. Случай – всего лишь покорный раб повелителя!

Эфесий с трудом понимал смысл ее речи. Волосы Царицы как-то странно шевелились сами по себе, приводя его в оцепенение. То тут, то там в зеленоватых кудрях Царицы расцветали и исчезали нежные лилии, источали странный запах. Золотые ленточки оказались миниатюрными змейками, глазки которых сверкали, как драгоценные камни…

Иван внезапно замолчал.

Молчал и Артур Корнилин, экстравагантный интеллектуал, загадочная и неординарная личность. Он уже видел свою новую картину. Ту, о которой мечтал нескончаемыми душными ночами, полными неясных снов и томительных предчувствий…

Глава 1

Посетители переходили от картины к картине, замирая от восторга. Были здесь и приглашенные художником бывшие сокурсники. Они ничуть не жалели, что приехали из Москвы на выставку Артура Корнилина. Он всегда выделялся среди них, действительно был талантлив, ярок и неповторим. Его неистощимая изощренная фантазия, какая-то нездешняя, гипнотическая, никого не оставляла равнодушным.

Выставочный зал Харьковского художественного музея был полон. Слышалась разноязыкая речь; люди небольшими группами собирались то у одной картины, то у другой, негромко переговаривались. Картины Корнилина нравились иностранцам и богатым коллекционерам – они охотно их покупали. Известный меценат что-то громко и бесцеремонно выяснял у жены художника Нины. Самого Артура никто еще не видел, тот словно в воду канул. Стая корреспондентов с утра стояла у входа в надежде взять интервью.

Нина Корнилина растерянно оглядывалась, близоруко щурясь, высматривала в толпе посетителей знакомого, с которым давно хотела поговорить о муже. С того момента, как Артур вернулся из лесного дома деда Ильи, счастливый и одержимый новыми идеями, словно околдованный, он начал лихорадочно писать. Буквально за пару недель до выставки были закончены несколько полотен, в том числе жемчужина экспозиции – «Царица Змей».

Нина помнила то оцепенение, которое охватило ее, когда Артур, не сомкнувший ночью глаз, небритый и изможденный, пошатываясь, на рассвете вышел из мастерской и позвал ее. Он не мог говорить и пригласил ее жестом. Она нерешительно вошла. В мастерской пахло красками, холстами и пылью. На картину падал призрачный свет летнего утра. «Царица Змей» не то улыбалась, не то кривилась недовольно, сияла зелеными очами, бездонными, как темные колодцы, блестящими и страшными. Нина почувствовала, как волосы зашевелились у нее на голове. Наверное, она потеряла сознание. Открыв глаза, она увидела Артура, постаревшего лет на десять, с тяжелыми набрякшими веками, ввалившимися щеками. Он принес ей сердечные капли в рюмочке, смотрел недобро, досадуя на ее неожиданную слабость. Художник ожидал восторга, изумления и восхищения, показывая ей первой свой шедевр… а тут вдруг обморок.

С того дня Артур сильно изменился. Им овладела странная мысль бежать, исчезнуть, спрятаться. От кого? Куда? Нина не знала. Знал ли сам Артур? Ей хотелось поговорить с кем-то, выплакаться, облегчить душу. Когда из Франции позвонил Сергей, она обрадовалась.

Сергей Горский помогал Артуру с организацией и проведением его первой выставки в Питере, был самым близким другом в студенческие дни, нелегкие, но по-своему чудесные, полные надежд и грандиозных планов, гуляний по Невскому в серебристой мгле белых ночей. Нина училась на искусствоведа вместе с Сергеем, через нее он и познакомился с Корнилиным. Их неудержимо влекло друг к другу. Сергей угадал в Корнилине недюжинный и мощный талант, будущую славу.

– Сережа!

Нина оставила мецената и поспешила навстречу старому другу. Сергей был потрясающе красив – спортивная фигура, широкие плечи, модная стрижка. Элегантен, подтянут, безупречен, с лицом, которое не всегда увидишь даже на экране: синие глаза, мужественный подбородок, высокий лоб, красивые губы, светлые волосы и чуть темнее усики. Герой-любовник, да и только! Красавца сопровождали две девушки-француженки, которым он служил гидом и переводчиком одновременно.

Французский язык Сергей знал с детства. Его мама работала переводчиком в посольстве, а отец – повар экстра-класса, звезда столичных ресторанов, – тоже владел тремя языками. Родители Сергея несколько последних лет работали во Франции, куда и устроили сына сначала на практику, а потом подыскали ему работу в редакции искусствоведческого журнала.

– Нина! Рад тебя видеть! Мадам Корнилина, – представил он жену художника француженкам, которые улыбались, кивали головами и выражали свой восторг по поводу выставки.

Сергей перевел Нине хвалебные отзывы. В другой раз она бы обрадовалась, но сегодня ей было не по себе. Сергей заметил ее нервозность.

– Ты в порядке? А где Артур?

Нина ждала этого вопроса, и все равно он застал ее врасплох. Она замялась.

– Ему нездоровится.

– Что-о?! – у Горского при всей его сдержанности едва глаза на лоб не вылезли.

Такая потрясающая экспозиция, столько иностранцев, публика млеет от восторга, корреспонденты жаждут интервью, а дражайшему Артуру, видите ли, нездоровится! Да у него звездная болезнь!

– Я тебе потом все объясню, – торопливо пробормотала Нина, опустив глаза. – Вечером будет банкет для избранных. Мы сможем поговорить?

– Без проблем. А что все-таки случилось?

– Случилось…

Нина усиленно сдерживала слезы. Не хватало только расплакаться при всех! Она живо представила себе яркие обложки журналов, свое заплаканное лицо на переднем плане, потекшую тушь… Кошмар! Шмыгая носом и отворачиваясь от вездесущих журналистов, она отправилась отдавать распоряжения насчет банкета. Вечером ей предстоит, несмотря ни на что, быть гостеприимной хозяйкой и интересной собеседницей, женой гения, так что ударить в грязь лицом никак нельзя. Злость и раздражение на Артура, свалившего на нее эту нелегкую ношу, непроизвольно возникли и так же растаяли, уступив место беспокойству и озабоченности. Вечером она сможет поговорить с Сергеем, посоветоваться, просто высказать все, что наболело…

Горский с недоумением смотрел ей вслед. Атмосфера выставки на мгновение показалась напряженной и опасной, – но только на мгновение. К нему обратилась пожилая пара немцев, желающих приобрести одну из картин, и Сергей начал объяснять им, как правильно оформить вывоз. Он был постоянно занят: переводил, показывал, знакомил, и посмотреть полотна без суеты ему никак не удавалось. Беседуя и мимолетом глядя на работы Артура, он не переставал поражаться роскошному и неистощимому воображению художника, филигранной технике, необычно смелой живописи. Дает же Бог людям! Горский думал об Артуре без зависти. Восхищение и наслаждение – вот что он испытывал, не будучи в этом оригинален. Большинство посетителей бурно выражали те же чувства.

Он поискал взглядом девушек-француженок. Они стояли у одной из картин, оживленно переговариваясь. Сергей подошел. «Изгнание из рая» – название, в общем, заурядное, но вот само полотно… Он невольно застыл, очарованный.

…Первозданно-чистое синее небо. На этом фоне, в ореоле золотого сияния – прекрасный и грозный Архангел с мечом в руке. Суровое и мужественное лицо, ослепительно сияющий меч, могучее тело воина в драгоценных доспехах, алое пятно плаща. Лик Архангела грозен. Он смотрит на женщину… Светлые шелковистые кудри волос придают его непоколебимому виду мягкие черты нежного возлюбленного… У Сергея просто челюсть отвисла, настолько откровенный и жаркий намек читался в полуопущенном взгляде стража, стоящего между двух столбов небесных врат.

Сами столбы увиты зелеными морскими змеями и драконами. Слева – Шива[4] кружится в неистовой пляске. Справа – восточная богиня любви, красавица Лакшми, вся в пышных гирляндах бело-розовых цветов, в золотом шлеме и с золотым копьем. А на переднем плане – самая обычная современная постель, смятая и скомканная, на которой, обхватив руками голову, скорчившись от нестерпимого безнадежного ужаса, вниз лицом лежит развитое мужское тело…

На лбу Горского выступила испарина, руки задрожали, сердце забилось сильными толчками, усиливая мучительный и позорный страх, охвативший его. Он машинально полез в карман, достал носовой платок и вытер лицо. Что с ним?

Дурнота отступила так же внезапно, как и началась. Сергей перевел дыхание. Запах человеческих тел, парфюмерии, красок и холстов наполняли зал тяжестью. Да здесь просто душно! В глазах у него прояснилось, и он снова увидел картину «Изгнание из рая»…

Суровый и… затуманенный страстью взгляд грозного Архангела был направлен на женщину, которую отчего-то Сергей не сразу заметил среди других фигур. Каштановые волосы рассыпались по ее спине, глаза стыдливо опущены, но в них нет и тени страха. Она слегка прикрывает свою классическую, без худобы, обнаженную фигуру… Между ней и Архангелом словно протекает невидимый мощный ток, соединяющий их в одно целое…

Горский не успел додумать возникшую крамольную мысль, как снова почувствовал сильный жар и головокружение. Может, он болен? Женщина сошла с холста и уставилась на него огромными темными глазами… Он провел дрожащей рукой по лбу.

– Вам плохо? – голос у нее оказался мелодичный и приятный.

Сергей перевел взгляд на картину, – там все так же смотрели друг на друга женщина и Архангел, их взаимное влечение выходило далеко за пределы полотна…

Женщина, стоящая перед Горским, улыбалась. Короткая юбка, длинные блестящие волосы, маленькая сумочка через плечо – вполне земное создание.

Он, наконец, сообразил, что перед ним девушка из плоти и крови. Черт! Люди сходят с ума на этой выставке. Он тряхнул головой и рассмеялся:

– Артур просто волшебник! Я решил, что женщина на этой картине – вы!

– А это действительно я.

Непонятно было, шутит она или нет. Замешательство Сергея развеселило девушку.

– Артур Михайлович приезжал к деду Илье, в лес, там он меня и уговорил позировать. Долго уговаривал. Я стеснительная очень. – Ее глаза смеялись.

– Дед Илья? Кто это?

– Мой прадедушка. Ему почти сто лет. Живет в глухой чаще. Похоже на сказку?

– Честно говоря, да…

Артур Корнилин действительно долго уговаривал Алену, правнучку деда Ильи, послужить моделью для задуманной им картины «Изгнание из рая». Он так и не смог найти подходящую натуру в городе, перебрав сотни женщин. Все было далеко от того, что ему виделось. Он почти отчаялся… И тут Алена!

Какой красоте дед Илья начало дал! Правду говорят, что он колдун и бабка его колдунья. Алена отнекивалась и согласилась только после того, как художник пообещал, что работа будет полной ее собственностью и она сможет делать с ней все, что захочет.

Алена мечтала выучиться на актрису. Она пыталась поступить в театральный институт, что ей, конечно, не удалось. Зато ее потрясающая внешность произвела должное впечатление, и девушка чуть было не выскочила замуж за пожилого ректора, у которого недавно умерла жена. Он совершенно потерял голову от Алены и ее жгучих глаз. Взбалмошная правнучка деда Ильи вовремя опомнилась, решила, что карьеру можно сделать не только путем замужества, но и при помощи денег, и укатила к себе в село. Тут нежданно-негаданно приезжает Корнилин, пишет с нее картину, которую, по его словам, Алена сможет продать после выставки за немалые деньги.

Сейчас, глядя на Сергея, она пыталась принять решение, сколько запросить за полотно. Сумма в десять тысяч долларов, которую ориентировочно назвал Корнилин, казалась ей, выросшей в глухом селе, фантастической. Алена зажмурилась и выпалила:

– Хотите купить картину?

Горский не сразу сообразил, что ему предлагают.

– К-купить?

– Ну да. Разве она вам не нравится?

– Что вы! Очень нравится.

– «Изгнание из рая» – моя собственность! – заявила Алена уже смелее. Она решила ковать железо, пока горячо.

– Вот как? – он с растущим интересом взглянул на девушку. – И сколько же вы просите?

– Десять тысяч.

Сергей задумался. Картина стоила гораздо больше. Он сразу согласился. Пожалуй, он даже сможет выплатить ей задаток прямо сейчас. Желание владеть этой картиной вдруг стало нестерпимым.

– Договорились. Пятьсот долларов задатка, и вы больше никому не предлагаете полотно.

Алена смущенно опустила глаза, скрывая жадный блеск.

Сергей полез в карман. К ним подошла Нина Корнилина, поздоровалась с Аленой.

– Сделка состоялась? – жена художника знала историю картины. – Довольна, Аленушка?

«Натурщица» была довольна. Она взяла задаток и попрощалась. Ходить с деньгами по выставке показалось ей неразумным.

– Ты все посмотрел? – Нина вздохнула.

– Почти. А что за девушка эта Алена?

Жена Корнилина усмехнулась:

– И ты туда же! Артур чуть не свихнулся, пока уговаривал ее позировать, прямо одержимым стал. Потом написал картину и успокоился. Совсем.

– Все-таки кто она?

– Да правнучка деда Ильи, к которому Артур любит ездить. Странная семья. Дед с бабкой, почти столетние, поселились в глухом лесу, одни. Рядом деревня, там их дочка живет – баба Надя. Поэма, а не женщина. Гренадер в юбке! У нее есть единственный сын Иван, который с ней проживает. То ли помешанный, то ли убогий какой. Молнией, говорят, его стукнуло, с тех пор он изменился до неузнаваемости, выглядит стариком, хотя ему еще пятидесяти нет. Жена у него была красавица, сбежала с любовником в город, бросила его с трехлетней дочкой. Это Алена и есть. Баба Надя их с Лидой обеих вырастила.

– А Лида кто?

– Сестра Аленкина. Чудесная девушка. Откуда она взялась, непонятно. В деревне говорят, что бывшая жена Ивана, шалава непутевая, нагуляла ее в городе, да и привезла мужу. Они, дескать, с бабой Надей и вторую девку вырастят. Так и вышло. Обе сестрички уже взрослые: Алене двадцать три, а Лида на пару лет моложе…

Банкетный зал тонул в полумраке. Гости уже основательно подвыпили и развеселились. Сергей никак не мог успокоиться. Нина сидела с ним за отдельным столиком и рассказывала об Артуре, о том, какие непонятные вещи творятся в их доме на окраине города, какие странные люди приходят к художнику. Не удивительно, что Артур впал в депрессию, стал бояться собственной тени. Вот и на персональную выставку не решился прийти. На что это похоже?

Сергей слушал и… напряженно искал взглядом Алену. Неужели она не придет? Нина сказала ему, что девушка непременно явится на банкет. Такое мероприятие она ни за что не пропустит.

Тихая музыка и сигаретный дым напомнили Горскому небольшой французский городок, где он влюбился в худющую стриженую Лили. Она обожала украшения и унизывалась ими, как рождественская елка. Ее духи пахли хвоей, а взгляд вечно блуждал непонятно где.

Сергей совершенно потерял голову, рассказывал ей о России в снегах, о красных гроздьях рябины, сладких от мороза. Почему именно это? Он в который раз поразился тому, как мало себя знает. Сентиментальность была ему чужда. Тем более странно, что он мечтал, как закутает тощую Лили в дорогую шубу и покатит ее на санях по Москве или по питерской набережной, как будет согревать ее холодные пальцы своим дыханием… Боже, какой идиот! Откуда взяться саням? Да и Лили вряд ли оценила бы подобную прогулку.

Сергей был необыкновенно самолюбив. Когда отец Лили намекнул ему, что даст согласие на брак только после доказательств его материальной обеспеченности, он едва не рехнулся от любви и унижения. В течение года он умудрился в незнакомой стране найти компаньона и наладить свой собственный бизнес в дополнение к той работе, которую ему помогли найти родители. Дела пошли в гору, деньги потекли, а вот желание жениться непонятным образом испарилось.

Сергей писал статьи об искусстве, помогал западным коллекционерам приобретать понравившиеся им вещи, давал консультации, делал переводы и еще многое другое, что поглощало его целиком. Он любил искусство и умел получать от него не только эстетическое наслаждение, но и неплохой доход. У него появились деньги, и теперь ему захотелось славы. Его противоречивая натура жаждала крайних проявлений. Пускаясь в самые бурные жизненные волны, он умудрялся оставаться в душе холодным и бесстрастным. Даже любовь к Лили была скорее захватывающей игрой, маской, под которой скрывалось равнодушие. Выполнив условие ее отца, Горский ощутил в груди пустоту. Лили там больше не обитала. Холодное сердце вновь забилось ровно, как только он добился своего.

Им овладела новая страсть. Не к женщине. Эта страсть называлась по-другому – жажда славы. Он решил написать книгу. Бестселлер. Чтобы о нем заговорили. Он взорвет общество, заставит его говорить о себе и восхищаться собой. Сергей решил написать роман о ведьмах. Не вымышленных, – о них писали многие, – а самых настоящих, которые живут среди обыкновенных людей и творят свои темные дела.

Итак, тема была определена. Но вот сюжет, герои… Где взять их? Ведьм он ни разу в жизни не видел. И если уж говорить серьезно, то и не слышал ни о чем подобном. Глупые сплетни и пустая болтовня – вот все, что ему удавалось выудить в попытках обнаружить подлинных персонажей для задуманного романа.

Он начал понимать Артура Корнилина, который готов был ехать за тридевять земель в поисках натуры для своих картин. Но Артуру было легче: его воображение давало ему неиссякаемое богатство образов, он видел причудливые сны, из которых черпал вдохновение и сюжеты. Сергей на сей счет не заблуждался: его фантазии были скромными и бедными, как у прилежного клерка, мысли которого не простирались дальше бумаг и рабочего кабинета. Он был превосходным критиком, но никудышным творцом. Горский признавал это за собой с неизменной холодной рассудочностью, скрытой от глаз людей. Внешне он был способен сыграть любую роль, с успехом надеть любую маску. У него было, впрочем, еще одно замечательное свойство характера – он всегда достигал цели.

– Нельзя так задумываться! – Нина Корнилина внимательно смотрела на него. – А то леший душу унесет!

Сергею показалось, что она подслушала его мысли.

– Откуда ты знаешь?

– Я с Артуром пару раз гостила в деревне, там много чего наслушалась.

– Расскажи мне еще об Алене.

– Ты что, уже влюбился? – Нина улыбнулась. Она была очень милой женщиной, кроткой и терпеливой. Только такая и могла быть рядом с Корнилиным. – Быстро она тебя окрутила…

– Да нет… Просто интересно.

– Ну, ладно. Я тебе, конечно, расскажу, но ты с этой Аленой держи ухо востро.

– В каком смысле?

– Прабабка у нее самая настоящая колдунья. Ведьма. Напоит чем-нибудь или приворожит – очнешься уже с обручальным кольцом.

Горский чуть не подпрыгнул. Вот это удача! Он как чувствовал, когда звонил Корнилиным из Парижа, что ехать надо обязательно. Интуиции ему не занимать. Слова Нины про обручальное кольцо он пропустил мимо ушей. Подобную штуку с ним провернуть будет нелегко!

– Ты серьезно?

– Про женитьбу? Серьезней не бывает!

– Да нет, про ведьму.

Нина откровенно забавлялась. Неужели Сергей, этот прожженный ловелас, попался на Аленину удочку? Такого карася не каждый день подцепишь! А девочка и впрямь молодец. Не растерялась. Вот тебе и деревня…

– Ну, что там за семейство? – Сергей сгорал от нетерпения.

– Семейство и в самом деле интересное. Баба Марфа, жена деда Ильи, личность весьма темная и загадочная. Ей уже под сто, а на голове – ни одного седого волоса. Прямая, как молодая сосна, крепкая, а взгляд – не захочешь, перекрестишься. Но по лицу видно, конечно, что лет ей уже немало.

– А познакомиться с ней можно?

– Что ты! Они чужих не любят. Только Артура принимают, и то я удивляюсь, почему ему такая привилегия вышла? Баба Марфа к родной дочери в деревню не ходит, ни внука, ни правнучек не проведывает. Когда они к ней в гости явятся, она вроде бы рада. Не поймешь ее. Ночь глухая, а не человек. И дом у них странный – большой, деревянный, прямо как терем. Сундуков всяких полно. Они на них и сидят, и спят. Баба Марфа – это… – Нина задумалась, подбирая слова, – …мрак в женском обличье. А вот муж ее, дед Илья, – совсем другое дело. И поговорит, и пошутит. Но если взглянет, будто насквозь тебя пробуравит. От бабы Марфы научился. Представляешь, прожить с такой женщиной около восьми десятков?

– Ты шутишь?

– Вовсе нет. Их дочери, бабе Наде – под семьдесят или больше. У них возраста не разберешь. Выглядят прекрасно. Только мужики у них седые да старые – что Илья, что Иван. Между прочим, этот самый Иван и подсказал Артуру идею «Царицы Змей».

– Слушай, расскажи мне все, что знаешь. Иван – отец Алены? Ты говоришь, его молнией ударило?

– Это целая история. Я тебе лучше все по порядку изложу. Баба Надя, на которую и взглянуть-то страшно – уж больно грозна да сердита, – была когда-то обыкновенной девчонкой Надькой, с длиннющей косой до пяток и жаркими глазищами. Не иначе как «ведьминой дочкой» ее не называли. Мужика она себе выбрала не по любви, а по рангу – самого председателя колхозного завлекла в свои сети. Вертела она им, как хотела. Деревенские говорят, характер у него был властный и суровый для всех, кроме жены. Родила Надька грозному председателю сына Ивана… под огромным столетним дубом. Шла по дороге, и вдруг гроза началась, – давно такой не видели. А тут женщина на сносях. Прямо под дубом и родила. Отлежалась, завернула сына в передник и принесла домой. Все вроде обошлось благополучно. Вырос Иван, женился на красавице, сельской учительнице, родилась у них дочка Алена. Председатель к тому времени умер. Так что домом своим огромным и хозяйством баба Надя единолично правила. Слова поперек не скажи! Домострой установила, что во сне не приснится. Невестка и не выдержала, сбежала. А кто говорит, просто гулящая оказалась, – таких не остановишь.

– Это же нарочно не придумаешь! – Сергей слегка опьянел, то ли от коньяка, то ли от услышанного.

– Осталось совсем немного. – Нина странно улыбнулась. – Иван жил с матерью, помогал по хозяйству, работал электриком. Однажды он обходил линию… и оказался за околицей деревни. Тут разразилась гроза. Иван вмиг промок до нитки и спрятался под тем самым дубом, где родила его баба Надя. Больше он ничего не помнит. Ударила ли его молния или еще что случилось, только упал он замертво и не скоро в себя пришел. А когда очнулся – земля уже высохла и светило солнышко. Но самое удивительное, по его словам, то, что неподалеку от него играла маленькая девочка, годика полтора-два. Значит, где-то поблизости должны быть ее родители, – подумал он. Звал их, искал. Потом устал, да и вечерело уже. Взял он девочку с собой. Баба Надя как-то оформила все это в сельсовете, и стали они ее растить как родную дочь и внучку. Люди говорили, что непутевая жена Ивана нагуляла девочку и подбросила ее бывшему мужу. Как все было на самом деле, никто не знает. Девочку назвали Лидой. Это сестра Алены.

– Ну и дела… А баба Марфа правда ведьма?

Нина пожала плечами.

– Вон твоя красавица, – она привстала и помахала рукой Алене, которая в полумраке не сразу их заметила. – Я вас оставлю. Так мы с Артуром тебя завтра ждем.

– Хорошо. – Сергей разглядывал Алену по-новому, как бы примеряя ее к рассказу о странном лесном семействе.

Он пригласил Алену за свой столик. Поговорить им не удалось. Девушка была задумчива, на вопросы отвечала неохотно. Настроение испортилось непонятно от чего. Горский курил, не зная, как поддержать знакомство и напроситься в гости, в «ведьмину избушку».

– Я завтра домой уезжаю, – неожиданно заявила Алена. – Хотите со мной? Вам, наверное, интересно будет. Видели когда-нибудь настоящий праздник Ивана Купалы?

– Никогда. – Сергей ликовал в душе. Ему определенно везет!

– Тогда поедем?

Он помолчал, собираясь с мыслями. Завтра ему нужно повидаться с Корнилиным, поговорить. А вечером он свободен. Так он и сказал Алене.

Глава 2

За окнами автомобиля тянулся нескончаемый лес. Горский нанял джип, помня предостережения Алены о разбитых дорогах. Теплый летний день клонился к закату, синее небо без единого облачка дышало покоем. Водитель что-то тихонько насвистывал себе под нос…

Сергей невольно вспомнил разговор с Артуром. На небритом изможденном лице художника отпечаталось ощущение смертельного страха. Корнилин пытался что-то объяснять, бессвязно перескакивая с одного на другое, путаясь и чуть не плача. Сергея неприятно поразила такая перемена в друге. Уезжая в предыдущий раз во Францию, он оставил его полным творческих планов, надежд и любви к жизни. Куда все делось за столь короткий срок? И главное, почему?

Сбивчивый шепот Артура напоминал горячечный бред больного. В мастерской, освещенной почему-то керосиновой лампой, стоял запах опасности и невыносимого напряжения. Артур бормотал о каких-то символах Книги Тота[5], о тайной сущности мира, о том, что люди до сих пор находятся в неведении относительно самого главного…

«Это гораздо серьезнее, чем ты можешь представить, – нервно шептал Корнилин. – Осирис[6]… суть мага… его никогда нельзя постичь до конца. Это откровение… Ему подвластно все. Понимаешь?»

Сергей согласно кивал, хотя не понимал решительно ничего. Ему казалось, что Артур не в своем уме, что он заговаривается. Взгляд художника горел лихорадочным огнем.

«Твой дух еще не пришел в движение… – продолжал бормотать Корнилин. – Поэтому для тебя сокрыта цель…»

Он рассказывал Горскому о грозящей опасности, о скорой смерти, о черном человеке, который якобы приходил к нему…

– Приехали! – водитель обернулся с веселым видом, ему порядком надоело трястись по ухабам и кочкам, вздымая тучи желтой пыли.

Сергей расплатился.

– Обратно как договаривались?

– Хорошо, шеф! Буду как штык.

Джип развернулся и понесся прочь в облаке пыли. Сергей с сожалением посмотрел на свой шикарный светлый костюм. Чего он так вырядился? Неужели эта деревенская Алена так его заворожила?

Жаркое солнце еще стояло высоко, когда Горский подошел к нужному ему дому. Во дворе никого не было. Пахло мятой и цветами, которые росли повсюду, – мальвы, гвоздика, резеда. Кусты роз были облеплены пчелами. На большом гладком белом камне лежала кошка и нежилась в оазисе васильков и ромашек. Она сладко потянулась и неторопливо направилась к гостю, подставляя ему спинку.

– Попался, мил человек! – услышал Сергей позади себя голос, не предвещавший ничего хорошего.

В двух шагах от него словно из-под земли выросла высокая дородная баба, нарядно одетая, с закрученной на затылке толстой косой. Она усмехалась, перекладывая из руки в руку вилы. Горскому стало не по себе. Все в этом дворе было неожиданным: множество диких цветов, половину из которых он впервые видел, высокий резной деревянный забор, камень посреди двора, колодец с затейливой крышей. Сам дом выглядел большим и просторным, – каменный, с опоясывающим его балконом, на который вела красивая лестница с перилами. Окна застекленной веранды закрыты вышитыми занавесками.

Сергей поздоровался со всей возможной учтивостью, заготовленной им для «приличного общества» и которую он вовсе не собирался демонстрировать в глухой деревне.

– Меня Алена пригласила, – он улыбнулся с изрядной долей робости и разозлился на себя. Какого черта? Чего он выпендривается перед сельской бабой?

– Гуляй, гуляй, Ладушка, пушистенькая моя девочка! – проворковала хозяйка, обращаясь к кошке.

Упоминание об Алене сделало свое дело. Баба Надя, как он уже догадался, перевела умильный взгляд с кошки на гостя. Как будто только что заметила. Она решила не гнать со двора непрошеного «татарина».

– Алена дома? – спросил Сергей. Он чувствовал себя нелепо в модном костюме и галстуке.

Баба Надя, наконец, удостоила его своим вниманием.

– На Ивана Купалу девку у реки искать надо, мил человек, а не по домам шастать! – громко и назидательно проговорила она, окидывая гостя сердитым оценивающим взглядом.

Что ему оставалось делать, как не послушно повернуться и направиться к реке? Если бы он еще знал, где эта самая река находится, было бы неплохо.

– Ты бы переоделся, сокол, – насмешливо произнесла хозяйка. – Куды так вырядился, хлопче? Кабы жалеть не пришлось!

Сергей наотрез отказался сменить одежду. Он опрометчиво не взял с собой ничего, даже спортивного костюма. Представив, что может предложить ему надеть баба Надя, он зажмурился от ужаса и поспешно спросил:

– Куда мне идти?

– Ну, тебе виднее, милок…

Она неопределенно махнула рукой вправо, смилостивившись над незадачливым кавалером. Видать, совсем разум у хлопца отшибло, не ведает, что творит.

Баба Надя удовлетворенно усмехнулась вслед гостю. Что ж, внучка вся в нее! Она в молодости бедовая была – страсть! Сам председатель не устоял.

Горский шел вдоль рощи, пока деревья не расступились и он не оказался на большой цветущей поляне, где несколько девушек плели венки. Зрелище для него, выросшего на городском асфальте, – экзотическое. Одна из девушек подняла голову, и он, словно во сне, узнал в ней Алену.

– Я… остальные деньги тебе привез. – Сергей с трудом выговорил, чувствуя себя шутом на чужом празднике. Господи, почему все так глупо складывается? – За картину…

– У меня кармана нет! – засмеялась Алена.

– Что? – он не понимал происходящего. Голова шла кругом…

– Кармана, говорю, нет!

– Ой, девочки, глядите, какой красавец! Может, нам его Купалой нарядить, вместо чучела? Чего зря маяться, когда такой парень сам в руки идет?

Девушки захохотали.

– Аленка, отдай нам своего хлопца, – уж очень пригожий! А одет как! Загляденье! Мы его листьями ивы приберем, будет лучше куклы!

– Бежим! – сквозь смех крикнула Алена, хватая Сергея за руку и увлекая прочь от задиристых подруг.

Молодому человеку ничего не оставалось, как, проклиная все на свете, пуститься вслед за ней. Модные туфли скользили в траве. Горский чувствовал себя идиотом. Воистину, искусство требует жертв! Захотелось прославиться – вот и терпи, – уговаривал он себя, стараясь не отстать от Алены.

В селе парни таскали от дома к дому ведра, полные то ли жидкой грязи, то ли воды с илом; отчаянно визжали девушки; взрослые выходили к заборам, смеялись и подзадоривали молодежь. Алена с Сергеем еле успели отскочить в сторону, как на пробегавшую мимо девчонку выхлюпнули полное ведро болота. Брызги полетели во все стороны. Эту дикость сопровождало непонятное дурацкое веселье.

Горский просто остолбенел, когда несколько хлопцев и девчат, подхватив ведра с грязной водой, направились к нему. Они собираются облить его этой гадостью? Его костюм из парижского бутика? Он почувствовал, как на него накатывает приступ неудержимого истерического хохота. Так ему, дураку, и надо! Хотел острых ощущений? Получай сполна!

Алене не нужно было больше тащить его за руку, он сам осознал, что нужно бежать без оглядки, иначе… Они летели к дому бабы Нади со всех ног, не думая более ни о чем, кроме спасительного убежища.

– Успели, сладкие мои? – Баба Надя, улыбаясь, закрыла тяжелую дверь, протянула Сергею одежду: какие-то мягкие бесформенные штаны, рубашку с вышитым воротом. Не новые, но чистые, с запахом сушеных трав.

Переодеваясь, Сергей почему-то вспомнил предостережения Нины насчет ворожбы и колдовства. Ну нет! Под венец они его не затащат! Не хватало еще жениться на деревенщине неотесанной! Его аж в дрожь бросило от этой мысли. Он всегда сам придумывает сценарии развития событий, а все остальные только послушно исполняют предназначенные им роли. Если они обманутся в своих ожиданиях, что ж, это их вина. Он только расставляет ловушки, а уж попадаются в них те, кто клюнул на приманку. Не надо было…

Сергей злорадно улыбнулся про себя.

Неожиданно попав в дом бабы Нади, Сергей сначала почувствовал себя незваным гостем. Но потом… облачившись в чужую, незнакомо и приятно пахнущую одежду, он вдруг принял бесповоротное решение: пропустить чудом сохранившиеся первозданные «дикости» он ни в коем случае не хочет. Ни за что! Раз уж он попал сюда, то будет в самом сердце происходящего ритуала.

Сергей ни в чем больше не сомневался. Он здесь, чтобы испытать все сполна. Все, что выпадет ему в эту купальскую ночь. А там… будь что будет!

Он с интересом разглядывал деревенское жилище. Полы деревянные, чистые, покрытые плетеными и лоскутными дорожками, безо всяких современных ковров. На окнах повсюду вышитые занавески, горшки с цветущей геранью. Вдоль стен – сундуки и лавки, покрытые пестрыми накидками с бахромой, диван с высокой спинкой. Массивный стол с накрахмаленной скатертью, на столе – блюда с пирогами, глиняный ковш с ключевой водой.

Алена провела его по комнатам. В доме их оказалось несколько, и в каждой стоял шкаф, набитый добром. На стене в горнице – свадебные фотографии бабы Нади и ее мужа. В углу – красивые иконы в золоченых окладах, с серебряными лампадками.

В спальне Алены – большие плакаты с эстрадными звездами и голливудскими героями неприятно поразили его, резанув своей неуместностью. Как это баба Надя с ее домостроем допустила такое непотребство?

– Бабушка все время плюется, когда в мою комнату заходит, – словно прочитала его мысли Алена. – А мне нравится. Ну, давай, помоги мне!

Повсюду в ее спальне были разложены венки из цветов и трав.

– Ты знаешь, из каких цветов венки на Купалу плетутся? Смотри! Это рай-цветом величают, – она показала ему гроздья желтых цветочков. – А это – заря садовая. Красиво, правда? Обычное название – любисток. Между прочим, приворотное зелье именно из него варится.

– А это что? – Сергей показал на голубые цветы.

– Барвинок! Неужели даже этого не знаешь? Цветок долгой любви…

Болтать она была мастерица, но все на простые темы – сплетни всякие пересказывать или одежду обсуждать. А чем такого гостя развлечь? К счастью, бабушка Марфа их с Лидой с детства всякую траву отличать научила. Городским это интересно.

– Вот это знаешь, что такое? – Она поднесла к носу молодого человека венок из душистой желтоватой травы с мелкими листьями. – Иванов цвет!

– По-моему, это зверобой, – нерешительно протянул Горский. – Правильно! – обрадовалась Алена. – Ну, давай, складывай! Они расстелили на полу скатерть и начали складывать венки, которых оказалось слишком много. На холме у реки их уже ждали. Там горели огромные костры, поднимая к небу снопы искр. Все венки снесли в заранее вырытое и выстланное мятой и листьями папоротника углубление. Алена залезла туда и начала их раздавать. Если венок попадался мятый, это плохая примета, значит, его обладателя в будущем году ничего хорошего не ждет. Но никто не огорчался. Все были взволнованы, увлечены самим действием… Сергею казалось, что столетия повернули вспять, к древним языческим игрищам, к дыханию цветов и звезд, воды и огня, этих первозданных стихий сотворения. К таящейся на самом донышке души жажде смертного греха… проклятой и желанной. Алена завязывала кому-то глаза, девушки шептались, посмеивались украдкой. Все были в венках, пышных и ароматных, как сама купальская ночь. Началась игра: кто-то с колокольчиком убегал, а кто-то с завязанными глазами ловил его. Пойманную девушку разрешалось поцеловать. Половина хлопцев и девчат разбрелись кто куда, водили хороводы вокруг костров, пели:

У пана Ивана посреди двора Стояла верба, На вербе горели свечи, с той вербы капля упала, Озером стала, В озере сам Бог купался, С девками игрался…

Сергею забава с колокольчиком представлялась слишком простой. Однако, когда ему самому пришлось ловить Алену, все вышло по-другому. Он запыхался, устал. Потеряв терпение, он сорвал повязку, растерянно оглянулся: никого нет рядом. Они с Аленой оказались далеко от остальных. На холме хлопцы и девчата с визгом и криками прыгали через костры. Где-то в глубине леса кричала ночная птица…

– Эй! – Ему показалось, что он один во всей вселенной.

– Я здесь, – отозвалась за спиной Алена и со смехом закрыла ему глаза холодными ладошками.

– Что это?

От реки и костров доносились ритмичные звуки, мерные, почти зловещие.

– Это Купала играет! – ответила шепотом Алена. – Слышишь? Пойдем…

Сергея возбуждал ее шепот. Он нашел в темноте ее лицо, поцеловал. Пошел за ней, как пьяный.

На холме возвышалась огромная куча сухой соломы и хвороста. Парни с гиканьем и криками притащили что-то огромное, нескладное, похожее на куклу. Четыре человека с разных сторон подожгли солому. Пламя взметнулось к самой луне, под восторженные вопли и хохот. Чучело горело, распространяя запах жженой соломы и чего-то удушающего и сладкого. Сергей не мог отвести взгляд от этого жуткого зрелища. Ему вдруг показалось, что Купала не хочет, чтобы его сжигали. На сердце навалилась тоска, голова закружилась…

– Что с тобой? – Алена блестела глазами, ее лицо непрерывно менялось в отсветах пламени.

Теперь уже все подряд прыгали через костер. Девушки и парни, держась за руки, вдвоем. Руки разъединять нельзя – плохое предзнаменование. Те, кто посмелее, прыгают по одному. Это и страшно, и интересно.

– Прыгай! Купальский огонь очищает от всех болезней… – шепчет Алена.

Несколько девчат в венках с лентами бьют в маленькие бубны, все быстрее и быстрее. Так вот что это за звуки! Купала играет…

Сергей и Алена прыгают, замирая от страха и восторга, – огонь слегка касается ног, очень ласково, почти неощутимо. Приятное тепло разливается по телу…

От нарастающего ритма, треска костров, запаха горящей соломы, трав, венков у Горского захватило дух. В голове возникла звенящая пустота, наполненная только этим первобытным языческим пульсом земли. В глазах Алены отражалось горящее купальское чучело. Сергей отшатнулся. Потом крепко обнял ее, целуя, прижал к себе. Искры рассеивались в темном небе огненными хвостами…

Все побежали к воде, и Алена тоже. Она зажгла свечу, приладила ее к венку и пустила по течению. Сергей смотрел на нее, задыхаясь от желания, теряя голову…

– Смотри, – Алена показала ему на плывущий венок. – Достанешь его, тогда…

Она смеялась, на губах играл свет огня. Звезды качались на темной воде. Сергей бросился в реку, не раздумывая. По течению плыл уже не один Аленин венок. Их множество, мерцали тонкими свечками, чуть покачиваясь. Где же тот, который нужен ему? Глаза разбежались. Отчаяние сковало сердце. Ритм на берегу все ускорялся, отдаляясь… Венков становилось все больше. Уже не слышно купальского ритма, только плеск воды, шум камыша на берегу…

Как он выбрался на берег, сжимая в руке измятый и мокрый венок, Горский потом не мог вспомнить. Одежда прилипла к телу. Холод пронизывал до костей. Костры и крики девушек остались далеко позади. Где же Алена? Он растерянно озирался. Куда идти? Побрел вдоль берега, дрожа от холода.

«Скажу, что это ее венок, – решил Сергей. – Как она сможет отличить его от множества других, таких же мокрых и растерзанных?»

Только сейчас он обратил внимание, что венок, который он достал из воды, – с лентами. А у Алены были ленты?

– Нет, не помню, – с досадой пробормотал он. – О, черт! К дьяволу такие забавы! Алена!.. Алена-а-а!..

Где девушка, наконец? «Поверил! – злился Горский, вздрагивая от озноба. – Как первоклассник, кинулся за дурацким венком…» Он сжал зубы и застонал.

– Это мой? – Алена вынырнула из прибрежных зарослей, протягивая руку к венку.

Она улыбалась. В глазах больше не мелькал огонь, они были темны как ночь.

– Иди сюда, – прошептала она, увлекая его за собой. Опустилась на расстеленные ветки. – Тебе надо раздеться, а то простудишься…

Сергей снимал мокрую одежду, Алена ему помогала, посмеиваясь. Рубашку и штаны она развесила на дереве.

– Скоро высохнет. Давай согрею… – выдохнула она, прижимаясь к нему всем своим молодым горячим телом. Он ощутил, как сильно бьется ее сердце, хотел сказать, что ему холодно, но не успел. Она сама поцеловала его, и он забыл обо всем…

Снова послышались купальские ритмы, визг девушек, песни и смех. Хлопцы шумно прыгали в воду, плыли за венками, громко перекликаясь. Сергею стало жарко. Тело Алены под ним двигалось как-то странно, сбивая его с толку. Он никак не мог приноровиться к ней, почувствовал, что задыхается, не в силах сдерживать свою страсть, что сейчас… Вдруг его осенило. Она двигается в такт ритму, доносящемуся с холма. Вот в чем дело!

Это был ритм Изиды[7], из которого происходят все начинания и цели. Единство разделилось на две части и сотворило двойственность: Мужское и Женское. Это Великая Жрица, которая говорит:

– Если хочешь узнать, что скрыто за занавесом, если желаешь постичь невидимое… отдайся мне. Когда настанет подходящее время, я открою дверь… и ты постигнешь великий закон Сева и Жатвы, ибо все, что ты делаешь…

Горский сосредоточился, стараясь попасть в такт Алениных движений, одновременно ловя обрывки странных мыслей, звучащих в его сознании. Ему удалось. Мысль он потерял, зато ритм уловил и вошел в него. Он почувствовал теплоту и прелесть летней ночи. Ее душистая влажная нега растворяла в себе и подчиняла безраздельно. «О Господи, Господи!» – только и подумал он, утопая в ее роскошной и нежной глубине…

Ни разу ничего подобного он не испытывал. Никогда.

Купальские огни догорали над тихой рекой. Ночные цветы рассыпались по лесу белыми звездами…

«Как странно, – подумал он. – Это ночь любви Бога Солнца и Богини Зари. Только в эту ночь рождается прозрачная и волшебная роса, которая смывает любую хворь с тела и тяжесть с души. Купальская роса – это слезы счастья, пролитые любовниками. Как они сверкают в лунных лучах! Словно упали с заколдованных небес…»

Они разжали объятия только под утро, когда Заря расплела свои алые косы…

Солнце пекло немилосердно. Сергей проснулся. Его одежда давно высохла, хотя вид ее оставлял желать лучшего. Он с трудом сообразил, где он и что с ним произошло. Голова гудела. Громко трещали сороки, постукивал дятел, пестрые сойки перелетали с ветки на ветку. Алена исчезла. А может быть, купальская ночь, костры, венки, хороводы, горящее чучело, зазывный смех, непонятный морок – все это ему приснилось? Он тряхнул головой, начал одеваться.

Несмотря на жару, над рекой и в лесу стоял густой золотистый туман. Сергей потянулся, глубоко вздохнул. Какая красота! Вокруг ни души, деревья стоят тихие в медовой мгле, словно в зачарованной дымке… На яркой сочной зелени сверкает роса. Узкая тропинка ведет в темноту чащи.

«Похоже, особого выбора у меня нет», – решил Сергей и направился по тропинке в глубь леса.

Вскоре между деревьями показалось небольшое озеро, неподвижное и блестящее. В его темном зеркале отражались стройные сосны и плакучие ивы, купающие в прозрачной воде длинные ветки. Над озером стоял тот же золотой туман, поэтому Сергей не сразу увидел девушку. Обнаженная, она сидела на большом плоском камне и смотрела в воду. Длинные русые волосы спускались по спине. Что-то сверкнуло, будто чешуйчатый хвост изогнулся и скользнул по камню. Горский протер глаза… Русалка обладала двумя самыми обычными женскими ногами. Она неслышно поплыла, разгребая руками листья лилий…

Девушка не заметила соглядатая. Она была абсолютно спокойна, поплавала в свое удовольствие и вышла на берег. Мокрые волосы облепили тело, по которому стекала озерная вода… «Русалка» выкрутила волосы и заколола их узлом на затылке, не вытираясь, натянула длинное светлое платье. Постояла немного, подставив лицо солнечным лучам, и зашагала медленно, опустив голову и что-то высматривая в высокой траве. Сергей не сразу сообразил, что она собирает цветы. Ему бы идти, но ноги словно приросли к земле.

«Что за наваждение такое? – думал он, снова вспоминая предостережения Нины. – Может, это и есть ведьма, собирающая колдовское зелье?»

Его представления о ведьмах и о том, какими они должны быть, совершенно не совпадали с тем, что он видел перед собой. Девушка была светло-русая, тоненькая и нескладная, как подросток, с маленькой грудью. Какая-то робкая. До ведьмы ей было далеко по всем канонам.

Пока Горский предавался раздумьям, «русалка» скрылась между деревьев, и как он ни старался, найти ее не смог. Она словно растворилась в тумане. Исчезла. Зато он вышел на знакомую тропинку. Который час, интересно?

По солнцу он время определять не умел, а часов на руке не оказалось. Вчера вечером он оставил их у Алены.

Алена… Кажется, у них была бурная и долгая ночь любви. Он плавал за дурацким венком, выбился из сил, ужасно замерз, потом… Ему не удалось вспомнить, был ли он у Алены первым мужчиной или нет.

– Черт, в любом случае жениться они меня не заставят! Никакими силами. Девчонка сама была не против!

Приняв это непоколебимое решение, Сергей увидел вдалеке знакомый резной забор. Дом бабы Нади стоял на самом краю села…

Алена явилась домой под утро, уставшая и довольная. Поездка в Харьков на выставку оказалась удачной – картина продана, и за хорошие деньги. Купальская ночь тоже удалась на славу. Опасения Сергея были совершенно напрасны: Алена так давно распрощалась со своей невинностью, что уже и забыла об этом. По старинному обычаю, заниматься любовью в ночь на Ивана Купалу не только не предосудительно, а, напротив, к счастью. Девушка могла запросто позволить себе это раз в году, и упустить такую возможность считалось плохой приметой. Баба Марфа в жизнь правнучки не вмешивалась, а баба Надя свято верила, что в такой праздник грех не пристанет. Вот если бы Алена себе позволила подобное в другой день, ей бы не поздоровилось. Баба Надя могла и кочергой приласкать, и в погребе запереть на сутки. С ней шутки плохи. Она сама придерживалась строгих правил и требовала того же от Лиды и Алены.

Сергей Горский понравился Алене. Он был молод, красив, при деньгах. Эти качества она считала в мужчине главными. Ночью он тоже не обманул ее ожиданий. Несмотря на то, что гость промок и замерз, все равно он оказался лучше, чем любой из сельских хлопцев, с которыми Алена изредка грешила в свое удовольствие. О замужестве она пока не задумывалась. Ее влекла артистическая карьера, театр, поклонники, цветы и рукоплескания. Домашнее хозяйство? Брр-р! Это не для нее. Во всяком случае, не сейчас. К тому же в процессе семейной жизни обычно появляются дети, что приводило Алену в ужас. Беременность может испортить фигуру… и прощай, сцена!

Пока Сергей прокручивал в уме способы избежать женитьбы и вместе с тем «сохранить лицо», Алена беззаботно парилась в бане, ни о чем таком не помышляя. Единственное, чего ей хотелось, – это продолжить понравившееся знакомство. С приезжим не стыдно показаться ни в селе, ни в городе. Вон какие взгляды бросали на него другие девчонки! Они все завидовали Алене, и это было очень приятно.

Когда Сергей вошел во двор, его встретила баба Надя со словами:

– Иди мыться, милок. Баня натоплена, веники там найдешь, а после пообедаете. Проголодались, а?

После бани баба Надя накрыла стол во дворе, под старой яблоней. Горский боялся встречи с Аленой, но, как оказалось, напрасно.

Он был поражен, что никаких упреков и намеков Алена ему не делала, вела себя так, будто ничего не произошло, смеялась, шутила, источала любезность. Ни тени недовольства и напряжения. Постепенно гость успокоился, убедившись в том, что никто не собирается ему предъявлять никаких претензий.

На обед подали куриный бульон с домашней лапшой, отбивные, пирожки с картошкой, капустой, ягодами, вареники с творогом и сметаной. Обедали вчетвером – Сергей, баба Надя, Алена и ее отец, молчаливый мужчина, почти совсем седой и старый.

Иван был не в духе, поэтому историй своих не рассказывал, смотрел себе в тарелку и хмурился. Алена с трудом сдерживала игривое настроение, строя приезжему глазки, что неожиданно начало его раздражать. Ему пора собираться в город. За обедом он сожалел о том, что с ведьмой на сей раз встретиться не удалось. Зато знакомство состоялось, и приглашение в гости он обязательно получит, судя по игривому виду Алены.

Когда за ним приехал джип, Сергей, уже садясь в машину, удивился, что так и не видел Лиду, вторую внучку бабы Нади.

«Странно», – отметил он, но тут же переключился на другое.

Заунывное насвистывание водителя располагало к неторопливым размышлениям. Вспомнилась Нина, выставка, разговор с Артуром, необычные и завораживающие картины, особенно одна, довольно-таки мрачная, которая неприятно поразила его. Как же она называлась? Кажется, «Натюрморт с зеркалом». Да! Именно так. Горский сначала просто рассматривал полотно, как вдруг одна, незначительная на первый взгляд деталь приковала к себе его внимание. Оцепенение быстро перешло в бешенство. Так, значит, его обманули?! Проклятая Лили! Она все же отомстила ему. Какой он болван! Выложил кучу деньжищ за подделку, за дешевую вещичку, которую может приобрести любой!

«Успокойся, – убеждал он сам себя. – Нужно разузнать у Артура. Не стоит делать поспешных выводов».

Горский вспомнил лицо Лили, ее огромные на худом лице черные глаза, когда она согласилась ему помочь в приобретении раритетной вещи на память о Франции. Любовь ко всему экстравагантному, экзотическому, а в последнее время и эзотерическому, толкала его на безрассудные поступки. Ему хотелось увезти из Парижа нечто редкое, чего нет ни у кого, а у него, Сергея, будет. Но подобную вещь не приобретешь в магазинах. И тогда… ему, как обычно, повезло. Он везунчик. Он всегда получает то, что хочет.

Лили сказала ему, что знает одну девушку, которая продает предметы старины только хорошо знакомым людям, с величайшими предосторожностями. Она наотрез отказалась назвать имя приятельницы и предупредила, что если Горский будет излишне любопытен, то сделка не состоится. Деньги неизвестная дама потребовала вперед, причем довольно значительную сумму. Когда Сергей робко поинтересовался, что же ему предлагают и нельзя ли на это посмотреть перед тем, как расплачиваться, Лили заявила:

«Никто тебя не уговаривает, дорогой Серж. Тебе оказывают услугу, одолжение. Понимаешь?»

Он понял. И не стал настаивать. Вся эта таинственность забавляла его, щекотала нервы. Черт с ними, с деньгами! Покупать «кота в мешке» ему еще не приходилось. Он любил риск и пускался в авантюры с немалым наслаждением.

Вечером в бистро Лили положила ему в карман пиджака небольшой сверток. У них был договор, что рассмотреть вещицу он сможет только у себя дома. Сергей едва дождался момента, когда за ним захлопнулась дверь квартиры, которую он снимал в пригороде Парижа. С замиранием сердца он развернул сверток…

На ладонь легла подвеска из золота, грубо сделанная, с выбитым на одной стороне геометрическим рисунком. Мимолетное разочарование сменилось восторгом. Вещь оказалась по-настоящему древней. Сергей был хорошим экспертом по старинным ювелирным украшениям. Он не мог ошибиться. Сама цепочка, на которой висела подвеска, была старой флорентийской ковки. Горский похвалил себя за то, что не пожадничал и заплатил. Вещь того стоила. Он не сомневался, что приобрел именно то, о чем мечтал.

И вдруг, бродя по выставке Артура Корнилина, он увидел «Натюрморт с зеркалом». Мрачная и своевольная эстетика картины поразила его. В вытекшем зеркале непонятным образом отражалось красивое и недовольное лицо женщины, черноволосой, с пронзительным взглядом… На ее лбу – золотая подвеска. Не может быть! Сергей подошел поближе. Нет, он не ошибся. Точная копия купленного во Франции украшения! Он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Его обманули?! Где Корнилин мог видеть подвеску? Неужели ему всучили подделку? А он-то, осел, страху натерпелся на таможне…

Сергей то закипал от обиды, то готов был расхохотаться. Он умел ценить хороший розыгрыш, пусть даже и чужой. Дьявол! Как тощие французские девчонки обвели его вокруг пальца!

– Надо уметь принимать поражение достойно, – сказал он сам себе и несколько успокоился.

Когда после нескольких рюмок коньяка и бесконечных причитаний художника Сергей, наконец, вытащил из кармана и показал золотую подвеску, Артур, что называется, позеленел. Глаза его едва не выскочили из орбит, он хотел что-то сказать, но закашлялся.

– Г-где ты эт-то взял? – стуча зубами, выговорил он еле слышно.

Глава 3

– А вот это, Лидушка, медвежье ушко, – говорила баба Марфа, разбирая травы, принесенные правнучкой. – Есть у этого растения другое имя, красивое – «царская свечка». Почему, знаешь?

Лида отрицательно покачала головой. Ей не хотелось разговаривать. После купания в лесном озере она долго ходила, как сомнамбула.

– Знаешь что, бабушка? Мне сегодня, во время купания, все казалось, будто на меня чудовище лесное смотрит.

– Откуда там чудовища? Их в нашем лесу отродясь не водилось.

– А мне казалось, что кто-то смотрит, аж в затылке зазвенело.

Баба Марфа развешивала мяту сушиться. Она отвлеклась на минуту, глядя на Лиду, задумчиво прищурилась.

– Судьба это твоя на тебя смотрела, а вовсе не чудовище…

– Как это? – Лида далеко не всегда понимала бабу Марфу, но слушала ее внимательно и с удовольствием.

– Дитя ты еще, силы своей не ведаешь, потому и печалишься. Ничего-то ты о себе не знаешь! Я тебе в детстве много сказок сказывала, а одну, самую главную, так и не поведала.

– Это какую же?

– О Царице – владычице земли, звезд и всего, что есть! У ее ног – зеленый цветущий луг, в ее короне – луна и солнце; она есть везде и во всем…

– Вот бы посмотреть на нее, – мечтательно протянула Лида.

– Ох-хо-хо! – баба Марфа усмехнулась и присела на лавку. – Ладно, хватит болтать, давай зверобой разложим.

Лида стала складывать зверобой на деревянные полочки. Она любила эту травыванов цвет. Собранный в ночь на Ивана Купалу, он служил надежной защитой от любой порчи, сглаза, чертей и колдовства. Это одно из двенадцати растений розенкрейцеров[8]. Так ей объясняла бабушка. Лида впитывала науку о травах и их необычных свойствах с младенчества, когда баба Марфа брала ее с собой в лес, показывала всякие цветы и растения, деревья, ягоды и грибы.

Иван тоже водил Лиду то на речку, то на озера, рассказывал свои фантастические истории о волшебных кладах, леших, русалках, лесном хозяине. На природе он был как дома, к чему приучил и младшую из своих девочек. Алена была не любительница слушать сказки, а когда выросла, стала открыто стесняться отца, избегать его общества. Лиду она считала немного чокнутой и относилась к ней снисходительно, как к дурочке. Что, дескать, с нее возьмешь?

С Лидой было трудно найти общий язык. «Не от мира сего», «себе на уме» – такое мнение сложилось о ней у жителей села. Молодежь ее сторонилась, а старики, наоборот, любили и частенько вели с ней степенные, неторопливые беседы. Задушевными подругами Лида не обзавелась. Она не поверяла никому, о чем мечтает долгими зимними вечерами, когда негромко потрескивают дрова в печи, а за окном падает крупный пушистый снег, неслышно опускаясь на землю, на деревенские крыши…

Сергей проспал почти сутки, вернувшись из деревни. Ему снились купальские огни, роса на лугах, лесное озеро, туман, черные лукавые глаза Алены. Девушки в венках увлекали его к реке, и в лунном блеске у них вместо ног серебрились длинные русалочьи хвосты…

Его разбудил телефонный звонок. Не сразу сообразив, где он, Сергей сел и вытер испарину со лба. Боже! Что ему снилось? Захотелось выпить крепкого чаю и выйти на балкон, подышать свежим воздухом. Двухкомнатная родительская квартира в Харькове показалась убогой, запущенной. Приехав на выставку, он вместе с француженками остановился в гостинице – так удобнее, да и хлопот меньше. Но после поездки на деревенский праздник вернуться в гостиницу показалось невозможным. Он не мог объяснить почему.

Телефон снова надоедливо запиликал. Горский взглянул на дисплей. Звонила Нина Корнилина.

– Сережа… – она заплакала, тихо и безнадежно, жалобно всхлипывая.

– Что случилось?

– Артур…

– Нина, успокойся, прошу тебя. Он опять чудит? Мне приехать?

– Да, конечно, только… – она судорожно вздохнула. – Артур умер…

– Что-о?

Сергей ожидал чего угодно, только не этого. Артур был напуган, да. Но от страха не умирают, во всяком случае, молодые и крепкие мужчины. Сердце у него было здоровое. Что за чушь?..

– Нина, как это произошло?

– На него упал стеллаж в мастерской. Ночью. Я спала, ничего не слышала… – она снова заплакала, горько, навзрыд, как плачут маленькие дети.

– Какой стеллаж? – Он понимал, что задает глупый вопрос, но ничего другого просто не приходило в голову.

– Железный… Помнишь, на котором маски всякие стояли гипсовые, бюсты? Там их два, рядом. Оба были прикреплены к стене. Не представляю, как это могло случиться?! – Нина помолчала, собираясь с духом. – У него разбита голова, висок. Наверное, угол стеллажа… – она не договорила, всхлипнула. – Я вызвала «скорую», но было поздно. Сказали… что Артур умер мгновенно, сразу. Не мучился…

– Я сейчас же приеду.

– У нас полно милиции… Они не знают точно, несчастный случай это или нет…

– То есть как? Они что, думают…

– Да. Они думают, это может быть… убийство…

– Боже мой! Полный абсурд! Кому могло понадобиться убивать Артура? Он что, депутат, журналист, бизнесмен?

– Я тоже так думаю, но он был не в себе последнее время… Он тебе рассказал?

Сергей вспомнил слова Артура: тот пытался ему что-то объяснить, втолковать, но не смог. Говорил путано, будто бредил.

– Знаешь, Нина, я так его и не понял. Я подумал, у него нервный срыв, от переутомления, от работы. С творческими личностями такое случается.

– Да… – она вздохнула. – Ты видел «Царицу Змей»?

– Конечно! Потрясающая вещь…

– Она твоя… Я имею в виду, Артур хотел подарить ее тебе, когда выставка закончится. Говорил, что она должна быть только у тебя.

– Но почему?

– Я не знаю. Но хочу выполнить последнюю волю мужа. Возьми картину.

– Хорошо… – Сергей был растерян.

Когда он приехал в дом Корнилиных, тело Артура уже увезли. В мастерскую никого не впускали. Несколько милиционеров расспрашивали Нину, соседей, знакомых, приехавших выразить соболезнование. За забором толпились «почитатели» и просто любопытные. Слух о внезапной смерти художника мгновенно облетел город.

Сергею тоже пришлось отвечать на вопросы, которые в основном сводились к следующему: были ли у Артура враги, не одалживал ли он кому-нибудь крупную сумму денег и не был ли он сам кому-то должен. Расспрашивали об интимной стороне жизни художника, подразумевая ревность как мотив убийства. Учитывая талант Корнилина, могла присутствовать еще и зависть. Не исключалось, что на художника мог совершить нападение маньяк. Величайшие шедевры человеческого гения порой оказываются слишком сильным испытанием для больной психики – картины режут, обливают кислотой, и прочее. Сам автор тоже может оказаться мишенью для личности, одержимой разрушением.

Исходя из установленных фактов, оперативники склонялись к версии несчастного случая: стеллаж оторвался от стены и упал. Как? Всякое бывает. Раз в сто лет и незаряженное ружье стреляет. Следствие будет продолжаться, но… Никто серьезно не верил в то, что удастся выяснить истинную причину смерти Корнилина.

Вечером, когда все разошлись и дом опустел, Сергей решил, что необходимо поесть чего-нибудь, особенно Нине. Она выглядела ужасно: бледная, измученная, одурманенная лекарствами, с черными тенями под глазами. Он порылся в холодильнике, нашел сосиски, сыр и большие куски торта, сварил кофе.

– Съешь хотя бы немного, нам предстоит много работы.

– Да… – Нина отвечала вяло и безучастно. – Ты поможешь мне продать картины?

– Конечно. Что именно ты решила продать?

– Все! – Она смотрела куда-то в пустоту за окном.

– Не понял…

Сергей подумал, что он ослышался.

– Я хочу продать все! Картины, рисунки, наброски, эскизы… Хочу от всего избавиться. Даже от личных вещей Артура. Чтобы ничего не напоминало мне об этом кошмаре. Сережа! – из ее опухших глаз вновь полились слезы. – Последние годы мы прожили как в страшном сне. Что происходило с мужем? Ты можешь мне ответить?

Горский покачал головой.

– Вот и никто не может… – она помолчала. – Он не спал ночами, все смотрел какие-то свои «видения». Может, это были галлюцинации? Бред расстроенного мозга? Но если бы не они… то не было бы его картин. Ни «Искушения», ни «Лесных ведьм», ни «Царицы Змей», ничего… Он находил свои сюжеты внутри себя. Я перестала его воспринимать как того Артура, с которым мы целовались на Невском белыми ночами. Он говорил, что Петербург – город призраков. Пожалуй, он уже тогда был странным, только я этого не замечала…

Ей хотелось рассказать об Артуре все, что накопилось в душе тяжким грузом, выплеснуть свою боль, освободиться. Она говорила, плакала, вздыхала, снова говорила и снова плакала… Горький поток слез и слов иссяк только к утру.

Сергей помог ей лечь в постель, подождал, пока она уснет, и сел писать статью об Артуре Корнилине и его творчестве. Работа предназначалась для французского журнала. Ему необходимо было чем-то заняться, переключить внимание.

Нина рассказала, что Артур предчувствовал свою смерть. Перед выставкой он несколько раз заводил с ней разговор о том, что с ним может случиться плохое.

– Тогда ты бросай все и беги, – говорил он, нервно вздрагивая и оглядываясь. – Беги!

– Куда? Зачем?

– Не знаю куда. В глушь, где никто не найдет. А то они и до тебя доберутся!

Ей казалось, что он сходит с ума. Или они оба потеряли ощущение реальности.

– Кто? Что им от нас надо? Артур, прошу тебя, расскажи мне все…

Но он не пускался в дальнейшие объяснения, только давал советы: сменить фамилию и никому, ни одной живой душе не оставлять нового адреса.

– Но, ради бога, Артур, почему? Что происходит? Тебе кто-то угрожает?

– Они нашли меня. Как им это удалось? Что их навело на след? Если бы я знал!

Сергей вспомнил, какое впечатление произвела на Артура золотая подвеска, которую он привез из Франции. Корнилин так и не сказал ему, где видел такую же.

– Погоди, ты ведь нарисовал ее… «Натюрморт с зеркалом»! Значит, видел?

– Ну, допустим, видел. Во сне… – прошептал Артур, оглядываясь. Эта его новая привычка здорово бесила Горского.

– Ладно, – он кивнул головой. – Во сне так во сне.

– Или не во сне… Я запутался! – Артур смотрел на свои руки, которые мелко дрожали. – Ко мне тут черный человек приходил… Как к Моцарту!

– Что? – Сергей не сразу понял, о чем речь. Моцарт и Сальери! Гений и злодейство. Вот оно что! Милейший Артур возомнил себя великим маэстро? Или это такая разновидность сумасшествия – мания величия?

Он попробовал пошутить:

– Черный человек, насколько я понял, заказывал Моцарту «Реквием». А ты по музыкальной части не того… не умеешь. Что ж он от тебя хотел в таком случае?

– А того же, что и ты. Где я видел то, что пишу? Он чуть душу из меня не вынул! За горло взял, мягко так, как цыпленка… и давай душить! Сам не знаю, как от него отделался. Что-то несусветное ему наговорил со страху! Но он мне не поверил. Ушел… и пообещал вернуться.

Все это пришло Сергею в голову, когда Нина изливала свое горе, недоумение и обиду на Артура, на жизнь, на все. Она не понимала, почему это произошло с ней? Все должно было сложиться не так. Прекрасно и счастливо.

– Нина, а ты не помнишь, к Артуру приходил кто-нибудь… – он хотел сказать «подозрительный», но удержался. Впрочем, женщина поняла, что его интересует.

– Однажды я пошла к портнихе и вернулась домой раньше обычного. У Артура кто-то был. Вообще-то я не любопытна, но в тот раз… – она замялась. – Мне захотелось подслушать, о чем они говорят. Не знаю почему. Всего разобрать не удалось. Мужской голос требовал у Артура «не лезть в чужие тайны».

– Ты уверена?

– Да, эта фраза повторялась несколько раз, про «чужие тайны». И еще. Что Артур за это поплатится. Что мы оба получим по заслугам. Разговор мне ужасно не понравился, и я решила посмотреть, кто это. Выход у нас в доме один. Вот я и пристроилась у окна так, чтобы дверь входная была видна. Только ничего не получилось.

– Почему?

– Не знаю. То ли заснула, то ли отвлеклась. Глядь, времени уже много. Голоса давно стихли, а никто так и не вышел. Поискала Артура, а он на кухне сидит, коньяк пьет, злой такой, взъерошенный. Аж подскочил, когда я вошла. «Ты меня напугала! – крикнул. – Откуда ты взялась? Ты же к Фаине отправилась, я тебя раньше десяти не ждал». Я ему объяснила, что Фаина в гости торопилась и я давно дома. Кто это был у тебя? А он как закричит: «Не смей меня об этом спрашивать! Никогда не смей меня ни о чем спрашивать!»

Я расплакалась, конечно. Мы почти совсем не ссорились, и к грубости я не привыкла. Артур по натуре был мягкий, никогда не кричал. Потом ему стыдно стало, он извинялся…

– Ты так никого и не видела?

– Нет… – Нина с сожалением покачала головой. Она устала, выплакалась и хотела спать.

– Тебе нужно отдохнуть…

– Я боюсь оставаться одна!

– Не бойся, я побуду с тобой. Поработаю. Начну статью об Артуре писать…

– Хорошо, – Нина вздохнула. – Сережа, посмотри вещи, книги, во сколько примерно их можно оценить… чтобы не очень дорого. Я хочу поскорее покончить с этим. Пожалуй, я поступлю так, как советовал Артур – уеду. Никто об этом не знает, кроме тебя…

Перед тем как сесть за работу, Горский навскидку осмотрел наследие Корнилина, составил список. Его удивило одно обстоятельство: никаких личных бумаг Артура в доме не оказалось – ни писем, ни дневников, ни записных книжек. Нина дала ему ключи от стола Корнилина, от секретера и от мастерской. Последняя была опечатана милицией. Но они там сами все перевернули вверх дном и, похоже, с тем же успехом, что и Сергей.

Он сварил себе крепкий кофе, вытянул ноги и закурил…

Вспомнилась Алена, ее молодое тело, горячие глаза, постель из трав, темное купальское небо… Тут впору напиться и уснуть мертвецким сном, а ему секс мерещится. Кстати, бабу Марфу ему так и не удалось увидеть, а она, судя по всему, и есть главная ведьма.

Горский стал прикидывать, какие подходы ему найти к хитрой старухе, чтобы раскрыла она колдовские секреты. Сюжет будущей книги не давал ему покоя. Ни с того ни с сего представилась «Царица Змей», ее изумрудные очи, глубокие, как пучина морская… Почему Артур решил подарить ему именно эту картину? Что это? Предупреждение?.. Пророчество?..

Глава 4

Вселенной управляют одни и те же законы – как миром видимым, так и миром, который остается незримым для нас. Они неизбежны. Поэтому – две короны на голове Фараона, Императора, Повелителя Миров. Поэтому два скипетра в его руках. Божество определяется триединством. Если к открытому треугольнику добавить прямую линию, получится квадрат – символ Космоса…

Что за странные мысли? – задумался Горский. Раньше такого не было. Не без того, чтобы он размышлял о чем-нибудь… но то – совсем другое. Когда это началось? Если бы Сергей верил в потустороннее, он бы сделал вывод, что все связано с появлением старинной флорентийской подвески, купленной в Париже. Кстати, на ней – именно треугольник, квадрат и круг…

Он вздохнул и осмотрелся. Стоял жаркий июльский полдень, пахнущий скошенными травами. Вдалеке черная кромка леса скрывала тайну колдуньи Марфы, за которой вновь приехал сюда Сергей. Он решил применить все свое умение и обаяние, чтобы выудить хоть что-нибудь у бабы Нади. Уж единственную дочь Марфа наверняка посвятила в магические ритуалы.

Баба Надя занималась приготовлением обеда, когда приехал городской гость.

– Садись к столу! – скомандовала она. – Сейчас я Аленку кликну да Ивана – обедать будем!

Сергей никогда в жизни не видел такого стола и такого обилия еды. Заграничная прозрачная ветчина, безвкусные пирожки, синий обезжиренный бульон и смертельно надоевшие бутерброды показались вдруг не просто гадостью, а настоящей отравой.

Алена возилась в горнице с большим кожаным чемоданом. Куда она собралась? Уезжает, что ли? Это его несколько огорчило. Купальская ночь любви странным образом подействовала на Горского. Ему хотелось испытать еще раз нечто подобное… но вот что? Этого он, как ни старался, ни вспомнить, ни осознать не мог. Собираясь в село, надеялся не только выйти на «ведьму Марфу», но и с Аленой поразвлечься, если случай представится. Похоже, последнее ему вряд ли удастся.

Оказалось, что Алена едет в Харьков, где будет то ли готовиться к поступлению, то ли заниматься в какой-то театральной группе. Баба Надя написала письмо своей дальней родственнице, которую лет десять не видела, и та согласилась приютить в своем городском доме внучку Аленку, жаждущую непременно стать актрисой.

Иван обедать не пришел, и Сергей, чтобы поддержать разговор, спросил почему.

– Ох, не знаю, – вздохнула баба Надя, набирая борщ в тарелки и обильно сдабривая его сметаной. – Только если он пропадает куда-нибудь – жди беды! Раз пропал – девочку домой принес, Лидушку нашу. И ведь не добьешься толком, где взял! Второй раз пропал – женщину немую привел. Наказанье, а не мужик!

– Что за женщина?

– А… – баба Надя махнула рукой, – Леся это. Мы ее так сами назвали. Она же ни слова вымолвить не может. Смотрит только и молчит. И где Иван откопал ее? Он, окаянный, любит к порогам ходить.

– К порогам?

– Ну да. Там далеко, за лесом, где камни огромные навалены, река сильно бурлит. Иван туда ходить повадился. В порогах, говорит, дух реки живет, а он с ним разговаривает. То совета спрашивает, то за помощью обращается.

– Дух реки? Это занятно!

– Когда вода кипит, ревет, – значит, речной дух тешится.

Увлекший Сергея разговор перебила Алена, предлагая гостю мясо и вареники с разными соусами.

– Ты с чесноком будешь? – она не церемонилась и перешла на «ты», глаза ее все так же игриво поблескивали из-под бровей.

Сергей понял, что его шансы велики. Но как же найти ее в Харькове? Он знал атмосферу театральных кружков – богемную, распущенную. Алена будет пользоваться успехом. Если не как талантливая актриса, то как доступная женщина. Какой-нибудь провинциальный режиссеришка… Сергей скрипнул зубами. Ну нет, ребята! Такую птичку нужно держать в клетке! И он придумает, как это осуществить. Во что бы то ни стало.

Сочное мясо таяло во рту, вареники оказались удивительно вкусными, и хозяйка угощала от всей души. Видно было, что баба Надя любит кормить и смотреть, как люди едят. Это доставляло ей неподдельное удовольствие. За столом она излучала радушие: неторопливая, степенная, дородная, – такая и пахать, и блины печь не оплошает. Не баба – воин в юбке, и щиты ее непоколебимы! Весь порядок жизни она держала твердой рукой. Отцу в семье, по ее словам, были почет и уважение, ну а власть – у бабы Нади, полная и безоговорочная.

С трудом дожидаясь конца обеда и слушая болтовню хозяйки, Сергей размышлял, как бы сделать так, чтобы Алена не выскользнула у него из рук. Нужная мысль пришла неожиданно, так что он чуть не подавился огромным куском пирога, заботливо положенным ему на тарелку бабой Надей. Сергей так объелся, что едва дышал, тело налилось тяжестью. Его мучил нешуточный вопрос: как вырваться из-за этого смертельного стола?

Выручила Алена. Ей пора было уезжать. Баба Надя засуетилась, складывая внучке в дорогу огромное количество еды и давая наставления, как жить в городе.

– По столовкам не вздумай ходить, язву желудочную себе заработаешь в один миг! – причитала она. – По вечерам дома сиди, никуда не шастай! Себя в порядке соблюдай! Не дай бог, я что узнаю, от меня и в городе не спасешься!

Алена показала ей за спиной язык, счастливая, что уезжает.

– А где ты жить будешь? – как бы невзначай осведомился Сергей.

Девушка сразу помрачнела. Бабка, которая согласилась ее приютить, жила на окраине, в старом доме без удобств. Такое место обитания никак не подходило молодой, красивой, подающей надежды артистке. Да и людей туда не пригласишь. Стыдно. Но ей, как всегда, повезло! Горский предложил свою двухкомнатную квартиру в центре.

– Я снимаю номер в гостинице. А там и вовсе за границу уеду, – вот только соберу материал для книги. Так что сможешь жить, сколько понадобится. Мебели там, правда, мало, а пыли много. Но это, я думаю, дело поправимое! – он улыбнулся, бросая многозначительный взгляд на Алену. – Возьми ключи. Мне придется задержаться здесь немного, – не со всеми еще познакомился…

Девушка просияла, и, как ни странно, баба Надя тоже. Ее любимой внучке будет в городе хорошо и удобно.

– Такое дело благословения требует!

С этими словами баба Надя вынесла икону Божьей Матери с драгоценным позолоченным окладом, старую и величественную. У Сергея захватило дух, когда он прикинул, сколько такая вещь стоит.

Алена перекрестилась, поцеловала икону. Когда она наклонилась, короткая юбка высоко открыла красивые ноги, мелькнули кружевные трусики, и гость почувствовал, как пересохло в горле. Счастье, что у него оказались при себе запасные ключи от квартиры!

Проводив Алену к автобусу, он вернулся в дом. Перегруженный желудок неприятно ныл. Глаза слипались. Баба Надя постелила на диване, принесла пуховую подушку.

– Ты отдохни, милок, – дневной сон сладкий как мед! Ложись, я тебя разбужу к ужину.

«Опять заставит есть!» – с ужасом подумал Сергей, проваливаясь в приятную дремоту. Под потолком кружилась случайно залетевшая на запах клубничного варенья пчела, монотонно жужжала, убаюкивая…

Перед отъездом в село он улаживал дела Нины, связанные с продажей картин и имущества. В адвокатской конторе стояла духота.

– Кондиционер сломался… – смущенно объяснял посетителям помощник нотариуса. – Извините!

Горский расположился у открытого настежь окна, за которым в неподвижном мареве млели деревья.

– Ну, где твоя дама? – спросил нотариус, теряя терпение.

Нины не было уже целый час. Сергей не выдержал и позвонил ей.

Нина ответила на звонок не сразу: ее голос дрожал.

– Сережа, приезжай немедленно. Я так боюсь…

– Что случилось?

Она заплакала:

– Приезжай…

Он чертыхнулся и вызвал такси. В машине он ругал себя за то, что поддается паническому настроению Нины. Женская истерика, не стоит обращать внимания. Он вспомнил, как утром решил посмотреть на купленную им подвеску и не смог ее найти. Она хранилась в шкафу на верхней полке. Но на месте ее не оказалось. Горский перерыл весь шкаф – безрезультатно. Сердце билось частыми болезненными толчками. Неужели кто-то проник в квартиру и украл амулет?

«Амулет» – так назвал подвеску Артур, когда они вместе ее рассматривали. Сергей с ним согласился: вещица явно культового назначения. Для ювелирного украшения слишком проста и, на первый взгляд, неказиста. Но чувствуется в ней какая-то сила, присущая только изделиям, наделенным скрытым смыслом.

После лихорадочных поисков амулет обнаружился в ванной висящим на крючке для полотенец. Это уж совсем невероятно!

«Неужели я оставил его там? – гадал Сергей. – Но зачем?»

Он вообще не носил его в ванную. Вчера вечером, конечно, он немного выпил… Но не до такой же степени, чтобы не помнить, куда что кладет? Выходит, до такой.

Такси остановилось у дома Корнилиных. Сергей расплатился и вышел. Сад показался ему заброшенным и опустевшим, хотя внешне в нем ничего не изменилось. Во дворе остро пахли разросшиеся повсюду любимые Артуром дикие ромашки. Они были примяты автомобильными шинами. Кто-то весьма бесцеремонно въезжал во двор. Может, мебель грузили?

Нина долго не открывала. Наконец за стеклом веранды показалось ее бледное испуганное лицо.

– Сережа, ты?

– Открывай, не бойся. Что случилось?

Она вышла, прислонилась к Сергею и заплакала. Плечи ее, накрытые шерстяной шалью, судорожно вздрагивали.

– Мне холодно. Видишь, жара на улице, а я никак согреться не могу. – Она вся дрожала.

– Ты чем-то расстроена? Мы тебя ждали, нужно подписать бумаги…

– Кто-то приезжал сюда ночью, – Нина говорила шепотом, так, что он едва слышал. – Видишь? – она показала на следы шин. – Я встала утром, и… Кто это, как ты думаешь? Они меня убьют, так же, как Артура! Что им нужно?

– Пойдем в дом.

Сергей обнял ее и чуть ли не силой увел с крыльца. В комнатах было сумрачно и прохладно, пахло еловыми ветками, свечами и увядшими цветами. Печальный запах утраты, невосполнимой ничем. Почти все вещи и работы Корнилина были проданы, голые стены наводили уныние, в углах висела паутина.

– Я вышла утром, очень рано, часов в пять… никак не могла уснуть. Захотелось подышать свежим воздухом. И увидела… следы шин, прямо посреди двора. Вечером их точно не было, я знаю. Я никому не разрешала въезжать сюда, портить ромашки… Артур их так любил.

– Мало ли кто…

Она не дала ему договорить.

– Я спрашивала соседей, никто ничего не слышал… Значит, это было ночью. Опять ночью! Артура тоже убили ночью.

– С чего ты взяла, что его…

– Я знаю! – Глаза Нины лихорадочно блестели. – Артура убили. Он чувствовал. А я ему не верила…

Горский пришел к выводу, что смерть мужа оказала разрушительное действие на психику Нины. Она явно не в себе, и общение с ней плохо влияет на него самого.

Поэтому он передал ей все бумаги, адреса, телефоны, координаты адвоката и нотариуса, с которыми предварительно договорился, и уехал в лесную деревню, к Алене, бабе Наде и прочим интересующим его личностям. В конце концов, ему пора заниматься своими делами! Книга не движется, потому что нет материала. Значит, необходимо предпринять определенные шаги, чтобы таковой появился, и засесть за работу.

Глава 5

Благословенная земля Тосканы[9], нагретая горячим итальянским солнцем, источала запахи перезревшего винограда и поздних цветов. Флоренция, страстное сердце Тосканы, затихла в преддверии ночи. Отгремела ослепительная рыцарская джостра[10], триумф отважных, коварных и обольстительных братьев Медичи[11] – Лоренцо и Джулиано. На флорентийские сады опустилась влажная темнота, полная таинственных звуков. Дивные римские мраморы отражались в освещенных луной бассейнах уснувших фонтанов… Вдоль стены, за которой тянулись могильные кресты и белые надгробия, осторожно пробирались две закутанные в темные плащи фигуры.

– Сюда!

Неизвестные скользнули в проем в стене. В колючих кустах дикой розы были заранее припрятаны орудия труда – две железных кирки и лопата.

– Скорее…

В глухом уголке кладбища двое принялись раскапывать свежую могилу. Тот, что повыше, все время оглядывался; второй, чуть пониже и поплотнее, быстро копал, тяжело дыша. Земля, жирная и рыхлая, поддавалась легко. Показалось завернутое в плотную ткань мертвое тело. Неизвестные взяли его с двух концов и понесли к забору. Тело было тяжелым и отвратительно пахло.

Недалеко от кладбища, в глубине заброшенного сада, стоял мрачный каменный дом с высокой крышей и узкими окнами. Окованная железом дверь открылась с натужным скрипом. Двое в плащах втащили мертвеца в дом, заперлись и придвинули к двери тяжелую дубовую лавку. Только после этого тот, что повыше, зажег медный светильник.

– Манфред, ты проверил окна?

– Да, учитель, – почтительно ответил молодой человек, стройный и широкоплечий. Его красивое лицо имело благородные черты.

Комната с высоким деревянным потолком из грубых балок была почти пуста. У северной стены стоял массивный стол, на который неизвестные положили покойника. У стола в каменной нише теснились склянки с остро пахнущими снадобьями, лежали ножи, пилы и разные железные крючки.

Высокий человек принялся разглядывать мертвеца. Судя по всему, тело принадлежало нищему – мужчине лет сорока, худому и длинному, черноволосому, со смуглой кожей, которая приобрела тусклый серо-зеленый цвет. Глаза трупа ввалились, бескровные губы разъехались, волосы прилипли к обтянутому кожей черепу.

Молодого человека едва не стошнило. С трудом преодолевая спазмы в горле, он подошел, помогая учителю разрезать и снять с трупа одежду, в которой уже копошились черви. Покойников он давно не боялся, но никак не мог превозмочь отвращение к извлеченным из земли трупам. Особенно летом, когда жара, влага и черви быстро делали свое дело.

Манфред старался отвлечься, чтобы тошнота и спазмы в желудке не мешали ему помогать учителю, известному лекарю и астрологу Луиджи. К его услугам прибегали самые богатые и знатные флорентийские семейства – Веспуччи, Торнабуони и даже сами братья Медичи. Искусство врача высоко ценилось, ибо болезнь не признавала различий между благородными сеньорами и простолюдинами. Под ярко сияющим небом Тосканы свирепствовали холера, чума, черная оспа и чахотка. Жизнь становилась призрачной и упоительной, подобной скоротечному сну, готовому прерваться в любой миг. Будет ли завтрашний день? Этого никто не знал.

Луиджи сделал продольный разрез трупа и вытащил скользкие, покрытые гнилостным налетом внутренности. Манфред смотрел на эти отвратительные останки того, что не так давно было человеком, и содрогался…

Память совершенно неожиданно вернула его к блистательной джостре царственных братьев, волшебному видению с развевающимися знаменами из восточного шелка. Отважный Джулиано выступал впереди в ослепительном наряде из серебряной парчи, разукрашенном жемчугом и рубинами. На штандартах[12] Медичи сияло золотое солнце, символизирующее жар любви, и Минерва[13] в белоснежном одеянии, вооруженная щитом и копьем, взирала на великолепных всадников. Крупные бриллианты горели на шлемах рыцарей. С увитых цветами и лентами трибун еще жарче светились глаза прекрасных дам, провожающих томными взглядами своих возлюбленных…

Перед Манфредом предстали вытянутые к вискам зеленоватые глаза прекрасной генуэзки Симонетты Веспуччи. Она была в голубом платье, расшитом лилиями, сама такая же бледная, как прозрачный газ на ее хрупкой груди. Ее длинная шея сгибалась от тяжести драгоценного ожерелья, льняные локоны покрывала тончайшая паутинка золотой сеточки. Изредка молодая дама подносила к губам белоснежный кружевной платок. Симонетта была больна, она кашляла, и все чаще на шелковых кружевах платков появлялись зловещие кровавые пятна. Лихорадочный румянец играл на ее нежных щеках, и Джулиано то и дело бросал на нее полные тоски и беспокойства взгляды.

Луиджи почти каждый день посещал в закрытой карете огромный палаццо сеньора Веспуччи – пытался продлить жизнь красавицы, которая висела на волоске. Он, как врач, ясно понимал это. «Прекрасная роза Флоренции» умирала, и ничто не могло ее спасти – ни любовь всесильного Джулиано Медичи, ни несметные богатства ее пожилого супруга, ни красота, данная ей Богом, ни врачебное искусство Луиджи, лучшего среди лучших.

Манфред иногда сопровождал учителя в палаццо Веспуччи, где все, казалось, пахло смертью.

Розовый миндаль, благородный лавр и свечи кипарисов,

Залитые солнцем пинии и белые розы,

Загадочные окна дворца и белое лицо дамы в золотой вуали,

Запах магнолий в прохладной тени – и все это… смерть…

– Видишь? Этот человек умер от болезни сердца, а вовсе не от теплового удара. О чем ты думаешь? – недовольно прервал Луиджи мысли своего ученика. – Вернись с небес на землю, мой мальчик! Туда ты еще успеешь отправиться, и, возможно, гораздо быстрее, чем надеешься!

Врач обладал скверным характером, постоянно ворчал и выражал недовольство по любому поводу. Угодить ему мог только Манфред, да и то не всегда. Молодому человеку частенько доставалось от желчного и вечно раздраженного учителя. Но все это было пустяком по сравнению с теми знаниями, которыми был буквально напитан Луиджи. Он знал все о звездах, растениях и минералах, умел приготовить действенное снадобье, бальзам, мазь или косметическое средство и охотно обучал этому Манфреда, полюбив его как родного сына.

Богатые родители Манфреда долго не имели детей. Отчаявшись заполучить наследника и продолжателя рода, они обратились к знаменитому прорицателю, который пообещал им рождение мальчика, столь же красивого, сколь умного. Однако при условии, что достигший юного возраста сын станет учеником целителя.

Потерявший надежду иметь наследника отец дал скоропалительный обет. А дальше все пошло как по писаному. Прекрасный ребенок родился точно в срок, указанный прорицателем, и рос здоровым, смышленым мальчиком, превратившись затем в красивого и образованного юношу. Пришла пора выполнить данное обещание. И Манфред, оплакиваемый безутешной матерью, отправился во Флоренцию…

Город поразил его обилием изящных дворцов, фонтанов, площадей, садов и мраморных скульптур. Римские боги отражались в искусственных прудах, овеваемые прохладным ветром, приносящим запах олив и апельсиновых рощ. Солнце придавало розовый оттенок старинным колоннадам и мускулистым телам мраморных Гераклов. По каменным мостовым гарцевали разодетые всадники, проносились, гремя колесами, кареты знатных сеньоров, над площадями переливались медные звоны церковных колоколов.

Густое синее небо лилось сверху, горячее, как раскаленная лазурь. Купол флорентийского собора Санта Мария дель Фьоре парил над крышами домов, превращая изысканный и роскошный город в сказочный мираж, блестящую оправу к самым зловещим и кровавым страницам своей истории. Этот город – «царство вечного праздника», любезный душам всех дерзких мечтателей, храбрых и отважных кондотьеров[14], знатных патрициев, политиков, проповедников, художников, философов и прекрасных женщин – завораживал сразу и навсегда.

Флоренция любила искусство, воинскую доблесть, ум и золото, золото, золото… Дух легкого и восторженного безумия царил повсюду – под высокими сводами дворцов и в вихре карнавала, на рыцарских состязаниях, дружеских пирушках и в интеллектуальных спорах.

«Счастливы те блаженные духом, которые в своем безумии приятны себе и другим…» – вот кредо флорентийцев.

Манфред с трудом отыскал неприметный и суровый дом Луиджи, притаившийся среди деревьев старого сада. Маленькие окошки были плотно закрыты ставнями, дверь оказалась заперта. Молодой человек долго стучал и совсем отчаялся, когда, наконец, послышался скрип заржавелых петель и на пороге появился молодой мужчина, высокий, крепкого телосложения, с колючим и настороженным взглядом.

Луиджи знал все и обо всем, он был кладезем самых неожиданных сведений, невероятных и чудесных. Манфред, получивший хорошее образование, понятия не имел ни о чем подобном.

Несколько комнат в доме были отведены для производства алхимических опытов, приготовления лекарств и разных других вещей, о которых Манфреду не было известно. На чердаке Луиджи установил подзорную трубу и подолгу запирался там, рассматривая звезды и планеты. По ночам к нему приходили таинственные незнакомцы, желавшие оставаться инкогнито. Они закутывались в темные плащи и надевали на лица плотные маски, нервно оглядывались, заметно трусили и говорили прерывающимся шепотом. Луиджи выслушивал их просьбы и почти никогда не отказывал. В карманах Луиджи всегда звенели золотые монеты, которым он не придавал никакого значения. Он вспоминал о деньгах только тогда, когда надо было покупать еду, одежду или составляющие для лечебных снадобий. В углу каминной залы стоял большой резной сундук из темного дерева, – в нем тоже хранилось золото, которое никто не считал. Манфред и Луиджи просто брали оттуда, сколько требовалось, на свои нужды.

Луиджи научил Манфреда готовить яды, которые в малых дозах исцеляли. Эта грань – порция не убивающая, а исцеляющая, – была настолько тонка, что перейти ее невзначай ничего не стоило. Искусство врача как раз и состояло в умении отмерить дозу, удержавшись на «лезвии бритвы».

Молодой человек впервые увидел цикуту – страшный, не оставляющий следов яд, убивающий безболезненно.

– Сократ[15] в предсмертные часы не ощущал ничего, кроме холода, – сказал Луиджи, раскладывая на подносе ядовитое растение.

Им оказался болиголов пятнистый: Манфред не раз его видел, играя ребенком в зарослях, которыми покрылся старый ров, некогда окружавший замок его предков, а ныне почти сравнявшийся с землей. Мальчишки рубили страшное растение игрушечными мечами, не подозревая о его тайне.

– Как проявляется действие яда? – спросил Манфред.

– Если человек побледнел, не может глотать и у него постепенно, снизу вверх, отказывают все органы, но сознание ясное, можно подозревать отравление цикутой, – объяснял Луиджи, обычно добавляя от себя еще множество интересного. Например, что лекарство из болиголова готовить нужно, когда растение цветет и у него свежие зеленые листья.

Однажды Луиджи взял с собой Манфреда для сбора цветов болиголова. Место, куда они пришли, оказалось настоящими зарослями ядовитого растения, стволы которого внизу были покрыты отвратительными красными пятнами, напоминающими бурую несвежую кровь. В этом ядовитом лесу, где растения достигали двух метров, резко пахло мышами, от душного чада кружилась голова. Манфреду вдруг стало по-настоящему страшно. Необъяснимая паника нарастала стремительной и тяжелой лавиной. Какое-то время он боролся с ней…

Очнулся ученик уже на поляне. Луиджи поливал ему лоб родниковой водой.

– Ну, как ты?

– Что случилось? – Манфред ничего не понимал.

– Это с непривычки, яду надышался.

Манфред попытался встать, но голова закружилась, желудок свела судорога, и его вырвало.

Цветы и листья болиголова Луиджи насобирал сам, сложил в сумку из бархата, крепко закрыл.

– Вставай, пошли, – сказал он молодому человеку. – Голова кружится?

– Нет…

На самом деле голова болела, сознание мутилось и глаза резало, но признаваться в своей слабости Манфреду не хотелось. Поэтому он поднялся и пошел за Луиджи, удивляясь, как это тому удалось не отравиться ужасным ядовитым чадом.

– Напрасно ты скрываешь свое недомогание. В этом нет ничего позорного.

– Но ведь ты тоже дышал ядовитым воздухом? Почему же на тебя он не оказал никакого действия?

Врач усмехнулся, помолчал, обдумывая ответ.

– Во-первых, я привык. А во-вторых… у меня с ядами особые отношения. Видишь ли, Манфред, – я их понимаю. Поэтому не боюсь. Вот они и бессильны против меня. Своим страхом ты придаешь им силу. Тебя они наверняка отравят насмерть, а я отделаюсь промыванием желудка. – Луиджи засмеялся.

Непонятно было, шутит он или говорит серьезно. Молодой человек решил не расспрашивать больше, чтобы не выглядеть совсем уж глупо. Но Луиджи как будто читал его мысли.

– Знаешь, в чем твоя беда? Гордый ты больно.

– Что ж, это плохо, по-твоему? – обиделся юноша.

– Вулкан гордости тлеет под пеплом бессилия и неудач. Тебе повезло, что ты учишься у меня. Не огорчайся так, я расскажу тебе, как исцеляли розенкрейцеры.

– Кто-кто?

– Потом объясню, – снисходительно похлопал его по плечу Луиджи. Он подошел к огромному дереву и уважительно погладил шершавый, нагретый солнцем ствол. – Посмотри, какой красавец, настоящий Иггдрасиль.

– Что?

– Иггдрасиль – это священный ясень древних кельтов[16]. Они считали, что дерево хранит силу богатыря. И если повредить дерево, то непобедимый воин станет беспомощным, словно младенец. Здорово придумано, а? Как ты считаешь?

Луиджи улыбался, и Манфред предпочел не отвечать. Учитель смеется над ним. Ну, ничего, он еще пожалеет. Ученик не только впитает все знания своего наставника, но будет намного искуснее его.

Каким образом это произойдет, Манфред пока не представлял себе. Однако он обязательно исполнит обещание, данное в минуту унижения. Наследник богатого и благородного рода был упрям во всем, что касалось его чести.

Врач удовлетворенно хмыкнул, ему пришелся по душе такой подход к делу. Похоже, мальчику полегчало. Он уже способен злиться и принимать ответственные решения. Что ж, неплохо. Пожалуй, из него выйдет толк.

Луиджи недавно исполнилось двадцать восемь, но он ощущал себя таким старым, мудрым, равнодушным к перипетиям жизни и смерти, что ему порой становилось скучно. Его возраст не исчислялся цифрами земных лет, поэтому все происходящее казалось ему бесполезной, ничего не значащей суетой…

«А мальчик, похоже, влюбился», – подумал Луиджи и прислушался к себе. Нет, вопреки ожиданию, ничто в нем не встрепенулось, не отозвалось приятным волнением, сладкой волной не затопило сознание. Увы! Все то же спокойствие, все та же привычная скука. О Господи, как же тоскливо жить на этой земле!

– Хороша жена Маттео Альбицци… – мечтательно произнес врач.

Молодой человек вздрогнул. Откуда Луиджи знает? Он дьявол! От него ничего невозможно утаить. Даже то, что Манфред тщательно скрывал от самого себя, сразу становилось известным учителю. Как ему удается? Мысли юноши пришли в смятение. Прекрасная Антония приходила к нему в беспокойных снах все чаще… Когда он заболел этой болезнью? Во время джостры братьев Медичи он встретился с Антонией взглядом, случайно… Случайно ли?

– В тени божественной Симонетты она теряется. Все взгляды прикованы к генуэзке, и это хорошо для тебя, мой друг, – усмехнулся Луиджи. – Иначе не видать бы тебе ее, как своих ушей!

– Так ты что, полагаешь… – Манфред не поверил тому, что услышал.

– Именно, мой молодой друг. Я полагаю, у тебя есть шанс.

– Ты…

– Не перебивай учителя, нечестивец! – Луиджи потешался, он веселился, как никогда. Нужно же хоть чем-нибудь развлекать себя в этом смертельно скучном мире. – Старый Маттео болен. Ты будешь ходить во дворец Альбицци вместо меня. Иногда…

* * *

Горский почувствовал усталость. В лесу было душно. Пахло хвоей и сосновой смолой. Иван шел впереди – быстро, не останавливаясь и не оглядываясь. Он торопился. Куда? Сергей хотел спросить об этом, но не мог. Что-то мешало ему. Какая-то тревога… томительное предчувствие… Как будто настало время перейти черту. Что за странное настроение? Может быть, долгожданное колдовство? Он засмеялся над своими мыслями.

– Мы ждем, чтобы занавес открылся, – сказал вдруг Иван, повернувшись к Сергею и ожидая, пока тот догонит его.

– Что?

– В жизни все самое главное скрыто за занавесом. Понимаешь?

– Вы о чем?

– Чтобы проникнуть за занавес, нужен ключ…

Сергей смотрел на Ивана, не находя что сказать. Это было невероятно. Смысл изречений настолько не соответствовал облику человека, который стоял перед ним, что гость растерялся. Он устал, ему было жарко, лоб покрылся каплями пота.

– Какой ключ? Не могли бы вы…

– Ты стоишь на пороге Начала. Это мост, который приведет тебя… – Иван вдруг дурашливо приложил палец к губам. – Ш-шш… Тише. Смелость и безмолвие идут рука об руку. Ступай за мной.

– Послушайте, – Сергей потерял терпение. – Говорите толком… Или не говорите вообще.

Иван согласно кивнул головой и зашагал дальше, как ни в чем не бывало. Горскому ничего не оставалось, как следовать за ним, чертыхаясь и проклиная свое любопытство. К счастью, лес поредел, и путешественники оказались на большой светлой поляне, посредине которой возвышался рубленый деревянный дом. Остроконечная крыша, узкие окна. Дом опоясывала галерея с резными колоннами.

Сколько они шли, кстати? Судя по часам, не больше двадцати минут. Не может быть! Горский готов был поклясться, что Иван водил его по лесу не менее двух часов.

– Это и есть знаменитая лесная сторожка?

– Не… Сторожка не тут, дальше… – Иван неопределенно махнул рукой куда-то в сторону. – А это – терем нашей царицы.

– Что за царица? Марфа?

– Пусть будет так, – ответил Иван, пряча глаза. – Ну, заходи, коль пришел, гостем будешь.

– Не я пришел, а ты меня привел. Только вот зачем, не пойму. Я озеро лесное посмотреть хотел.

– Озеро тут рядом, успеешь поглядеть. Ну, я пойду…

– Ты что ж, одного меня оставить хочешь? – удивился Сергей.

– Зачем одного? – усмехнулся Иван. – Да ты не робей, парень! Все только начинается, а ты уже на попятный. Иди в дом.

Сергей толкнул дверь, открывшуюся внутрь без единого звука.

Коридор оказался коротким и привел его в просторную горницу с большим деревянным столом и стульями. Мебель была по-настоящему древняя, без полировки, гладко оструганная и простая. Бревенчатые стены украшали бронзовые канделябры с оплывшими свечами, что выглядело не к месту и не соответствовало развешанным пучкам бессмертника и огромным сундукам в углах. Старинное зеркало, длинное и узкое, тускло блестело, словно его поверхность была из серебра. Сергей подошел, с интересом рассматривая собственное лицо. Его черты стали неопределенными и зыбкими. На минуту ему показалось, что из дрожащего тумана выступает незнакомая фигура в бархатной одежде, с черными вьющимися волосами и массивной золотой цепью поверх одежды. Сердце неистово забилось…

– Что вы здесь делаете?

Он едва не подскочил от неожиданности. Стыд какой! Чего это он шарахается, как испуганный ребенок в пустой квартире?

За его спиной стояла тонкая невзрачная девушка, высокая, длинноволосая и слегка смущенная. Глаза ее, зеленовато-прозрачные, раскосые, казались удивительно знакомыми. Где он мог ее видеть?

– Простите… Меня Иван привел. Я… – Сергей с трудом подбирал слова. – Мне сказали, здесь живет лесник с женой.

– Так и есть. А я их правнучка, – девушка застенчиво улыбнулась.

– Вы Лида?

– Угу. Илья и Марфа вернутся через день. Вы будете ждать?

– Если это удобно.

У Сергея пересохло в горле. Лида рассматривала его с интересом и… жалостью. Он, самоуверенный деловой человек, привыкший вести себя непринужденно в любом обществе, вдруг вызвал сочувствие у этой деревенской простушки. Наверное, он выглядит действительно нелепо.

Разговор, который поначалу не клеился, постепенно наладился и стал, вопреки ожиданию, интересным для обоих. Сергей рассказал, кто он, зачем приехал, и както незаметно признался, что хочет написать книгу о ведьмах и собирает материал.

– Так вы обо мне писать будете? – то ли в шутку, то ли всерьез спросила Лида.

– А вы ведьма?

– Разумеется! Что же, по-вашему, я тут делаю?

Сергей развеселился. Ему было хорошо и тревожно, – непонятно отчего.

– Может быть, вы и вправду ведьма?

– Может быть…

У Сергея закружилась голова. Совершенно неожиданно он рассказал Лиде историю своей первой любви, которую приказал себе забыть. Но тут, словно и не было долгих лет, встала перед ним девочка с курносым носиком и огромными бантами, в белых носочках на тонких ногах с выступающими коленками. Чем она так привлекла его? Может быть, зелеными глазами? Или своим молчанием? Он носил ее портфель, и всю дорогу девочка молчала, потом так же молча брала портфель у него из рук и заходила в подъезд. Его жизнь измерялась теми часами, когда он мог украдкой во время уроков смотреть на нее, получая двойки и длиннющие замечания в дневник. Но это было неважно…

Однажды произошло страшное: ее место за партой у окна оказалось пустым. Сначала Сергей подумал, что девочка заболела, но дни шли, а она все не появлялась. Ее родители переехали в другой город.

Он проклинал себя за то, что так и не рассказал ей о своей любви, о том, как она много значит для него… Откуда он в детском возрасте знал про любовь? Просто знал, и все. Сергей решил написать девочке письмо. Он раздобыл ее новый адрес, долго мучился, ночами сочиняя послание, от которого зависела вся его судьба. Горский до сих пор помнил, как перехватило от волнения горло и задрожали руки, когда он подошел к выкрашенному синей краской почтовому ящику, чтобы опустить заветный конверт…

Наступили дни ожидания, отчаяние сменялось надеждой, которая постепенно таяла. Прошло томительных полгода бессонных ночей и беспросветных дней. Потом Сергей понял, что ответа не будет. Никогда.

Мир померк, а переполненное любовью сердце уснуло летаргическим сном, долгим, как вечность. Он принял роковое решение: никогда, никого, ни одну вероломную женщину, девушку, девчонку не любить искренне. Он представлял свое сердце растоптанным и истекающим кровью, валяющимся в грязи и пыли.

Больше никогда! Ни за что! Они не достойны его любви, его поклонения…

Сергей превратился в мстителя, нанося болезненные раны направо и налево, заглушая этим свою боль, которая змеей свернулась на дне его холодной души. Далекая тонконогая девочка закрыла его чувства на ключ. Это она лишила его сострадания, сделала монстром, наглым и спокойным, неотразимым, искушенным и равнодушным. Мертвым. Вот так, пожалуй, будет правильно. Она убила его. Молча и безжалостно.

Лида слушала не перебивая, – так, как будто ей все было понятно, как будто она знала о нем и о себе такое, что делало естественной эту исповедь. Сергею стало легче, лед в его сердце тронулся…

– Хочешь в бане искупаться? – они незаметно перешли на «ты», естественно и просто, как происходит в жизни все самое значительное. – Для гостя в первую очередь баньку истопить надо, а потом уж на стол накрывать.

Баня была срублена позади дома, в кустах можжевельника. Лида наломала свежих веток, бросила в сложенный из гладких камней очаг.

– Эти камни отец с порогов принес.

Острый запах можжевельника и сухой липы наполнил помещение. Становилось жарко. Девушка принесла Горскому полотенце и вышитую одежду.

– Ну, теперь ты сам хозяйничай, – она подала деревянный ковшик, показала, где вода, и прикрыла за собой дверь.

Гость ей понравился, он был красив и строен, хорошо одет, вежлив. Зачем он пришел в лесной дом деда Ильи? За материалом для книги? Возможно, Сергей сам не догадывается, что его привело сюда…

Горский парился, размышляя о том, что ему не удалось сразу очаровать лесную барышню. Обычные приемы не сработали, а новые надо придумывать на ходу, чего он не любил. Импровизация хороша в музыке, но в жизни это приводит к неудаче. Свои «импровизации» он привык тщательно продумывать. Рисковать не хотелось. Пока они с Лидой в доме одни, девушка будет сговорчивее и раскроет ему все колдовские секреты. Если умело к ней подойти, разумеется…

Сергей вдруг почувствовал непреодолимое желание. Ему захотелось женщину. Прямо сейчас. Здесь. Немедленно. Лида не соответствовала его вкусам, но он захотел именно ее. Здравый смысл угас быстрее, чем уголек, который выкатился из очага и на который пришлось плеснуть водой. Пожар в груди разгорался стремительно…

Лида готовила ужин. Она вытащила из печки глиняные горшочки с мясом, запеченным с грибами, поставила на стол тарелки, нарезала хлеб. Мытая зелень, помидоры и огурцы лежали на деревянном подносе. Где же гость? Пора бы ему явиться. Может, угорел с непривычки? Плохо стало?

Она подошла к дверям баньки и прислушалась. Тишина. Ни плеска воды, ни шипения пара. Чуть приоткрыв дверь, она заглянула внутрь. В лицо ударило жаром. Ей показалось, что гость лежит без движения: его тело белело на потемневшем деревянном полу. Лида колебалась. Что-то подсказывало ей правильный ответ, но она не прислушалась. Скользнула внутрь парной и поспешила к распростертому телу, наклонилась…

Сильные руки подхватили ее и увлекли вниз, на горячий деревянный пол. Девушка попыталась вырваться, но бесплодные попытки пришлось оставить. Ее платье, под которым ничего не было, прилипло к телу. В баньке стояли пар и полумрак. Сергей целовал ее шею, лицо и губы, что-то тихо шептал… что любит ее, что она – та девочка из его снов, что она не может убить его во второй раз… Ей хотелось отдаться его ласкам, не думать ни о чем… Все померкло, отступило далеко… растворилось в душных травяных парах. Она ощутила его руку между бедер и не смогла оттолкнуть ее, не захотела… Сладкая истома сжала ее сердце и дыхание, и она забыла обо всем… Только лицо бабы Марфы встало на какой-то миг перед нею, не осуждая, а глядя на нее долгим странным взглядом…

Лида почувствовала сквозь туман, как Сергей овладел ею, и отдалась его воле, позволив делать все, что он хочет.

Боли почти не было, только острый мимолетный страх и удовольствие. Платье, разорванное, мокрое и жалкое, на миг напомнило ей лягушачью шкурку из сказки… Было странно видеть капли воды на своей обнаженной груди, чувствовать горящей кожей другое, мужское тело, сильное и тяжелое, слышать сбивчивые и умоляющие слова, обращенные не к ней, Лиде, а к какой-то другой, желанной и обожаемой женщине…

Когда она очнулась от сумбурного забытья, то именно эти слова показались особенно ни на что не похожими. Как он мог говорить такое, если сегодня впервые ее увидел?..

Лида тихонько засмеялась… или заплакала…

Горский решил, что настало время объяснения. Еще в пылу страсти он понял, что оказался у девочки первым. Конечно, она напугана! И теперь единственное, что может ее успокоить…

– Не плачь, не волнуйся ни о чем, – шептал он. – Я же люблю тебя. Ты мне веришь? Ты должна мне верить… – Он подхватил ее на руки и вынес из баньки в теплую лунную ночь, полную росы и дрожащих звезд. – В такую ночь невозможно солгать! Пусть свидетелями моей клятвы будут это небо и этот лес…

Самое удивительное, что Сергей сам верил в то, что говорил. Он был искренним, как никогда. У него мелькнула мысль об Алене, но и ту он прогнал.

Он до утра говорил Лиде о своей любви и об их будущей жизни. О том, что они поженятся и она поможет ему написать книгу, и еще о тысяче разных вещей, которые приходят в голову мужчинам, попавшим в то же положение, что и Горский.

Лида об этом не знала. У нее не было никакого опыта. Сергей оказался первым во всем, что касалось ее отношений с противоположным полом. Она ему поверила.

Утром гость заявил, что ему пора в город. Про встречу с бабой Марфой он напрочь забыл и про лесное озеро тоже. Ему пришлось дать Лиде свой городской адрес и домашний телефон. Хотя телефонов в этом чудаковатом семействе не признавали так же, как и телевизоров. Обратную дорогу он нашел очень легко и уже на станции, поджидая электричку, вспомнил, что ключи от своей квартиры вручил Алене.

«Ну, ничего, как-нибудь выкручусь! Не я первый, не я последний», – решил Горский, который не любил обременять себя заботами. Дурман, завладевший им в лесном доме, рассеялся. Он опомнился и пришел в себя. Он проснулся. И снова стал самим собой…

Глава 6

Алена выглянула в окно. Снова у подъезда топчется парень, с которым она познакомилась в театральной группе. Удовлетворенная плотоядная улыбка искривила ее губы.

Парня звали Богдан, он работал на студии звукозаписи и в свободное время исполнял обязанности звукорежиссера в камерном театре. Алена с первого взгляда поняла, что она может делать с Богданом все, что угодно. Изображая мнимую холодность, она заставила его настойчиво ухаживать и теперь делала вид, что начинает проявлять интерес к своему кавалеру, который был готов дневать и ночевать под ее окнами.

Это удивляло всех, кто знал Богдана как абсолютно равнодушного к женщинам, рассудительного и умного человека. Тесно связанный с театральной средой, он тем не менее оставался в стороне от актерских тусовок и беспорядочного образа жизни. Дамы пытались привлечь его внимание, но безрезультатно. Ходили слухи о его «нетрадиционной ориентации», но и те стихли.

Богдан оставался недоступным, непонятным и оттого еще более привлекательным мужчиной. Он был хорош собой, ровен и неизменно корректен в поведении, надежен в дружбе, приятен в компании – и только. Близких друзей у него не водилось. В Москве у Богдана, якобы, проживал родной брат. Он приезжал исключительно редко, жил у Богдана в трехкомнатной квартире, которую помог ему купить, любил дорогой коньяк, дорогие сигареты и дорогие произведения искусства. Судя по всему, человеком он был вполне обеспеченным, но необщительным и хмурым. Оба брата придерживались похожих взглядов на жизнь, имели репутацию серьезных мужчин, себе на уме. Женщины их не интересовали.

Тем более удивительным казалось увлечение Богдана Аленой всем, кто его хорошо знал. Такого безрассудства и исступления от него не ожидали. Он буквально не сводил с девушки глаз, готов был предупреждать любое ее желание, идти на любой компромисс.

Об этой пикантной новости шептались за кулисами и в гримерке, на репетициях и даже на сцене. На Богдана бросали пытливые взгляды, которых он не замечал, и делали намеки, которые он игнорировал. Он словно ослеп и оглох, одержимый единственным желанием – завладеть вниманием Алены. То, что для других было обычной бравадой, пустой болтовней и фальшивой игрой, для Богдана неожиданно оказалось подлинной драмой. Истинная страсть разгоралась, словно вселенский пожар, вовлекая в свою орбиту случайных зевак и прочих любопытных. Это взбудоражило нафталинный театральный мирок, гордо именующий себя «богемой», взвинтило нервы, разогнало скуку.

«Эрос всесильный явился и доказал, как смертоносно могут разить его стрелы…»

Сколь ни давно были написаны кровью из сердечных ран подобные строки, как ни изменились чисто внешние декорации жизни, – тайная пружина ее, невидимая, осталась прежней.

Алена, переехав в город, сразу изменилась до неузнаваемости. Вряд ли кто-нибудь из односельчан, случайно повстречав ее на многолюдной улице, узнал бы в стильной, самоуверенной красавице внучку бабы Нади, которая гоняла хворостиной гусей к пруду да грызла семечки на деревенских посиделках. Откуда только взялись изящные манеры, правильная речь, умение поддерживать светскую беседу?

Благодаря деньгам, полученным за «Изгнание из рая», Алена получила возможность учиться в студии при камерном театре. Актриса она была никакая, зато «светская дама» получилась то, что надо. На репетициях режиссер отводил глаза, а партнеры с трудом сдерживали смех, но открыто никто протеста не выражал. Алена же этого не замечала, так как свято верила в свою неземную красоту и природный талант. Она станет звездой, нет никаких сомнений!

Сергея Горского она выбросила из головы, тем паче что он, приехав из деревни, сразу погрузился в дела. Он неохотно отвечал на ее звонки, не предлагал встретиться, а потом и вовсе исчез. Поговаривали, что искусствовед подался в Москву. Алена предпочитала синицу в руке сейчас, вместо журавля в небе неизвестно когда. Ее звездная карьера должна состояться во что бы то ни стало, и для этого все средства хороши. Горский превратился в далекое и померкшее воспоминание.

Алена последний раз посмотрела на себя в зеркало и, довольная, выпорхнула из подъезда. Богдан предложил ей провести вечер у его друзей за городом.

Муж и жена, оба художники, встретили гостей радушно. Развели во дворе костер, жарили мясо, коптили маленьких карасиков, которых мужчины наловили в пруду. Хозяйка внимательно присматривалась к Алене. Она давно знала Богдана, и ей было интересно, кто же наконец покорил это ледяное неприступное сердце.

– Девочка потрясающе красивая, но пустая, – сказала художница мужу, когда он помогал ей заваривать чай. – Богдан долго выбирал и все-таки промахнулся. Она его погубит.

– Ну, я бы не делал таких мрачных прогнозов…

– Погубит, погубит, – убежденно повторила художница. – Вот увидишь. Посмотри на его лицо. На нем лежит печать рока.

Художник добродушно рассмеялся. Он знал, что его супруга любит усматривать во всем знаки всесильного фатума. Почему бы и нет, раз это ее развлекает? А Богдан действительно изменился…

Вечером, вернувшись в залитый огнями город, Алена и Богдан долго целовались в полутемном подъезде, пугая кошек и шокируя пенсионерок, которые выходили прогуляться с собачками.

– Мы с братом однолюбы, – неожиданно заявил Богдан, отстраняясь и глядя девушке в глаза. – У нас может быть только одна женщина на все времена.

Его взгляд стал жестким, на переносице образовалась складка, которая так не нравилась Алене. Она торопливо распрощалась, сославшись на усталость и головную боль.

– Прости, мне завтра рано вставать, – она высвободилась из его объятий.

– Да, конечно. – Богдан проводил ее до квартиры. – Спокойной ночи…

Алена смотрела из окна, как он выходит из подъезда, ловит такси. Когда машина свернула за угол, девушка спустилась вниз, к почтовым ящикам. Ей показалось, там что-то есть. Может быть, письмо от Сергея? При Богдане его доставать не стоило. В ящике между рекламными буклетами она действительно обнаружила письма – целых три. Все они были Сергею Горскому… от Лиды.

…И тогда я отвязала лодку, села в нее и поплыла… без весел. Озеро наше лесное спокойное, словно зеркало. А только лодку всегда относит к одному и тому же месту – зеленому омуту.

Теплый воздух струился на солнце прозрачным золотом. Стояла сонная тишина, неподвижная и влажная, с запахом лилий… И показалось мне сквозь толщу воды в глубине – будто там лицо белое, словно луна, и волосы длинные и светлые, а в волосах жемчуг речной. То была сама Царица Змей! Глаза у нее горели двумя изумрудами, рот словно коралл алый. И молвила она:

– Не печалься, Антония, слез вечных не бывает. Ни снов, ни смерти, ни забвения, ни покоя… Только любовь никогда не кончается. Никогда…

Почему она назвала меня чужим именем? Не успела я об этом подумать, как все куда-то исчезло, и только на дне шевелились зеленые водоросли, а среди них жемчуг мерцал, белый и розовый. Я ниже наклонилась, вижу, это ожерелье жемчужное у меня на груди, поверх тонкого шелка. Платье у меня из парчи и бархата, все золотом расшито. На тонких пальцах – кольца драгоценные, на волосах – убор из камней, и стою я у высокого полукруглого окна. И будто не я это вовсе, а другая, хрупкая и бледная женщина во дворце с мраморными полами. Вокруг мебель старинная, кровать с высоким пологом, шкафы с золотой посудой. А за окном светит полная луна, огромная, как праздничное блюдо…

У меня же словно камень на сердце, мучительная тревога разрывает его на части. Мне идти куда-то надо, бежать немедля, а я не знаю куда, зачем. Будто с далекого холма зовет меня кто-то… Выхожу я из дворца, себя не помня, – вокруг ночь, неподвижная, как черное зеркало. Горько пахнут высокие травы, в которых путается длинный подол моего платья.

Где-то далеко, на самой окраине города, встречает меня высокая женщина с зелеными глазами, зовет к себе, показывает кассоне[17] из сандалового дерева.

– Вот мои сокровища, – говорит. – Смотри!

– Какие это сокровища? Это ж растения всякие засушенные, цветы да корни! Пахнут крепко, аж голова кругом идет…

– Мне спешить некуда, – отвечает женщина с зелеными глазами, с волосами черными, как крыло ворона. – Дождусь, когда придешь за моим богатством, просить будешь, как о последнем спасении! – И засмеялась.

Проснулась я, а лодку уже к берегу прибило. И такая тоска по тебе наполнила мое сердце, что словами и не выскажешь. Люди от такой тоски умирают, а я вот жива осталась. Видно, ты мне слишком дорог, чтобы умереть, тебя не увидев. Теперь мне нет обратной дороги, – сама Царица Змей посмотрела на меня из глубины вод, а взгляд ее сильнее всего на свете! Никакая разлука, никакая даль, никакое время не властны теперь над нами. Скоро мы встретимся…

Алена отбросила прочитанное письмо, скомкала и поспешно распечатала следующий конверт. Ее охватило какое-то безумие. Листы дрожали в руках, строки расплывались перед глазами. Все, что было написано Лидой, казалось бредом, несусветной чушью. Тем не менее странный текст волновал, вызывал смутные, жгучие чувства. Ее охватила зависть, негодование, бешенство. Как Лидка посмела? Проклятая тихоня! Где они с Сергеем успели познакомиться? Ведь «святая сестричка» постоянно сидит в лесном доме у Ильи с Марфой. Неужели?.. О нет, только не это! Там, в доме, все по-другому, там просыпаются неведомые воспоминания, фантазии или видения. Сразу и названия-то не подберешь. Люди внезапно начинают ощущать необъяснимые порывы, сердечную тоску… Горькая отрава тайны и обещания вползает в душу, и потом уж от нее не избавиться. Если Сергей и Лида… Почему она сама не додумалась заманить Сергея в лесной дом? Марфы побоялась. Та только своей Лидушке позволяет все, что угодно!

…Если писать этюд в сырую погоду, то на влажном листе все предметы тают, как в туманном сне. Будто медленно опускается мокрая снежная завеса на акварельные деревья, светлые крыши, дворцовые сады… Дороги становятся призрачными и могут исчезнуть, когда на них ступишь…

Тихий, едва слышный стук разбудил меня.

– Кто там?

– Снег…

Снег укрывает Флоренцию белой вуалью. Это бывает так редко! Над городом появляются дымки, сизыми столбами уходят в небо. Издалека доносится топот копыт: по каменным мостовым скачут всадники с факелами. Я жду тебя, слышу твои шаги в саду… и открываю тебе потайную дверь. В темном коридоре пахнет лавром и снегом. Ты принес с собой дымный холодный воздух и ожидание встречи, мучительное и тревожное…

В очаге горит жаркий огонь, и я чувствую твое прерывистое дыхание во время объятия длиною в жизнь. Сладко замирает сердце, отсчитывая наши мгновения любви, ибо они одни – все, что есть. Тот, кто еще не понял этой простой истины, бредет вслепую по дорогам бытия, – бесконечным, пустынным и безмолвным, – где жажда неутолимая сжигает душу и нет приюта заблудшему страннику…

Когда я смотрю на тебя, на твое лицо в отблесках пламени, мне нечего больше желать. Принимая твои ласки, я шепчу молитву, чтобы они никогда не кончались, как никогда не кончается звездный свет, льющийся из глаз ночи…

– Что себе позволяет эта мерзавка! – Алена задыхалась от ненависти. – Когда они с Горским снюхались? Пишет она, конечно, дурацкие выдумки, которые сочинила от скуки, сидя в лесу и перебирая сушеную траву. Чего ей еще делать?

Это ж стыдно сказать! Родная сестра всякую гордость потеряла, вешается мужику на шею так откровенно, что даже Алене за нее неловко. И слова какие подобрала… Скромница лесная! Нет, Сергея она ни за что не получит!

– Я что-нибудь придумаю, – лихорадочно твердила Алена, разрывая письма на мелкие кусочки. – И что Лидка нашла в нем? Ей такие никогда не нравились. Ей вообще никто не нравился. Змея подколодная! А Сергей?! Хорош, гусь! Везде поспел! Ну, ничего, и на тебя найдем управу! Никуда не денешься, будешь делать то, что я захочу! Как миленький!

Алена долго не могла успокоиться. На нее нашло исступление. Она, словно одержимая, придумывала один план мести за другим и все отбрасывала. Страсть к Сергею вспыхнула с такой силой, что затмила всякий здравый смысл. Даже карьера актрисы не казалась ей теперь более желанной, чем этот мужчина…

Сергей закончил статью об Артуре Корнилине, съездил в Москву, сдал в московский журнал свою работу, встретился с несколькими коллекционерами, посетил пару нашумевших выставок. Все складывалось как нельзя лучше, кроме книги. Ни одной страницы он так и не написал. Москва отвлекала его шумом и сутолокой. Захотелось в Харьков, к друзьям. Нужно было повидать Нину. В отличие от нее, Горский не верил в убийство художника. Если бы кому-то понадобилась расправиться с Артуром, он бы нашел более простой способ лишить его жизни. Железный стеллаж, который оторвался от стены мастерской и обрушился на Корнилина, был слишком громоздким и тяжелым.

Однако во всей этой истории было нечто непостижимое и зловещее…

В Харькове Сергея вдруг снова потянуло к Алене. Образ Лиды затерялся в лабиринтах его памяти, истаял, как тонкая свечка. Он пытался и не мог четко представить ее лицо. Зато яркие, броские черты Алены преследовали его даже во сне.

Он решил заглянуть к ней на огонек, поболтать – авось проклюнется какая-нибудь идея по книге. Вдохновила же она Корнилина на создание такого шедевра, как «Изгнание из рая»!

Квартира поразила Горского обилием фотографий Алены в самых разных позах, ракурсах, нарядах и ролях. Театральный фотограф постарался на славу.

«Какая у нее глупая улыбка! – с досадой подумал Сергей. – Где она, кстати? Чем занимается?»

То, что Алена занимала квартиру, его особо не волновало. Он мог вернуться в гостиничный номер или опять уехать. Сергей заглянул в холодильник, набитый едой, обрадовался, что сможет перекусить. Он уже несколько раз звонил Нине, но та не отвечала.

В гостиной на свободной стене висели две картины Артура – «Изгнание из рая» и «Царица Змей». Белокурый Архангел смотрел Сергею в самое сердце. Он почувствовал неприятный холодок.

– Что это со мной? Устал с дороги…

Сергей выпил коньяка, принял горячий душ и заснул на диване.

Его не разбудили звуки – стук ножей, звон посуды. Часы показывали десять вечера. В открытую форточку налетели комары, надоедливо зудели. Хозяин квартиры лишь перевернулся на другой бок…

Алена жарила на кухне яичницу с салом, резала огурцы и домашний окорок, который привезла из деревни. Как вовремя она управилась! Баба Надя, провожая ее на электричку, давала последние наставления. Алена чувствовала, что у нее есть только один шанс, который непременно нужно использовать, иначе… Впрочем, провала быть не должно.

Баба Надя удивилась визиту внучки, но расспрашивать ничего не стала. Истопила баньку, состряпала вкусный ужин. После еды и трех рюмок вишневой наливки Алена поведала ей свою печаль и тревогу.

Дочь Марфы надолго задумалась. Обращаться за помощью к матери ей не хотелось: чувствовала, что в этом деле им от Марфы пользы не будет. Баба Надя и сама была не промах, но с матерью себя не ровняла.

– Кое-что и нам по силам, – утешала она Алену. – Обойдемся собственной ворожбой.

В доме, где растут девочки, необходимо совершать магическое таинство – срывать самые первые распустившиеся цветы, будь то дерево, куст или трава. Чтобы ничья чужая воля, ничья недобрая рука не смогла воспользоваться силой «первого цвета» и украсть у девушки первенство в любви. Это было самое первое, что рассказала ей мать, когда родилась Алена. Марфа вывела Надьку в распускающийся весенний сад и сказала негромко:

«Гляди, какие цветы! Это дантовские поющие души в раю, навевающие воспоминания о горькой и неизбывной любви. Есть только один огонь, который никогда не погаснет…»

«Что?» – Надька редко понимала, о чем говорит ее мать. Мудрено очень. И где это она таких слов нахваталась? Живет безвылазно в лесу, книжек не читает. Диво!

Теперь баба Надя вспомнила тот давний ночной разговор.

– Пойдем в дом, – сказала она Алене. – Любую девушку надо выдавать замуж. А по порядку ты первая.

Баба Надя достала из заветного угла вышитый мешочек, протянула внучке.

– Наберешь завтра воды из колодца, в пять утра, чтобы никто не опередил. Цветы эти сухие заваришь и помоешь ими голову в пятницу, на заре.

– Это что, все? – Алена сомневалась в действенности такого примитивного метода.

– Любисток еще тебе дам. Мне он помог когда-то с дедом вашим сладить. Как тот ни вертелся, ни крутился, однако взял меня в жены. И ни разу ни в чью сторону не посмотрел.

Баба Надя с Аленой выкопали вместе огромный куст любистка, «зари садовой», порезали его мелко-мелко: и корень, и ствол, и листики, и цветочки. Ссыпали в холщовый мешочек. В настое любистка надо было купаться.

Спать им не хотелось. Алене казалось недостаточно того, что предложила ей баба Надя. Слишком незатейливые приемы. До сих пор она ни в какое колдовство не верила. Но сегодня ей страстно хотелось, чтобы некий магический обряд, неотвратимый, как сама судьба, подействовал на мужчину, которого она решила заполучить в мужья любой ценой.

– Не о том думаешь, девонька, – вдруг тихо шепнула ей на ушко Марфа. – Мужчина должен стать не мужем, это пустое… Возлюбленным! Преданным в жизни и в смерти. Чтобы вся его кровь закипала при одном взгляде твоем… и был он весь в твоей власти, безвременно, на всех путях земных и небесных…

– Что ты говоришь, бабушка? Где ты?

– Ты, часом, не захворала? – обеспокоенно посмотрела на внучку баба Надя. И впрямь не в себе девка! Вот беда.

– Мне показалось, Марфа здесь! Шепчет что-то мне на ухо. Какие она странные слова сказала…

– Устала ты. Иди спать. Утро вечера мудренее. А я посижу, подумаю, чем еще подсобить можно.

Баба Надя зажгла свечу и полезла на чердак, где стоял ее девичий ларь, покрытый толстым слоем пыли и паутины. Тяжелая крышка натужно заскрипела. Тонкий неистребимый запах лилий сразу заполнил легкие. Женщина закашлялась. Сколько лет прошло! Она достала плоскую бутылочку из толстого стекла. Флакон был до половины наполнен зеленовато-прозрачной маслянистой жидкостью. Такой легкой, что плотно пригнанную крышку открывать без надобности нельзя, – сразу начнет испаряться летучее зелье.

«Халдейская[18] трава», как называла ее Марфа. Лунное растение. Сила его уменьшается и вырастает согласно фазам Луны. Корни этой редкой лилии и белоснежные листья ее собраны были, когда Марс, Венера и Луна находились в знаке Весов – времени, возбуждающем любовную тягу. Сок лилии собирали в хрустальную чашу, читался нужный псалом, после чего надобно было произнести имя Анаэля и любимой особы…

– Имя ангела напиши на кипарисовой щепочке, опусти ее в летучий лилейный сок, помажь себе тем брови, а кипарисовую щепочку привяжи к правой руке и в благоприятный момент коснись ею правой руки того, кого желаешь всем сердцем иметь своим возлюбленным… Соверши это в пятницу, при новой луне, при восходе солнца…

Шепот Марфы растаял под сводами нагретой за день крыши. Баба Надя вздрогнула. Показалось ей, что ли?

Кипарисовые щепочки были завернуты в белый платок. Баба Надя достала их тоже.

Богоугодное ли дело они с Аленкой затеяли? Марфу такие вопросы никогда не волновали. Баба Надя же, помолившись и испросив «помощи свыше», пришла к убеждению, что ничего злого они с внучкой не делают, и на том успокоилась…

Сергей, проснувшись, немало удивился. Алена ничуть не напоминала ту девчонку, пусть и очень красивую, которую он впервые увидел на выставке Артура Корнилина. Перед ним сидела холеная и уверенная в себе, модно одетая и причесанная городская девица.

Он паршиво себя чувствовал после выпитого, что было ему не свойственно. Спиртное Горский переносил хорошо, а в таких мизерных дозах оно и вовсе не действовало. Недомогание и туман в голове он списал на усталость с дороги, напряжение последних дней.

– Ты голоден?

– Нет…

– Идем ужинать. Я окорок из деревни привезла.

Он смотрел на Аленины ноги, гладкие и соблазнительно высоко открытые, ощущая, как его стремительно захлестывает тяжелая волна желания. Забыться, потерять себя в объятиях этой женщины, сжечь в огне страсти навалившуюся невесть откуда тоску – все это заволокло сознание, помутило рассудок. Он набросился на Алену, овладел ею с яростью. Дикие, необузданные ласки, которые он не мог и не хотел останавливать, затопили его и понесли…

Придя в себя, Сергей долго не мог понять, что привело его в такое маниакальное возбуждение. Лежащее рядом красивое тело Алены вызвало у него приступ тошноты. Горький запах трав напомнил ему мокрые смятые венки, среди которых он пытался выловить Аленин… Что с ним? Вялая мысль о колдовстве промелькнула и исчезла, уступив место резкому спазму в желудке.

Он вскочил и понесся в ванную. Там его вырвало… Он скрючился над унитазом, проклиная «паленый» коньяк и собственное неуемное вожделение. Плеская в лицо холодной водой, он подумал, что надо бы извиниться…

Что на него нашло? Как будто сто лет баб не видел! Набросился на девчонку, порвал белье. Кажется, у нее на теле ссадины… Господи, этого только не хватало! Придется заглаживать вину.

Он вернулся в гостиную присмиревший, смущенный.

Алена восприняла перемену в настроении Сергея по-своему. Должно быть, подействовало зелье, которое она предусмотрительно добавила в коньяк. Теперь можно заводить разговор о женитьбе.

– У нас будет ребенок…

– В самом деле? – Горский уже ничему не удивлялся. На этот крючок она его не поймает.

– Помнишь, тогда… в купальскую ночь…

– Вот деньги, – он потянулся к стулу, на котором висел пиджак, достал несколько купюр. – Сделай все, что нужно.

У Алены пропал дар речи. Из глаз ручьями хлынули слезы. Он равнодушно слушал ее истерические вопли, просьбы и проклятия, потом повернулся на бок и заснул.

Ему снился Артур Корнилин, небритый, с мутными глазами, который уговаривал не бороться больше.

– Я пытался, и видишь, чем все закончилось? – художник плакал, размазывая слезы испачканными в краске руками. – Теперь твоя очередь. Но ты будь умнее, отдай им все, что они попросят.

Сергей не понимал, что он должен отдать. Амулет из старинного золота качался перед ним, как маятник. Какая-то женщина с глазами Царицы Змей наливала желтоватый напиток с запахом лилий в два кубка. За окнами, в густой черноте ночи шумел сад, раздавались крики сторожей…

– Пей, не бойся, – шелестел голос.

Или это шелестели листья в оливковой роще? Или шелестело по плитам мраморного пола платье из золотой парчи, с корсажем из зеленого бархата, в которое одета стоящая рядом с ним женщина, испуганная и печальная?..

Она говорила ему что-то о ребенке. В ее голосе звучали отчаяние и решимость. Он взял женщину за руку, и его сердце сладко замерло, как будто свершилось некое интимное таинство…

И вот он уже стоит между двумя женщинами. У одной в волосах цветы, а у другой – змеи. Он должен сделать свой выбор. Невидимый наблюдатель следит за ним. Это могучий Архангел не сводит с него сурового взгляда…

Царица Змей протягивает кому-то золотой флорентийский амулет.

– По нему вы узнаете друг друга…

– О чем она говорит? – спрашивает Сергей у Артура Корнилина. – Ты же знаешь Царицу, объясни мне, что происходит?

Тот пьяно качает головой, отмахивается дрожащими руками. Не то, мол, спрашиваешь, не то…

Горский проснулся с привкусом лилий во рту и тяжелой головой.

«…аще пойду посреде скорби, живиши мя, на гнев враг моих простеря еси руку Твою и спасет мя десница Твоя! Господь воздаст за мя. Господи, милость Твоя во век, дел руку Твоею не презри…»

Горячий шепот Алены сменился ее долгими поцелуями, от которых опять все помутилось. Он снова отдался сумасшедшей страсти, в угаре которой не ведал, что творит. Клялся в любви Алене, обещал жениться, быть верным до гроба, осыпать деньгами и ласками, бормотал что-то о Флоренции, ее мандариновых садах и журчании фонтанов… Он словно обезумел, его куда-то несло, и не за что было уцепиться, дабы остановить пьяный ураган желания.

Казалось, за эту ночь он прошел через горнило «геенны огненной», в пламени которой сгорело все, что еще оставалось в нем от того Сергея, который писал письмо о любви девочке с большими глазами и тоненькими косичками.

Утром, взглянув на Алену, он отшатнулся в ужасе. Ненавистная красавица спала, прижавшись к нему гибким горячим телом, от которого хотелось отодвинуться подальше. Сергей вспомнил все, что говорил ей ночью во время бешеных ласк, и понял, что он сделал свой выбор и уже не сможет отказаться. Роковой круг замкнулся, и в середине его была печать лилии. Странное сравнение…

О Лиде он так и не вспомнил. Находясь еще во власти сна, он потянулся рукой к амулету на шее. Украшения не было. Сергей вскочил, холодная волна прокатилась по позвоночнику, в голове стало пусто до звона.

– Цепочка такая прочная, что порваться никак не могла, значит…

Он перерыл постель, не обращая внимания на недовольство Алены, обыскал свой единственный чемодан, одежду, карманы, потом ванную и, наконец, всю квартиру. Медальон исчез бесследно.

– Где подвеска? – он готов был убить проклятую девчонку. – Твоих рук дело?

– Че ты орешь? – она лениво перевернулась на другой бок, не потрудившись даже прикрыться. И это взбесило его по-настоящему.

– Где подвеска, я спрашиваю? – рявкнул он, теряя контроль над собой.

– Откуда я знаю? Ищи!

Сергей развернулся и отправился в ванную принимать душ. Нужно съездить к Нине, поговорить с ней. Он набрал знакомый номер, но ему снова никто не ответил. Нина то ли уехала, то ли не желала ни с кем общаться. Он понимал ее. Сейчас ему самому хотелось бежать куда глаза глядят. Только тогда он сможет успокоиться, все обдумать. Поискать без нервов пропавший медальон. Куда он мог деться из квартиры? Может, еще в поезде потерялся?

Одеваясь перед зеркалом, Сергей вздрагивал от воспоминаний прошедшей ночи, не находя объяснений своим чувствам и поступкам. Бросив в очередной раз взгляд на свое отражение, он застыл, пораженный. Золотой флорентийский амулет как ни в чем не бывало висел у него на шее, на толстой витой цепочке.

– Черт, я схожу с ума? – он вытер испарину со лба и потрогал подвеску. Она была твердой и теплой, как его тело, приятно льнула к пальцам.

В дверях гостиной показалась Алена, раскрасневшаяся после бурной ночи, с синими тенями под глазами, утомленная и довольная.

– Когда свадьба? – спросила она, как о само собой разумеющемся.

– Когда захочешь! – ответил Горский, хлопнув входной дверью.

Выходя из подъезда, он едва не столкнулся с высоким, одетым во все черное мужчиной. Уже в такси Сергей подумал о «черном человеке», который якобы преследовал Артура. Злой гений? Или просто прохожий?

Дом Корнилиных с занавешенными окнами встретил Сергея тишиной и запустением. Дверь была закрыта. На стук никто не вышел…

Глава 7

Луиджи вернулся из палаццо Альбицци в глубоком раздумье. Маттео выздоравливал медленно и как бы нехотя. Юная жена его, «дитя певучее печали», молча ухаживала за ним. Она ни на что не жаловалась, ни о чем не просила, только смотрела своими большими блестящими глазами.

Луиджи часто заставал ее одиноко стоящей у окна и глядящей в темные заросли дворцового сада. В ароматной тьме густо звенели цикады…

Честно говоря, Луиджи гораздо больше волновало состояние здоровья молодой женщины, нежели ее престарелого супруга.

Маттео был человеком вспыльчивого и необузданного нрава, его жестокость и коварство давно стали притчей во языцех. Подобные качества сгущают кровь и ведут к возникновению тяжелых недугов, что и произошло с сеньором Альбицци. Вылечить его было так же невозможно, как и изменить его отвратительный злобный характер. Луиджи терпеть не мог таких типов, но его ремесло предполагало бесстрастие и милосердие к больному.

Врач вовсе не был ни сентиментальным, ни излишне жалостливым, но Антония ему нравилась. К тому же очень хотелось насолить Маттео Альбицци, утереть нос старому мерзавцу. Поэтому Луиджи сообщил своему знатному пациенту, что теперь к нему будет приходить его ученик, молодой Манфред, который в искусстве целительства давно превзошел своего учителя. Его свежий взгляд и смелые решения помогут добиться перелома в болезни. Брюзгливый старик после долгих препирательств и придирчивых расспросов наконец согласился. Луиджи оставил ему очередную порцию микстуры, которую умели готовить только он и Манфред, и ушел, напевая что-то себе под нос и потирая руки.

Придя домой, он застал юношу в алхимической лаборатории. Луиджи не кривил душой, заявляя, что молодой человек превзошел своего учителя. Иногда это так и выглядело. Манфред вдруг высказывал такие предложения, что знаменитый лекарь не знал, что и думать. Часто ученик делился с ним настолько оригинальными идеями, что Луиджи только диву давался.

– У меня есть хорошая новость!

Манфред поднял голову от колбы, в которой что-то бурлило, и посмотрел на учителя отсутствующим взглядом. Алхимия увлекала его. То, что Луиджи постигал путем нелегких раздумий и утомительных опытов, Манфред улавливал интуитивно. Он помнил слова Луиджи: «…Построй, мой друг, храм, который не имеет ни начала, ни конца. Внутри этого храма помести источник чистейшей, блестящей, как солнце, воды. Проникнуть туда можно с мечом в руке, ибо вход узок и охраняется драконом. Убей дракона… и попадешь в храм. Найдешь там то, что ищешь, ибо жрец – этот медный человек, что сидит у источника, меняется в своей природе и превращается в серебряного человека и может, если ты этого пожелаешь, превратиться и в золото…»

– У меня тоже новость для тебя, Луиджи. Сегодня я видел странного человека, который прятался в саду за домом. То ли монах, то ли странник. Мне он не понравился. Не следил ли он за нами, когда мы выкапывали трупы людей на кладбище?

Луиджи задумался. Вскрытие трупов было опасным делом, и приходилось тщательно скрывать это занятие. Если кто-то стал случайным свидетелем, то можно ожидать или доноса, или требования денег за молчание.

– Не думаю, – наконец, ответил врач. – Вероятно, ты принял за монаха нерешительного посетителя или случайного прохожего.

– Пусть будет так. – Манфред пожал плечами. – А у тебя что за новость?

– О! – врач воодушевился. – Завтра пойдешь к старому Маттео, отнесешь ему бальзам, который мы приготовили. Кстати, поговори с Антонией. Мне кажется, она нездорова.

Манфред оставил в покое бурлящую в колбе жидкость и уставился на Луиджи. Мысль о том, что завтра он увидит женщину, о которой мечтал бессонными ночами, привела его в трепет. Неужели это произойдет? Загадочная Флоренция откроет, наконец, и для него свои жаркие объятия, в которых властительные принцы грезили о крови, золоте и любви…

* * *

Осень пришла тихо, как прохладный туман опускается в долины. Золотые листья опадали в синие воды прудов. Рубиновыми огнями горели на солнце клены…

Алена сшила на свадьбу платье из желтой парчи с корсажем зеленого бархата и такими же отворотами длинных, спадающих складками рукавов. Ее причуда привела в ужас портниху. Богемный вкус! Эпатажный и легкомысленный.

Приглашенных практически не было. Подружкой невесты пригласили молодую гримершу из студии, с которой Алена часто сплетничала, а свидетелем, конечно, оказался Богдан. Это получилось само собой. Он не мог остаться в стороне от значительного события в жизни своей возлюбленной, и если он понадобился ей в таком качестве, что ж… Судьбу не выбирают, – ее принимают, а там… как получится…

Лида помогала Ивану и бабе Наде собирать зимние яблоки. В саду дымился костер из облетевших листьев.

Почтальон принес конверт с приглашением на свадьбу. Алена писала сестре, чтобы та обязательно приезжала, но только одна. Все будет скромно, по-домашнему. Никакого обильного застолья, пьяных гостей и бестолковой сутолоки. Это нынче не в моде. Да и денег много тратить не стоит. Бабе Наде, Марфе с Ильей и отцу ничего говорить не надо, а то обидятся, что их не пригласили. Пусть для них окажется приятным сюрпризом, когда молодые приедут в деревню провести медовый месяц…

Богдан прожил эти последние недели, словно в угаре. Его никто не узнавал, приятели шарахались в испуге, встречаясь с его воспаленным горящим взглядом. Только Алена ничего не замечала, кроме Сергея, который ежедневно напивался и спал мертвецким сном. С той памятной ночи они ни разу не были близки, почти не разговаривали друг с другом, но соглашение о свадьбе продолжало действовать. Алена готовилась, Сергей пил, не осознавая по-настоящему, что происходит. Оба почему-то верили, что заключенный между ними договор расторгнуть невозможно…

Лида приехала вечером, в разгар веселья, если можно так назвать происходящее. Подружка невесты давно укатила домой. Алена в парчово-бархатном свадебном платье была пьяна и плакала. Богдан ее утешал. Он не мог смотреть, что делает с его возлюбленной наглый «заграничный хлыщ». Ему же наплевать на ее чувства, на ранимую девичью душу! Напился как свинья, даже головы от стола поднять не в силах… Жених, называется! Не такой свадьбы заслуживает его Аленушка. В глубине души зародилось и крепло страшное решение – отомстить подлому, равнодушному мерзавцу.

Богдан с детства испытывал обостренное чувство справедливости. У них с братом были собственные законы чести по отношению к женщинам: любить одну и навсегда, стать преданным навеки, защитить от любого зла.

Горский погубит Алену. Богдан просто знал это. То, что Алена стремительно несется к своей гибели, было для него очевидным. Что этот выродок сделал с ней? А главное, зачем? Ведь он ее не любит! Зачем же тогда женится? Вернее, уже женился.

Богдан скрипнул зубами от злости.

– Поздравляю вас! Желаю счастья и согласия на долгие годы!

Богдан поднял ничего не понимающие глаза. Худенькая, светленькая, похожая на подростка девушка протягивала ему огромный букет цветов. Она сама была бледна, словно вот-вот упадет в обморок. Его принимают за жениха!

– Спасибо. Только не мне полагается вручать, – он с трудом выдавил из себя улыбку. – Вон жених, в том конце стола. Ему нехорошо.

Гостья растерялась. Богдану вдруг стало ее жалко.

– А вы кто? – мягко спросил он и взял у нее цветы.

– Я сестра Алены. Приехала на свадьбу, а… – Лида расстроилась. Она опоздала на свадьбу сестры. Как это могло случиться? Неужели время перепутала? – Это что, уже конец всего?

– Вы очень наблюдательная девушка, – сказал Богдан. – Это действительно конец!

Сестра оказалась совершенно не похожа на невесту, – тонкая и бледная, глаза, как бездонные зеленые озера. Она в смятении. Или в отчаянии? Богдан не догадывался об истинном положении вещей. Интуитивно он улавливал, что девушке так же страшно и неуютно здесь, как и ему. Но почему?

Платье Алены – вот что поразило Лиду. Откуда та узнала? Неужели прочитала письма? Но как они попали к ней? И тут Лиду осенило… Адрес! Как же она сразу не догадалась?! Ведь это квартира Сергея! Но почему свадьба именно здесь?

Ужасная правда, в которую не хотелось верить и которую она гнала от себя, начала доходить до нее, обретая ясность и твердость. Алена и Сергей… АЛЕНА И СЕРГЕЙ! Вот в чем состояла эта убийственная беспощадная правда. Зеленый туман заполнил ее сознание, гулкий медный звон хлынул из темных глубин…

Богдан едва успел подхватить девушку. Что с ней? Наверное, здесь слишком душно. Да и картина безрадостная. Молодые оба пьяные, отрешенные… Алена свалилась рядом с женихом. На столе – грязная посуда, жалкие остатки пиршества. Не свадьба, а поминки.

Он с трудом привел Лиду в себя. Ей не хотелось возвращаться из спасительного забытья туда, где пьяный Сергей праздновал свое предательство. Как она сразу не узнала его?

Жених поднял мутные стеклянные глаза, скользнул ими по лицу Лиды, невозмутимо, совершенно спокойно, как будто он видел ее впервые в жизни, ничего не обещал ей, не целовал ее страстно, до самозабвения, не носил на руках под звездным небом, не произносил клятв любви…

Все, что произошло с ними в лесном доме, оказалось ложью.

Лида не знала, что бывает такая боль, такая неизбывная печаль. Она не верила, что может испытывать такое и все еще жить. Неужели она дышит? Неужели ее сердце бьется? Почему оно не разорвалось в ту самую минуту, когда она узнала в женихе Сергея?

Лида закрыла глаза и увидела перед собой лицо Царицы Змей. Золотая и сияющая, та протягивала ей зеркало, в котором отражалась пустота.

«Смотри в зеркало», – требовала она.

«Но в нем ничего нет!»

«Верно! Счастье и печаль – создания людей. Все зависит от того, что ты хочешь увидеть в зеркале. Ты можешь сдаться, и тогда этот мужчина никогда не будет твоим. Но ты можешь решить, что он любит одну тебя. Это будет твоя правда! Все остальное – только обстоятельства. Сегодня одни, завтра другие. Жизнь – это приливы и отливы…»

– Что со мной? Я брежу? – Лида испуганно уставилась на картину Артура Корнилина.

Ей показалось, что она прекрасно знает это лицо, зеленовато-зыбкое, прозрачное и вместе с тем яркое, горящее и страшное. Оно навевало смертный сон, долгий, как вселенская ночь…

Лиде вдруг захотелось проснуться, вынырнуть из пустоты, в которой только тишина и тоска, неподвижная и холодная, как камень. Ее лихорадило. Сергей принадлежит ей, он любил и будет любить ее, единственную на все времена. Остальное не имеет никакого значения. Эта свадьба – всего лишь комедия на подмостках жизни. Рано или поздно занавес закроется, и актеры будут играть другие роли. Как это случится, неважно. Главное, все будет именно так, как она задумала…

Сергей в странной эйфории поднялся со своего места, на неверных ногах пробрался к Алене, пытаясь разбудить ее. Он плакал пьяными слезами, опустился перед своей молодой женой на колени и говорил ей о любви, о неземном сне, о золотых дворцах и садах, где танцуют эльфы и феи и где розовые птицы поют райские песни. Он говорил, что хочет унести ее туда, и взял Алену на руки… ее бесчувственное тело повисло, подол платья волочился по полу…

Молодые удалились в спальню, а Богдан и Лида остались сидеть за столом. Свидетель был мрачен и непримирим.

– Я убью его! Не знаю как, но убью! Ты мне веришь? Месть сладка, как мед…

Лида испугалась. А что, если это не пустые слова? Пожалуй, Богдан способен выполнить то, что задумал. В его глазах – злоба.

Она почувствовала, что хочет того же самого, но только в отношении Алены. Сестра не должна была так поступать с ней. Наверняка она смеялась над ее письмами, а потом порвала. Она должна заплатить за все, сполна. Заплатить… смертью. Возникшая мысль становилась все определеннее и тверже. Умереть должна Алена! Именно она придумала эту отвратительную свадьбу, она что-то сделала с Сергеем, превратила его в животное. Она заслуживает смерти. Ничто иное ее не остановит.

Лида ужаснулась собственным мыслям. Неужели такое может прийти ей в голову? Выходит, может. Не такая уж она хорошая! Убийство – это страшное зло. Убийца всегда надеется на то, что не будет разоблачен. Как убить человека и не оставить следов?..

«Господи, о чем я думаю! Как я могу? Неужели это я?»

– Как вас зовут? – голос Богдана вывел ее из ступора.

– Лида…

– А меня Богдан. Вы очень подавлены. Я тоже не в себе. Понимаете, Лида, я очень люблю Алену. Она для меня – все!

– А я люблю Сергея… – произнесла Лида безжизненным голосом. – Вернее, любила. Он обманул меня. Поэтому я… – она взглянула на свидетеля, – помогу тебе.

Богдан смотрел на нее с недоверием. Малышка сама не знает, что говорит. Этот подонок разрушил и ее сердце. Таких нужно давить. Давить! Безжалостно, как ядовитых тварей. Только тогда можно быть уверенным, что они больше никого не укусят.

– Ты серьезно? – он решил тоже перейти на «ты», не до церемоний.

– У меня по-другому не бывает.

– Понял. Что ты предлагаешь?

– Яд…

– Брось. Ты, видать, Агаты Кристи начиталась? Где мы яд возьмем? И какой? Мышьяк? Или средство от тараканов? А? – Богдану стало смешно.

– Ты напрасно смеешься. Отравить можно по-разному. Яды – дело тонкое…

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, – неопределенно качнула головой Лида. – Положись на меня. Я в травах разбираюсь. В них и жизнь, и смерть заложены. Что освободишь, то твоим и будет.

– Как это… «освободишь»?

– Долго рассказывать. Можно такой яд изготовить, что ни вкуса, ни цвета, ни запаха иметь не будет. И следов никаких не оставит. – Лида перешла на шепот. – Действовать он будет… естественно.

– Естественно? – не понял Богдан.

– Ну да. Так, что смерть сама собой придет, тихо и незаметно, как сон. Без мучений. И никто никогда ни о чем не догадается.

– И ты что же… – он посмотрел на Лиду по-новому, – сумеешь сотворить такое?

– Сумею. Меня прабабушка научила.

– Яды приготавливать?!

– Да не яды, а лекарства. Это одно и то же. Все зависит от дозы, от условий. Каждое растение свою силу имеет. Главное – не химические вещества, а душа трав, их жизненная сила. Ее освободить надо…

Богдан вдруг ощутил могильный холод, предчувствие беды.

– Что, испугался? – засмеялась Лида. – Или передумал?

– Нет. Я упрямый. Если что задумал, обязательно исполню. Распоряжайся мной, как считаешь нужным, – он помолчал. – Ты уверена, что у нас все получится?

Лида усмехнулась. Если она и была в чем-либо уверена, так это в том, что хочет отравить Алену и спасти Сергея. У Богдана цель совершенно противоположная. Пока он об этом не знает, можно пользоваться его поддержкой и помощью. А потом…

– Ну, собирайся, коль не шутишь!

– Куда это? – удивился Богдан.

– В лес, за травами. Из чего зелье готовить?

– Прямо сейчас, ночью?

– Известное дело. Ночь – она для злодеев наилучшее время. Ночь черна, и замыслы наши с тобой черны. Стало быть, одно к другому подходит. Когда же, по-твоему, травы ядовитые в самом соку? При полной луне, когда вся нечистая сила будет нам с тобой помогать…

Богдан все еще не верил Лиде. Злые замыслы ничуть ее не портили, она вся излучала смутный и какой-то колдовской свет.

– Ты серьезно предлагаешь нам отправиться в лес? – на всякий случай уточнил он.

– Конечно. А ты уже струсил?

Этого ей лучше было не говорить. Богдан вскочил и начал собираться. Он надел куртку, взял деньги, нож и фонарик. Лида уже была готова. Ни слова не говоря, не оставив никакой записки, они вышли из квартиры.

Такси доставило их на вокзал. До электрички оставалось полчаса. Лида прогуливалась по пустынному перрону и не узнавала себя. Из города уезжала другая Лида, не та, какой она была вчера, даже еще сегодня, несколько часов назад. Что-то внутри нее сломалось…

Горский проснулся под утро, словно очнулся от бредового забытья. Вид Алены вызвал у него отвращение. Ее красивое лицо казалось хищной и размалеванной маской. Тушь растеклась, губная помада размазалась. Вчера, будучи пьяным до чертиков, он этого не видел, сходил с ума от вожделения и восторга. На его правой руке обручальное кольцо сдавило палец. Сергей попытался снять его и не смог. Наверное, рука отекла за ночь.

Повсюду в спальне разбросаны вещи Алены. Платье из золотой парчи валялось на полу, как мертвая жар-птица. Сергей вздохнул, тяжело поднялся и подошел к окну.

…Смертные не могут заметить скрытых и недоступных законов, позволяющих исполнить Божественный План. Сын мой, тебе следует стремиться к проникновению в бескрайнее… Все сотворенное направляется Высшей Волей. Вечный является преданным. Никогда не оставляй свою цель, стремись к ней во что бы то ни стало, научись находить покой в этом постоянстве. Научись делать выбор между добром и злом. И то и другое неразрывно связано…

«Дьявольщина… Надо меньше пить. Вот уже голоса начинают звучать в голове! Так и до белой горячки недалеко, – подумал Сергей, потирая лоб. – Великий План… померещится же такое!»

Глава 8

В лесу стояла непроницаемая тьма. Только там, где деревья росли реже, светила полная желтая луна. Под ногами трещали сучья, пахло палой листвой и грибами. Богдан еле успевал за Лидой, которая шла быстро и легко, изредка оглядываясь и подзывая его вполголоса. Где-то высоко в ветвях хлопали крыльями ночные птицы.

Чаща скоро расступилась, открыв большую поляну. Яркая луна позволяла им находить все, что нужно, без фонаря. Богдан ножом помогал Лиде выкапывать какие-то корешки, складывал их в сумку.

Он не любил бродить по ночам, тем более по лесу. Вот Вадим, его брат, другое дело. Тот обожал ночные вылазки. Они выросли на окраине Москвы. Однажды вечером Вадим предложил съездить на кладбище, побродить там, когда стемнеет. Это называлось у них «закалять характер». Бабушка их здорово тогда отругала, но на этом дело и кончилось.

«Марш в ванную! – приказала она. – Вымазались, смотреть страшно! Ладно хоть одежду не порвали…»

После купания, за чаем с малиной, Богдан и услышал семейное предание о роде Протасовых, к которому принадлежали братья по бабушкиной линии. Род был дворянский, старинный, богатый. Только очень невезучий. Особенно злой рок преследовал мужчин. Всем, казалось, Бог их наделил в избытке: здоровьем, красотой, умом, храбростью, знатностью и сильными чувствами. Только счастья не дал. Игроки, авантюристы, блестящие военные, вельможи – Протасовы умирали молодыми, разорялись, попадали в опалу, погибали на дуэлях. Громкие любовные истории с их участием потрясали то Северную столицу, то патриархальную Москву, то Париж, то Лондон.

Братья росли нелюдимыми, замкнутыми. Друзей у них не было. Все мальчишки во дворе их уважали, но побаивались. Богдан и Вадим слыли отчаянными задирами, сильными и умелыми в драках. Откровенничали они только между собой. Чем они интересовались, никто не знал. Они любили бродить по старым уголкам Москвы, и в одном из заросших огромными липами переулке отыскали дом, где разыгрывалась последняя драма старинного рода Протасовых, потомками которого они себя считали не столько по крови, сколько по духу.

Братья рано лишились родителей… и после смерти бабушки жили вдвоем, пока Вадим не отправил Богдана в Харьков. Тот не возражал. В Москве он не мог найти достойной работы, реализовать себя…

Богдан не заметил, как рассказал все Лиде, занимаясь в темноте выкапыванием растений. Один из поразивших его причудливых корешков он неосторожно поднес к лицу и понюхал. Дыхательное горло свело судорогой. Секунды, пока воздух не проходил в легкие, показались ему вечностью. На глазах выступили слезы. Наконец, ему удалось вдохнуть.

– Тьфу, вот зараза. Чуть не задохнулся!

– Ты что? – испугалась Лида. – Не смей ничего нюхать! Вообще к лицу не подноси…

Существующие до сих пор у Богдана сомнения насчет яда окончательно рассеялись. Если в его сумке хотя бы половина растений таких же, как злополучный корешок, то отрава получится высшего качества. Осечки не будет.

Пока они шагали к лесной сторожке, где дед Илья хранил свои охотничьи припасы, а баба Марфа сушила собранные травы, Богдан продолжал рассказывать Лиде о проклятии рода Протасовых.

– Мы все однолюбы. Если уж какая женщина западет в душу, то навеки.

– Разве так бывает? – тоскливо вымолвила девушка. Она вспомнила пьяные, пустые глаза Сергея. Захотелось плакать.

– У нас бывает, – ответил Богдан. – Мне Вадим рассказывал о Мишеле Протасове, блестящем офицере, красавце. Полюбил он, на свою беду, Александру Баскакову. Познакомились они в Лондоне, там он ей серьги рубиновые подарил. Если бы не рубины, может, ничего бы и не было.

– А что случилось? – Лиде хотелось отвлечься от своих невеселых дум.

– Из-за этих серег проклятых они все погибли. Сначала Мишель, потом Александра… Мне брат показывал заброшенную могилу Мишеля в Донском монастыре, говорил, что и брат его Николай тоже погиб. Под особняком ихним был подвал, который сохранился еще с боярских времен. В него можно войти и не выйти…

* * *

Луиджи смотрел, как Манфред идет по выложенной каменными плитами дорожке сада. Мальчишка чертовски красив! Есть все-таки в проклятых патрициях порода, этого у них не отнимешь. Врач усмехнулся. Пока все развивается по плану…

Манфред направлялся к Маттео. Скоро он, насвистывая, вошел в большие кованые ворота дворца Альбицци, обогнул фонтан, у которого три грации из римского мрамора полоскали свои каменные волосы. Тихо плескалась зеленоватая вода, благоухал жасмин. Цветущие кусты закрывали черный вход в палаццо от любопытных взглядов.

Молодой врач удивился, что его никто не встречает. Обычно слуга или сама молодая хозяйка поджидали его в полутемном коридоре со свечой. В запутанных переходах палаццо можно было легко заблудиться.

Антония говорила ему, что сама боится ходить тесными и извилистыми ходами. Несколько раз ей казалось, что кто-то крадется за ней по темному коридору. Маттео упорно не хотел нанять еще несколько слуг. На старости лет его скупость превратилась в неизлечимую болезнь. Он считал каждый флорин, экономил на всем, кроме своего здоровья. Несметно богатый, он занимал только третью часть роскошного здания, в остальных помещениях которого царили пыль и запустение. Две женщины вели хозяйство, кухарка готовила пищу, – вот и вся прислуга сеньора Альбицци и его жены.

Ночью Антония не могла сомкнуть глаз в своей огромной холодной спальне, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу. Ей чудилось, что на первом этаже кто-то ходит…

Маттео не хотел ее слушать.

– Это все женские штучки, – отмахивался он. – Я попрошу у Луиджи успокоительные капли для тебя.

Антония перестала жаловаться, но продолжала наблюдать. Постепенно она выяснила, что супруг старается не ходить по запутанным коридорам, а в левое крыло первого этажа вообще никогда не заглядывает. Однажды он накинулся на служанку, которая хотела навести там порядок, и едва не побил ее. Брызгая слюной и размахивая руками, он требовал, чтобы больше «ни одна тварь» не смела приближаться к этому коридору и расположенным в нем помещениям!

Запретный коридор заканчивался дверью, которая ни разу не открывалась, по крайней мере при Антонии.

Сон молодой хозяйки от этого только ухудшился. Антония еще больше побледнела, и Луиджи серьезно опасался, чтобы она не подхватила чахотку, как Симонетта и женщины из семейства Медичи. Она слишком хороша для брюзгливого и скаредного Маттео. Этот напыщенный старый индюк не достоин такой прекрасной жены.

Больной обрадовался приходу Манфреда. Юноша был гораздо покладистее Луиджи, он внимательно слушал разглагольствования сварливого старика, не перебивал его и не терял терпения. Бальзам, который он рекомендовал своему пациенту, оказался превосходен. Страдания пошли на убыль. Сеньор Альбицци повеселел и велел принести из кладовой бочонок кипрского вина, легкого и искристого. У него появилась привычка выпивать с Манфредом вдвоем, закусывая виноградом и копченым мясом. Луиджи ни за что бы не позволил старику подобных вольностей, он требовал строгого соблюдения диеты и воздержания во всем.

После каждого визита Манфред давал Антонии указания, как лучше ухаживать за мужем, всматривался в ее осунувшееся лицо, усталые глаза. Молодые люди подолгу разговаривали, им не хотелось расставаться…

В один из ненастных вечеров молодой врач задержался дольше обычного: у сеньора Маттео был приступ. Манфред допоздна провозился с больным, и когда тот, наконец, уснул, спустился вниз, в залу, где служанка накрыла на огромном дубовом столе горячий ужин. Антония ждала его. У нее не было аппетита, и она рассказала Манфреду о своих страхах…

* * *

Горский никак не мог сообразить, что произошло. Как Алене удалось женить его на себе? Мысли путались, на душе было муторно. Он решил вернуться к написанию книги и… отправился в село. Единственная ведьма, которая находилась в поле зрения – баба Марфа. Пора с ней познакомиться поближе.

Однако поездка с самого начала не задалась. Настроение было прескверное, голова раскалывалась. В лесу Сергей чудом не заблудился, долго кружил по ложным тропкам. Но вышел все-таки, куда надо.

В лесном доме его встретил дед Илья, скучный и неразговорчивый. Он все время молчал, на вопросы отвечал односложно и невпопад. Сергей бродил по комнатам, рассматривая убранство, словно впервые. Смутно вспомнилась тоненькая девушка с зелеными глазами. Нет, он ничего не забыл, просто случившееся тогда с ними почему-то стало далеким. Оно вроде как есть, а вроде его и нет…

Горский даже не задумывался, увидится он с Лидой или нет. Что скажет? Как будет оправдываться? Он вздохнул. Была все-таки Лида на свадьбе или ему показалось спьяну?

Дед Илья угощал гостя жареной зайчатиной, вареной картошкой, мочеными ягодами.

– Ты ешь, – уговаривал он. – Для мужика это первое дело.

– Мне спать хочется, – неожиданно признался Сергей.

– Так ложись! – дед явно обрадовался, снял с деревянной кровати гору вышитых подушек, притащил самотканое одеяло. – Здесь знаешь, какой сон? Сказка!

Лесник и не подозревал, что принимает нового родственника, мужа Аленкиного.

– А где ваша жена? – спросил тот, уже засыпая.

– Марфа? Придет! Куда ей деваться?

Сергей заснул, как будто провалился в дурманную тишину. Разбудил его негромкий грудной смех.

– Уж не ты ли гостем будешь? – спрашивала его моложавая высокая женщина. На секунду Сергею показалось, что он проснулся в своей квартире и со стены на него смотрит Царица Змей с картины Артура.

– Вы кто?

– Я-то? – женщина как будто задумалась. – Мне и самой это узнать хочется! Может, ты подскажешь?

– Вы Марфа?

– Пусть так, – согласилась она, усмехаясь. – А ты теперь никак родич мне?

– К-какой родич?

– Вижу, что очумелый ты, потому спрашивать более ничего не стану. К тому же я и так про тебя все знаю, – женщина сложила руки на груди и присела на стул. – Ты хочешь прославиться, а для этого тебе нужно книгу написать.

– Ну, да…

– А книгу эту ты без меня, милок, не напишешь. Верно? – она удовлетворенно покачала красиво причесанной головой. – Потому что я – главное действующее лицо! Ведьма!

– Вы шутите?

– Ты что, анекдоты приехал записывать?

– Н-нет…

Сергей робел перед непонятной женщиной. Неужели это и есть Марфа? Не может быть! Та должна быть по всем подсчетам гораздо старше…

– Тогда зачем мне шутки с тобой шутить? А?

– Так вы… – он растерялся. Невозможно было вымолвить то, что он столько раз говорил себе и другим.

– Вот именно. – Марфа улыбнулась. – Испугался? Что ж ты такой непутевый? Боишься, а руки тянешь!

– Так вы… колдунья?

Марфа громко засмеялась, поводя плечами и закидывая голову назад.

– Она самая. Ты не пугайся! Как же ты писать про меня собираешься, когда только что зубами не стучишь на всю горницу? Или это спросонья? Вон и амулет у тебя непростой, надежная защита. Вся твоя сила в нем.

– В смысле? – не понял Сергей.

– Ты в детстве сказки читал? Там про смерть Кощееву написано, что она на кончике иголки. А твоя жизнь – на золотой цепочке висит, у тебя на шее.

Сергей невольно опустил голову, глянул на себя. Флорентийская подвеска была скрыта под рубашкой, так что Марфа ее видеть никак не могла.

– Откуда вы знаете?

Женщина вздохнула:

– Что пустое спрашивать? Я тебе скажу, а ты мне не поверишь. Вы, люди, странные очень… Сначала сами вопросы задаете, потом доказательств требуете, спорите. Суета это. Скучно мне среди вас. Хочешь, я тебе всю свою силу передам?

– Мне?

– Ну да. Чему ты удивляешься? Как же ты книгу писать будешь с чьих-то слов? Хоть и с моих? Самому все пережить надо, прочувствовать, окунуться в омут с головой! Тогда у тебя что-то толковое получится. А как же иначе?

Марфа снова засмеялась.

– Заодно и меня выручишь! – она весело блестела глазами. – Мне только один день жить осталось. Не могу я уйти и силу свою забрать с собой. Я ее здесь должна оставить, передать кому-то. Тебе, например.

Сергей на какой-то миг загорелся: а что, если… Но тут же остыл. Это просто смешно! Он отдавал себе отчет, что над ним потешаются. Женщина выглядит если не молодой, то крепкой и здоровой, «в самом соку». О какой смерти идет речь?

– Я вообще-то не против, но… убедиться надо бы.

– В чем? – удивилась Марфа.

– Не люблю дураком выглядеть. Пока я не уверен, что вы действительно та, за кого себя выдаете. Вот если вы мне это сможете доказать…

– Что я тебе должна доказывать?

– Ну… – Сергей замялся. – То, что вы… колдунья! Обладаете паранормальными способностями.

– Пара… что? – захихикала женщина. Она подняла точеные руки и стала поправлять толстую косу вокруг головы.

– Сверхспособности. Те, что выходят за рамки обычных.

– А-а… которые за рамки выходят, значит. Тогда понятно. У меня таких полно! На любой вкус. Тебя что больше привлекает?

Сергей чувствовал себя глупо и никак не мог с этим справиться. Однако должен же он убедиться…

Марфа смотрела на него пристально и насмешливо. Ждала. Нужная мысль пришла неожиданно и как нельзя кстати. Сергей даже обрадовался.

– Я хочу узнать, как погиб мой друг, художник Артур Корнилин. Если вы мне это скажете…

– Восьмой символ Книги Тота обещает, что укрывающееся за занавесом будет открыто. Истина… вот что является объектом поиска. Не раболепствуй перед учениями любых храмов. Только твоя собственная тщательная оценка поможет тебе распознать то, что истинно и реально.

Царица, восседающая на престоле с завязанными глазами, держит в руках меч и весы. Ее суждения беспристрастны, на нее нельзя воздействовать красотой или подкупить богатством. Истина и знания дают смелость. Только смелый может смотреть в лицо мира…

Истина защитит тебя от страха, ибо тебе нечего бояться. Как звезды следуют по своим орбитам, так и ты будешь приближаться к своей цели… ибо во всем и каждом есть справедливость Великого Закона. Твое равновесие непоколебимо…

Сергею показалось, что он бредит. Неужели ему все еще плохо от выпитого? Галлюцинации? Где-то он уже видел эту Марфу, слышал ее бередящие душу речи. Когда это было? Откуда ей известны такие слова?

Он ощутил на губах привкус лилий и почувствовал, как голова туманится, тяжелеет… Хотелось задать вопрос, но губы не слушались, лицо и челюсть словно одеревенели.

– Я тебе не только скажу, но и покажу…

– Что? – хотел спросить Сергей, но не смог.

– То, что ты просил. Гляди!

Марфа поднесла к его лицу большое мутное зеркало, старое, в громоздкой раме под бронзу. Где она его взяла? Сергей не заметил, чтобы она отлучалась куда-то. Марфа даже не вставала со стула. В зеркале отражалась… мастерская Артура Корнилина.

Полумрак… Железные стеллажи с гипсовыми бюстами, неоконченными этюдами, кистями, красками, старинными изразцами. Чего только там Артур не держал! А вот и он сам, небритый, уставший и нервный, с бегающими глазами. Артур вскакивает… На лице – жуткий, нечеловеческий страх.

«У него, наверное, белая горячка от водки: небось черти мерещатся», – подумал Сергей.

Впрочем, в самом темном углу мастерской что-то движется… Какая-то черная фигура.

У Сергея возникло непреодолимое желание убежать, спрятаться. Неужели у него тоже белая горячка, как у Артура? Чего он боится? Ведь ничего этого нет. Просто игра воображения… фантазия воспаленного разума. На него столько свалилось в последнее время: смерть художника, распродажа его имущества, горе Нины, ужасная свадьба, Алена, Лида, амулет, ведьма…

Силуэт в плаще выплыл из угла мастерской. Артур в панике мечется… железный стеллаж со страшным грохотом отрывается от стены и падает на него, острым углом ударяет точно в висок…

Зеркало померкло. Из его глубины выступило лицо женщины – восточное, индийское, с черными бровями. Красные губы раздвинулись в медленной улыбке. На высоком лбу, среди завитков смоляных волос, – флорентийская подвеска…

– Это же картина Артура! «Натюрморт с зеркалом»! – узнал Сергей.

Никто ему не ответил. Мутная поверхность зеркала снова озарилась светом. На ней появилась глухая лесная дорога, по которой плелись два монаха. Один впереди, другой сзади. Низкое серое небо моросило дождем. Второй монах оглядывается, и Сергей видит… себя? Ну нет! Это слишком!

– Хватит! – он вскочил и оттолкнул от себя зеркало. – Такого никогда не было!

– Ты уверен? – лукаво повела глазами Марфа.

– Что ж я, не в своем уме, по-вашему? Это все выдумки! Гипноз!

Женщина улыбнулась. Возражать не стала.

– Ну, не было так не было. Значит, будет еще…

– Что?! Да вы… – он не мог найти слов, чтобы выразить свое негодование. За кого его принимают? Монастырь… Ему бы никогда в голову подобное не пришло! Ни при каких обстоятельствах!

– Я, по-вашему, похож на идиота? Какой монастырь?! Может, еще кришнаитом меня представите? Лысым, обернутым желтой тряпкой и пляшущим под барабан? Да ни за что на свете!

– Я бы на твоем месте не стала зарекаться, – возразила Марфа.

– Знаете что?..

– Знаю, – ответила она и вздохнула. – В том-то и дело, что я давным-давно все знаю. Ладно, пора от разговоров переходить к делу! У тебя еще есть сомнения?

Сергей пожал плечами. И да, и нет. Что-то в нем изменилось с того момента, как он взглянул в зеркало.

– Пожалуй, я соглашусь, – решился он.

– Вот и ладно! – обрадовалась Марфа. – Ты очень кстати подвернулся, милок! – ее речь вновь стала по-деревенски наивной. – Тогда жди.

– Чего?

– Смерти моей. Силу-то колдовскую я только в самый последний миг передать могу. Да ты не огорчайся! Жить мне осталось – один день.

Горский опешил. Леденящий страх закрался в его сердце. Он не мог себе позволить выглядеть трусом, а тем более дураком. Между тем Марфа вызывала у него жгучий интерес, который все еще оставался неудовлетворенным.

– Я вижу, ты согласен! – заявила она. – Так что, пока готовься.

– Как?

– Вот тебе книжка, читай, знакомься, – она подала гостю книгу в потертом кожаном переплете.

Сергей испытывал двоякое чувство. С одной стороны – значительности и серьезности происходящего, а с другой – шутовской подоплеки всего дела. Он не мог связать воедино свои противоречивые впечатления. Почему-то вспомнился обряд посвящения Пьера Безухова в масоны, о котором он читал еще в школе. Была во всем этом какая-то зловещая нелепость.

От нечего делать он принялся листать книжку, вначале равнодушно, а потом все более увлекаясь…

Вытаскивая из сумки травы и корешки, Богдан недоумевал, как это отрава может получиться без запаха, когда тут все такое вонючее!

Лида привела его в лесную сторожку. И как только нашла в темноте? Она в лесу как в родном доме, на ощупь все знает.

В сторожке они нашли свечи, зажгли. Богдан помог растопить маленькую печурку. Девушка тут же принялась готовить зелье. Достала вышитый мешочек, в котором оказалась морская соль, насыпала вокруг себя, сделав магический круг. Богдан сидел на табуретке и наблюдал. Вспомнилась Панночка из «Вия», которая летала в своем гробу, натыкаясь на невидимую преграду в виде очерченного мелом круга.

– Может, и мне круг начертить? – нерешительно произнес он. – Или насыпать? А? Как правильно?

– Ну, насыпь, коль хочется, – равнодушно отозвалась Лида.

– Черт! Ты можешь толком ответить, надо или не надо?

– Ты сейчас нечистую силу не поминай. Лучше Богу молись!

– Да не умею я! – рассердился Богдан.

– Самое время научиться…

Девушка отвечала ему нехотя, между делом. Она поставила на огонь небольшую глиняную плошку, налила в нее воды. Рядом в другой плошке зажгла ароматические травы. Пошел сизый дымок. По бокам пристроила две свечи – белую и черную, – открыла баночки, бутылочки, коробочки, не переставая приговаривать что-то, монотонно и непонятно.

«Наверное, магические заклинания», – решил молодой человек. Ему становилось то смешно, то страшно. И бояться вроде нечего – сторожка обычная, травки сушатся, девчонка смирная.

– А мне что делать? – поинтересовался Богдан.

– Молитвы читай…

– Я ж сказал, что не знаю ни одной.

– Ну, говори, что знаешь, что помнишь…

В плошке что-то зашипело, по сторожке пополз неприятный запах. Богдан ощутил дурноту. Сами собой вспомнились слова «Отче наш».

– Отче наш, Отче наш, – пробубнил он несколько раз. Третье слово никак не шло на ум. – Отче наш…

Запах варева становился невыносимо удушливым, заволакивал сознание. То, что Лида – ведьма, молодой человек уже не сомневался. Она достала откуда-то изогнутый кинжал, разрезала себе руку. Алая кровь капала в плошку с зельем, из которой поднимался зеленоватый пар. Богдана затошнило.

«Вот влип так влип, – сокрушался он, преодолевая дурноту. – Надо молиться! – вспомнил он, но спасительные слова не приходили в голову. – Господи, помилуй! Господи, помилуй…» – забормотал он.

Про отраву для Горского он уже забыл. Самому бы выбраться живым!

Богдану показалось, что дверь сторожки открылась, и вошла черноволосая красавица в белом платье, в рубиновых серьгах. Она улыбалась алыми, как кровь, губами…

– Да это же Александра! – догадался Богдан. – И серьги на ней! Вот бы Вадим увидел! Если я ему расскажу, он не поверит.

Ядовитый чад становился все гуще, удушливее.

– Господи, помилуй! – бормотал Богдан, все более запутываясь в происходящем.

Александра смеялась, сверкая черными глазами. Серьги горели огнем… Или это горело пламя вокруг плошки с отравой?

– Убить хочешь? – спрашивала она то ли Богдана, то ли девушку. – Злое это дело. И страшное. Меня вот убили… – она перестала улыбаться. – Мишеля тоже убили. Всех убили…

Красавица растаяла в ядовитом дыму. Вместо нее появился гроб, в котором лежал молодой офицер. В его виске зияла небольшая круглая дырочка. Издалека зазвонили колокола, зацокали копыта по плацу, заблестели сабли…

Богдан потерял чувство реальности…

* * *

Сергей поднял глаза от книги. На пороге горницы стояла Алена – свежая и красивая, как будто не было никакой свадьбы, пьянки, похмелья. Шерстяное платье плотно облегало ее стройную фигуру: высокую грудь, тонкую талию, изгиб бедер. Ярко накрашенные губы хищно улыбались.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Молодая жена подавила подступившие к глазам слезы. Сергей не рад ее видеть, – он раздражен и недоволен. Он не хочет ее.

– Как это что? – притворно удивилась Алена. – Вот, приехала, чтобы отпраздновать свадьбу теперь в селе. У меня здесь родня, подруги! – она засмеялась, неискренне и вымученно. – Пусть они порадуются нашему счастью! Будет весело!

Сергей так не думал. Он поймал себя на том, что Алена, женитьба, книга, которую он собирался писать, – все это обстоятельства жизни другого человека. Этот другой человек чем-то близок Сергею. Он даже похож на него. Но…

Вошла Марфа и помешала ему осознать мысль до конца.

– Это мой муж! – выпалила Алена отчаянно, как будто бросилась с обрыва в ледяную воду.

– Знаю, – Марфа покачала головой, будто не соглашалась с собственными словами. – Ну что, приготовился? – спросила она Сергея насмешливо.

Он ощутил неприятный холодок в затылке. Сердце сжалось в предчувствии неминуемой беды.

– Я…

– Колесо Судьбы сделало полный оборот… – сказала Марфа. – Для нас не существует времени. Только события, которые составляют то, что мы начинаем, продолжаем и что должны закончить…

Глава 9

…С безначальных времен суетные, томящиеся души заблудились, как спящий во сне. Все на земле, под землей, и каждая пылинка в бездонном космосе – непрерывно изменяется, пребывает в бесцельном беге, в неустанной погоне за тенью…

– Но где же блаженство, о Мудрый?

Старик задумался, перебирая четки из сандалового дерева.

Огромная луна взирала на каменные лики божеств. У входа в храм сидели двое – седой высохший старец и молодой красивый мужчина в богатых одеждах.

– О Владыка! Жизнь – лишь извечное волнение, все ее дороги ведут в мир страданий. За всякой вещью, которая манит человека к обладанию ею, притаился Мара[19].

– Мара? Кто это?

– Злобный обольститель, который утратит власть над тобой, только когда ты поймешь, что все преходяще, – старик погладил рукой седую бороду. – Кто смотрит на мир как на мираж, иллюзию или сон, того не видит царь смерти.

– Царь смерти… – задумчиво повторил Владыка. – Как красиво и страшно!

– Красота есть истина, а страх – изощренная игра больного ума. Я вижу, ты испуган, Владыка. Что послужило причиной подобного?

– О Мудрый! Нечто странное происходит в моем дворце, полном золотых статуй, мебели из черного дерева и мягких подушек из драгоценных тканей. Война, которую я вел с соседним правителем, закончилась полной победой моих искусных и храбрых воинов. Я получил роскошные дары и захватил богатые плодородные земли, в которых ветви деревьев сгибаются под тяжестью плодов, леса полны жирной дичи, а реки кишат рыбой. Драгоценное оружие, боевые слоны, колесницы, пленники – все это моя добыча, полученная в честном бою.

– Что же тебя тревожит, о Храбрейший?

Владыка задумчиво покачал головой:

– Сам не знаю. Побежденный правитель прислал мне розовый и черный жемчуг, алмазы, бирюзу, благовония и слоновую кость, разные заморские диковинки – невиданных зверей и птиц, золотые украшения, тончайшие ткани. И несколько девушек, прекрасных, как бутоны лотоса…

– Непобедимо ощущение мимолетности, – сказал старик. – Не потому ли мы так любим смотреть на огонь, что его танец неуловим и непрерывно изменчив?

– Я не понимаю…

– Не спеши, Владыка, – остановил его старик. – Я говорю об огне, потому что он есть отражение жизни. Любовь же есть огонь души, без него человек мертв, хотя он говорит, ходит и дышит, как живой.

– Ты догадался? – воскликнул удивленно молодой царь. – Я еще не успел поведать о самом главном. Вижу, что слава о тебе – лишь тень могучего дерева, ствол которого необъятен, а крона касается звезд! Воистину ты сияешь издалека, как Гималайские горы, и открыто читаешь в душах. Ты прав! Среди прекрасных девушек, о которых я сказал, есть одна, подобная нежнейшему лепестку цветка, освещенному солнцем. Она застенчива и пуглива, как лань. Несколько поцелуев – вот все, что я позволил себе.

– Твои сомнения – отчего они? Их причин не видно, как не видно стрел, пущенных ночью, иначе ты бы не пришел ко мне.

– В том-то и дело, о Мудрый, что я не могу разобраться, что со мною. С тех пор как я увидел девушку, огонь внутри меня вспыхнул с такой силой, что я не стал противиться этому, видя, что бой мне не выиграть. Я желаю ее, и это желание вытеснило все из моего сердца – войну, власть, постижение мудрости… Сон мой стал тяжелым. Стремления угасли, как последний луч на закате. Мне не хочется смотреть на разные кушанья, которые я любил, не хочется гулять по саду, полному душистых цветов. С каждым поцелуем блаженство охватывает меня так сильно, что я почти умираю. Как будто моя кровь испаряется в огне страсти. Да, я это чувствую! Мое дыхание долго не может успокоиться. Я не могу вдохнуть полной грудью, как раньше! Внутри меня просыпается боль, которая подтачивает мои силы, как излишняя влага подтачивает жизнь дерева…

– Тогда оставь эту девушку. Руки старца замерли, перестав перебирать четки.

Он поднял на молодого царя темные, как полированный агат, глаза.

– Не могу, Совершеннейший, – устало вздохнул Владыка. – Ты не поверишь, но когда я целую ее мягкие губы, я вкушаю нечто от бессмертия. Я чувствую себя огромным, как небеса! Я не могу отказаться от нее. Не за этим я пришел к тебе.

– А зачем? – спросил старец.

– Хочу узнать, что со мной.

– Истина может ждать долго… Она очень терпелива. Ей некуда торопиться, потому что ее торжество наступит неминуемо.

– Не говори загадками…

– Придется открыть тебе кое-что, раз ты желаешь. Желания священны. Итак, слушай, о Великий Воин! Говорю тебе прямо: не принимай даров от поверженных правителей. Они хотят остановить тебя, преградить твой Путь. Они посылают тебе персик, смертельно опасный, ядовитый, как тысяча кобр…

– Но среди подарков не было фруктов!

Мудрец рассмеялся:

– Я и не говорю о плодах. Я говорю – вспомни самый сладкий персик, который тебе довелось отведать… Это девушка.

– Что? – царь вскочил. Его глаза сверкали, как две молнии.

– Она ядовита, как Царица Змей во время брачного танца.

– Но как это возможно?

– Их называют вишканьями – отравленными, – продолжал Мудрейший. – Среди всех родившихся девочек отбирают самых красивых и начинают добавлять им в молоко ничтожную каплю яда. Девочка растет, растет и количество яда, который добавляют ей в еду. Вырастая, она становится опаснее самой ядовитой змеи. Ее кровь, слюна – все смертельно. Никто не знает об этом, даже она сама. Девушку лелеют и холят, одевают в роскошные одежды, учат танцам, любовной игре, безупречному обхождению. Такая юная красавица, влекущая и обольстительная, – прекрасный подарок мужчине, которого хотят уничтожить. Он ни за что не догадается. Так и умрет с любовью и ядом на устах.

– И как быстро он умрет? – спросил Владыка.

– Это зависит от многих вещей. Сколько раз ты целовал девушку?

– Может быть, раз пять… или шесть…

– Тогда не скоро. Если ты будешь только целовать и ласкать ее, твои дни будут тянуться долго и мучительно. Ты будешь чувствовать себя все хуже и хуже. Сначала ты не сможешь принимать пищу, дыхание стеснится, телом овладеет слабость, глаза потухнут. Лихорадка и бессонница станут твоими спутниками…

– Хватит! – молодой царь жестом остановил старца. – Я все понял. У меня есть к тебе один последний вопрос: если я проведу с ней ночь…

– То не доживешь до утра.

Богдан очнулся, все еще ощущая вкус яда на губах. Неужели… Да нет, это все ему приснилось! «Сколько я проспал?..» Он оглядывался, вспоминая ночные блуждания по лесу, сторожку, в которую его привела Лида. Потом она начала варить отраву… О Господи, они решили отравить Сергея! Не удивительно, что ему приснилось такое.

Запах того, что варилось в плошке, все еще стоял в воздухе. Богдан подошел ближе. Ноги плохо слушались, в голове гудело. «Надышался гадости», – с отвращением подумал он.

Вид густой темной жидкости вызвал у него приступ рвоты. Содрогаясь, Богдан выскочил из сторожки. Его стошнило.

В лесу было по-осеннему холодно. На траве лежал иней, под ногами хрустела мерзлая листва. Бабье лето с его последним теплом задерживалось. Молодому человеку стало легче, но в сторожку возвращаться не хотелось. Богдан решил побродить по лесу. Мысли возвращались к страшному сну. История необычная – никогда ни о чем подобном Богдану слышать не приходилось. Ядовитая девушка! Разве бывает подобное?

Вдруг сам собой пришел на ум конец истории. Погруженный в полумрак дворец восточного владыки, ночь любви, полная горячих ласк и сладчайших признаний… Залитые кровью шелка, мертвые любовники, обнявшиеся, вкусившие… вечности? Иллюзии наслаждения?

«Значит, молодой царь сделал выбор в пользу любви и страсти. Что ж, смерть – достойная цена. Я бы поступил так же», – неожиданно для себя подумал Богдан.

Он оступился, едва не упал. Из-под старого, трухлявого бревна, о которое он споткнулся, выползла змея, извиваясь в высокой траве. Он чуть не наступил на нее! Был бы «сон в руку»… Хотя в эту пору змеи вроде бы уже прячутся в норы.

Лес вокруг угрюмо шумел, будто недовольный вторжением чужака. Богдан решил вернуться в сторожку. Вдруг Лида уже там? Куда, кстати, она подевалась?

Под ногами шуршали облетевшие листья и желуди. С ярко-синего неба лился холодный воздух, алела калина у входа в сторожку.

Лида возилась у стола. Она разглядывала на свет зелье, налитое во флакончик из толстого стекла.

– Хочешь понюхать? – повернулась она к Богдану, ничуть не удивившись его временному отсутствию.

– Нет уж, спасибо… – попятился он.

– Запах убойный. Зато цвет почти исчез! – Она плотно закрыла флакончик крышкой и показала Богдану. – Видишь, жидкость стала прозрачной?

– Угу…

– Отсюда не выльется, – сказала она равнодушно. – Положи к себе в сумку и пошли.

– Куда?

– В дом моей прабабушки. Надо привести себя в порядок, поесть. Баню истопим.

При виде Лиды молодого человека охватила робость, он не осмелился задавать ей вопросы. Шел молча, внимательно глядя на тропинку. Как бы снова змея не попалась.

Дом вырос как из-под земли, среди внезапно расступившихся багряно-золотых деревьев. Солнце горело в узких окнах, медово светились резные наличники, перила галереи, ступенчатая крыша.

– Настоящий терем! – удивился Богдан. Ему захотелось войти, отдохнуть, попить горячего чая.

Над крышей вился сизоватый дымок.

– Кто-то печку топит. Заходи, – пригласила Лида, открывая дубовую дверь.

Крыльцо напоминало картинки из детской книжки про золотую рыбку, а сам дом – боярские хоромы, только в уменьшенном виде.

В горнице сидели Алена и Сергей. Лида отнеслась к этому спокойно, а Богдан застыл на пороге, не в силах сделать ни шагу. Ему показалось, что он все еще в сторожке и видит продолжение сна, вызванного отравленными парами.

Алена смотрела на вошедших во все глаза, не скрывая недоумения и неприязни. Особенно странным было появление здесь, в лесном доме, Богдана. Как он попал сюда? И главное, зачем? Преследует ее, Алену? Никак не может расстаться с напрасными надеждами? Почему он пришел вместе с Лидой?

«Сначала Сергея привела сюда, к бабе Марфе, а теперь Богдана!» – злилась Алена, напрочь забыв о том, что сама же вышла замуж за Горского, движимая завистью и жаждой первенства во всем.

Жгучая ревность затопила ее, заглушая горечь от ее беспутной свадьбы и пренебрежения молодого мужа. Ворожба подействовала, но не совсем так, как нужно.

«Лидушка-то не проста оказалась! Змея! Не больно растерялась, – с одним не вышло, так она за другого взялась! Уж на что Богдан меня обожал, души во мне не чаял, – а все же Лидке удалось его с толку сбить!» – мысли Алены становились злее и отчаяннее, наезжая одна на другую, как льдины на реке во время ледохода, с хрустом и треском.

– Проклятая тихоня! – пробормотала она.

Лида смешалась, увидев Сергея. Смотрит, как будто ни в чем не виноват… без всякого волнения или раскаяния. Неужели не помнит ласк и той безумной ночи, прерывистого шепота любви, признаний, клятв?.. Как это возможно? Выходит, Сергей все забыл. Стало быть, он просто посмеялся над Лидой, наивной и доверчивой сельской девушкой, неискушенной в любовных интригах? Какая жестокая игра! Интересно, что за роль он отвел в ней Лиде? Он явно чем-то озабочен, только это не касается Лиды и данных им обещаний. Это совсем другое, гораздо более важное для него. Алена, похоже, тоже ни при чем.

Молодая жена совершенно не выглядела счастливой! Женщины, которых любят, не такие: у них другие глаза, улыбка, все другое.

«Алена обманута так же, как и я! – Лиде хотелось заплакать, но слез не было. Злость на сестру исчезла, уступив место жалости и стыду. – Как я могла желать ей смерти? Ужас! Как мне вообще такое могло прийти в голову? Человек подобен пропасти, и бездны его темны… Если я выпью то, что принесла с собой, это все изменит».

За окном медленно сгущалась синева. Ранние сумерки опускались на лес. При общем безмолвии Лида зажгла старинную лампу, поставила на стол.

– А где все?

– Марфа ушла в деревню, к бабе Наде, – нехотя произнесла Алена. – А дед Илья с Иваном отправились на пороги. Велели скоро не ждать.

Горский выглядел сонным, подавленным. Он вел себя как посторонний, случайно заглянувший на огонек человек.

Богдан наконец освоился в новой обстановке, присел на лавку. Он чувствовал себя лишним. Присутствие Алены с мужем причиняло ему страдания. Но встать и уйти он не решался.

Время летело поразительно быстро. Словно кто-то нарочно ускорил его бег.

Повисла тревожная пауза. Алена испытывала напряжение каждого нерва и не могла усидеть на месте.

– Пойду поставлю самовар…

– Погоди, – остановил ее Сергей. – Когда Марфа вернется?

Он все еще надеялся, что сможет увидеть нечто из ряда вон выходящее, – передачу магических способностей или колдовских чар, – и вся эта компания, так некстати собравшаяся в лесном доме, ему мешала. Марфа не зря решила сходить в деревню к дочери, – возможно, захотела попрощаться перед смертью. Нелепая мысль. Цветущая здоровая женщина… Что заставляет ее твердить о смерти? Однако она так уверенно говорила с ним, обещала сделать своим преемником… А тут Алена явилась, потом свидетель с сестричкой. Чего их всех сюда принесло? Горского раздражало присутствие Богдана и Лиды. В его каменном сердце вдруг шевельнулась ревность. Любовная сцена в баньке всплыла в памяти… мокрое платье, прилипшее к нежному тонкому телу, горячие бревна парной, сладкий травяной дух…

Ненависть к Богдану упругим комком поднялась к горлу, помутила сознание. Лида была ему безразлична, но Богдану он ее уступать не собирался! Что он себе позволяет, этот захудалый выскочка? Отобрать у Сергея женщину?

«Это ты, парень, хватил через край! Пора привести тебя в чувство…»

– Что ты здесь делаешь? – спросил он Богдана, закипая от бешенства.

– Девушка захотела домой, – Богдан кивнул в сторону Лиды. – Не отпускать же ее одну ночью? Я что-то не заметил у тебя особого рвения проводить ее.

Горский – бесчестный подонок! Он не заслуживает пощады. Вот только способ они с Лидой выбрали не самый лучший – отравление. К яду прибегают трусы, которые боятся открытой схватки. Женщинам позволительно подобное. Мужчинам же не пристало вилять и хитрить, когда речь идет о защите возлюбленной. Это не тот случай. Негодяй будет повержен в поединке у всех на виду.

Как все Протасовы, Богдан шел в атаку, не думая о последствиях. Предвидеть последствия и просчитывать варианты не в его правилах.

– Так ты проводил девушку? – со злостью спросил Сергей. Его «несло». Вспыхнувшая ревность прорывалась наружу сквозь остатки внешнего лоска.

– Как видишь, – издевательски спокойно ответил Богдан.

Его устраивало развитие событий: негодяй сам провоцирует конфликт. Что ж, это к лучшему. Не нужно придумывать повод для ссоры.

– Молодец, – Сергей нехорошо усмехнулся. – Теперь убирайся!

Алена заметила, что Лида то и дело поглядывает в окно, как будто ее не интересует, что происходит в доме. Вот-вот вспыхнет драка, а ей хоть бы что! Мечтает «о вечном», когда сию минуту вершится трагедия…

Богдан тем временем потянулся к своей сумке. Там лежал нож, которым он ночью выкапывал корни.

– Я не могу оставить двух беззащитных женщин с таким ублюдком, как ты!

– Убирайся! – Сергей сжал кулаки. – Нечего тут представление устраивать! Не в театре!

– Вот только убью тебя, и уйду, – холодно ответил Богдан. В его руке блеснуло лезвие ножа. – Защищайся!

– Идиот! – пожал плечами Сергей. – Ты из-за нее, что ли? – он кивнул в сторону Алены. – Она того не стоит, поверь мне. Пустая порода! Дрянь…

Алена вспыхнула от обиды. Лида смотрела в окно. Богдан бросился на Сергея, и они сцепились.

Алена вскочила, кинулась разнимать. Мужчины дрались не на жизнь, а на смерть. Обоими овладела слепая ярость, жажда крови, мести, удовлетворения.

Пытавшаяся вмешаться Алена отлетела от мужчин, как перышко. Кусая губы, она лихорадочно соображала, как остановить дерущихся…

Сергей оказался более сильным и тренированным противником, чем ожидалось. Все хитрые приемы, которыми владел Богдан, не действовали. «Заграничный хлыщ» парировал их с легкостью, выдававшей в нем опытного бойца. Оба мобилизовали все свои ресурсы, чтобы не пропустить смертельного удара. Развязка обещала быть ужасной. Это стало ясно даже Алене, которая ничего не смыслила в подобных вещах…

Леденящий душу крик раздался так внезапно, что на долю секунды внимание всех невольно обратилось на девушку. Мужчины застыли, зачарованные жутким и прекрасным зрелищем. Повернувшись к окну, куда, не переставая истошно вопить, уставилась Алена, они увидели лицо… Страшное в своей красоте, белое, с кроваво-красными губами и глазами цвета изумрудов, оно заставило всех обитателей комнаты замереть в немом изумлении. Золотисто-зеленые волосы, пышные и блестящие, шевелились, создавая вокруг жуткого лица сияющий ореол. Лицо приблизилось к стеклу окна почти вплотную и… исчезло. Растаяло…

– Царица Змей… Это она! Колдунья… – Сергей сам не понимал, что говорит.

Его никто не слушал. Все оцепенели.

Непонятный грохот заставил Алену и обоих мужчин повернуться назад. Лида упала в обморок. Ее измученные нервы не выдержали последнего напряжения и сдали. Тело девушки, обмякшее и неподвижное, распростерлось между сундуком и столом. Никто не двинулся с места, пытаясь осмыслить происходящее. Лида не шевелилась, ее лицо и шея в вырезе платья покрывались снежной бледностью…

– Надо привести ее в чувство, – опомнился Богдан. – Нашатырный спирт есть?

Алена бросилась вон из комнаты. Так же бегом вернулась с бутылочкой. Поднесенная к лицу Лиды смоченная спиртом вата не оказала никакого действия.

Алена испуганно вытаращила глаза. Острый запах нашатыря смешивался с приторным ароматом лилий. Горский потянул носом.

– Отойди, – он наклонился к Лиде и принюхался.

Запах лилий кружил голову. Показалось, что девушка не дышит. Он начал делать искусственное дыхание и массаж сердца по всем правилам. Но тут же бросил…

– Что? – занервничал Богдан. – Дай я попробую!

– Дурнота накатывает… – пожаловался Горский. – Аж в глазах темно…

– Лилиями пахнет… – дрожащим голосом вымолвила Алена.

– Очень крепкие духи, – подтвердил Богдан, кашляя.

Мысль о яде мелькнула в его помраченном уме. Правда в глазах темнеет.

– Уф-ф… не могу больше…

Они с Горским сменяли друг друга, шли к распахнутому окну отдышаться и вновь принимались за дело. По разгоряченным лицам струился пот. Сказывалось пережитое возбуждение. Запах лилий проникал в каждую клеточку тела, высасывал силы… усыплял…

– Давай же… дыши! Дыши! – приговаривал Богдан. – Дыши, ради Бога!

– О, черт…

Все усилия мужчин оказались тщетны. Тело Лиды, кукольно-безвольное, покрылось бледной синевой, губы и веки потемнели.

– Все… – Сергей поднял глаза, смаргивая капельки пота. – Я выдохся…

Его место занял Богдан. Взаимная вражда отошла на второй план перед случившимся.

Алена смотрела на сестру остановившимся взглядом. Ее трясло. Она со стоном опустилась на пол возле Лиды.

– Вставай, а то еще тебя откачивать придется! – прикрикнул на нее Горский.

Дом твоего духа в царстве света и жизни, откуда ты пришел и куда возвращаешься… где он не ограничен телом, где ничто уже не будет искушать его и где его не стеснят время и пространство.

Если хочешь узнать таинство смерти, смотри только вперед… Память о Великом Пути содержит все – мысли и заботы, страсти и желания в свете вечности. Но только впереди, в конце Пути, посох странника превратится в царский скипетр. Только двигаясь вперед, обретешь силу и останешься непреклонным…

Свет озарений освещает Путь странника, открывает ему камни, ямы и змей, чтобы он мог их избегать. Извилистые повороты скрывают весь Путь, ибо если бы странник мог его видеть, мужество могло бы оставить его. Вот почему преодолеть Путь возможно только шаг за шагом…

– Она мертва!

Голос Богдана вывел Сергея из забытья. Какие странные мысли стали приходить ему в голову, причем в самое неподходящее время! Он потер виски. Сказанное Богданом постепенно доходило до его сознания. Лида… мертва? Не может быть! Отчего? Молодая, здоровая…

Алена беззвучно плакала, слезы стекали по ее лицу, капали с подбородка. Она не вытирала их, судорожно сцепив руки перед собой.

Богдан поднялся с колен, прикрыв Лиде ноги подолом платья. До этого, в попытках спасти ее жизнь, никто не замечал, что платье задралось. У самого сундука, в углу, что-то блеснуло. Богдан наклонился, поднял пустой флакончик из желтоватого стекла… В уме вспыхнула страшная догадка. Он осторожно понюхал флакончик, знакомый спазм сжал горло.

– Ребята… – он с трудом вдохнул. – Она отравилась…

Богдан протянул флакончик Сергею. Тот машинально взял, поднес к лицу, скривился. Удушливый аромат лилий! Он ничего не понимал. Отравилась? Но почему?

Алена перестала всхлипывать и воззрилась красными глазами на флакончик. Все молчали. Для каждого наступила минута безвременья – никаких чувств, мыслей, ощущений.

Картина получалась невеселая. Хотя они все втроем присутствовали в комнате, где произошла трагедия, никто не видел, как Лида выпила яд. Мужчины сначала дрались, потом смотрели в окно и повернулись только на звук упавшего тела. Алена тоже утверждала, что пыталась их разнять… а когда ее оттолкнули, сразу заметила лицо в окне и закричала.

Вроде сомнений не было, что Лида сама приняла отраву, по «доброй воле», если так можно выразиться, но… милиция, куда необходимо сообщить о смерти девушки, могла заподозрить другое. Например, что присутствующие вынудили Лиду силой, угрозами или иным способом покончить с собой. Довели ее до этого отчаянного и ужасного поступка.

– Кажется, есть какая-то статья… – пробормотал Богдан. – Доведение до самоубийства, что ли…

Алена и Сергей смотрели на него, не зная, что ответить. Один и тот же вопрос: что делать? – возник перед ними, неразрешимый и тяжкий.

– Может, сказать, что ей просто плохо стало? Давление… или сердце… Она на здоровье не жаловалась?

– Н-нет, никогда. – Алена прижала руки к груди. – Лида только с виду хрупкая и болезненная, а на самом деле она очень крепкая, выносливая. Зимой ходит… ходила без шапки, всегда нараспашку… Ой, что же теперь будет?

– А запах яда вы куда денете? – спохватился Горский. – Да и в крови наверняка обнаружат следы отравляющего вещества. Мы все влипли!

Сергей не чувствовал жалости или раскаяния, он словно окаменел, думая только о том, что милицейское расследование может повредить его карьере и бизнесу. За границу его не выпустят, пока все не выяснится. Придется давать подписку о невыезде или что-то подобное. Как некстати все! И что взбрело в голову взбалмошной девчонке? Решила отомстить таким способом? Пожалуй, ей это удалось…

Богдан вспомнил слова Лиды, что приготовленный яд не оставит следов, и с сомнением покачал головой. Один запах чего стоит.

– Никто не должен узнать, что случилось! – воскликнула Алена. Ее щеки горели лихорадочным румянцем. – Во всем обвинят меня, что это я довела сестру. Богдан, кому-нибудь известно, что Лида поехала с тобой сюда?

– Нет. Мы вышли из квартиры поздно вечером. Соседи точно не видели. Во дворе было пусто. Здесь мы сразу отправились в лес, а оттуда в сторожку.

Он совершенно потерял счет времени. Сколько Лида варила зелье, а он спал, было неизвестно. Похоже, прошли целые сутки, а кажется, всего несколько часов.

Тут Богдан вспомнил, что, когда он проснулся, Лиды в сторожке не было. Куда она ходила? Может, кто-то ее и видел в это время?

– Риск определенно есть, – добавил он.

Ему стало понятно, что предлагает Алена – избавиться от трупа и скрыть факт смерти Лиды. Она уехала в город на свадьбу. И пропала. Искать ее толком не будут. Милиция пропавшими почти не занимается. Так, формально… На самом деле можно предполагать что угодно – сбежала из дому, уехала к любовнику. Мало ли? Молодежь сейчас неуравновешенная, нервная и безрассудная. А там, глядишь, все как-нибудь утрясется.

– Есть еще один свидетель, который мог видеть, что Лида была здесь, с нами, – вмешался Сергей.

– Кто?

– Лицо в окне.

Воцарилось молчание. Действительно, потрясенные смертью Лиды, они совсем забыли о странном происшествии. Кто-то заглянул в окно, испугал всех. Если это им не померещилось, конечно.

– А нам не показалось? – спросил Богдан.

– Всем троим?

Ситуация становилась угрожающей. Алена заплакала навзрыд, как ребенок, вытирая слезы ладошкой и громко шмыгая носом.

Богдан подошел к телу Лиды, наклонился, прислушиваясь. Нет! Шальная мелькнувшая надежда не оправдалась: девушка была мертва. Она уже начала остывать, нос заострился, щеки чуть ввалились. Сомнений никаких – перед ними труп, и вся ответственность ляжет на них. Если кто-то видел Лиду через окно… скрыть этот факт не удастся. Вот так история!..

Горский почему-то вспомнил Артура. Уже вторая смерть с тех пор, как он приехал из Франции. Невольно потянувшись рукой к груди, он убедился, что флорентийский медальон на месте. Сразу отлегло от сердца. Они выпутаются! Безвыходных положений не бывает. Надо только подумать хорошенько.

– Кто здесь мог оказаться в лесу? – спросил он, переводя взгляд с Богдана на Алену. – Почему в окно заглянул?

Жена пожала плечами. Богдан угрюмо молчал.

– Может, к Марфе кто приходил? За травами или еще чем? – сам предположил Сергей. – Пойду посмотрю. Фонарь есть? Если «нечистая сила» балует, то следов, конечно, нету. А если человек… вроде как должны быть.

Богдан порылся в сумке, достал фонарик.

– Держи. Осторожнее там.

Пережитое потрясение и общая угроза сблизили бывших непримиримых врагов, сделали их союзниками, товарищами по несчастью. У них возникла серьезная проблема, которую так или иначе придется решать. Даже Алена оставила свои ужимки и неуместное кокетство. Злость ее тоже испарилась. Остались только страх и опустошение.

Сергей натянул куртку и вышел в темноту осеннего леса, зябко повел плечами. Посветил фонариком на землю под окном. По-видимому, летом тут была цветочная грядка, потом ее перекопали. На грядке четко выделялись женские следы – узкий носок небольшой ступни.

Значит, все-таки женщина из плоти и крови, а вовсе не «потусторонняя сущность» заглядывала в окно. Сергей сам не знал, лучше это или хуже. Наверное, лучше. Во всяком случае понятнее. Куда же ведут следы?

Луна пряталась за тучи, черноту ночи рассеивал только тусклый свет из окна комнаты, где остались Алена с Богданом. Он посветил фонариком, – следы вели к резному деревянному навесу для сушки ягод, грибов и трав. Что это?.. Около самого настила из досок лежит какая-то бесформенная груда. Издалека не видно… Горский прищурился. Плохое предчувствие томительно сжало сердце…

Алена сидела, сгорбившись, не переставая плакать. Слезы градом катились из глаз. Богдан молча курил. Он подкрутил фитилек лампы, и света стало меньше. Тело Лиды терялось в полумраке, и могло показаться, что все происшедшее – страшный сон. Стоит проснуться, и все окажется по-прежнему.

– Надо бы переложить твою сестричку на сундук. Что ж мы ее на полу оставили? Нехорошо это.

– Не трогай ничего, – встрепенулась Алена. – Сергей вернется, тогда и решим. Кстати, где он так долго? Надо торопиться! Не ровен час, Марфа заявится.

– Поздно уже. Она в деревне заночует.

– А если нет?

Богдан взглянул на светящийся циферблат наручных часов. Действительно, выходило, что Горского нет уже минут двадцать. Многовато.

– Бери лампу, пойдем искать его.

– Я боюсь! – Алена вцепилась в его рукав. – Там темно. Где Сергей? Куда он мог деться?

– Может, заблудился. Лес вокруг…

– Что ему в лесу делать? Он бы в чащу не пошел.

– Пошел, не пошел… Какая разница? Нужно посмотреть, что случилось. Одевайся!

Богдан подал ей куртку. Алена отпрянула, замахала руками.

– Нет, я ни за что не пойду! Я боюсь!

– Ладно, тогда подожди меня здесь, я быстро.

Оставаться одной в доме рядом с трупом? Такое Алене не снилось даже в самых кошмарных снах! Ее зубы громко стучали.

– Н-нет! – она не отпускала Богдана.

– Надо пойти посмотреть, – он взял со стола лампу. – Успокойся. Я же с тобой.

Во дворе было тихо. Казалось, деревья, дом, хозяйственные постройки – все застыло в немом оцепенении.

Богдан хотел позвать Горского, но в последний момент передумал. Не стоит привлекать к себе внимание: неизвестно, кто и с какими целями бродит вокруг дома. Он чувствовал дрожь Алены, которая крепко прижималась к нему, и был счастлив, вопреки всему на свете.

– Смотри… что это светится? – она показала рукой в сторону навеса. – Как будто цветет папоротник! Но в такую пору…

– Какой папоротник? – Богдан чуть не прыснул со смеху. Обостренные нервы, близость любимой женщины придавали каждому мгновению неповторимую прелесть. – Это, кажется, фонарь, который я дал Сергею.

Алене захотелось обратно в дом. Но там, в темноте, наполненной слабым запахом лилий, лежала мертвая Лида…

– Не ходи туда!

– Подожди… – он двинулся к навесу, преодолевая сопротивление повисшей на его плече девушки. – Надо же посмотреть, что случилось. Постой тут.

– Нет! Я с тобой!

Они медленно подошли к настилу.

«Неужели еще два трупа?» – подумал Богдан, увидев тело Сергея рядом с другим телом, по виду женским. Он наклонился.

Алена сжала зубы, чтобы не закричать.

– Подержи. – Передав ей лампу, Богдан поднял лежащий в траве фонарик, посветил. – Он живой! Дышит! Эй… Серега…

Богдан похлопал Горского по щеке, и тот приоткрыл мутные больные глаза, простонал:

– Голова…

– У него на голове шишка, – сообщил Богдан, повернувшись к Алене. – Наверное, ударился о край настила, когда падал. Да не реви ты так, жив твой супруг! Помоги ему подняться. Я посмотрю, кто там еще лежит…

Другое тело принадлежало древней, усохшей донельзя старухе, похожей на желтую сморщенную мумию. Ее одежда казалась не по размеру большой и лежала кучей тряпья, покрывая тщедушное тельце. Бабка оказалась мертва.

– Алена! – позвал он. – Подойди сюда!

Алена нехотя приблизилась, боясь взглянуть на тело.

– Кто это?

– Не знаю. А она… он… живой?

– Это старуха мертвая. Да нагнись же, не бойся! Не укусит она тебя!

Богдан увидел, что Сергей уже встал, потирая голову. Казалось, он плохо соображал, где он и что произошло.

– Ну, узнаешь? – Богдан направил луч фонаря в лицо мертвой бабки.

Дрожа от страха, Алена присела на корточки. Желтое сморщенное лицо было удивительно знакомым. В то же время Алена никогда раньше его не видела.

– Ка-кажется… нет… хотя…

– Что?

– Да нет, не может быть! – Алена немного успокоилась.

Мертвая бабка была очень высохшая, кожа и кости. Из-под полуоткрытых век неприятно поблескивали в свете фонарика закатившиеся глаза. Девушка поставила лампу на землю и пригляделась внимательнее.

– Чего не может быть? Говори!

– На бабушку мою похожа… на прабабушку то есть, – пробормотала Алена. – Марфу!

– Ты что, бабушку свою узнать не можешь? Она это или не она?

Алена подняла на Богдана опухшее от слез лицо, на котором застыло немое удивление.

– Марфа крепкая была, молодая… а это, – она кивком показала на покойницу, – древняя старуха. Лет под сто…

– Как это, молодая? Ты же говоришь прабабушка?

– Да… Но ты не понимаешь! – Тут Алене в голову пришла мудрая мысль. – Вытащи ее руку!

– Зачем?

– У бабы Марфы на левой руке золотое колечко должно быть, тоненькое такое, с зеленым камешком.

Богдан добрался до старухиной руки, погребенной под ворохом тряпья.

– Видишь? – прошептала Алена. – Даже одежда как будто не ее, а на пять размеров больше. Ну, что, есть колечко?

На безымянном пальце мертвой руки отчетливо выделялся след от кольца, которое носили много лет не снимая. Но самого колечка не было…

Глава 10

Никита любил подмосковную осень, желто-красную, с лазурным небом по утрам, холодным солнцем и прозрачным звенящим воздухом, с запахом хвои и рябиновых ягод, с особенной гулкой тишиной, предвещающей первый полет крупного невесомого снега…

В такие дни он разводил во дворе костер и долго любовался игрой огня. Он всегда делал это в одиночестве, а нынешняя осень оказалась необычной. Впервые Никита разделял ее с женщиной[20].

Наступили самые прекрасные дни в его жизни, полные волнения и подъема, нетерпеливых и сладостных ожиданий.

– Люблю запах костра… Чем-то он мне напоминает Бунина. Или чеховский «Вишневый сад»…

– Почему именно «Вишневый сад»?

– Не знаю… – Валерия задумалась. – Наверное, потому, что в бабушкином саду осенью всегда пахло дымом вишневых поленьев. У нас вдоль забора росли огромные старые вишни, много веток приходилось обрезать, потом их сжигали в костре…

– Скучаешь по саду своего детства?

– Нет, – легко ответила Валерия. И это было правдой. Она вспоминала дни своей юности без тоски и желания вернуться туда, снова стать беззаботной. – Я скучаю по работе. Мне пришлось уволиться.

Валерия жила в Москве, преподавала английский в университете. Но основной ее заработок составляли переводы. Здесь, у Никиты, где она чувствовала себя в безопасности после ужасных событий, перевернувших всю ее налаженную жизнь, она предавалась отдыху и лени, чего раньше не позволяла себе.

У нее был грустный и сложный роман с Женей Ковалевским, известным и преуспевающим ювелиром. Евгения убили. Валерия заболела от горя. Она все еще немного кашляла с тех пор.

В дом Никиты ее привез незнакомый человек, спасший ей жизнь. Убийцы Жени теперь охотились за ней, а она даже не знала почему. Возможно, разгадка крылась в серьге с рубином старинной работы, которую ювелир показывал ей перед смертью. Рубин был действительно необычный – огромный, гладкий, светящийся изнутри то алым, то густо-малиновым, то кроваво-бордовым огнем. Камень не то чтобы блестел или сверкал – он жил своей собственной таинственной и магической жизнью, проникая в самое сердце каждого, кто смотрел на него.

Валерия закрыла глаза и вздохнула.

– Хочешь печеных яблок? – предложил Никита. – Завернем их в фольгу и положим в угли. Поможешь мне?

Никита был инвалидом с детства и передвигался в коляске. Впрочем, с некоторых пор она была нужна ему все реже и реже. Этот высокий, красивый, прекрасно сложенный мужчина вовсе не выглядел немощным. Он уже мог ходить самостоятельно, но быстро уставал. Натренировать свое тело так, чтобы быть как все здоровые люди, и даже превзойти их, – вот что составляло мечту Никиты. Изнурительные тренировки, которые он придумал для себя, и непоколебимая уверенность в том, что он встанет на ноги, сделали свое дело. Появление Валерии придало ему новых сил – она служила для Никиты источником вдохновения.

«Ты моя муза, – повторял он. – С тобой я обрел второе дыхание…»

Она смущалась. Отношения с Ковалевским оставили в ее душе шрам, который давал о себе знать. Пылкие признания и льстивые комплименты напоминали ей о недавнем прошлом. А трагическая развязка любовного фарса вызывала болезненные ассоциации. Валерия невольно сравнивала Никиту с Евгением не в пользу последнего. Но даже отличая искренность от фальши, она не могла избавиться от настороженности и страха.

– Ты попросту боишься быть счастливой, – заметил Никита.

– Давай лучше прогуляемся…

Валерия помогла ему встать, и они не спеша пошли в глубь заросшего старыми яблонями сада. Листья почти все облетели. Воробьи и синицы клевали рябину.

Годами прикованный к инвалидному креслу, Никита мог путешествовать разве что в воображении. Он научился мысленно проникать в самые потаенные и недоступные уголки земли, преодолевать завесу времени. Для этих виртуальных странствий он изобрел особый способ, который трудно объяснить, но которым легко пользоваться.

Ему захотелось, чтобы Валерия была рядом с ним во время этих мысленных путешествий, и он предложил ей попробовать. Она схватывала все на лету, оценила развлечение, открыла собственные лабиринты подсознания, куда то и дело сворачивала, переживая потрясающие открытия и рассказывая о них.

Постепенно Никита почувствовал, что он запросто может следовать за ее видениями и ощущать все то же, что и Валерия. Словно глядя на экран и следя за событиями захватывающего фильма, незаметно сам становишься его участником.

Валерия поведала Никите свои «индийские сны», которые видела до знакомства с ним, и это так увлекло ее, что продолжение истории развернулось перед ее внутренним взором во всем великолепии и смертельной истоме…

Белый дворец, цветок жасмина в изумруде садов, невесомый и изящный, словно парил в воздухе, как лепесток на крыльях ветра. Кружева колонн обрамляли огромные окна, через которые лилась густая синева неба, солнце горело на занавесях из золотой парчи, в широких сосудах курились благовония…

Сабхидари, возлюбленная всесильного правителя, великого раджи Бгарати, таяла, и никто не мог ей помочь: ни целители, ни мудрецы, ни заморские маги. Недуг Сабхидари продолжал развиваться, отнимая у нее красоту и радость жизни.

Роскошные пурпурные ткани, устилавшие ее ложе, только оттеняли бледность и худобу прекрасного лица, на котором оставались одни глаза, черные и бездонные. В их глубине крылась тоска. Тяжелые браслеты соскальзывали с исхудавших рук, шелк одежды спадал складками, частые слезы проделывали дорожки на крашенных румянами щеках.

Служанки обрывали лепестки белых роз, усыпая ими мраморный пол. На маленьком столике у изголовья больной красавицы теснились ларцы с редкостными украшениями, тарелки со сладостями и фруктами, изысканные статуэтки, золотые и костяные гребни, драгоценные четки… Ничто не радовало госпожу, ничто не привлекало ее потухшего взора.

Девушки испуганно разбежались при виде входящего раджи.

– О Великий, – забормотала самая старшая, – я не знаю, что делать! Сабхидари словно уходит от нас – и только ее измученное тело призывает слезами покидающий его дух!

– Оставь нас, – голос правителя был спокоен.

Раджа полностью владел собой. Негоже ему выказывать свою слабость в присутствии слуг.

В дверях появились несколько брахманов.

– Сабхидари больше не может сделать ни одного глотка своим опухшим горлом, – сообщил им правитель. – Ароматные фрукты и напитки остаются нетронутыми. Все это ей готовы подать при первом же легком знаке, но еда для нее теперь так же невозможна, как и жизнь. Ее одежда, нежнейшая, как пух фламинго, ранит ее горячее тело, вызывает ледяной озноб и отвратительную дрожь. Она измучена. Тоска ее длится и длится. Сабхидари больше не хочет ничего помнить: ни радостей, ни солнца в небе, ни ненависти, ни любви. Она не хочет смотреть на этот мир и смотрит только внутрь себя, туда, куда я не могу проникнуть за нею…

Слезы на глазах грозного владыки – небывалое зрелище. Брахманы с трудом заставили себя не отводить взгляды. Раджа подавил готовый вырваться тяжелый вздох и продолжал:

– Учитель! – обратился он к одному из брахманов. – Есть ли какое-то средство? Ведь она так молода!

Человек, к которому обратился правитель, молчал.

– Что ж, твоя мудрость не знает ответа? Говори. Я хочу знать правду, какой бы она ни была.

– Сабхидари умирает по собственной воле, – медленно и едва слышно произнес брахман. – Она сама так решила. Всему виной отчаяние и протест – слабое место любого человека. Колесо Судьбы вращается в безмолвии…

– Я не понимаю…

– Она сама причиняет себе эту боль.

– Но почему?

– Я не знаю. Нет никого, кто ответил бы тебе, Владыка. Ты сам можешь повторить то, что совершил твой отец, великий воин Двапар…

– Неужели неумолимая карма[21] тяготеет над нами? Моя мать умерла, производя меня на свет. А затем и мой отец последовал за нею. Что послужило причиной?

– Царя Двапара нашли мертвым на ложе вместе с девушкой, которую подарил ему побежденный правитель соседнего княжества. Оба в крови, слившиеся в последнем объятии…Отчаяние и протест – все те же палачи невежественных смертных. Девушка была ядовита, как тысяча кобр.

– Разве такое возможно?.. – ужаснулся Бгарати.

– Под этим небом многое возможно. Твой отец узнал, что любовь красавицы несет ему смерть, и не смирился с этим, – брахман задумался. – С тобой, пожалуй, этого не случится. Любовь убивает слабых, а сильных делает еще сильнее. У вас с Сабхидари разные дороги. Она любит кого-то больше, чем тебя. Это давнее, старое, как звезды, обещание, данное другому. Она будет искать его, пока не найдет. Колесо Судьбы вращается… и Любовь вплетает сияющие золотые нити в покрывало вечности. Это и есть неизлечимая болезнь Сабхидари. Пусть ваше прощание будет памятным! Сделай ей подарок…

– Но… – раджа обескураженно смотрел на Учителя, не в силах взять себя в руки. Наконец ему удалось справиться со своим волнением. Его сердце разрывалось от горя. – Нет ничего такого, чего бы я уже не дарил Сабхидари!

– Преподнеси ей вот эти серьги из падмарага[22]… Вложи их в руку умирающей и знай, что ты сделал лучший из земных даров! Отпусти ее с миром.

…Давно затихли в коридоре дворца удаляющиеся шаги брахманов, а молодой царь все еще сидел в оцепенении у ложа прекрасной Сабхидари. Камни, которые вручил ему Учитель, жгли ладонь.

Правитель говорил сам с собой. Он не произносил слова вслух, – они звучали в его измученной душе, словно молитва в тиши храма, где всемогущие боги вершат свою волю…

– Ты страдаешь, но я страдаю сильней от мук ревности… Боги рассудили, что ты слишком нежна, слишком беззащитна для земной жизни. Возможно, это кара. Я недостаточно заботился о тебе. И вот боги забирают свой дар у того, кто не умел ценить его! Ты будешь очарована их вечной юностью и неувядающей красотой, они навеки привлекут твое сердце и ум мудростью, безграничной любовью, неиссякаемым весельем – и ты станешь их вечной спутницей. Ты будешь неустанно срывать плоды наслаждений в садах Индры[23]! Скажи хотя бы, что ты не забудешь меня! Камни падмарага – это мой последний дар, держи их в руке…

Последние слова Бгарати произнес вслух, наклонившись к лицу умирающей. Он вложил сияющие рубины в ее слабую и уже бесчувственную руку и ощутил, как пальцы женщины дрогнули в последнем усилии сжать камни.

Раджа поймал своими губами последний вздох Сабхидари и заметил, что она не разжала кулачок с его подарком, несмотря на пелену смерти, покрывшую ее смуглое тело, которое он так любил…

Никита слушал, затаив дыхание. Глаза Валерии, как и вся ее восточная красота, напоминали ему половецких царевен, шатры, жаркие ночи, полные ненасытных ласк и томительной страсти, серебро ковыля под копытами лошадей…

– Никита! – Валерия тесно прижалась к нему. – Это те самые серьги с рубинами, из-за которых убили Женю! Я их узнала! Их невозможно ни с чем спутать, просто потому, что ничего подобного больше не существует!

– Колесо Судьбы сделало полный оборот…

– Что?

Никита не хотел беспокоить Валерию. Эти серьги, вернее серьга, которую приобрел, на свою беду, московский ювелир Ковалевский, таили в себе смертельную опасность. Непонятно было, откуда она исходит. Кто и почему охотится за рубинами? Кстати, второй камень обнаружить так и не удалось. Склеп, в котором покоилась последняя их владелица Александра Баскакова, обвалился. Вторая серьга то ли исчезла, то ли осталась под землей…

Валерии хотелось чем-то заняться. Вынужденное безделье начинало тяготить ее. Возвращаться в Москву было опасно, и Никита, решив, что не отпустит гостью от себя ни на шаг, предложил ей часть своей работы. Он делал на дому переводы с нескольких языков, в том числе со шведского. Скандинавские языки были предметом его особого интереса, поэтому он с удовольствием избавился от английских переводов, уступив их Валерии. Работы у него всегда хватало, он даже не успевал ее выполнять в срок, поэтому помощник оказался весьма кстати.

Никита зарабатывал достаточно и вполне мог обеспечить беззаботное существование не только своей матери и бабуле, но и Валерии, при всех ее запросах. Однако он понимал, что если не предложит ей работу, то она полностью погрузится в свои переживания и страхи. Как справится с этим ее рассудок, только Богу известно.

По ночам он думал о ней, изнемогая от желания. Валерия поразила его с первого взгляда, как будто он всю жизнь мечтал именно о ней, «половецкой царевне»…

Это была его женщина, с черным блеском в зрачках, с мятежным беспокойным духом, дремлющими до поры страстями, невыразимыми желаниями и горькими мыслями.

Однажды, когда Никита с Валерией развлекались очередным «воображаемым путешествием», вместо картинки прошлого появилось нечто другое – непонятное и пугающее.

– То, что я вижу… О! – Валерия даже зажмурилась, покраснела от волнения. – Это не прошлое! Это… будущее!

– С чего ты взяла?

– Просто знаю, и все. Какой ужас…

– Что ты видишь? Говори.

– Женщина… совсем молоденькая. Красивая. Падает со скалы… Она альпинистка. Постой-ка! Ага…она не сама падает! Ее толкают! Тело летит вниз. Страшный удар… – Валерия вздрогнула, как будто сама переживала происходящее. – Она все еще жива… дышит. Кости все переломаны…

Видение настолько потрясло Валерию, что весь вечер она только и говорила о смерти альпинистки.

– Почему мне представилось именно это? Как я смогла? Может быть, это только мои выдумки?

Ей хотелось отгородиться от увиденного, притвориться, что это лишь игра воображения. Но внутренняя уверенность убеждала в другом. Валерия знала, что смерть альпинистки – будущее, которое невозможно предотвратить.

Заснув неглубоким чутким сном, просыпаясь от малейшего шороха, Валерия поднялась утром разбитая, усталая и подавленная. Голова болела. В груди щемило. Настроение – хуже некуда. Спустившись на первый этаж, она увидела, что камин горит вовсю, а на столе стоят коньяк и закуски. Из кухни доносился запах жаркого.

– Валерия, – Никита увидел ее, подошел и обнял за плечи. – Приехал Вадим. Ты не против позавтракать вместе?

Вадим был тем самым мужчиной, который спас ей жизнь. Он привез ее, почти без чувств от пережитого страха, и оставил у друга, которому доверял, как самому себе.

– Привет! – Вадим вошел, улыбаясь. – Никита, у тебя ворота в гараже барахлят, еле открыл, чтобы поставить машину. А вы прекрасно смотритесь вместе…

Валерия покраснела, что было ей несвойственно. При людях этого с ней никогда не случалось. Только наедине с собой, когда она безжалостно оценивала свое поведение и «инстинкты», краска заливала ее лицо. Социальная же маска всегда оставалась светски беспристрастной, даже немного циничной.

– Хочу вас попросить об одном одолжении, – серьезно сказал Вадим, когда все выпили и основательно закусили.

Завтрак получился обильный. Капуста по-провансальски, которую бабушка Никиты готовила с клюквой и яблоками, была превосходна. Жаркое таяло во рту. Отдали должное и смородиновой наливке, и кофе, и торту. Когда приезжал Вадим, устраивалось настоящее пиршество.

– О каком «одолжении» идет речь? Мы у тебя в долгу… – улыбался Никита. – Можешь рассчитывать на нас.

Гость потупился.

– Просьба у меня скромная. В общем… я как-то бродил по Арбату и… приобрел картину. Превосходную копию полотна Артура Корнилина «Искушение». Слышали о таком живописце?

Валерия закашлялась. У нее запершило в горле при имени художника. Ведь именно он неведомым образом изобразил ее в «Натюрморте с зеркалом».

– Слышали кое-что, – не моргнув глазом, солгал Никита.

– У Корнилина была нашумевшая выставка в Харькове. А вскоре он умер. Все его работы распроданы… разошлись по частным коллекциям. Остались только копии. Жаль, но ничего не поделаешь.

Валерия вздрогнула, Никита насторожился. История Корнилина вызвала у них не праздный интерес. Вадим явно чего-то недоговаривает…

– Ты был на выставке?

– Нет, разумеется. О выставке я узнал задним числом… к сожалению. Так вот, насчет картины. Я хочу оставить ее у вас. Ты знаешь мое непостоянство… Я перекати-поле. Меняю место жительства чаще, чем перчатки. Но эта вещь мне дорога, и я не хотел бы таскать ее за собой с места на место. Предметы искусства предпочитают покой и торжественность. Ты не находишь?

– Конечно, – Никита налил в бокалы коньяк. – Оставляй полотно у нас, без проблем.

Вадим выпил и налил себе еще. Он заметно волновался.

– Спасибо. Я надеюсь, удастся вырваться в Харьков в ближайшее время. Хотелось бы поговорить о Корнилине с его близкими.

Валерия подавила приступ кашля, глотнув горячего кофе. Она опасалась, что Никита скажет что-нибудь лишнее. Но он был сдержан, и она успокоилась, предоставив ему действовать так, как он считает нужным.

– Можно нам посмотреть картину? – поинтересовалась она.

– Просьба женщины – это не просьба, это всегда приказ. Только в мягкой форме, – усмехнулся Вадим.

Он вышел и через пару минут вернулся, неся завернутую в кусок материи картину. Взгляд женщины на полотне опалил присутствующих. Золотые линии змеились и струились, создавая непрерывную подвижность, черные глаза горели под соболиными бровями, пухлые порочные губы плотоядно и невинно блестели… дрожали ресницы, жемчужно мерцала кожа…

Все молчали, завороженные игрой красок и линий, созданных кистью гения.

«Если это копия, то каков же оригинал?» – подумал Никита.

– Евлалия… Это она, – выдохнул Вадим и налил себе еще коньяка. – Я ее как увидел там… чуть с ума не сошел!

– Где?

– На Арбате. Решил прогуляться, иду, смотрю – она. Ну, то есть картина эта, «Искушение». У меня аж сердце остановилось. Я тогда ошибся, подумал, что передо мной подлинник. Оказалось – копия. Нашел художника, который ее сделал. Он мне про Корнилина и рассказал, кто да что. Я сразу в Харьков поехать не смог… да и какой смысл, если человека в живых нет. Как я теперь узнаю, где он Евлалию видел? Если он ее изобразил, значит…

– Это еще ничего не значит. – Никита встал, взял с полки журнал со статьей о Корнилине и показал Вадиму репродукцию на обложке. – Видишь?

– Ну… «Натюрморт с зеркалом». Я каталог выставки в Интернете нашел, все работы пересмотрел. Потрясающие вещи!

– Ты гляди внимательнее.

Вадим перевел взгляд с обложки журнала на Валерию, потом обратно и присвистнул.

– Похоже… просто жуть берет, как похоже. Одно лицо!

– Но самое интересное в другом, – заметил Никита. – Самое интересное, что Валерия никогда никому не позировала, ни Корнилину, ни кому-либо иному. Более того: она ни разу в жизни Корнилина не видела, понятия о нем не имела. Пока не появился этот журнал…

Вечером, когда Валерия поднялась к себе наверх, друзья долго разговаривали, обсуждая события в Харькове.

– Ты знаешь, как погиб Корнилин?

– В том-то и дело, что нет. Вроде на него стеллаж упал в мастерской… Темная история. Железный стеллаж вдруг падает и убивает человека. Надо бы съездить, самому все проверить. Не нравится мне эта история. Надеюсь, ты не примешь меня за сумасшедшего?

– Да нет же, в отношении меня будь спокоен. Я все пойму.

– Артур Корнилин не идет у меня из головы… – признался Вадим. – Кстати, Валерию уже пытались убить!

– Думаешь, это связано с картиной?

– Но почему он пишет ее лицо на своем мрачном натюрморте? Не просто так, уж поверь мне…

После отъезда Вадима Никита позвонил в Москву Владу, сотруднику службы безопасности фирмы «Зодиак». Начальник этой службы Сиур и Влад были не просто коллеги[24]. Их объединяли общие интересы и дружба, не раз проверенная на прочность в самых непредвиденных и опасных ситуациях.

Серия жестоких убийств в Москве собрала вместе ранее незнакомых людей. Валерия, в панике после гибели ювелира Ковалевского, обратилась за помощью к Владу. Так Никита невольно стал участником смертельно опасных событий.

– Рад тебя слышать! – жизнерадостно отозвался Влад. – Как там Валерия? Мы собирались навестить вас всей компанией… но пока не удается вырваться.

– Думаю, придется ускорить встречу.

– Что-то случилось?

– Надо все-таки ехать в Харьков, – Никита не собирался без нужды рассказывать новым знакомым о Вадиме. У них давным-давно существовал незыблемый уговор: никто ничего о Вадиме знать не должен. – Мне тут мысль пришла по поводу Корнилина…

Сиур и Влад тоже интересовались Артуром Корнилиным и всем, что с ним связано. Они знали, что художник погиб в Харькове и ниточку к разгадке тайны его картин нужно искать там. Однако поездка раз за разом откладывалась по различным обстоятельствам.

– Я тебя понял, Никита. Что-нибудь придумаем.

– У вас там как?

– Затишье… хоть бы не перед бурей. С Валерии глаз не спускай! – посоветовал Влад на прощанье.

Никита вспомнил, что Вадим перед отъездом сказал ему то же самое. Глядя на Валерию, он становился все мрачнее и, уже садясь в машину, не выдержал и высказал то, что занимало его весь вечер.

– Ты любишь ее. Я вижу. Знаешь, я давно понял, что настоящие чувства скрыть невозможно… Даже человеческое притворство не способно сделать их невидимыми. Отраженный свет любви… его не спрячешь! – Вадим вздохнул. – Я бы позавидовал, глядя на тебя и Валерию, но… если ты не сможешь уберечь свою женщину, то никакой ад не сравнится с тем, во что превратится твоя жизнь…

Глава 11

Сиур, начальник охраны «Зодиака», видный, элегантный мужчина с приятными чертами лица, сошел с поезда и отправился по адресу, где до недавнего времени проживал Артур Корнилин с женой. Он не надеялся застать там кого-нибудь, просто хотелось посмотреть на дом, почувствовать его настроение, атмосферу, если угодно. Он всегда так делал. Место происшествия может много рассказать о людях и событиях, которые там произошли.

Дом и мастерская Корнилина произвели на него удручающее впечатление. Всюду царила унылая безысходность…

– Эй, вы кто?

Мужчина в куртке нараспашку и выглядывающей из-под нее клетчатой рубашке подошел к забору и настороженно уставился на Сиура.

– Я покупатель. Дом ведь продается?

– А-а… – разочарованно протянул бдительный страж. – Я сосед Корнилиных, – представился он. – Вот, присматриваю, чтобы не влез кто. Сейчас народ ушлый! Охочий до чужого добра – глаз да глаз нужен.

Сиур с ним согласился, спросил, где хозяева.

– Артур умер, – сосед явно не желал распространяться. – А жена его, Нина, уехала.

– Куда?

Мужчина задумчиво почесал лысеющий лоб.

– Не знаю…

– Как же так? Она что, никому не сказала, куда переезжает? Кто же тогда занимается продажей дома?

– Маклер, – неохотно пояснил сосед. – С ним связаться надо.

– Спасибо, тогда я обращусь к нему.

Сиур понял, что здесь больше делать нечего. В Москве, наводя справки о художнике, он выяснил, что продажей картин погибшего занимался некий господин Горский, искусствовед и журналист, близкий друг семьи Корнилиных. Горский большей частью проживал во Франции, в Харьков приезжал исключительно по делу и останавливался либо в гостинице, либо в своей квартире. Узнать адрес искусствоведа не составило труда.

В подъезде, где жил Горский, было пыльно и сумрачно. Сиур долго звонил, пока не открылась соседняя дверь и не выглянула любопытная хозяйка в махровом халате и бигуди.

«Воистину, соседи – кладезь информации. Без них, как без рук», – подумал Сиур и спросил:

– А где Сергей?

– Так он женился недавно! Они оба укатили, и Аленка, и он.

– Куда? Я издалека приехал, всего на один день, Сергея повидать. Мы учились вместе.

– Они в село отправились, к Аленкиной родне, свадьбу праздновать.

Словоохотливая тетка с удовольствием растолковала Сиуру, как добраться до села. Мужчины были ее слабостью, тем более такие импозантные.

«Если это свадьба, то я – китайский мандарин», – подумал Сиур, увидев у добротного деревянного забора бабок в черных платках.

Старики в старомодных пиджаках чинно сидели на лавочках, возле них крутились дети. Из открытых настежь дверей и окон дома раздавался душераздирающий плач и причитания.

«Вот угораздило! – чертыхнулся Сиур. – Надеюсь, что хоронят не Горского».

На него никто не обращал внимания. Судя по приготовлениям, покойника собирались выносить во двор. Свершался заученный, раз и навсегда заведенный ритуал: пухлая подвижная женщина раздавала платочки и рушники, которые люди повязывали на руку; все шло чин чином, степенно и без суеты. Все деловито выполняли распределенные между собой роли…

Сиур вошел в комнату и сразу узнал Сергея Горского – по особой, присущей преуспевающим людям манере держаться, стильной одежде и некоторой отстраненности от происходящего. Искусствовед стоял у гроба с безучастным и слегка растерянным выражением лица рядом с молодой заплаканной женщиной, по-видимому его женой. В непомерно большом гробу лежала сухонькая пергаментная старушка. Желтое личико размером с кулачок пряталось в завязанном на голове темном платке. У изголовья покойной голосила высокая, дородная баба, властная и величественная даже в момент горя.

– Надежда-то как убивается, – шептались старухи. – При жизни с матерью почти не разговаривала, а теперь вот… кается.

– Марфу-то не узнать…

– Съежилась, будто сушеное яблоко…

– И не болела совсем… даром, что с «нечистым» якшалась…

– Тс-ссс…

– Легкую смерть Бог дал…

«Кажется, на этот раз я не опоздал, – подумал Сиур, прислушиваясь к разговорам. – Смерть, похоже, естественная».

На него косились, но никто не спросил, кто он такой и зачем явился.

Люди, пришедшие проститься с покойницей, жались по углам, опасливо перешептывались, переглядывались. К гробу, усыпанному лиловой, остро пахнущей травой, никто не подходил.

Из услышанного Сиур понял, что умершая – мать бабы Нади, той самой дородной плакальщицы, которая одна только и рыдала у гроба. Звали усопшую Марфой, было ей лет под сто, и выглядит она очень странно, потому как при жизни ее помнили моложавой, здоровой и цветущей, а тут… словно не она вовсе. Высохла, видно, от грехов своих несчитанных. Занималась всю жизнь колдовством. Все ее боялись, когда была жива, а теперь боятся мертвой…

День стоял прохладный и на диво прозрачный. На фоне ярко-синего неба золотом горела листва, рдели рябиновые ягоды. Пахло сушеным базиликом, который рассыпали на всем пути следования к маленькому деревенскому кладбищу.

Сиур решил, что пора действовать, и ускорил шаг. Горский плелся в хвосте процессии, сильно отстав от своей жены. Его тяготило все происходящее: растянувшаяся по дороге вереница людей, ясный осенний день, так не вязавшийся с мертвым телом в гробу, сама тоскливая процедура похорон. Сергей думал о своем. Он не сразу обратил внимание на шагающего рядом незнакомца. Мужчина в третий раз спрашивал, кем Сергею приходится умершая…

– Родственница, – неохотно процедил сквозь зубы Горский. Он не был расположен к разговору.

– А кто та девушка, которая плачет?

– Ну, получается, моя жена, – еще неохотнее ответил тот.

Незнакомец представился любителем искусства и почитателем творчества Артура Корнилина. Горскому не понравились ни его расспросы, неуместные и неприятно настойчивые, ни само его присутствие.

– Похороны – не место для досужей болтовни, – огрызнулся он. – Мы посторонних не приглашали.

– Простите, я не знал о вашем горе… Я приехал по другому поводу.

Он не спешил объяснять, по какому. А Горский не спрашивал. Мужчина совсем не напоминал коллекционера картин или завсегдатая богемных тусовок. Его вкрадчивые манеры и твердый жесткий взгляд настораживали Сергея. Он испытывал плохо скрываемое желание поскорее избавиться от напористого собеседника. Не хватало, чтобы тот оказался… сыщиком.

Эта мысль испугала Горского.

– Кто вон та девушка? – незнакомец внезапно заинтересовался одиноко стоящей поодаль Лесей. В его взгляде мелькнуло удивление. Он рассматривал Лесю со все возрастающим интересом.

– Да практически никто… – с облегчением вздохнул Сергей, радуясь, что разговор свернул в сторону. – Мой тесть нашел ее у порогов. Она немая и немного не в себе… Не помнит, кто она, откуда. Лесей ее назвали уже в селе. Надо же как-то называть.

Сиур согласился: называть как-то надо.

– Что за пороги?

– Да река между камней течет, – говорят, остатки ледника или еще чего. Я сам только сегодня узнал об этой Лесе. Пороги далеко, за лесом, долго идти надо. Дед Илья с Иваном… тестем моим… как ушли туда недавно, так и пропали. Про похороны ничего не знают. Как им сообщить? Где искать? Теперь только ждать надо, пока вернутся.

Судя по тому, с какой натугой Горский выговаривал слово «тесть», было понятно, что он не в восторге от своей новой родни.

– Пусть умершей будет царствие небесное, а всем остальным здравие! Пусть мирно почивает и нас всех долго дожидает! – приговаривала баба Надя, обнося присутствующих водкой.

Алена помогала ей, держа поднос с гранеными стопками, наливая и подавая людям.

Сергей выпил и немного оттаял. Его взгляд потеплел, он расслабился, тиски настороженности и страха разжались. Это было весьма кстати.

«Горский, оказывается, любит выпить! Пьяный он будет гораздо откровеннее, – решил Сиур. – Нужно его оставить пока в покое. На поминках все получится удачнее. Много водки, хороший собеседник…»

– Оставит она нас в покое или нет? – раздраженно прервал его размышления Сергей.

– Ты о ком?

– Да так… – Сергей неопределенно махнул рукой в сторону ямы, которую быстро закапывали несколько крепких мужиков.

Он пожалел об опрометчивом высказывании, но слово вылетело – не поймаешь! Ему вдруг вспомнилось лицо в окне, которое появилось во время их с Богданом драки. Неужели это была она, баба Марфа? Она все видела и станет мстить за смерть своей внучки?

Он обхватил голову руками и побрел прочь.

…Очень скоро ты научишься распознавать источники силы. Ты сможешь использовать другие сущности… Они добровольно покорятся тебе. Никакие враги не смогут нанести тебе вред, если для того не настанет надлежащее время…

«Какое время?» – хотел спросить Сергей. Мысли и видения, в которые он погружался все чаще, часто обрывались на самом интересном месте.

…Зло – тоже часть Великого Плана, часть Игры, которое движет ее и помогает ей, хотя и делает это в полном неведении… – последнее, что мелькнуло в его растерянном уме.

Алена бросала на Сиура быстрые взгляды, гадала, что за человек появился на похоронах. Он ей тоже не понравился. Все вынюхивает, выведывает… ходит за Сергеем как тень. Сообразил, что, если тот напьется, язык за зубами не удержит!

Неужели Богдан не сдержал обещания и сообщил в милицию?

На поминках незнакомец уселся рядом с ее мужем. Алена с тревогой следила, как он наливает и наливает водку, а Сергей и рад стараться, пьет, словно водицу колодезную.

Люди выпивали, закусывали и понемногу расходились по домам. Столы, накрытые бабой Надей, ломились от еды. Мясо, птица, рыба, блины, мед, рис с маком и орехами, пироги – полное изобилие, чтобы все были довольны, особенно покойная. Что дочь ее не поскупилась, не ударила в грязь лицом перед соседями. Одно только нехорошо вышло – родных почти нет никого: Илья с Иваном на пороги подались, Лидушка в город уехала. Где она там остановилась? Не сыскать. Наверное, у подружки какой-нибудь. Кто ж этих подружек знает? Надо было расспросить ее перед отъездом, да уж больно скрытно да скоро собралась. Видно, свадьба Аленкина ее поразила в самое сердце…

– Видал, как народ разбежался? К гробу боялись подойти и на поминки мало кто остался. Марфа эта непростая была… По годам старуха, а выглядела молодой и здоровой. Она говорила мне, что жить ей один день осталось, а я не верил… – пьяно разглагольствовал Сергей.

Сиур с готовностью наливал, сам пил мало, – слушал, наблюдал. Интересная получалась картина: Горский и его жена явно чем-то напуганы, что-то скрывают. Похороны тут совершенно ни при чем, это ясно. Тогда в чем дело?

Расспросы о Корнилине ничего не дали. Сергей отвечал то, что было известно всем. Куда уехала Нина, он то ли не знал, то ли не хотел говорить.

– Артур тоже свою смерть предчувствовал, а я ему не верил. Больше надо людям верить! – заключил Горский после очередной рюмки. – К нему «черный человек» приходил, – прошептал он, наклоняясь к Сиуру. – Знаешь историю с «Реквиемом» Моцарта? Гений – он всегда в опасности!.. Всегда за ним кто-то охотится!..

– За Корнилиным охотились?

– Ну да. Во всяком случае, он так думал. И боялся. И Нина боялась, потому и уехала. Если ты его картины видел, то поймешь. Он мне одну подарил, «Царица Змей» называется. Вот это вещь! Раз увидишь, всю жизнь помнить будешь! А тут она еще в окно заглянула…

Сергей понял, что проговорился, и замолчал. Больше этому незнакомцу ничего не удастся у него выудить! Проклятие! Это все водка! Он прикусил язык и только пил, все больше мрачнея. Сиур тоже молчал, но не уходил, чувствуя, что искусствовед сказал далеко не все.

– Жарко здесь, – выдохнул Горский, рванув воротник модной рубашки. Хотел встать, покачнулся и рухнул обратно на стул.

«Хорош же ты, братец», – подумал Сиур и… застыл в изумлении.

На груди Сергея блеснул золотой медальон грубой работы. На медальоне был выбит знакомый Сиуру знак – квадрат, круг, треугольник, – изображенный в «Натюрморте с зеркалом». Из-за чего, собственно, его заинтересовал художник Артур Корнилин. Такой Знак неизменно присутствовал на всех вещах, из-за которых у людей происходили неприятности. Если можно назвать «неприятностью» то, что они расставались с жизнью.

Горский продолжал сидеть, словно в трансе, уставившись мутным взглядом в одну точку. Говорить ему сейчас что-либо было бесполезно.

– Можно я у вас заночую? – спросил Сиур у хозяйки. – Последняя электричка ушла, а на попутках я буду до утра добираться.

– Какая ночью езда? – согласилась заплаканная баба Надя. – Ложись в доме, мил человек… места вдоволь. Ты приятель Аленкиного мужа, что ль?

– Ага…

Горе и печальные хлопоты вымотали ее, сделали покладистой. Она постелила гостю на широкой деревянной кровати и тихо удалилась.

Сиур лежал, прислушиваясь к звукам за стенами, думал о Лесе, в который раз задаваясь вопросом, не галлюцинации ли у него, не плод ли воображения? Леся показалась ему похожей на девушку Элину, умершую несколько лет назад и до сих пор оплакиваемую[25] Алеша, друг Сиура и его коллега по работе, любил Элину. Он так и не простил себе ее гибели.

«Сказать ему или не сказать? – гадал Сиур. – А вдруг я ошибся? В конце концов, в мире полно похожих людей!»

Горский не помнил, как Алена помогла ему добраться до постели, раздела и уложила. Его затуманенное алкоголем сознание опускалось все ниже в темные глубины непостижимого…

– Видимый мир есть преходящая иллюзия, – нашептывал кто-то ему на ухо. – Только незримое остается вечным…

Он приподнял голову и увидел тело бабы Марфы, лежащее недалеко от него. Выходит, он упал, споткнувшись о корень дерева или ступеньку навеса?

Голова сильно болела, на затылке под волосами прощупывалась огромная шишка.

– Вот черт! Я здорово ударился…

Он попытался встать, но ничего не получилось: в глазах потемнело, по телу разлилась непреодолимая слабость. Показалось, что перед ним Даная, на которую обильным потоком проливается с небес золотой дождь…

– Откуда здесь Даная[26]? – подумал Сергей. – «Даная» висит в Эрмитаже. А та, настоящая… это было так давно… И потом, это же легенда, миф!

Наверное, у него галлюцинации от сильного ушиба.

Золотой дождь между тем становился ярче и гуще, он освещал все вокруг, превращаясь в нестерпимо сияющее облако над телом Данаи. Не может быть!.. Это тело бабы Марфы лежит там, распростертое на земле, мертвое и уже остывающее. Он прекрасно помнит, как наклонился, хотел проверить, дышит ли она… и в этот момент оступился…

Лежащее на земле тело вдруг поднялось в золотом сиянии, юное, с длинными черными волосами до земли, в голубом струящемся одеянии, облегающем девичью фигуру.

Ему хотелось смотреть – жадно, ненасытно… пожирать глазами это дивное существо!..

Золотой дождь все лился и лился с ночных небес, звезды и луна померкли перед ним. Изменчивое небесное золото приобрело вдруг форму мужского тела в белоснежной короткой тунике, сияющих доспехах и алом плаще. Будто белокурый Архангел сошел с картины Корнилина…

– Я ждал тебя слишком долго… – сказал он и обнял женщину.

– Кто-то должен был завершить начатое. Но теперь мы оба свободны – ты и я…

Она подошла к трупу старухи, наклонилась, сняла с мертвого пальца колечко с зеленым камешком, сверкнувшим, словно изумрудная искра.

– Хочу взять его с собой! – сказала она мужчине.

– Ты сохранила мое кольцо?

Золотой дождь обратился в мощный свет, падающий с черного бездонного неба. Двое, не разнимая рук, шагнули внутрь нестерпимо горящего сияния и исчезли…

Утром следующего дня, несмотря на хмурую погоду, поднялись рано. Баба Надя растопила печку, хлопотала на кухне, откуда по всему дому разносились запахи пирожков и тушеного мяса. Есть особенно никому не хотелось – слишком много выпили вчера, да и настроение к тому не располагало. Алена принесла самовар. Пили крепко заваренный чай, холодный рассол. Разговор не клеился.

Горский прятал глаза, нервно кривил красивые губы.

Сиур незаметно рассматривал молодых. Не похоже, чтобы они страстно любили друг друга. Сергей на жену вообще не глядит. Ему на все наплевать. Что же его так гнетет? Вчера на поминках он основательно перебрал: руки дрожат, на лбу испарина…

Горский и в самом деле чувствовал себя не в своей тарелке. Он не побрился, натянул мятую рубашку.

– Жарко! Здесь ужасно жарко, – он расстегнул воротник, но легче не стало.

Хмельной сон выбил его из колеи. «Видел ли я на самом деле двух призраков? – спрашивал себя Горский. – Или мне почудилось?»

Баба Надя позвала Алену мыть посуду после поминок. Гора тарелок ждала своего часа.

– Выйдем во двор! – предложил Сиур. Медальон на груди Горского не предвещал хорошего. Пожалуй, стоит предупредить молодоженов о возможной опасности.

Сергей не стал возражать. Его мутило, голова раскалывалась. Мужчины сели на скамейку под деревом. С голых веток падали капли росы.

– Куришь? – Сиур протянул Горскому сигареты.

– Давай…

Они молча закурили. В саду стоял туман. Палая листва пахла сыростью.

– Откуда у тебя эта вещица? – небрежно спросил гость, кивнув на подвеску.

Сергей разозлился. Хотел резко ответить, но передумал. Флорентийский амулет привлекал внимание, – ничего удивительного, что приезжий интересуется.

– Купил…

– Где?

– Там больше таких нет, – усмехнулся Горский.

– Я ведь не из любопытства спрашиваю, – настаивал Сиур. – Предупредить хочу. Штуковина эта опасная.

– В каком смысле? Краденая, думаешь? Или в розыске? Быть того не может. Я ее из-за границы привез! Ясно?

– Вполне. Ты не горячись, – примирительно сказал Сиур. – Я тебя не пугаю, а ставлю в известность, что медальон может принести неприятности. Берегись… и жену свою береги. Мало ли что?..

– Ты кто такой? – спохватился Горский. – Почему я тебе верить должен? – он вдруг вспомнил, что Корнилин говорил ему о медальоне то же самое.

– Это твое дело. – Сиур затушил недокуренную сигарету. – Можешь не верить. Я сейчас уезжаю, и так задержался дольше, чем рассчитывал. А ты думай, – он достал из кармана визитку с телефонами «Зодиака», протянул Горскому. – Позвони, если вдруг понадоблюсь.

Сергей взял карточку.

– Так ты из Москвы?

– Да. Если что-то случится, звони. Чем смогу, помогу.

– Не каркай!

Горский три раза сплюнул и постучал по дереву.

Сиур попрощался, поблагодарил бабу Надю за гостеприимство и отправился к соседу, с которым вчера договорился, что тот отвезет его на машине на станцию. По дороге он мысленно подводил итоги своей поездки. Они были неутешительны…

* * *

О, Флоренция! Дитя восторга и грусти о безвозвратно ушедшем!

Луиджи любил этот дивный город, его оливковые рощи, фонтаны, дворцы и площади. Здесь под сенью благоуханных садов жили красавицы, философы, рыцари, художники и поэты, купцы, банкиры, воины, монахи, богатые сеньоры и беззаботные бродяги. Все они были пациентами Луиджи…

– Врач прежде всего должен отрешиться от мысли, что он имеет дело с материей. Ты меня слушаешь, Манфред?

Манфред опомнился. Сегодня он намеревался внимательно слушать наставника, помогать ему в опытах по алхимии, приготовить по рецептам несколько мазей, – словом, трудиться не покладая рук. Как получилось, что он задумался об Антонии?..

– Я немного задумался…

Луиджи догадывался, о ком задумался Манфред. О сеньоре Альбицци, без сомнения.

– Встряхнись! – Луиджи продолжил объяснения: – В природе все живое: минералы и камни, вода и даже огонь и ветер наделены крупицами жизни…

Манфред с трудом заставлял себя слушать. Мысли его стремились к Антонии…

– Сегодня мне почему-то трудно сосредоточиться.

– Вижу, – беззлобно кивнул Луиджи. – Медицина и алхимия – никудышные соперницы для прекрасной Антонии!

– Ты прав. – Манфред опустил голову. – Прости, я не знаю, что творится со мною! Я живу, словно во мгле. Я не знал любви и жил спокойно, наслаждаясь красотами этого города, знаниями, которые ты давал мне, книгами в твоей библиотеке. То, что меня радовало, стало теперь немило. Я весь горю и не могу передохнуть ни одного мгновения! Антония – источник моих мучений, день и ночь предо мною только она… И где бы я ни был, мое сердце рвется к ней!

– Магический круг.

– Что ты сказал?

Луиджи засмеялся:

– Любовь – это магический круг. Войти в него означает войти в начало времен… или «время снов» – недоступное и сокровенное. Ибо любовь – это тайна любящих. Только сердце может говорить о любви, не разум. Ее законы неписаны, и не родился еще тот, кто мог бы судить ее. В магическом кругу Боги воссоединяются с Богами…

– Я не понимаю, Луиджи, – растерялся Манфред.

– Кстати, как здоровье господина Маттео?

– Не очень…

– Ему помогают наши бальзамы?

Манфред пожал плечами. Было непонятно, почему болезнь сеньора Альбицци, с которой почти удалось справиться, вдруг снова обострилась.

– Луиджи, а ты когда-нибудь бывал в левом крыле палаццо, в самом конце коридора?

Молодой человек не собирался спрашивать ничего подобного. Слова сами вырвались из его уст.

– Нет. Зачем? Комнаты больного в другой половине.

– А… ничего странного ты не замечал?

– Странного? – Луиджи подозрительно уставился на Манфреда.

– Ну… – молодой человек замялся. – Никого там не встречал?

– Послушай, мой юный друг, я туда хожу лечить больного, а не на свидания! С кем я, по-твоему, могу там встречаться? Разве что с мышами. Куда ты клонишь? Выражай свои мысли ясно.

– Я и сам не знаю…

– Не выдумывай. Ты что, забавляешься, задавая мне бестолковые вопросы? Чем вызван твой интерес? Отвечай.

– Антония боится…

Это сообщение не удивило Луиджи. Живя рядом с таким монстром, как сеньор Маттео, любая женщина заработала бы себе нервную горячку. У прелестной Антонии наверняка есть множество поводов бояться своего супруга.

– Она боится не мужа, – возразил Манфред. – Ей просто страшно… В темноте по коридорам кто-то ходит.

– Это игра воображения. Скука, плохой сон, вот и…

– Нет, Луиджи! Во дворце действительно происходит что-то странное. В том самом коридоре, о котором я говорю, есть закрытая комната, куда никому не разрешается входить. Под страхом смерти!

– В самом деле? Сеньор Маттео невероятно скуп и не хочет тратить деньги на содержание палаццо. Во дворце полно закрытых помещений, которыми не пользуются, но ничего странного или тем более зловещего я в этом не вижу.

Манфред согласился с доводами учителя, но в глубине его души затаились опасения. Что-то в палаццо Альбицци было не так. Он разузнает больше о ночных посетителях и закрытой комнате. В конце концов, там живет Антония, и о ней больше некому позаботиться, кроме него…

* * *

Горские вернулись в город. Алена впервые после замужества появилась в театральной студии, и ее не узнали. Она похудела, осунулась, веселый взгляд потух.

Богдан ходил сам не свой, сторонился Алены и переживал свое горе в одиночестве. Он перестал посещать актерские вечеринки. К себе никого не приглашал, на шутки не реагировал, много курил и почти ничего не ел. Его жизнь стала похожа на застывший черно-белый кадр: из нее исчезли звук, цвет, движение и мечты.

Сергей забросил дела, пил, грубил Алене, вечерами возвращался пьяным до невменяемости, заваливался спать одетым, немытым. Утром кое-как просыпался, и все начиналось сначала.

Алена плакала, устраивала скандалы, требовала денег и внимания, но супруг ее не слышал. Однажды он чуть не избил ее, разыскивая медальон, который носил, не снимая. Куда он мог деться? Алена обыскала всю квартиру и совершенно случайно наткнулась на злосчастную подвеску. Наверное, Сергей сам уронил ее в собственный ботинок, когда в очередной раз явился вдрызг пьяным, перевернул вешалку и упал, пытаясь разуться. Это переполнило чашу терпения, и Алена… позвонила Богдану…

Глава 12

В маленьком уютном кафе стоял полумрак, пахло горячим шоколадом, почти все столики были заняты. Алена нашла свободный, сняла плащ и села. Богдана еще не было. Не то чтобы он опаздывал, просто она пришла раньше. Занятия в студии закончились, а домой идти не хотелось. Муж ежедневно напивался, в лучшем случае валился в постель и засыпал, а в худшем устраивал безобразные сцены.

– Грустите, девушка?

Мужчина в черной рубашке и брюках остановился у столика. На его бледном, чисто выбритом лице выделялись водянистые глаза, волосы были собраны сзади в хвост.

Алена решила не отвечать. Такой «объект» ее не интересует.

«Зря стараешься!» – подумала она, равнодушно скользнув взглядом по некстати подвернувшемуся поклоннику.

– Можно мне составить компанию такой красивой женщине?

Обладатель водянистых глаз не собирался быстро сдаваться. Алена посмотрела на часы: до прихода Богдана оставалось много времени. Не скучать же ей в одиночестве?

– Садитесь, – милостиво разрешила она. – Только ненадолго. Я жду знакомого.

Человек в черном удовлетворенно улыбнулся и присел на краешек стула. Его бледность и пристальный настойчивый взгляд вызывали неприязнь. Алена никогда не видела таких глаз – прозрачных и вместе с тем пронизывающих насквозь.

– Меня зовут Азарий. Вот моя визитка, – он протянул ей через стол глянцевую черную карточку, на которой золотыми буквами было оттиснуто: Азарий Ерофеев, экстрасенс, маг и астролог.

Алена взяла визитку, небрежно бросила в сумочку. Вид у собеседника был непрезентабельный, совершенно не соответствующий тому, чем он занимался. Ну что это за маг? Словом, проблема с имиджем…

Собеседник бубнил что-то о планетах, знаках зодиака, гороскопах и между прочим сделал неплохой заказ – мороженое с фруктами, коктейль, шоколадный торт и кофе.

– Даме коньяк? – галантно поинтересовался он, не переставая сверлить Алену взглядом.

– Пожалуй… не откажусь.

Ей вдруг захотелось выпить. Напиться, как Сергей, чтобы ничего не помнить, не чувствовать.

– Алкоголь предназначен не для этого, – угадал ее мысли Азарий.

– А для чего? – удивилась Алена и подумала: «Может, он вправду экстрасенс?»

– Для удовольствия. Чтобы чуть кружилась голова, а на сердце появилась приятная легкость.

– Вряд ли у меня это сегодня получится…

– Вы чем-то озабочены, – криво улыбнулся экстрасенс. – Семейная жизнь не удалась?

– Совсем не удалась…

Алене хотелось заплакать, но было неудобно перед этим «магом» распуститься до такой степени.

Его вопрос задел ее, разбередил душу, вызвал потребность выплеснуть наружу боль и горечь. Наверное, именно для этого она и позвонила Богдану. Перед ним она могла позволить себе выплакаться, излить свое отчаяние, вывернуть наизнанку сокровенные уголки души.

– Может, я могу помочь? – спросил Азарий, наливая ей коньяк.

Он заказал целую бутылку, чем вызвал ее одобрение: не жадный. Это качество она в мужчинах ценила, посему немного смягчилась. Выпитое частично примирило ее с миром и этим человеком с водянистыми глазами. Он уже не казался ей странным, располагал к себе. Они поговорят и разойдутся в разные стороны навсегда, как случайные попутчики в купе поезда дальнего следования. Почему не рассказать ему все?

«Стоп! – остановила она себя. – Все нельзя рассказывать никому. А про отношения с Сергеем можно. Вдруг Азарий и правда поможет? Все-таки маг!»

Она пожаловалась, что супруг пьет беспробудно, денег не дает, закатывает скандалы, не замечает ее как женщину…

Экстрасенс слушал внимательно, не перебивал, не задавал вопросов и только в конце поинтересовался, не появлялась ли у мужа новая вещь – чей-нибудь подарок или собственное приобретение?

Алена задумалась. Конечно, на свадьбу им кое-что подарили, но…

– Вещь должна быть необычная, нерядовая, – подсказал Азарий.

Из необычных вещей у Сергея были только картины Артура и еще, пожалуй, круглая золотая подвеска на цепочке. Но медальон у него давно. Правда, раздоры чаще всего провоцирует именно медальон. Супруг его теряет, потом ищет и просто сатанеет, когда подозревает, что амулет пропал. А виноватой, как всегда, оказывается Алена. За что он ее так ненавидит?

– Не знаю, ничего такого нет, – сказала Алена. Почему-то язык не повернулся заявить про картины, а медальон, скорее всего, ни при чем.

– Хорошо. Давайте я сам попробую определить, что это за вещь, я же маг как-никак!

Азарий засмеялся, но смех его звучал неестественно, фальшиво. Он велел Алене снять обручальное кольцо и положить ему на левую руку, закрыл глаза и замер без движения.

– Вижу золотое украшение, – медленно промолвил он. – Похожее на медальон. Это вещь вашего мужа?

– Да…

Алена не ожидала такого результата. Азарий казался ей смешным и бестолковым клоуном с противными глазами. Но вот «увидел» же он подвеску! Значит, не зря называет себя магом.

– Именно эта вещь принесла несчастье в ваш дом. Вам необходимо от нее избавиться, и как можно скорее.

– Да вы что? Сергей скорее даст убить себя, чем расстанется с медальоном! Он словно помешанный из-за этой дряни!

– Ваши слова лишь подтверждают то, что вещь нужно убрать из вашей квартиры. И так, чтобы супруг не знал, куда она делась.

– Нет, что вы, я не смогу! И потом, амулет же золотой, цепочка толстая, – он денег стоит!

– Если дело в деньгах, – настаивал Азарий, – я могу найти покупателя, который даст хорошую цену. А вам двойная польза: и любовь мужа к вам вернется, и деньги получите. Подумайте! Визитка моя у вас, если решитесь, звоните…

Алена неопределенно пожала плечами. Экстрасенс поднялся, положил на столик крупную купюру и попрощался.

Богдан подошел к столику буквально через пару минут, извинился за опоздание. Оказалось, что такси, в котором он ехал, остановил гаишник, привязался к чему-то и не отпускал водителя.

Они засиделись в кафе допоздна. Алена плакала и курила, а Богдан в глубине души был счастлив. Он так и знал, что Сергей не пара Алене, – он ее не любит. И ничего хорошего из такого брака не получится. А значит, у него, Богдана, есть шанс, и какой!

Злость на Горского у него прошла, а любовь к Алене стала еще сильнее. Теперь к тому же их связывала общая страшная тайна, и они все должны быть заодно.

Алена упивалась вниманием, которое оказывал ей Богдан, потихоньку успокаивалась. Про экстрасенса она уже забыла. Его слова показались несерьезными, и она решила, что не будет осложнять и без того трудные отношения с мужем. Если продать медальон, то вряд ли их любовь от этого станет крепче…

Дома ее ждало неприятное известие: письмо из деревни, от бабы Нади.

Письмо было полно возмущения и беспокойства по поводу исчезновения Лиды. Как внучка допустила себя до такого позора: жить где попало и с кем попало, от домашних скрываться, не давать о себе знать? Где видано, чтобы девка из дому подалась невесть куда? И ни весточки, ни привета! На нее это не похоже.

Между строк Алена читала невысказанный упрек: мол, всему причиной – ее поспешная свадьба. Ей бы досталось от бабы Нади на орехи, да ту подкосила скоропостижная смерть матери. Не до Аленки стало, не до семейных разборок…

Далее баба Надя сообщала, что вернулся с порогов дед Илья, один, без Ивана, узнал о смерти Марфы и сразу слег. Болезнь его известная: сердечная тоска по любимой супруге. Он еще на реке почуял неладное, бросил все и отправился домой. Только поздно уже, – на похороны опоздал. Ивана звал с собой, да тот наотрез отказался, остался на реке. Когда придет? Бог весть! Кто ж Лидку, окаянную девку, искать будет? Отцу родному наплевать, он, видите ли, с «духами реки» ведет беседы, а дочь родная от рук отбилась! «Что же делать? – спрашивала баба Надя. – От людей стыдно, приходится глаза прятать, когда по селу идешь. Уж не заявить ли в милицию?»

Напоследок она слезно просила Алену с мужем посодействовать в розысках Лиды и отправить ту домой немедленно. Не то придется самой бабе Наде взяться за дело, тогда Лидке не поздоровится!

Алену охватила паника. Что, если баба Надя действительно заявит в милицию? Надо ее успокоить, что-то придумать, хотя бы на время. А там… видно будет…

Сергей прочитал письмо и сразу полез в холодильник за водкой.

– Уезжать надо! – заключил он. – И как можно скорее!

– Куда? – Алена нервно кусала губы, злилась.

– На «кудыкину» гору! – так же зло ответил Горский.

Между ними разгорелся очередной скандал, полный взаимных претензий и ненависти.

Алена рыдала, ее особенно оскорбляло то, что Сергей совершенно перестал замечать в ней женщину. В постели он демонстративно отворачивался в другую сторону или вообще уходил спать на диван в гостиной.

Она решила переспать с Богданом, чтобы немного притушить пожирающее пламя желания. Заодно и отомстить мужу. Но из этой затеи ничего не вышло. Близость с Богданом не дала ей вожделенного удовлетворения, – это было что-то безвкусное, безликое, не затронувшее ни души, ни тела. Богдан был на вершине блаженства, а ей хотелось его убить.

Придя домой, она бросилась на кровать, колотя кулаками подушку и завывая без слез, как раненая волчица. Сергей, Богдан, Лида, Марфа, весь мир – все против нее! Она металась по квартире, как зверь в клетке, из которой нет выхода.

Архангел с картины волнующе улыбался, соблазняя мощной грудью, широкими плечами, вызывая у нее нестерпимую потребность близости с мужчиной, который утолил бы жар ее плоти. Пресные ласки ее не устраивали. Она ощущала себя как сплошную открытую рану, кровоточащую, источающую боль и ярость неразделенной любовной жажды…

Проплакав до вечера, она с опухшим от слез лицом встретила Сергея, который, как всегда, явился за полночь, нетрезвый и раздраженный. Прошел на кухню, не раздеваясь, в грязных туфлях, потребовал ужин.

– Иди хоть помойся, – вздохнула Алена.

– А что, такой, как есть, уже не нравлюсь? – язвительно спросил он. – Откуда сия аристократическая брезгливость, мадам? Уж не из деревни ли Гусиный Помет? Ведь это, кажется, ваше родовое гнездо? Верно?

– Замолчи! – не выдержала Алена. – Посмотри на себя! Во что ты превратился?!

– Ну, не без твоей помощи! Ты же так старалась, так хотела заполучить делового и светского мужа в постельку! Вот он я! Чем же ты недовольна? – он пьяно захохотал, закатываясь и чуть не падая со стула. – Чего скривилась? Что, не рада такой жизни? Но ведь ты сама этого хотела?

– Я не этого хотела!

– Ах, ну да! Как я мог забыть?! Ты мечтала стать звездой! Театры, поклонники, цветы, захлебывающиеся от восторга зрители! Ты бы на себя посмотрела… примадонна чухонская! С тобой же поговорить не о чем! Как рот откроешь, – так спасайся, кто может!

Алене захотелось его ударить чем попало – утюгом, сковородкой, – только бы он замолчал. Она выбежала из кухни, глотая слезы, включила телевизор на всю громкость и уставилась на экран, ничего не видя, не понимая.

Сергей гремел посудой, потом хлопнул дверью ванной, пустил воду. Через час, мокрый после душа, злой, он явился с вопросом:

– Ты куда, тварь, медальон дела?

– Я не брала, сам ищи! Может, пропил? Или дружки сняли?

– Ты глупости не болтай, – испугался Горский. – Я его перед тем, как мыться, на полку у зеркала положил…

– Так, может, это вчера было? Или позавчера? Разве ты что-то помнишь? Как ты еще не забыл свое имя и адрес?

Сергей взбесился. Он схватил Алену за плечи и начал остервенело трясти, мотая из стороны в сторону. Она завизжала от обиды и испуга, пытаясь вырваться.

– Убью, тварь! Куда дела медальон? Говори! Это ты мне назло сделала, гадина!

Алене, наконец, удалось вырваться. Она метнулась в спальню и закрылась там, слыша, как муж переворачивает все в квартире в поисках золотой подвески. Когда он немного остыл и угомонился, Алена на цыпочках прошла в ванную, – медальона там не было. Она обыскала все, что могла, но безрезультатно.

«Как с цепи сорвался! – думала она о муже. – Дрожит над проклятой подвеской, будто от этого зависит его жизнь. Он был готов меня убить!.. Господи! А вдруг экстрасенс прав и все наши беды приносит амулет? Тогда нужно от него избавиться во что бы то ни стало!»

Сергей давно храпел на диване, а она методично выдвигала ящики, заглядывала в шкафы, на антресоли, под кровать, рылась на полках, – медальон как в воду канул.

Неприятная вещь. И по виду, и по тому, как она влияет на Сергея. Почему подвеска время от времени куда-то исчезает? А потом появляется, будто ей надоело прятаться?

– Что за ерунда! – оборвала себя Алена. – Сумасшествие…

Ей захотелось выпить. В холодильнике еще оставался купленный Сергеем коньяк. Алена потянулась за бутылкой и не поверила своим глазам. На полочке для яиц лежал… «флорентийский медальон», как называл его Горский. Алена крепко зажмурилась, задержала дыхание, посчитала с десяти до одного и открыла глаза. Медальон лежал на том же месте, как ни в чем не бывало.

– Проклятый идиот! – пробормотала она. – Напился до чертиков и сам положил сюда подвеску. Разве догадаешься, что она здесь? Сволочь! Нет, я ему этого не спущу! Теперь я точно избавлюсь от амулета, ему на зло! Пусть поищет! Будет знать, как распускать руки!

Слезы ее высохли, в голове начал складываться план мести. Окончательный вариант плана был почти готов, когда зазвонил телефон. Алена так глубоко задумалась, что подскочила от неожиданности.

Она подняла трубку. На том конце молчали.

– Алло! Алло! Я слушаю… – Алене было сейчас не до шуток. – Говорите! Какого черта?!..

Она швырнула трубку на стол. Кто-то балуется, или связь оборвалась. Обычное дело. Почему же ее трясет, будто она стоит раздетая на морозе? Это все нервы!

Телефон опять зазвонил. И снова на том конце молчали. Алена тоже молчала. Ей надоело слушать чужое дыхание. Она положила трубку, на этот раз не спеша и аккуратно…

Вадим не мог найти себе места после того, как побывал у Никиты. Вид счастливой взаимной любви вызвал у него глухую тоску.

Ночами снилась Евлалия, она кланялась под аплодисменты публики, подойдя к самому краю сцены, сияя глазами и чуть наклонив прелестную головку. Она была в костюме Маргариты Готье[27], с чахоточным румянцем на высоких скулах, с приоткрытыми, блестящими от грима губами. Ее засыпают цветами, к некоторым букетам лентами привязаны письма. Он знает, что в этих письмах! Признания в страстной и безнадежной любви, вопли истерзанных душ…

Что ты делаешь с ними, Евлалия? Что ты делаешь со мной? Отпусти меня! Нет, не отпускай. Не отпускай!.. Пусть наша с тобой драма длится вечно. Я согласен, Евлалия! Ты меня слышишь?.. Властвуй же надо мною безраздельно! Я благословляю свой сладостный и жуткий плен…

Вадим бродил по Москве, по засыпанным багряной листвой бульварам. На чугунных оградах сидели голуби, ветер гнал по небу дождевые тучи. Его не покидало ощущение, что за ним по пятам крадется смерть, дышит в затылок ледяным холодом. Слежки он не заметил, но вожделенного покоя не было. Он решил съездить в Харьков, пожить у брата. Если повезет, удастся что-то разузнать об Артуре Корнилине и его натурщице, которая так похожа на Евлалию. Может быть, она существует не только в воображении художника.

Он понимал, что обманывает себя. Но ложь порой невыразимо заманчива…

Вадим приехал в Харьков вечерним поездом. Сам воздух этого города был для него наполнен тлением, запахом еловых веток, разрытой земли… Здесь лежит Евлалия. Навеки скрыто от любопытных взоров ее прекрасное лицо. Теперь она приходит к нему только в снах, тяжелых и тесных, как ее последнее пристанище. Вадим сжал зубы от очередного приступа головной боли…

Ноги сами понесли его к дому Артура Корнилина. К ночи улицы опустели, все затихло. Холодный ветер одиноко гулял в подворотнях. Дом художника окружал высокий деревянный забор, за которым раскинулся голый дикий сад. Вадим ловко перебрался через забор, скользнул вдоль стены дома. Все окна были темными.

Вадим прикинул, где расположена мастерская, и повернул за угол. Ему хотелось побывать именно в мастерской. Там художник творил, там оживали рожденные его талантом образы…

Одно из окон оказалось слегка приоткрытым. Вадим потянул створку и бесшумно проник внутрь. Чутье не подвело: это действительно мастерская, пахнет красками, пыльными холстами, деревом… Под ногами что-то хрустнуло. Незваный гость быстро привык к темноте, осмотрелся, достал карманный фонарик.

Окна мастерской были занавешены плотными зелеными шторами. Вадим позаботился, чтобы не осталось ни малейшей щелочки, и только после этого зажег фонарь.

В опустевшем помещении валялись разбросанные куски картона, пустые тюбики, мелки, осколки гипса, карандаши, подрамники, сваленные в кучи тряпки, покосившаяся этажерка в углу. На низком овальном столике, покрытом толстым слоем пыли, – керосиновая лампа. У стены стоял железный стеллаж с хламом на полках. Второй лежал на полу…

Вадим потрогал рукой его углы. Острые. Луч фонаря выхватил глубокие дыры в стене. Оказывается, стеллаж был закреплен, и довольно прочно.

– Хм!..

Внезапный приступ мигрени заставил Вадима опуститься на грязную табуретку. Удивительно, как за короткое время помещение, служившее художнику мастерской, превратилось в чулан, набитый ненужным скарбом. Это была последняя здравая мысль, которую он успел подумать. Сознание заволокло мутным туманом, к горлу подступила тошнота, в ушах зазвенело. Перед глазами заполыхали огненные круги…

Вадим провалился в черноту, но черноту эту наполняли болезненные картины. Вдруг все, что произошло здесь с Артуром Корнилиным, предстало перед ним вполне отчетливым видением…

Художник рисует что-то углем на картоне. Он взвинчен. То и дело оглядывается, нервно вздрагивает. Вот он подошел, закрыл окно. Подкрутил фитилек керосиновой лампы так, чтобы она ярче светила… Как будто нельзя просто включить электричество. Причуды творческой натуры! Что это? В самом темном углу мастерской кто-то стоит?.. Контуры фигуры размыты, лица не разглядеть. Корнилин ничего не замечает… Вдруг вскакивает, в страхе смотрит в тот самый угол, закрывается руками, трясется, пятится назад, как раз к злополучному стеллажу… И тут происходит самое невероятное из всего, что доводилось видеть человеку, ремеслом которого было убийство по заказу. Стеллаж как бы сам по себе, со страшной силой вырывая с грохотом и пылью крепления, соскакивает со стены и падает на Корнилина. Тот и пикнуть не успел, как металлический угол с хрустом сломал его височную кость…

Богдан удивился и обрадовался. Он вернулся из театра и застал на кухне Вадима, похудевшего и небритого. Братья любили друг друга и, хотя виделись крайне редко, понимали друг друга без слов. Им никогда не было скучно вместе.

– Давай выпьем за встречу. Я приготовил жаркое с грибами, твое любимое, – Вадим уже накрыл стол. У него были ключи от квартиры, так что к приходу брата он успел приготовить ужин и даже вздремнуть пару часов.

– Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! Надоела Москва?

Вадим молча разливал коньяк.

– Я тебя не стесню?

– Что ты! Живи, сколько захочется.

– Я бы не хотел, чтобы меня видели, – попросил Вадим.

– Ко мне никто не ходит… – Богдан замялся. – Только Алена, и то не часто. Она тебя не знает. Скажу, что приятель гостит. Можешь даже из комнаты не выходить.

Братья никогда не задавали друг другу лишних вопросов. Так у них было заведено с детства. Договор свято выполнялся, и это устраивало обоих.

– Сегодня она придет?

– Не знаю… Она позвонит, если захочет прийти.

– Тогда давай ужинать.

Алена позвонила, когда они пили кофе. Вадим отправился спать, а Богдан вышел курить на балкон.

Каблучки Алены гулко стучали на пустынной улице. Богдан поспешил к двери: нужно встретить Аленушку, в подъезде наверняка темно.

Он помог ей раздеться, расстегнул сапоги, поцеловал ногу выше коленки.

– Хочешь кофе с коньяком?

– Да…

Алена вся дрожала.

– Что с тобой? Замерзла? Идем на кухню.

Он достал шоколадные конфеты, вафли и сливки. Алена любила сладкое. Сегодня она была сама не своя, на конфеты даже не взглянула…

– Принеси плед! – попросила девушка. – У меня зуб на зуб не попадает.

Богдан накинул плед ей на плечи, обнял, согревая своим телом. Алена закрыла глаза, из-под ресниц выползли две слезинки и медленно потекли по бледным щекам.

– Что случилось, Аленушка?

– Богдан, я не понимаю, что происходит. Я боюсь!

– Он тебе угрожает? – Богдан имел в виду Горского.

– Нет… То есть да. Но это не то, что ты думаешь. Нам третий день кто-то звонит по домашнему телефону и молчит. Я сначала злилась, а потом испугалась. Сергея целый день нет дома, приходит он поздно, сразу ложится спать. Мне жутко одной…

– А когда звонят?

– В разное время. И днем, и вечером. Но чаще днем. Я чувствую, как кто-то дышит в трубку…

– Ты преувеличиваешь. Съешь конфетку.

– Выслушай же меня! – Алена отодвинула в сторону коробку с конфетами. – Это серьезно! Сначала я решила, что кто-то развлекается, а потом… что это звонит любовница Сергея. Она нарочно донимает меня. Молчит слишком долго!.. Один раз я минут двадцать слушала, и она все время молчала. У меня первой нервы не выдержали…

– Ты запомнила номер?

– Наш телефон номера не определяет. Сергей новый покупать не хочет… говорит, что скоро уедет во Францию, а мне и такой сойдет…

Богдан подавил счастливую улыбку. Горский не собирается брать с собой Алену! Отлично.

– Ты уверена, что звонит женщина? Тем более любовница твоего супруга?

– В том-то и дело, что нет. Один раз вечером Сергей взял трубку, но тот, кто звонит, тоже молчал. Я это поняла, потому что муж ругался и подозрительно на меня поглядывал. Он, наверное, решил, что это ты мне звонишь. В общем, мы подозреваем друг друга!

– И оба не правы…

– Вчера Сергей явился домой около полуночи, на нем лица не было. Я его никогда таким не видела. Он даже протрезвел. Спросил, не видела ли я чего. А что я могла видеть? Я же дома сидела.

– Аленушка! – Богдан гладил ее по голове, как ребенка. – Не волнуйся. Это все твои фантазии… Ничего страшного нет ни в телефонных звонках, ни в поведении Сергея. Он просто алкоголик, негодяй! Но и только.

– Как же медальон?

– Какой медальон?

– У Сергея есть золотой медальон, он его носит не снимая, дрожит над ним, как наседка над яйцами. А тот все время прячется.

– Кто прячется?

– Медальон!

Богдан с сомнением покачал головой.

– Я знала, что ты мне не поверишь! Но медальон все время то пропадает, то находится. Один раз в обуви нашелся, а недавно… в холодильнике. Представляешь?

Алена чуть не плакала, а Богдан с трудом сохранял невозмутимость. Ему вдруг стало смешно. До чего может довести человека семейная жизнь!

– Аленушка…

– Не говори со мной таким тоном! – взвизгнула Алена. – Как будто я больная! Я думала, ты мне поможешь, а ты…

– Конечно, я помогу тебе. Я тебе верю. – Богдан решил с ней не спорить. – Мне ты можешь рассказывать все, что угодно. Я же люблю тебя! Я для тебя все, что хочешь, сделаю…

– Я… ужасно боюсь. Происходит что-то страшное. Я не могу тебе объяснить…У меня предчувствие беды! Богдан… я могу на тебя рассчитывать?

– Во всем и всегда.

– И ты не будешь считать меня чокнутой?

– Конечно, нет! – он вдруг понял, что Алена не выдумывает, она действительно чего-то боится.

– Тогда… я тебе расскажу. Вчера я допоздна ждала Сергея. Ужин остыл, а я задремала у телевизора. Сквозь сон услышала звонок в дверь, слабенький такой, робкий. Думаю, не пойду открывать. Может, показалось? Или приснилось? Больше в дверь не звонили, но я никак не могла успокоиться. Покрутилась с боку на бок, думаю: вдруг это Сергей пришел пьяный, упал, к звонку дотянуться не может?

Алена замолчала, ей не хватало воздуха, в горле пересохло. Руки она стиснула так, что побелели суставы.

– Ну… подошла я, посмотрела в глазок, а там… На лестничной клетке темновато, лампочка горит только этажом выше, видно плохо, и… мне показалось, что за дверью стоит…

– Кто?

– Лида…

Все краски с Алениного лица отхлынули, губы задрожали.

– Этого не может быть! – твердо заявил Богдан. – Лида мертва, она там, в лесу.

Он плеснул в стакан воды и протянул Алене.

– Выпей. Что за жуткие фантазии?

– Это была она, клянусь… – простонала Алена. – Я отскочила от двери, побежала в комнату, начала молиться. В замке что-то заскреблось, но никакие силы не смогли бы заставить меня вернуться и посмотреть еще раз. У нее было такое лицо… белое, как лунный камень. Ее любимый камень…

– Да нет же. Ты встала спросонья, на лестнице было темно, и…

– Я знала, что ты мне не поверишь, – сказала Алена обреченно. – Сергей бы тоже не поверил, поэтому я ничего ему не говорила. Зачем? – Тут какая-то важная мысль пришла ей на ум. – Послушай, он пришел почти сразу после этого! Может, он скребся, не мог попасть ключом в замочную скважину? – Алена задумалась. – Он тоже был напуган.

– Кто? Сергей? Он просто был пьян… не мог открыть дверь. Если бы он что-то увидел, то разве не сказал бы тебе?

– Я же ему не сказала…

– Это только догадки… Лида мертва.

Богдан долго уговаривал Алену и объяснял ей, что все страхи от нервов и болезненного воображения.

Он вызвал такси и проводил ее до машины. Алена на грани срыва, и довел ее до такого состояния подлец Горский. Разобраться бы с ним по-мужски. Да нельзя… Теперь они связаны одной ниточкой. Может, посоветоваться с Вадимом? Но тогда придется выкладывать всю правду…

…Путь Великого Закона нелегок и полон испытаний. Одинокий странник, скитающийся по безводной и раскаленной пустыне, оказывается в безнадежной ситуации. Он повешен, болтается между небом и землей, и теперь он еще более одинок… Где же крылья Гора[28], которые унесут его ввысь?..

Обрети прозрение, и ты преодолеешь любые напасти…

Сергей проснулся. В комнате было темно. Голова болела, все тело ныло, как побитое. Его что-то испугало вчера… Или это алкогольный бред?

Он поплелся на кухню, выпил воды. За окном стояла осенняя ночь, полная холода и одиночества.

«Что же я видел вчера, возвращаясь домой? – Сергей напрягал свою память изо всех сил: он шел пьяный, ничего не замечая вокруг, и только в подъезде его как будто толкнуло… Быть этого не может! Кто сидел там, на лавочке, когда я проходил мимо? Жуткое белое лицо на фоне голых веток…»

Это галлюцинации. Точно. Пора прекращать ежедневные возлияния.

Он вспомнил, как, стараясь унять бешеный стук сердца, преодолел оцепенение и выглянул из подъезда. На скамейке никого не было.

«Показалось! Господи, спаси и сохрани! – пробормотал он с облегчением давно забытые слова. – Что со мной? Брошу пить! Сегодня же! Больше ни капли…»

Он никак не мог открыть замок: руки ходили ходуном, колени дрожали. Мысль о том, чтобы позвонить, со страху даже не пришла ему в голову. С трудом справившись с дверью, он ввалился в прихожую. Света не было, Алена не вышла навстречу. Чертыхаясь и проклиная все на свете, Сергей прошлепал на кухню. Хотелось выпить чего-то горячего, чая или кофе.

– Алена! – позвал он заплетающимся от пережитого ужаса языком. – Чумичка! Сидишь дома, так хоть бы чайник поставила! Дура! Думаешь, духами побрызгалась, так уже и леди? – он пьяно захохотал. – Не тут-то было! Леди нужно родиться, деточка! Вот сестричка у тебя была совсем другая…

– Сестричка? – голос Алены дрожал. Она стояла в дверном проеме, бледная и насмерть перепуганная. – К-какая сестричка? Что ты несешь, идиот? Допился до ручки? Иди спать!

Сергей прокрутил в памяти вчерашний вечер еще раз. Да, так все и было. Или не было? Может, ему сейчас все приснилось? Бывает, явь и сон так перемешиваются, что уже и не отличишь, где одно, а где другое. Вероятно, он все перепутал. Ничего такого не было. Это сон… Алкогольный синдром! Вот как это называется! – осенило его. На душе стало легко. Захотелось выпить. Сергей глотнул коньяка и отправился спать, так и не признавшись себе, что ему вчера привиделось. Вернее, кто…

Лида? Мысль оказалась настолько страшной, что он панически сбежал прочь от нее. Без оглядки!

Глава 13

…Мы не всегда можем завершить начатое в этой жизни, и тогда прошлое зовет нас в туманные дали, где ждут покинутые нами возлюбленные… Не разбирая дороги, презрев опасности, несемся мы сквозь времена и пространства, где сменяются династии, шумят войны и отцветают сады, – туда, где среди звездной пыли зовет нас слабый взмах ресниц, мановение призрачной руки. Сломя голову мы пускаемся в штормовое плавание, проклинаем грозовые небеса и плачем от отчаяния и боли, понимая, что снова опоздали…

– Ты говоришь, как поэт, Луиджи!

– Мы все становимся поэтами… время от времени. Завидую тебе, Манфред…

– Ты мне?

– Да, мой друг! Старый и мудрый змей Луиджи завидует тебе. Ты переживаешь прекраснейшую весну, тебе повезло! Антония находится рядом, и ты можешь любить ее сейчас. Не упусти ни мгновения, подаренного тебе судьбой! Кто знает, когда ты сможешь вновь увидеть ее?..

– Странные у тебя слова… – задумчиво произнес Манфред.

– Жизнь приводит к смерти, – говорю тебе это как врач. Да ты и сам знаешь не хуже меня. Но смерть приводит к жизни, – говорю это тебе как философ. Смерть – Рыцарь с черным флагом, знаменем траура! За его спиной солнце опускается за горизонт, башни рассыпаются в прах, цветы увядают… Тебе следует постичь сущность смерти, мой мальчик. Не принимай ее в свои расчеты, живи так, будто конца не существует. Не позволяй смерти разрушать твои надежды, твою любовь… Помни: ты вновь будешь спешить на свидание к той, что ждет тебя в круговороте миров, и ты не заблудишься. Никогда не изменяй себе! У тебя своя звезда, смотри только на нее, и ты никогда не свернешь с дороги…

– Ты думаешь…

– Я уверен! Манфред, постижение бытия усеяно не только шипами, но и розами. Оно полно неописуемых наслаждений и сказочных чудес. Вкусив его опьяняющей горечи, уже не сможешь повернуть обратно…

Юноша задумался, машинально выполняя привычную работу по приготовлению лечебных снадобий.

Оба врача делали свое дело, размышляя каждый о своем. Луиджи о раненом, которому пришлось складывать кости бедра, после чего начались воспаление и лихорадка, а Манфред об Антонии…

Он обещал ей прийти сегодня ночью. Они договорились наблюдать за призраком, который после полуночи бродит по коридорам палаццо. Антония считала, что это – дух рыцаря, давшего монашеский обет, а потом нарушившего его из-за женщины. Дворец раньше принадлежал этому рыцарю, а сеньор Маттео выкупил его…

Антония едва дождалась часа, когда ее супруг уснул, а дом погрузился в темноту и тишину. Не зажигая свечи, она проскользнула в угловую комнату, окна которой были увиты диким виноградом. Приоткрыв створки, Антония прислушивалась, не идет ли Манфред.

Отдавала ли она себе отчет в том, как сильно желает его? Понимала ли, что видит в нем не только врача, но мужчину? Молодая сеньора гнала волнующие мысли, усердно молилась и просила у Господа защиты от греха. Но это мало помогало…

Послышался хруст веток. Манфред! Сейчас она его увидит! Радость встречи стерла ее вину и стыд, подобно тому, как ветер сдувает сухие листья с мраморного балкона, на котором растут ее олеандры.

Стараясь не шуметь, хозяйка и гость отправились в галерею, которую облюбовал «призрак». О том, чтобы зажечь свечу, не могло быть и речи. Кромешная тьма обступила их, ледяной сквозняк пробирал до костей. Антония дрожала, Манфред, повинуясь непреодолимому порыву, прижал ее к себе. Их тела соприкоснулись, пробуждая запретные желания. Не в силах сдерживаться, он начал целовать ее холодные щеки, губы, все сильнее, теряя контроль над собой, позабыв обо всем…

Над садом взошла луна, ее свет пробивался сквозь окна. Антонии казалось, что они одни под этой священной луной, пособницей влюбленных, что нет ни палаццо, ни старого мужа, ни самого города, ни тверди под ногами, ни мыслей… Ничего, кроме запретных ласк, тайных, и потому еще более сладких…

Что за полет в бездну! Что за неведомое доселе блаженство! Шорох одежды, жаркие прикосновения в темноте гулкого коридора, единое дыхание, страстные объятия, предвкушение рока, судьбы…

– Антония! – шепот Манфреда раздавался в тишине громом небесным. – Ты свет моего сердца! Посмотри же на меня, не отворачивай своего лица. Мы слишком долго блуждали во мраке. Но теперь перед нами золотой луг, – шептал он, чувствуя, как смертной дрожью сводит губы. – Ты помнишь, как мы любили друг друга? Как мы умели летать среди звезд?

Антония вздрогнула и крепче прижалась к нему, словно в преддверии неумолимой разлуки…

Вдруг в воздухе повеяло ладанным дымом. Манфред поспешно отступил в глубь ниши, увлекая за собой Антонию. Тихий и бесшумный монах в длинном плаще с низко надвинутым капюшоном проплыл по коридору в лунном свете, льющемся из узкого оконца, и исчез за поворотом…

Манфред знал, что коридор заканчивается тупиком, единственная дверь в котором наглухо заперта. Даже если у «призрака» имеется ключ, все равно он никуда не денется, так как другого выхода из коридора не было.

– Подожди здесь, – шепнул Манфред и осторожно двинулся вслед за странным монахом.

– Мне страшно!

– Просто стой здесь, я сейчас вернусь…

Он, не оборачиваясь, скользнул за поворот и растворился во мраке. Антония слышала только свое дыхание и стук сердца. Она обессиленно прислонилась спиной к шершавой стене, чувствуя безумную истому, разливающуюся внутри от нетерпеливых ласк Манфреда, от вкуса его поцелуев на губах.

Молодой человек оглядывался в недоумении: в конце коридора было пусто. Закрытая, плотно пригнанная дверь из прочного дерева не пропускала ни звука, ни света. Манфред приложил ухо к замочной скважине – мертвое безмолвие было ему ответом. Непохоже, чтобы кто-то входил сюда. Однако монах исчез…

«Антония! – спохватился он. – Я оставил ее там одну в темноте!»

Манфред бросился назад, твердо решив, что так или иначе проникнет в тайну закрытой двери и загадочного монаха. Сеньор Альбицци что-то скрывает, и это «что-то» представляет угрозу.

– Антония! – он прижался лицом к ее теплому плечу. – С тобой все в порядке?

– Да. Ты видел, куда делся призрак?

– Он как будто растворился. Ты уверена, что отсюда нет другого выхода?

– Конечно, уверена! Это дух рыцаря…

– Ты веришь в легенду о Черном Рыцаре?

– Не знаю, – она помолчала, опустив взор. – Эта фигура, одиноко скользящая во мраке, вызывает у меня дрожь во всем теле. Потом я не могу спать… повсюду чудятся шаги, непонятный шум и стоны…

– Стоны?

– Ну да. Кто-то так жалобно плачет и вздыхает, будто с жизнью прощается…

– Антония! Ты пугаешь меня…

– Ты видел Черного Рыцаря? Это ведь был он в монашеском одеянии! Какой холод проник в сердце, когда призрак проплыл мимо нас…

Манфреду хотелось развеять страхи Антонии, успокоить ее, хоть как-то утешить. Поэтому он сделал вид, что все происшествие – интересная забава, приключение, в котором участвовать вовсе не опасно, а, напротив, увлекательно и весело.

Манфред был храбрым юношей, сыном славного рода. Он постигал не только врачебное искусство, но и прекрасно владел оружием. Луиджи поощрял это его увлечение и недавно подарил ученику отличный кинжал, острый и гибкий, покрытый узором и золотыми инкрустациями на рукоятке. Молодой человек пришел в восторг! Они тренировались в метании ножа, и Луиджи оказался весьма ловок в этом деле. Он показал Манфреду несколько приемов, которым его научили арабы во время странствий.

– Оружие – дитя отчаяния. Но в нашей несовершенной жизни бывает полезно уметь им пользоваться. Учись всему, что поможет тебе выстоять, Манфред!

– Разве мне кто-то угрожает?

Луиджи неопределенно усмехнулся и пожал плечами.

– Вообще-то не стоит бояться смерти, – сказал он. – Когда яблоко созревает, оно падает с ветки. На следующий год дерево приносит новые плоды. Но… мы не одни в этом мире, Манфред. Есть кто-то, за кого мы несем ответственность. Мы должны быть способны защитить их в случае необходимости, – встать и закрыть дорогу злу. Хотя в сущности… стоит только понять зло до конца, до самой последней капли, чтобы оно вдруг перестало существовать. Понимание – вот оружие, которое в состоянии вырвать у зла ядовитое жало…

* * *

Сергей и Алена решили немного отвлечься. Тот внутренний, скрываемый обоими страх, который не давал им ни на минуту забыться, достиг некого критического уровня, грозящего вот-вот разрешиться взрывом. Горские обрадовались, когда их пригласили в гости. В последнее время они никого к себе не звали и сами никуда не ходили. Сергей был постоянно пьян и не пригоден к общению. Появиться с ним в маломальски приличной компании было немыслимо. Стыда не оберешься.

Так что вечера молодые супруги проводили дома, ссорясь или уединившись по разным комнатам. Сергей обычно спал, Алена сидела на кухне, курила и размышляла о своей неудавшейся жизни, строила планы мести.

Когда в очередной раз зазвонил телефон, она взяла трубку, чувствуя, как все тело покрывается мурашками. Но, вопреки опасениям, это звонил не «маньяк», как назвал телефонного хулигана Богдан, а старый приятель Горского. Он приехал из отпуска, узнал, что Сергей женился, и пожелал познакомиться с его женой, а заодно поболтать, разузнать городские сплетни. Повод нашелся самый банальный – день рождения.

Сергей и Алена решили принять приглашение. Ресторан, музыка, новые собеседники, новые впечатления – все давало возможность почувствовать себя по-прежнему беззаботно или хотя бы на время обмануть поселившуюся в сердце тревогу.

Алена погладила короткое платье цвета электрик, сбегала в парикмахерскую, привела в порядок волосы, которые считала главным своим украшением. Горский лениво побрился, выпил крепкого кофе, чтобы взбодриться. Вид жены у зеркала, наносящей кисточкой румяна на щеки, вызвал раздражение.

– Пожалуй, стоит вызвать такси, – буркнул он.

Алена не возражала. Она любила комфорт. Тем более погода оставляла желать лучшего. Начался затяжной моросящий дождь.

В машине Сергей отвернулся от жены и уставился в окно. Ехали молча. Сорванная ветром листва прилипала к мокрому асфальту, по шоссе тянулись красно-зеленые огни. Алена смотрела вперед, на городской троллейбус, полный людей. Этот маршрут вел к вокзалу. На светофоре троллейбус остановился. В его большое освещенное заднее окно видно было женщин и мужчин с уставшими лицами. Капли дождя на стекле размывали и без того нечеткие черты. Одно лицо показалось ей знакомым…

Алена вскрикнула и подалась вперед, не в силах отвести взгляд от лица за стеклом. Оно как будто нарочно приблизилось вплотную, выделяясь на фоне других мертвенной бледностью.

– С-сергей! – взвизгнула она.

– Что с тобой?

– Смотри-и! – она показывала дрожащей рукой на стоящий впереди троллейбус.

– Да что случилось?

Горский не мог понять, в чем дело. Водитель такси в недоумении оглядывался.

– Там…она…

– Кто?

– Л-лида! – Алена заикалась от страха, ее перекосило, подбородок дрожал.

– Что ты несешь…

Сергей поднял глаза. За мутным от воды стеклом на него, не мигая, глядело белое размытое лицо Лиды.

Что же это? Неужели… Да нет, ерунда! Он, совсем как Артур, придумывает «страшилки»! Не хватало еще поверить в мертвецов, которые разгуливают по городу. Рядом подвывала от ужаса Алена.

– Да замолчи ты! – не сдержался он. – Чего трясешься? Мало ли похожих людей?

Алена вцепилась в его руку, из безумных глаз катились слезы. Испуг сменился горем. За что ей все это? Чем она навлекла на себя несчастье?

Горский взбесился. О чем она плачет? Ему было неловко перед таксистом за нее, за себя, за свой страх, с которым он не мог справиться. Это алкоголь! От водки и не такое привидится. Но… как же Алена? Она-то ведь не пьет!

Горский посмотрел на свои пальцы, они мелко дрожали. Перевел взгляд на окно троллейбуса, – там стояла Лида, которую он вынес на руках в пахнущую цветами ночь, которой клялся в любви…

Он вдруг ощутил, что несет на себе печать той ночи, полной соловьиных трелей, страсти, робкой нежности… и неисполненных обещаний…

Такси тронулось. Черт! Что на него накатило? Сергей очнулся, поморщился от досады. Алена больше не плакала, только шмыгала носом и вздыхала.

– Давай за этим троллейбусом! – сказал Горский водителю, протягивая деньги. – Я еще доплачу. Не упусти!

– Куда он денется? Скоро конечная остановка, вокзал, – ответил таксист.

– Ты видел? Видел? – истерически спрашивала Алена, выходя из машины.

– Сейчас выясним, что за чертовщина творится. Смотри внимательно вокруг!

Троллейбус остановился. Люди выходили, раскрывали зонтики, спешили на пригородную электричку, к стоящим на привокзальной площади автобусам. Лиды среди них не было.

– Мы ее потеряли…

Пассажиры троллейбуса смешивались в темноте с толпой, торопились, исчезали в подземном переходе.

– Пойдем к кассам! – предложила Алена. – Может, она домой поедет? В деревню?

Сергей вытер лоб краем шарфа. Дождь охладил его, привел в себя. Он осознал всю нелепость ситуации.

– Лида мертва. Ее больше нет. Ты понимаешь? – он взял Алену за плечи, слегка встряхнул. – Поэтому она не пойдет к кассам. Она вообще никуда больше не пойдет. Она лежит там, в лесу!

– Но…

– Зачем ей касса? – хохотнул Сергей. – Мертвым билеты не нужны. Они «зайцами» ездят.

– К-как зайцами?

– Мы оба сошли с ума! О чем мы говорим?! Алена, опомнись!

К кассам они все-таки пошли, по настоятельному требованию Алены. Конечно, никого, похожего на Лиду, там не оказалось. Очереди у окошечек быстро растаяли, и зал опустел.

Сергей и Алена, обессиленные и растерянные, вышли на улицу. Им не хотелось смотреть друг на друга, разговаривать. Идти в гости они передумали…

* * *

Поездка в Харьков не разочаровала Сиура. Он привез кое-какие новости. Первой их узнала Тина.

Они сидели в его квартире, пили кофе, беседовали…

– Тина… я хочу посоветоваться с тобой, – сказал он.

– О чем? – она лениво потянулась в кресле, запрокинула голову.

– Помнишь, Алеша пропал? Мы еще думали, что это связано с коммерческими интересами фирмы, которая пользуется услугами «Зодиака», но оказалось, что все не так. Тогда мне пришлось уехать, искать Леху, выяснять, что произошло на самом деле. Невероятная история получается. Парень женат, у него ребенок. С Ларисой они живут душа в душу. Никто не знал, что у него была другая девушка… Давно. В юности. Ее звали Элина. А потом она умерла.

– Умерла? От чего?

– Леха увлекался походами, сплавлялся по рекам. В одном из таких походов Элина и погибла. Утонула на порогах. Вроде бы и речка так себе… и пороги не самые сложные. А вот, поди ж ты! Девушку унесло течением или дух реки потянул на дно, – в общем, тела не нашли.

– В жизни не все поддается объяснению, – заметила Тина.

– Это плохое утешение. Леха страшно переживал, винил себя в смерти Элины. С тех пор прошли годы. Парень сменил работу, подался в Москву, и вдруг ему приходится ехать с напарником по делам фирмы в тот самый городок, где проживала Элина. Остановились ребята в гостинице, и вот приходит туда какой-то человек, разыскивает Алешу, показывает ему браслет Элины и утверждает, что та ждет его в лесу, в заброшенном доме. То ли остатки староверческого скита, то ли… В общем, не знаю. Странный дом…

– И что же?

– Леха, конечно, разбираться ни в чем не стал, пошел за этим незнакомцем в лес, забрался в тот скит и просидел там, как в трансе, недели две. В лесу старец какой-то тронутый обитал, он Леху и приютил. Как тебе все это?

Тина слушала очень внимательно.

– Жутко. Зачем кому-то Лешу обманывать? И откуда тот человек узнал про Элину, про все?

– Ну, это как раз понятно: городок маленький, приемная мать Элины проработала там всю жизнь учительницей в школе. Народ в провинции любопытный, не прочь посудачить. Благодаря двум пенсионеркам я Леху и отыскал. Они меня на след направили…

– Налей мне еще кофе, – Тина подвинула к себе коробку с конфетами, ей нравился вкус кофе и шоколада. – А при чем тут Харьков? Ты ведь хотел поговорить с женой Корнилина? Удалось?

– Нет. Нина Корнилина уехала и адреса не оставила. Друзей у Артура не было. Единственный близкий Корнилиным человек, – Сергей Горский, – женился и отправился в деревню к новым родственникам. Я за ним. Приехал и попал на похороны древней старушки, прабабки Алены…

– Что за Алена?

– Жена Горского. Оба показались мне смертельно напуганными. Ничего интересного не рассказали… У Горского я увидел старинный медальон, точно как на картине «Натюрморт с зеркалом». А на медальоне – Знак!

– Квадрат, круг и треугольник?

– Именно…

– Вот, значит, откуда Корнилин его взял!

– Я бы не торопился с выводами.

Тина задумчиво жевала конфету. Тайна «Натюрморта с зеркалом», казалось бы, раскрыта. Художник увидел у приятеля необычное украшение и…

– Не сходится, – вырвалось у нее. – Ты прав. Лицо Валерии в эту версию не вписывается.

– Горский вел себя очень подозрительно…

– Подожди… я совсем запуталась. При чем тут Леша?

– Мне пришлось идти на похороны, – терпеливо продолжал Сиур. – Куда деваться? Слушал разговоры местных кумушек, приглядывался к Алене, искал подходы к Горскому. Тот еще фрукт! Грубиян, любитель выпить… – Сиур достал сигарету. – Результат оказался неожиданным. О Корнилине я почти ничего не узнал, зато видел Элину.

– Как? Она ведь умерла!

– В том-то и дело. Я мог ошибиться: в жизни-то я с ней не был знаком, только по фотографии. Ее мама показывала мне альбом. Кажется, на похоронах была она…

Сиур молча курил. Что-то не давало ему покоя, а он привык доверять своей интуиции.

– Ты подошел к ней?

– Нет…

– Почему? Нужно было познакомиться.

– Она ничего не помнит и не разговаривает. Немая.

Тина с недоумением покачала головой.

– Ты сказал Алеше?

– Никак не могу решиться. Вдруг я ошибся? Не знаю, говорить – не говорить… Что посоветуешь?

– А если это не она?

– А если она?

Тина села, подперев руками подбородок. Она размышляла. С одной стороны, вероятность ошибки велика. С другой… для Алеши это может быть важно. Вправе ли мы судить, что кому знать надо, а что не надо?

– Сказать придется… Это только предположение.

– Как же Лариса? У нее сердце больное.

– Алеша сам должен решить как. Не ты и не я. Хотя… можно сначала сказать маме Элины. Пусть съездит, посмотрит. Уж она-то не ошибется!

– Я и сам так хотел, – улыбнулся Сиур. – Правда, маме тоже не сладко будет. Надежда появится, которая может не оправдаться.

Тина вернулась мыслями к «Натюрморту с зеркалом».

– Кстати… откуда у Горского медальон?

– Говорит, что купил.

– Ты ему веришь?

Сиур пожал плечами. Что-то Сергей и Алена скрывали, чего-то боялись. Опять же – Элина! Как все совпало…

В гостиной чудно пахло свежими поленьями, сложенными горкой у стены. Жарко пылал камин. В темном облетевшем саду хозяйничал ветер. Мама Никиты поставила на стол пирог с грибами и домашнее вино.

– Угощайтесь, – предложила она гостям. – Вы с дороги… А я спать пойду.

Когда за ней закрылась дверь, Сиур вернулся к своему рассказу. Тина резала пирог, Никита и Валерия слушали, что удалось узнать в Харькове. Никиту заинтересовал медальон.

– Я предупредил Горского, что вещь опасная, – сказал Сиур. – Но он, по-моему, отнесся к этому легкомысленно. Ему невдомек, как обращаться с подобными вещами. Большего я сделать не мог.

– Мой друг недавно поехал в Харьков, к брату, – сообщил Никита. – Может, позвонить ему? Попросить, чтобы понаблюдал за Горскими?

– Было бы неплохо. Он лишних вопросов задавать не будет?

– Он нелюбопытен, – ответил Никита.

– А справится?

– Лишь бы только он согласился! Можете не сомневаться, что справится.

Разговор решили не откладывать в долгий ящик, и Никита тут же набрал номер Вадима. Тот ни о чем не расспрашивал, даже не сказал, что жена Горского постоянно бегает к Богдану и обсуждает с ним все свои дела. Наблюдение за Горскими показалось ему заслуживающим внимания. Эта супружеская пара Вадиму не нравилась.

Горские были связаны с Корнилиным, а покойный художник серьезно интересовал Вадима. Так что просьба друга оказалась не в нагрузку, а очень даже кстати.

– Ну вот, все улажено, – доложил Никита. – Раз Вадим согласился, все, что можно, он сделает. Он обещал звонить через день.

– Отлично, – обрадовался Сиур и посмотрел на часы.

Где же Влад и Людмилочка? Должны приехать с минуты на минуту…

Глава 14

Начало и конец вечно сменяют друг друга. Женщина, юная и прекрасная, переливает содержимое одного кувшина в другой, не теряя при этом ни единой капли, символизирующей Жизнь. Это означает, что мы пребываем в бесконечном океане Вечности. Жидкость перетекает из серебряного сосуда в золотой – это развитие, двойная спираль, ведущая к совершенству. Содержанию придается новая форма…

Человеческий дух – часть потока, берущего начало из объятий Богов. Источник того, что происходит вверху и внизу, всегда один и тот же…

Сергей проснулся от шума на кухне. Опять Алена гремит посудой, назло ему, чтобы разбудить!

Только во сне он может чувствовать себя спокойно, разговаривать с кем-то невидимым и мудрым. Может, это сама Царица Змей беседует с ним? Ее речи такие певучие, воскрешающие в душе что-то давно забытое…

Шум на кухне вызвал мимолетную досаду, тут же сменившуюся дремотой. Сон снова овладел им, отделив от всего, что происходило в его квартире. Потом, когда он окончательно проснется, Сергей ничего не сможет вспомнить. Единственным его спасением станет визит соседки. Той самой «сплетницы», всюду сующей свой нос, которую он ненавидел.

Колесо Судьбы вращается, и повороты его непредсказуемы…

* * *

Манфреду пришлось закутаться в плащ. Никто не должен знать, куда он идет этой ночью. Мрачный дворец Альбицци встретил его сонной тишиной. Окна были темны, кроме одного – того, за которым ждала Антония. Желание увидеть ее, прижать к своему сердцу заставило Манфреда забыть об осторожности.

– Тебе удалось? – спросил он между поцелуями.

Ключи от запертой комнаты хранились у сеньора Маттео. Старик доверил часть ключей домоправительнице, но была еще одна связка, которую он не снимал с золотого браслета на руке. На случай внезапной смерти он специально распорядился, чтобы его похоронили вместе с ключами. Такие причуды Луиджи списывал на старческое слабоумие.

Антония обещала попытаться снять цепь. За время болезни ее супруг сильно исхудал, и браслет можно было стянуть, не расстегивая замка. Только следовало дождаться, чтобы Маттео крепко уснул. Манфред увеличил больному дозу снотворного. Старик не проснулся бы в эту ночь, даже если бы у его уха раздался гром.

– Вот, возьми! – Антония протянула возлюбленному связку ключей.

– Нужно торопиться. До рассвета не так уж много времени.

Манфред взял свечу, веревку и направился в заброшенный коридор. Затхлый воздух щекотал горло.

«На этот раз никаких сквозняков…» – подумал молодой врач, приглядываясь к заветной двери.

Ему не сразу удалось отыскать подходящий ключ. Заржавелый замок поддался, как будто его недавно смазывали. Манфред повернул ключ, и дверь нехотя отворилась…

Ученик Луиджи с трепетом переступил порог. Кромешная тьма окутала его. Он зажег свечу, и ее желтый язычок осветил стены с потемневшими шпалерами, на которых лукавые амуры летали между пышных цветов, трубили в трубы из морских раковин и нацеливали свои отравленные любовью стрелы. Кроме пары огромных древних сундуков в комнате ничего больше не было. Окна отсутствовали, мебель тоже. На полу пыль казалась притоптанной…

Манфред поднял свечу выше и осмотрелся. Ничего необычного, а тем более ужасного, в помещении не оказалось. Почему же сеньор Маттео так волновался, почему прятал ключи? Жадность? Но здесь ничего ценного нет! Какое-то старье, паутина… Впрочем, в сундуках может быть золото. Манфред приоткрыл крышку одного из них – оттуда пахнуло плесенью, на дне валялись стоптанные бархатные башмаки да пара пустых склянок из-под лекарств…

На втором сундуке стоял небольшой ковчежец[29], окованный почерневшим металлом. Желтые блики свечи выхватывали остатки узора, фигурные заклепки в виде цветков розы.

– Интересно! – Манфред потрогал крышку ковчежца. – Кажется, не заперто…

Однако и тут молодого человека поджидало разочарование: ларец оказался еще более пустым, чем сундук. В нем вообще ничего не было, кроме какой-то странной пыли. Пыль повисла в воздухе, подобно черному порошку, который становился все гуще и гуще, пока не поглотил весь свет. Свеча горела, ее язычок был виден, но все вокруг погрузилось в темноту. Манфред вдохнул чуть глубже, пытаясь определить, что за порошок повис в воздухе, но не ощутил ни запаха, ни вкуса. Порошок медленно рассеивался, пока не исчез так же внезапно, как и появился.

Молодой человек переставил ковчежец на пол и попытался открыть крышку сундука. Не тут-то было! Крышка не поддавалась. Этот сундук, в отличие от первого, оказался закрыт на замок.

Один из ключей со связки сеньора Маттео подошел. Тяжелая крышка с трудом поднялась, и взору Манфреда предстало неожиданное зрелище: вместо дна у сундука оказалась дверца-люк, окованная железом, с большим ржавым кольцом в виде свернувшейся змеи. Не раздумывая, он дернул кольцо… и люк открылся. Вниз, в подземелье, вели истертые крутые ступени. По-видимому, лестницей пользовались многие поколения людей…

– Нужно спуститься и посмотреть, что скрывается за всем этим!

Манфред принял решение без колебаний. Мысль об Антонии придала ему храбрости.

Он зашагал вниз, в темноту, пахнущую землей и сырым камнем. Путь казался ужасно долгим. Наконец, Манфред очутился в просторной подземной зале, которую мог осматривать частями, насколько хватало пламени свечи, уже наполовину сгоревшей.

В нос ударила отвратительная вонь. У стены стоял стол из темного мрамора, на котором валялось нечто, похожее на козлиную шкуру, высушенные сердца животных, угли и остатки костей. Среди всей этой гадости внимание Манфреда привлек медный чан довольно больших размеров, накрытый крышкой. Нагнувшись, он приоткрыл чан, боясь верить своим догадкам…

– Господи! – молодой врач отпрянул в ужасе. К горлу подступила тошнота.

В чане, наполненном крепким раствором соли, плавали изуродованные останки грудных младенцев, множество человеческих глазных яблок, отрезанные губы и еще что-то, столь же жуткого вида. Рядом на сложенной из камня печи стояло несколько тиглей[30], металлических сосудов разных размеров, ступок, реторт[31] и прочих приспособлений алхимиков. Такими же пользовались они с Луиджи.

Первый шок быстро прошел, и Манфредом овладело любопытство. Он подошел поближе и начал рассматривать все подряд.

В расставленных тут и там склянках хранились порошки и снадобья, которых Манфред не знал. Были здесь летучие жидкости, ароматический воск, жгучие соединения, сложные порошки, которые они с Луиджи покупали, так как изготовить подобное в условиях их лаборатории не представлялось возможным. Кому все это принадлежит? Ясно, что не сеньору Альбицци. Он не разбирался в таких вещах. Слишком примитивный и грубый ум, – как говорил о нем Луиджи.

Манфред увидел больше, чем рассчитывал. Следовало возвращаться обратно. Теперь он знает тайну заброшенного коридора и таинственной двери и сможет вернуться сюда в любое подходящее время. Антония, наверное, волнуется, ожидая его. Нужно торопиться. Молодой человек в последний раз обвел взглядом подземелье: свеча почти догорела, и воск капал, обжигая пальцы. Он поспешно поднялся наверх, привел комнату в прежний вид и закрыл за собой дверь.

В саду брезжил рассвет. Манфред, поспешно прощаясь с Антонией, обещал рассказать ей все подробно в следующий раз. Она не спорила. Служанка уже разжигала в кухне большой очаг, и сеньор Маттео вот-вот должен был проснуться, а ей еще нужно успеть вернуть на место браслет с ключами…

Луиджи выслушал Манфреда, недовольно хмурясь. Рассказ о подземной лаборатории ему не понравился. Хотелось сказать ученику, чтобы тот забыл о страшном подземелье, но врач отдавал себе отчет: влюбленный не станет слушать голос разума.

– Ты хочешь знать, кому может принадлежать лаборатория? Из всех, кто мне известен, только Кристофор мог бы быть ее хозяином. У него мы с тобой покупаем вещества, необходимые для опытов, связанных с получением «философского камня». Но в таком случае…

– Что? Не томи, Луиджи!

– Тебе следует быть невероятно осторожным, мой юный друг. За подобные тайны можно заплатить жизнью! Раз они так тщательно охраняются, этому есть причины, поверь мне.

– Я верю тебе, но…

– Манфред! – учитель взял молодого человека за плечи, сочувственно глядя ему в глаза. – Я успел привязаться к тебе. Кроме того, ты умен, у тебя все получается в десять раз быстрее и лучше. Мне хотелось бы наслаждаться твоим обществом, а не оплакивать тебя…

– Я хочу поговорить с Кристофором.

Луиджи понимающе покачал головой. Так он и думал, юность безрассудна, а если она еще и влюблена…

– Что ж, ты можешь на меня рассчитывать. Во всем. Иначе что это за дружба? Думаю, Кристофор будет даже рад встретиться с тобой: в прошлый раз он расспрашивал о тебе. Видишь ли, Манфред, у тебя есть чутье и умение делать парадоксальные выводы. Ты очень близко подобрался к тайне «эликсира вечной молодости», как это называет Кристофор и его единомышленники.

– А я думал, Кристофор – ученый-одиночка…

– Ты ошибаешься, Манфред. За Кристофором стоят влиятельные и тайные силы, одержимые в своем стремлении заполучить власть над миром и душами людей. Эти фанатики готовы любой ценой добиться своего. Они согласились воспользоваться помощью Черного Духа, самого могущественного среди демонов тьмы, продать ему себя в обмен на знания, недоступные простым смертным. Эти алхимики, астрологи и маги, как они себя величают, не понимают того, что плата может оказаться непомерной, а последствия подобной сделки – неотвратимыми. Их ожидает вечное проклятие…

– Но, Луиджи, ты сам учил меня, что «вечное проклятие», «преисподняя» и прочее – всего-навсего опасные заблуждения!

– Заблуждения – да. Но опасные, Манфред! Ты не забыл? Опасные! Эти «искатели истины» наносят вред другим и сами творят свой ад и своих «демонов». Как потом избавиться от подобного? Вот вопрос, на который пока не придумано ответа. Берегись, мой мальчик! Черный Дух потребует страшную плату за все, что вы от него получите.

– «Вы»? Почему ты говоришь «вы»? Ведь я…

– Потому что вижу в твоих глазах азартный блеск игрока, способного поставить на кон все, что тебе дорого.

– Ты же сам любишь риск…

– Нельзя рисковать только двумя вещами – своей внутренней сутью и доверием другого существа. Заруби себе это на носу, Манфред! Иначе я буду считать свою миссию учителя не выполненной…

Кристофор встретил Манфреда с распростертыми объятиями. Он был, на удивление, любезен, покладист и источал елей, в то время как глазки его под кустистыми рыжими бровями беспокойно бегали. Молодой врач вел себя так, как научил его Луиджи, – хвалился своими достижениями в алхимических опытах, связанных с получением «эликсира бессмертия», так, чтобы возбудить интерес собеседника и в то же время не проговориться. Нетерпение Кристофора было неудержимым, и он быстро поддался на уловку Манфреда. На самом деле алхимик был чрезвычайно доволен собой, думая, что как раз молодой помощник знаменитого Луиджи угодил в тщательно замаскированный Кристофором капкан.

Разговор закончился к обоюдной радости сторон тем, что Манфред получил приглашение посетить тайную лабораторию, в которой происходили невиданные чудеса.

– Ты увидишь, как обычный свинец на твоих глазах превращается в чистое золото! И многое другое, о чем я не стану пока говорить тебе, – довольно потирал маленькие ручки Кристофор. – То, что ты увидишь, не только мой секрет, поэтому по дороге тебе завяжут глаза. Не пытайся узнать, куда тебя везут. Ты обещаешь?

Манфред кивнул головой. Придется принимать условия Кристофора, иначе…

Путешествие в святая святых «Общества Розы», как назвал их про себя Манфред, действительно было обставлено с необычайными предосторожностями. Он заметил у Кристофора на руке перстень из неизвестного металла, с почерневшим изображением розы, точно таким же, как на заклепках ларца, из которого повалил черный порошок. Роза – символ молчания. Значит, Кристофору и его друзьям было что скрывать…

Трясясь в крытой повозке без окон, Манфред с завязанными глазами пытался определить по стуку колес, где они проезжают. Сначала почва была мягкой и поросшей травой, потом ее сменила вымощенная камнем мостовая, потом повозка пересекла обширную площадь…

«Похоже, мы в центре города», – догадался ученик Луиджи.

Но затем гладкие плиты вновь сменила простая, изрытая колдобинами дорога. Подобная смена одного на другое длилась бесконечно. Молодой человек задремал и сбился со счета, сколько они едут и где. Повозка остановилась на вымощенной плитами площадке, что указывало либо на центр города, либо на большое богатое имение.

Не развязывая глаз, Манфреда повели внутрь здания – шаги идущих гулко отдавались в пустоте коридоров и переходов. Приходилось то подниматься вверх по лестницам, то спускаться вниз. После очередного спуска молодому человеку, наконец, позволили снять повязку…

Безмерное удивление едва не выдало его. Благо, в подземелье было темно. Он оказался в той самой таинственной лаборатории, которую посетил накануне без согласия хозяев. Стараясь не подавать виду, что ему знакомо это помещение, он с деланным интересом осматривался, демонстрируя восхищение и зависть.

«Так это палаццо Альбицци! – отметил он, беспокоясь об Антонии. – Как она? Спит или бодрствует? Чувствует ли, что я здесь, близко, совсем рядом?»

В подземелье, кроме них с Кристофором, находились еще двое мужчин. Один был по-настоящему страшен: элегантен и бледен, с невыразительным лицом и светлыми водянистыми глазами. Второй – курчавый, черный, с кошачьими усами – был менее неприятен. Если первый хранил надменное молчание, то второй говорил. Именно он, определил Манфред, будет вести «тайный вечер».

Неплохое местечко они себе выбрали! Кому взбредет в голову искать их во дворце сеньора Маттео, известного своим гнусным и бешеным характером?! Однако каким образом им удалось заручиться согласием старика? Луиджи был прав, утверждая, что сеньор Альбицци соблазнился «эликсиром вечной молодости». Он стар, болен и немощен, тогда как его неукротимый дух жаждет творить зло, подчинять других, наслаждаться властью и богатством. Может ли он смириться с нынешним положением дел, когда его чуть ли не кормят из ложечки и он, привыкший повелевать, вынужден слушать каких-то докторишек? В иное время он изрубил бы их в мелкую сечку! А молодая красавица жена, к которой не притронешься, потому что старческих сил не хватает даже на хороший поцелуй, не говоря уже об остальном! Она служит живым укором ему, в прошлом весьма усердному в любви кавалеру…

Старикана поймали на приманку «эликсира», но давать обещанное не торопятся. Скорее всего, выполнять договор никто всерьез не собирается. Вот почему Маттео так возбужден! Вот почему периоды облегчения сменяются возвращением болезни, припадками и неудержимой злостью.

«Как же! Дождется он!» – рассмеялся про себя Манфред.

Самые трудные загадки оказываются простыми, как ядро ореха. Теперь ясно, что за «призраки» появляются ночами и бродят по нежилому крылу дворца. Но почему Кристофор так быстро согласился привести его сюда, в подземелье? Манфред ожидал, что для начала ему устроят проверку…

– Каждый, кто присутствует при опытах, должен принести клятву! – тихо и торжественно провозгласил господин с кошачьими усами.

– Какую?

– Поклянись, что никому, никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах не откроешь того, что увидишь и услышишь здесь, под этими сводами! Предателя ждет неотвратимая и скорая смерть, но и она не спасет отступника от вечного проклятия. Черный Дух будет преследовать его на земле, в небесах, в потустороннем мире и где угодно еще. Он не знает пощады, и у него не вымолить прощения! Готов ли ты дать клятву?

– Готов, – ответил Манфред не так напыщенно, как усатый, но с дрожью в голосе.

Он понял, что его ответ ничего не значит. Если бы он отказался, то просто не вышел бы из подземелья живым. Так что выбора ему не оставили.

Господин с водянистыми глазами молча уселся на стул с высокой резной спинкой и безмолвно наблюдал за происходящим.

Усатый снял с пояса связку ключей и открыл потайную дверцу в стене, откуда выдвинулось резное дубовое бюро.

– Договор мы скрепляем кровью! – мрачно провозгласил он, доставая необычной формы нож, лезвие которого сверкнуло в тусклом свете свечей.

Усатый быстро надрезал кожу на руке молодого человека, подставил черную чашу, собрав в нее несколько капель крови, обмакнул туда перо и подал Манфреду.

– Ты должен сам поставить подпись.

При этих словах он протянул гостю кусок пергамента с начертанной на нем красными чернилами клятвой. Внизу оставалось пустое место, где следовало расписаться. Манфред черкнул свое имя и поднял глаза на усатого.

– Все?

– Теперь ты не только врач и алхимик, но и член тайного общества, эмблема которого – Молчание. – Усатый приложил палец к губам, его примеру последовали все, кроме Манфреда. – Нарушивший молчание навеки станет добычей Черного Духа!

«Интересно, как они узнают, что кто-то нарушил клятву?»

Не успел гость подумать об этом, как элегантный господин произнес:

– Кровь нарушившего обещание потемнеет, и по цвету его подписи мы обнаружим изменника.

– Ошибки быть не может! – подтвердил усатый и криво усмехнулся. – Каждый раз, собираясь здесь, мы проверяем все подписи. И сейчас тоже.

Он вытащил из ящика бюро несколько кусков пергамента и по очереди подносил их к пламени свечи. В подземелье стояло гробовое молчание. Присутствующие затаили дыхание, ожидая результата проверки. Усатый откладывал в сторону пергамент за пергаментом и вдруг вскрикнул от неожиданности. Одна из подписей приобрела угольно-черный оттенок.

Манфред стоял ближе всех и напряженно всматривался в подписи, стараясь по именам установить, кто еще посвящен в тайну общества Молчания. К сожалению, усатый быстро складывал пергаменты на стол, и только тот, на котором подпись потемнела, задержался в его руках. К своему ужасу, молодой врач успел прочитать имя Маттео Альбицци, буквы которого из бурых превратились в иссиня-черные. Как это могло случиться? Старик не встает с постели уже несколько месяцев, и если разговаривает с кем-либо, то исключительно с женой, слугами и врачами. Манфреду он ничего не говорил. Чтобы такой подозрительный и заносчивый тип, как сеньор Маттео, стал делиться тайной со слугами, верилось с трудом. Значит, остаются Луиджи и Антония. О, только не это!

Молодой человек почувствовал головокружение и тошноту, на лбу выступил холодный пот. Усатый был удовлетворен произведенным на новичка впечатлением, не догадываясь об его истинной причине.

Манфред между тем лихорадочно пытался сообразить, что произошло. Неужели алхимики заметили, что кто-то посетил их лабораторию? Обнаружили следы, которые он мог оставить? Ну да! Ведь подземелье находится под палаццо Альбицци. Вот почему подпись старика потемнела! Или ее сделали такой, чтобы расправиться с хозяином дворца… и тем самым освободиться от исполнения обещания, данного больному…

Разные предположения роились в уме гостя, не находя подтверждения. Но если так, если алхимики заподозрили сеньора Маттео в предательстве, то именно Манфред и его чрезмерное любопытство послужат причиной гибели старика и, возможно, его жены. Ужас! Ничего подобного не приходило ему в голову! Вот чем может обернуться невинная забава… Как же быть?

Тем временем усатый с Кристофором разожгли огонь в печи, приготовили все, что могло понадобиться для опытов. Бледный господин сидел все так же молча, бесстрастно глядя на пламя, которое полыхало в его зрачках ярче, чем в приоткрытой дверце топки.

– Мы покажем тебе превращения «черного вещества», – произнес Кристофор, заискивающе глядя на Главного, как окрестил Манфред господина с водянистыми глазами.

Главный взял железными щипцами черный камешек, похожий на уголек, и начал раскалять его в огне. Постепенно камень стал неуловимо и стремительно изменяться. Словно текучие огненные струйки забегали по его тусклой поверхности, пошел густой дым без запаха.

Манфред не верил своим глазам. Он забыл и Луиджи, и сеньора Маттео, и опасность, – все, кроме Антонии, которую мысленно призывал разделить чудо, творящееся перед ним. Что это? Рождение первичной материи?.. Или превращение обычного камня в золото?..

Он отринул овладевший было им страх: запретное так захватывало, что ничто не могло победить эту ненасытную жажду познания.

Между тем черный камень стал алым и светящимся, его плотная структура сменилась на тонкую и прозрачную. Рубиновый огонь камня превратился в голубой, затем фиолетовый и рассыпался «хвостом павлина», засиял на все подземелье. Радужный «веер» заискрился оранжевым, мерцая и пульсируя…

Манфред закрыл глаза, не в силах смотреть на ослепительный свет чудесного камня.

Все, кроме Главного, отпрянули в стороны. Тот же держал сотворенное им волшебное вещество и откровенно любовался им. На его бледном лице блуждала улыбка.

– Ну вот, – произнес он глуховато и неторопливо. – Маленький черный уродец превратился в прекрасный, идеально гладкий, блестящий, как зеркало, камень. Давненько никто не видел подобного! Секрет людьми утерян. Однако то, что рассыпается в прах в земном мире, неподвластно разрушению в царстве Духа, где все знания бессмертны. Их нельзя уничтожить. Они вечны, следовательно, доступны, – так или иначе…

Он приподнял сияющий камень вверх, – ослепительно белое свечение вокруг словно преломлялось через невидимую грань, рассыпаясь всеми цветами радуги.

«“Голова черного ворона!” – догадался Манфред. – Вот как называется это вещество! Луиджи говорил мне о нем. Я слишком много думал об Антонии и пропускал важные вещи. Выходит, здесь собрались истинно великие маги. Зачем им понадобился такой несмышленыш, как я?»

– Прекрасный результат! – вновь заговорил Главный, словно отвечая на его вопрос. – Великий Дух передал нам все, что знал. Но… есть одна мелочь, осложняющая наши опыты. Полученное вещество неустойчиво: пройдет несколько часов, сияние потухнет, блестящая поверхность потускнеет, и дивный камень снова превратится в шершавую угольно-черную «голову ворона»…

Манфред невольно оглянулся. О каком Духе он говорит? Кроме усатого, Кристофора и самого молодого человека, в подземелье больше никого нет.

– Среди нас есть «Помнящий»! – провозгласил Главный.

Его тусклый голос прозвучал под темными сводами неожиданно громко. Манфред вздрогнул. Взоры всех присутствующих почему-то обратились на него. В чем дело?

Он вспомнил, как Луиджи показывал ему кусочек «философского камня», темно-фиолетового, с алыми рубиновыми вкраплениями. Вещество заворожило его. Твердое на вид и одновременно текучее, оно содержало внутри себя невидимое движение…

Мысль о том, что он может знать что-то, сам не подозревая об этом, исподволь пришла ему в голову. Кажется, члены «Общества Розы» намекают на нечто подобное. Они решили, будто он помнит! Но, Бога ради, что? Что он может помнить?

Внезапно Манфред сообразил, что действительно владеет некой тайной… Если бы только он сам проник в глубины своей памяти! Луиджи недаром именно его взял в ученики. Но тогда… эти господа не успокоятся, пока не узнают у него то, к чему он сам пока не имеет доступа.

В таком случае это меняет дело! Он в полной безопасности, пока алхимики надеются выудить у него интересующие их сведения. Еще есть время спасти Антонию и спастись самому.

Все остальное происходило для Манфреда как во сне…

– Когда Великая Тайна откроется, – вещал между тем Главный, – мы получим не только обладание любым количеством золота и драгоценных камней, но и возможность жить тысячу лет!

Под сводами подземелья пронесся вздох вожделения. Все смотрели на Главного, который пребывал то ли в трансе, то ли в экстазе, обращая свои речи не столько к окружающим, сколько к кому-то неизвестному, незримо присутствующему в лаборатории.

– В природе процесс рождения золота свершается в течение веков. Мы же сможем сделать это гораздо быстрее! О великий и загадочный солнечный металл, мы познаем таинство твоего появления на свет!

Его водянистые глаза закрылись, по горлу прошла судорога, скрещенные на груди руки сжались.

Усатый показывал дымчатые, желтые и бурые алмазы. Манфред знал, что эти камни не растворимы ни в одном реактиве, не изменяются при сильном нагревании. Греки и римляне называли их Адамас – непреоборимый. Потом Кристофор показал черный алмаз, что повергло молодого врача в изумление: такого он ни разу не видел.

Из подземной лаборатории его вывели тем же путем, что и привели, – так же завязали глаза, так же возили кругами по городу, пытаясь запутать, но тщетно. Манфред прекрасно понял, где он побывал, и всю дорогу размышлял только о том, как ему теперь поступить.

Алхимики взяли с него клятву молчания и обещание участвовать в их опытах. На самом деле их интересовало другое – то, что Манфред, якобы, помнил. Жить ему оставалось ровно столько, сколько понадобится этим господам для выяснения либо того, что он знает, либо того, что их надежды напрасны. Он решил все рассказать Луиджи и посоветоваться с ним…

Глава 15

Вадим добросовестно выполнял данное Никите обещание наблюдать за Горскими.

Он если уж брался за дело, выполнял его тщательно и ответственно. Вот и вчера он, как обычно, «проводил» Сергея домой после очередной попойки. Убедился в том, что тот вошел в квартиру, постоял еще немного, размышляя, что будут делать Горские: ругаться до хрипоты или спать. Свет в одном из окон квартиры погас, и Вадиму захотелось домой. С неба непрерывно капал дождь, дул пронизывающий ветер.

Если бы не огромная лужа на дороге, Вадим бы ничего не заметил. Он отвлекся, размышляя о неразделенной любви брата к жене Горского. В это время к дому, за которым он наблюдал, подъехала темная машина. Тишину нарушили фонтаны воды из-под колес, благодаря чему Вадим обратил на нее внимание.

Из машины вышел худощавый человек, быстро пересек залитое светом из окон пространство и скрылся в подъезде. Вадим насторожился. Что-то в походке водителя показалось ему знакомым. Легкое, едва заметное покачивание! Желание идти домой улетучилось, уступив место беспокойству. Через окна лестничной клетки он заметил, как человек остановился на третьем этаже. В какую дверь тот вошел, Вадим не видел.

Чутье подсказывало, что человек со странной походкой появился здесь неспроста. Наверняка он направился к Горским. Придется ждать его возвращения: необходимо установить, куда он поедет после своего визита.

Вадим похвалил себя за предусмотрительность – в кустах стоял новенький мотоцикл Богдана. Правильно, что он решил воспользоваться собственным транспортом, а не мотаться по городу на такси.

Вадим поднял голову. Окно кухни Горских все так же светилось зеленоватым светом абажура, створка была приоткрыта. Ему показалось, кто-то бьет посуду, как во время семейного скандала, но криков он не услышал. Вероятно, молодые супруги опять повздорили. Неужели даже при госте не могут сдержаться? А вдруг…

Вадим с трудом преодолевал желание взбежать по лестнице вверх и ворваться в квартиру Горских. Останавливало только то, что если шумят не у них, то он спугнет незнакомца и не сможет проследить за ним.

Виновник колебаний Вадима внезапно выскочил из подъезда и бегом устремился к машине. Истошные женские крики взорвали тишину дождливого вечера. Вадим бросился в кусты. Торопливо заводя мотоцикл, он слышал шуршание шин отъезжающего автомобиля. Оглянувшись на крики, он рванул вслед за ним.

– Потом узнаю, что случилось!

Мотоциклист мчался по мокрому асфальту, машины обдавали его грязными брызгами, неоновые огни мелькали, сливаясь в сплошную линию. Темный автомобиль несся впереди, почти невидимый…

Вадим свернул следом за ним налево, затем во двор. Приближаться вплотную было опасно. Во дворе автомобиль остановился у пятиэтажного дома, водитель вышел и нырнул в крайний подъезд. Вадим перевел дух. Он убедился, что худощавый мужчина вошел в квартиру на первом этаже. В окне за прозрачными занавесками загорелся свет. На подоконнике цвел огромный толстый кактус.

Вадим подождал полчаса. Он украдкой осмотрел темный автомобиль, запомнил номера и помчался обратно к дому, в котором проживали Горские. Какая-то мысль гвоздем засела в мозгу и не давала ему покоя.

У подъезда Горских стояла милицейская машина, «скорая» и группа зевак. С учетом того, что начался проливной дождь, происшествие было нешуточное, раз народ собрался. Вадим развернулся и поехал домой.

– Где ты так изгваздался? – спросил сонным голосом Богдан.

Вид у брата и правда был ужасный – усталое лицо, сам насквозь мокрый, забрызганный грязью с головы до ног.

– Одевайся, поехали! – прохрипел он.

– Куда?

– К Алене твоей! Узнаешь, что случилось. Мне «светиться» нельзя.

Богдан помертвел. Он сразу понял: произошло нечто непоправимое.

Всю дорогу братья ехали молча. Богдан молился, чтобы с Аленой все было хорошо, чтобы она встретила его в дверях квартиры – пусть заплаканная или даже избитая, но… живая. Только бы она была жива!..

Сергею снилось, что его закрыли в глубоком и темном подвале, откуда нет выхода. С мокрого потолка капала гнилая вода, по земляному полу бегали крысы. Он должен был что-то вспомнить, иначе никогда не выберется на свет. Черный монах приносил ему еду, велел думать… О чем? Если бы знать!

Проваливаясь в забытье, узник сразу оказывался во власти чудовища, получеловека-полузверя. Страшилище с крыльями летучей мыши и огромными птичьими когтями сидело на кубе, абсолютно черном, впитывающем солнечный свет, словно губка. На его голове рога и перевернутая пентаграмма.

…Если хочешь достичь Высшего Знания, придется пройти через глубочайшие глубины. После своего выбора мы становимся одинокими, никем не понимаемыми странниками и оказываемся в отчаянной ситуации. Путь к истине лежит через постижение лжи и насилия, опутывающих человека подобно злым чарам. Это пятый символ пути Гора…

Пленник вскочил в ужасе, – чудовище сидело прямо напротив него, уставившись тяжелым взглядом.

– Кто ты? – вскричал обитатель темницы, понимая, что ему негде спрятаться.

– Я – твои прошлые ошибки и неверные поступки. Я создан тобой! Смотри, вот он я! – захохотало чудовище, потрясая перепончатыми крыльями и перебирая острыми когтями, бесформенное и омерзительное.

– Неужели это я породил тебя?

– Кто же еще?! Я и раньше был рядом с тобой, только ты меня не видел! Теперь, с этого мгновения…

– Проснитесь! – кто-то с силой тряс Сергея за плечо. – Вы меня слышите?

Ему в лицо брызнула холодная вода.

– А?.. – он ничего не понимал. Зачем его будят? Это Алена! Опять она! Не хочет оставить его в покое! Какого черта?!

Горский открыл, наконец, глаза. Вместо Алены на него смотрел человек в милицейской форме. Рядом с ним – заплаканная соседка. Что она здесь делает? Он ее сюда не звал! Теперь будет сплетничать по всему подъезду!

– Убирайтесь вон!

– Успокойтесь, – примирительно сказал милиционер, сочувственно глядя на Горского. – Ваша жена…

– Это она вас вызвала? И вы ее послушали?! – возмущению Сергея не было предела. – Алена совсем рехнулась!

– Она мертва…

Соседка разразилась громкими рыданиями.

Сергей ничего не понимал. Его разыгрывают? Вспыхнула страшная мысль: Алена покончила с собой. Она все-таки отомстила ему!

– Где?.. Что она с собой сделала?..

Милиционер провел Сергея на кухню, посреди которой лежала Алена, бледная и красивая, как в тот купальский вечер, когда они встретились на берегу реки. Половина ее лица была сплошным синим кровоподтеком. Все ящики кухонной мебели были выдвинуты и пусты, их содержимое рассыпалось по полу. Дверцы шкафчиков тоже оказались открытыми. Под ногами хрустела битая посуда. Кто-то устроил настоящий погром.

– Что… что тут произошло?

– Это я у вас хотел спросить.

– Но я спал!

– Вы ничего не слышали?

– Господи, нет! Я был пьян…

– Я услышала шум, – вмешалась соседка. – Как будто кто-то бьет посуду, швыряет все подряд, ломает! Эта стена как раз выходит в мою спальню. Я подумала, что соседи опять ссорятся… или, не дай бог, дерутся…

Сергей был настолько обескуражен и подавлен, что даже не стал возмущаться. Он не отрываясь смотрел на Алену, не в силах осознать, что это уже не сон.

– Это вы вызвали милицию?

– Да! И «скорую» тоже, – подтвердила соседка. – Я вышла на лестницу и стала прислушиваться. Шум продолжался, и я… решила позвонить в ихнюю дверь. Мне стало жаль Алену. Я позвонила… раз, второй… Открыли не сразу, а как бы немного погодя.

– Кто вам открыл?

– Не знаю… просто щелкнул замок, и я поняла, что открыто. Подождала немного… потом толкнула дверь внутрь и вошла. И почти сразу за моей спиной кто-то вихрем выскочил из квартиры, так быстро, что я не успела рассмотреть… На лестнице было темно, я испугалась. Он, наверное, прятался за дверью, а когда я прошла мимо, выбежал.

– Это был мужчина?

– Да. То есть нет… я не знаю. Думаю, мужчина. Кто же еще мог так ударить бедную девочку?

Показания соседки записали, но после осмотра тела оказалось, что Алена упала и со всего маху ударилась о железную окантовку кухонной мойки. Сама…

– Как можно было падать, чтобы с такой силой удариться? – удивлялся врач. – У нее гематома на поллица.

– Может, ее толкнули?

– По положению тела не похоже. Тут не толкнуть надо было, а швырнуть с размаху, со страшной силой.

При этих словах соседка упала в обморок. Врачу пришлось оказывать ей помощь, снимать сердечный приступ.

Неясно было, присутствовал в квартире кто-то чужой во время смерти Алены или нет. Может, соседке показалось с перепугу? Тогда кто открыл ей дверь? Кто учинил погром в кухне? Сама Алена в приступе психоза? Горский спал мертвецким сном. Его не разбудили ни грохот посуды, ни вопли соседки. Правда, дверь могла оказаться незапертой… но пожилая дама категорически это отрицала.

– Кстати, в состоянии психоза человек порой проявляет недюжинную силу, – заметил врач. – И совершает невероятные действия.

Больше оперативникам ничего узнать не удалось. Кое-кто из соседей тоже слышал шум, но и только. Горский ничего сказать не может – спал. Если бы не соседка, подозрения непременно упали бы на него. А так…

Когда приехал Богдан, тело Алены уже увезли. Он постоял, глядя пустыми глазами на то место, где она лежала, резко развернулся и выбежал вон. Никто его не задерживал.

Во дворе за углом дома Богдана ждал брат, измученный и взволнованный. Они отъехали на соседнюю улицу, остановились.

– Ну, что там? – спросил Вадим.

– Алена… умерла…

Вадим удивился. Он почему-то был уверен, что если кто и погиб, то это должен быть Сергей.

– Черт! Я думал, это Горский! Но почему она?

– Я знал, что все так кончится. Этот негодяй убил ее…

– Кто? Муж?

– Не знаю… Какая разница?

Богдан сел на мокрую скамейку, не замечая, как дождь поливает его, течет по волосам и за воротник.

– Если Алену убили… я знаю, кто это сделал! – решительно произнес Вадим.

Он рассказал Богдану, как следил за Сергеем, как увидел темную машину, человека с неровной походкой… и все остальное.

– Думаешь, он приходил к Горским?

– Уверен.

– Значит, он убил Алену… – Богдан сжал зубы и глухо застонал. – Я порву его! Из-под земли достану…

Братья не знали, что убийцу видела соседка Горских, но и без того не сомневались в злом умысле незнакомца.

– Поехали! – скомандовал Вадим. – Я знаю, где он живет.

Он умолчал о том, что уже сталкивался с этим человеком в Москве. Незачем впутывать в свои проблемы Богдана.

Они остановились у дома, где Вадим расстался с преследуемым. Окна квартиры с кактусом были темны.

– Черт… его машины не видно…

– Неужели ушел?

Братья подошли к двери, прислушались. Тишина. Богдан с размаху ударил по двери ногой: та открылась легко, только, к сожалению, не бесшумно. Из соседней квартиры высунулась любопытная соседка.

– А здесь никто не живет… – сердито пропищала она. – Что вам нужно? Я милицию вызову!

– Этот гад нам деньги должен и не отдает. Где он? Говори! – Богдан с угрожающим видом вставил носок ботинка в приоткрытую дверь, чтобы женщина ее не захлопнула.

– Здесь нет никого! – срывающимся голосом пискнула тетка, проклиная себя за излишнюю любознательность.

Братья и так поняли, что квартира пуста, – сразу, как только дверь открылась. Есть разница между помещением, в котором кто-то живет, и необитаемым, затхлым. Для верности Вадим все же зашел внутрь, включил свет, осмотрелся – никакой мебели, повсюду пыль… Где же занавески и вазон, которые он видел через окно?

– Где кактус? – в бешенстве спросил он, повернувшись к соседке.

– К-кактус? Какой кактус? Вы с ума сошли, молодой человек! Оставьте меня в покое! Эта квартира уже год как продается. Никто в ней не живет, давно уже. У меня ключи есть запасные, чтобы пускать покупателей. Только уже месяца три, как ни одного не было. А кактусов здесь Маруся отродясь не разводила.

– Что за Маруся?

– Хозяйка квартиры. Она к детям переехала, внуков нянчить. А квартиру продать решили. Вот и…

– Говоришь, никого здесь не было? Ни жильцов, ни покупателей?

– Ей богу, правда! Вот те крест! – тетка нервно перекрестилась.

Братья вышли на улицу, злые и растерянные.

– Что ж, у меня глюки, по-твоему? – недоумевал Вадим. – Сюда он зашел! В эту самую квартиру! Свет зажег. И занавески на окне были, и кактус! – он выругался, плюнул с досады. – Слушай! Я же номера его машины запомнил.

– Найдем. Я этого нелюдя в клочья изорву, лично! По маленькому кусочку буду отрезать и смеяться…

– Ладно, поехали домой. Светает уже.

По дороге Вадим подумал, что таких номеров, скорее всего, не существует. Впоследствии его догадка подтвердилась.

Уже засыпая, он вспомнил московского «заказчика». Те же повадки и та же жестокость…

В Подмосковье по ночам подмораживало, листва с хрустом рассыпалась под ногами. Серые рассветы наводили на Валерию тоску.

Никита, напротив, радовался холодному свежему воздуху, своему возвращению к полноценной жизни. За окнами веранды синицы расклевывали сладкую от мороза рябину.

Бабушка жарила пухлые оладьи, необычайно вкусные, политые растопленным сливочным маслом. Уютно шипел самовар, пахло чаем, мятой и мелиссой.

Никита и Валерия завтракали, когда раздался телефонный звонок.

– Это Вадим! – обрадовался Никита. – Сейчас мы узнаем что-нибудь новое.

У Валерии тревожно сжалось сердце. После гибели Евгения она боялась своих видений, после которых ее охватывали холод и дрожь.

– Что, Никита? – не выдержала она.

– Сейчас! – он что-то односложно отвечал Вадиму. – Да… нет… надо подумать…

Попрощавшись с другом, он положил трубку и повернулся к Валерии.

– Что-то случилось?

– Жена Горского мертва.

На кухне воцарилось молчание…

Вадим после разговора с Никитой долго смотрел в окно. Пирамидальные тополя тянули мокрые ветки вверх, в дождливое небо. В открытую форточку доносился шум проезжающих машин.

– Богдан! – позвал он.

Брат не ответил. В ванной плескалась вода: Богдан, по-видимому, принимал душ. Он был сам не свой с тех пор, как узнал о смерти Алены. Вадим знал, что это пока только шок. Горе придет потом, выльется слезами и бурным отчаянием, приносящим облегчение.

После душа Богдан, отказавшись от еды, отправился к Горскому узнать подробности гибели Алены.

– Только без глупостей, – предупредил его брат. – Дров не наломай! А то сам загремишь за решетку.

Сергей открыл, уже под градусом, опухший и небритый. В квартире царил полнейший разгром.

– Чего тебе? – угрюмо спросил он, тем не менее пропуская Богдана в дверь.

– Поговорить хочу! Пустишь?

– Уже пустил. Чего надо?

– Пойдем, сядем, что ли… Не в коридоре же такие дела обсуждать?

– У меня с тобой никаких дел нет и быть не может!

– Ошибаешься, мразь! – закипел от ярости Богдан. – Лида из-за тебя умерла, а теперь и Алена! Ты прямо «синяя борода» или еще хуже!

– Рехнулся? – опешил Сергей, пятясь в глубь коридора. – При чем тут я? Лида… она сама это сделала… случайно. Наверное, пузырьки перепутала. А что с Аленкой приключилось, я не могу себе представить. Случайно упала! Головой ударилась…

– Не слишком ли много случайностей, парень? Девчонки жили себе да жили, пока такой Дон Жуан, как ты, не появился. И пошло… Менты пока ничего не знают про Лиду. Если кто-то донесет, тебе тюрьма светит!

– Что ты болтаешь? – испугался Горский. – Тебе же известно, что к смерти Лиды я никакого отношения не имею! И Алену я… не трогал. Спал! Едва до кровати доковылял и свалился. У соседки спроси… она подтвердит.

– Вот об этом лучше ментам расскажи. Жили-были две сестры, молодые, здоровые. Тут барин из-за границы прикатил. И обе девчонки – на том свете! Чисто случайно. А? Интересная сказочка получается?

– Прекрати! – На Сергее лица не было. – Пойдем лучше выпьем, помянем… Черт знает, как это получилось?! Я до утра глаз не сомкнул, думал: с чего все началось? Забава же! Ночь на Ивана Купалу!

– Ладно, – Богдан тоже сник. – Пойдем поминать. Так ты правда спал, когда Алена… когда…

– Правда. Чем хочешь поклянусь. Спал мертвецким сном! Ничего не видел, не слышал… Хочешь верь, хочешь нет.

– Ах ты, скотина! Жену убивают, а ты храпишь! Сволочь… – Богдан заплакал, вытирая скупые слезы.

– Да не слышал я ничего! – заорал Горский. – Если б я… За кого ты меня принимаешь?

В кухне как будто смерч пронесся. Все вверх дном.

– Гляди, что тут творится…

– Наливай, – махнул рукой Богдан, усаживаясь на кухонный табурет. – Заодно и меня помянем! Моя жизнь кончена. Без Аленки мне… Знаешь, о чем я жалею? Что не убил тебя тогда.

Богдан сказал это без злости, – обреченно, безнадежно. Потому как ничего уже нельзя было исправить.

Они выпили, молча, не закусывая. Налили по второй. Горский тоскливо смотрел на бутылку, – ему не удавалось опьянеть настолько, чтобы забыться.

– Я когда из Франции ехал сюда, медальон купил. Думал, на счастье! – Его рука привычно потянулась погладить золотую подвеску.

Медальона не было. Горский вскочил как ошпаренный, шаря по груди под рубашкой. Богдан смотрел на него с недоумением.

– Черт! Где он?

– Кто?

– Да медальон же! Я тебе о чем говорю?

– Какой медальон?

Сергей, не отвечая, ринулся вон из кухни, переворачивая все, что попадалось под ноги. В комнате он вываливал из шкафов содержимое, заглядывал под диван, расшвыривал книги… Богдан ходил за ним следом, пытаясь сообразить, что случилось. По отдельным фразам он догадался, что Горский ищет золотой флорентийский медальон, который привез из-за границы.

– Ну, ты и ублюдок! Еще не похоронил жену, а бесишься из-за какой-то побрякушки!

Сергей остановился и обессиленно сел, как будто у него кончился завод.

– Ты прав, – покорно согласился он. – Пойдем пить!

Они вернулись на кухню, сдвинули со стола наваленные горой вилки, ножи, чайные ложки, осколки разбитых тарелок. Сергей выбрал из этой кучи пару вилок и вскрикнул от неожиданности.

– Ты смотри, а? – он потянул за толстую золотую цепочку и показал Богдану медальон. – Ах ты, мой хороший! Как же ты сюда попал?

Горский разговаривал с медальоном так, словно тот был живым. Надев украшение на шею, он успокоился и сел, глядя на гостя. – Как он меня напугал!

– Ты, я вижу, окончательно сбрендил! Только вот отчего, не пойму, – от водки или от подлости своей?

Сергей был почти счастлив. Подвеска нашлась! Поэтому он не стал возражать Богдану и просто налил им обоим водки. Мужчины пили, не пьянея.

– Знаешь, что я думаю? – сказал Богдан. – Один покойник тащит за собой другого. Особенно, если он не похоронен, как положено. Может, нам Лиду похоронить по-человечески? А?

– Я и сам хотел… – Горский закрыл лицо руками. – Отпеть бы надо… заупокойную молитву прочитать, или как это называется… панихиду. Мне ведь в последние дни казалось, что Лида нас с Аленой преследует… Значит, душа ее не успокоилась, чего-то ждет, ищет.

Богдан вспомнил истерики Алены, ее страхи. Она тоже говорила, что видела Лиду. Видно, придется похоронить девочку, службу отслужить по-христиански. Только как это сделать? Священник в лес не поедет, да и лишний свидетель им не нужен.

– Правильно! – решился Богдан. – Надо ехать в лес хоронить Лиду, прямо сейчас. Не то морозы ударят, могилу будет не выкопать. Давай, собирайся. Пока доберемся, уже стемнеет. Такое дело нельзя откладывать! И батюшку с собой возьмем.

– Как мы ему объясним все?

– Придумаем что-нибудь…

– Понял… давай по последней! – Горский разлил остатки водки, зябко поеживаясь.

Ему стало страшно увидеть Лиду, то, что от нее осталось. Но еще страшнее носить на душе груз вины. Он без колебаний встал, взглянул на часы. На электричку они опоздали, а следующая через три часа.

– Надо машину брать… лучше джип. У тебя деньги есть? Я с собой мало взял…

– Есть, есть. Слу-у-шай! – Сергей хлопнул себя по лбу. – Батюшка будет! Я одного знаю, который не откажется. Отец Вассиан! Его давно из семинарии выгнали за вольнодумство и пьянство. Он нам подойдет!

– Он хоть знает, как и что делать надо?

– Заупокойную службу отслужит! Чему же его два года учили?

Маг и экстрасенс Азарий Ерофеев не спеша ехал по окраине города. Он любил размышлять за рулем автомобиля. В последнее время он был крайне недоволен собой, окружающими, всем этим земным миром…

За светящимися окнами домов дышали, двигались, думали и разговаривали люди, которые постоянно мешали Ерофееву, путались под ногами, портили настроение, нарушали его далеко идущие планы. Люди… вечно с ними одни проблемы!

Сказать, что Ерофеев был раздражен, – значило ничего не сказать. Он был в бешенстве! Его замысел провалился. Глупая девчонка все испортила. Эта Алена настоящая дура… бестолковая и трусливая. Он не хотел ее убивать. Так получилось: не рассчитал силу. Кто мог предположить, что она такая хлипкая окажется?

Ерофеев обрадовался, когда она позвонила. После того разговора в кафе он ждал, зная, что никуда Алена не денется. Но время шло, а она… И тут – долгожданный звонок! Девчонка сказала, что согласна продать медальон. Он не стал откладывать визит, тут же поехал. Вдруг передумает? Через двадцать минут он был у нее.

– Где медальон?

– Здесь, – она пригласила экстрасенса на кухню. – Деньги привезли?

– Да…

– Покажите!

– Вы что, не верите мне?

– Тише… разбудите мужа…

– Он дома?

– Я думала, Сергей придет позже…

Он, стараясь не злиться, полез в карман, достал деньги. Платить он не собирался, но «зеленые» с собой прихватил как раз на такой случай. Люди обожают эти хрустящие бумажки. Фишка в том, что медальон нельзя отбирать силой. Владелец должен передать вещь добровольно и по обоюдному согласию. Когда амулет окажется у него в руках, Алена уже ничего не сможет изменить. Никаких денег она не получит!

– Могу я тоже посмотреть на то, что покупаю?

– Разумеется…

Алена полезла в ящик кухонного стола, звякнула вилками. Наконец, подняла руку. У Ерофеева загорелись глаза.

На руке девчонки висел тот самый флорентийский медальон! Он не ошибся! Та самая подвеска! Невероятно! В каком-то Харькове! На паршиво обставленной кухне! У деревенской девицы в засаленном фартуке! Воистину, неисповедимы пути провидения…

«Экстрасенс» весь задрожал.

– Дайте сюда!

– Нет! – она усмехнулась. – Сначала деньги!

Опустив руку, она уронила медальон обратно в ящик, который со стуком задвинула.

– Ах ты, дрянь! – подумал господин Ерофеев, вежливо улыбаясь. – Маленькая дешевая потаскушка! Погоди у меня!

Его водянисто-прозрачные глаза, горящие недобрым огнем, уставились на Алену. Девушка покачнулась… ее тело обмякло и опустилось на пол, оставаясь неподвижным.

Ерофеев бросился к ящику, открыл, – медальона не было! Мельхиоровые вилки, ножи, столовые и чайные ложки лежали ровными рядами, каждые в своем отделении. Кроме них в ящике ничего не оказалось. Не может быть! Он сам видел, как проклятая дура бросила сюда подвеску! Он видел!

«Экстрасенс» с грохотом вывернул содержимое ящика на пол. Медальон исчез! Испарился!

Ерофеев начал вытряхивать из ящиков на пол все подряд. Он не заботился о шуме, который мог привлечь внимание соседей. Он не думал ни о чем, кроме подвески! Покончив с ящиками, он принялся за шкафчики, опустошая их столь же методично и безжалостно. Посуда с грохотом летела, билась, обильно устилая пол осколками. Сыпались крупа и сахар, раскалывались стаканы и чашки, – все, кроме амулета!

– Проклятие!

Ерофеев наклонился над бездыханным телом Алены. Что? Быть этого не может! Неужели он убил ее?! Дьявол! Он начал трясти Алену, бить ее по щекам, брызгать водой. Бесполезно! Он не рассчитал!

В эту минуту отчаяния и обманутых ожиданий раздался звонок в дверь. Господин Ерофеев швырнул тело Алены, которое со страшной силой ударилось головой о железную окантовку мойки. Оно отскочило, как резиновая кукла, и снова обмякло, расположившись на полу. Если не присматриваться – обычный обморок. Так ей и надо! Эта мерзавка обманула Азария, нарушила договор!

В дверь снова позвонили, на этот раз долго и настойчиво. «Экстрасенс» скользнул в коридор, открыл замок и притаился сбоку у стены, готовый выскочить, как только в квартиру войдут.

Уже спускаясь по лестнице, он услышал истошные вопли женщины, которая помешала ему отыскать нужную вещь. Любопытная курица! Из тех, что любят всюду совать свой нос! Такие всегда лезут и мешают! О, бестолковый суетный мир!

Азарий Ерофеев вздрогнул. Что-то заставило оглянуться назад. За его машиной, прямо по разделительной полосе, мчался мотоцикл. Следовало принять меры предосторожности. Нет, господин маг не боялся одинокого мотоциклиста. Он просто привык быть аккуратным в делах…

Глава 16

Водителю внедорожника не понравилось, что угрюмые пассажиры велели свернуть в сторону леса. Ночь сырым покрывалом лежала над пропитанной дождем землей, над черными шумящими елями.

– Парни, мы так не договаривались…

– Не бойся! – ответил Богдан. – Довезешь куда надо, и свободен. За неудобства доплатим.

Водитель ничего не ответил. Слова пассажира его не успокоили.

Горский молча смотрел в окно, на выхваченные светом фар голые кусты по обочинам.

Отец Вассиан, который по такому случаю прихватил с собой старую, изрядно попорченную ризу, притих на заднем сиденье. Судя по всему, – если ребята над ним не подшутили, – его пригласили отпевать покойника. А где это делается? Известно где, – в храме. На худой конец на кладбище. А куда они едут? В лес! Какое в лесу кладбище? Вот в том и вопрос!

– Ребятки, – прокряхтел он, беспокойно ерзая. – Далеко еще?

– Не дальше, чем надо, – мрачно отозвался Сергей. Он напряженно всматривался в дорогу, в темный ельник, боясь пропустить нужное место. – Кажется, здесь! Останови, – похлопал он водителя по плечу. – Дальше пешком пойдем.

Отец Вассиан переминался с ноги на ногу, испуганно вращая глазами. Никакого кладбища видно не было. Откуда ему взяться посреди леса? Он хотел спросить об этом своих спутников, но передумал. А ну, как они на него рассердятся? Место глухое, поблизости ни души…

Он незаметно перекрестился и, вздрагивая от холода, поплелся вслед за Горским и его другом. Длинные полы его одеяния цеплялись за кусты, и ему то и дело приходилось останавливаться. Как приятно все начиналось! Пришел Сергей, привел друга, принес водки. Какой мог получиться праздник! А вместо этого лазай теперь ночью по лесу… Хорошо, что его надоумили сапоги обуть. Ноги так и вязнут в грязи…

Троица долго брела по раскисшей грунтовке, освещая путь фонарем, потом свернула на тропинку.

– Богдан, подожди, – негромко сказал Горский, оглядываясь в поисках «батюшки». Не сбежал бы святой отец! Впрочем, куда? В лесу темно, дороги он не знает. Никуда не денется!

Свет фонаря упал прямо на поляну перед сторожкой деда Ильи. Они пришли. Сергей и Богдан вздохнули с облегчением, поджидая Вассиана. Тот перекрестился, увидев домик. Неужто покойник здесь?

– Посиди тут пока, – сказал ему Богдан. – Мы тебя позовем, когда надо будет.

– Нет! – взвизгнул отец Вассиан. Перспектива остаться одному в пустом домике посреди леса привела его в ужас. – Вы меня не бросайте! Я с вами! Как договаривались! Где новопреставленный?

– Чего? – не понял Богдан.

– Где усопший? Я желаю исполнить свой христианский долг!

Высоко в ветвях закричала ночная птица. «Батюшка» так смешно подпрыгнул от страха, что Сергей не выдержал и захохотал. Обстановка совершенно не располагала к веселью, но напряженным нервам нужна была разрядка. Богдан тоже прыснул со смеху, а отец Вассиан обиженно поджал губы и отвернулся.

– Ладно, пошли с нами!

Они взяли в сторожке лопату, керосиновую лампу и направились в глубь чащи. Пещеру, которую в ту роковую ночь показала им Алена, нашли не сразу. Заваленный камнями вход оставался нетронутым.

– Лампа-то зачем?

– Вдруг батарейка в фонаре сядет…

Сергей вспомнил, как они несли завернутое в покрывало и брезент тело Лиды, и содрогнулся. Труп положили в пещере, завалив вход, чтобы не добрались дикие звери или, не дай бог, не учуяли собаки, сопровождающие грибников.

– Помоги мне! – Богдан начал разбрасывать камни.

Отцу Вассиану поручили держать фонарь. Руки у него ходили ходуном, то ли от пьянки, то ли от страха, так что свет все время колебался.

– Подними повыше! – обернулся Горский.

Из пещеры потянуло сыростью, землей и тленом. В дальнем углу лежало что-то длинное, завернутое в брезент.

Никто не решался переступить порог пещеры. Хорошо, что они взяли с собой бутылку водки.

– Давайте выпьем, – прошептал Богдан. Ему было не по себе.

– Почему ты шепчешь? – так же тихо спросил Сергей.

– Жутко что-то…

На небе в разрыве облаков появилась полная желтая луна. Ветер шумел в чаще, плотной стеной обступившей незваных гостей.

– Так это и есть усопший? Почему в пещере? – дрожащим голосом спросил «батюшка», наливая водку в стакан, который всегда носил с собой в кармане.

Ему никто не ответил. Бутылка быстро опустела. Сергей с ужасом думал о том, что ждало их в пещере. Богдан понял его состояние, поднялся.

– Я пойду первым. Молись, чего сидишь? – гаркнул он на Вассиана, который вскочил как ужаленный и забормотал непонятное, осеняя крестом окружающее пространство и вход в пещеру.

Мужчины подошли к темному свертку, лежащему на усыпанном сухими листьями земляном полу, подозвали «батюшку».

– Иди сюда! Читай за упокой души!

– Так нельзя, – засуетился Вассиан, крестясь и опасливо поглядывая на сверток. Выпитая водка придала храбрости всем троим, но все же… – Покойника открыть надобно. Миррой[32] помазать! – он вытащил из кармана замусоленную склянку с каким-то маслом.

Богдан и Сергей спорить не стали, они в подобных обрядах не разбирались.

– Ладно!

Преодолевая страх и отвращение, Богдан потянул за угол брезента, стараясь не смотреть. Возглас Сергея заставил его перевести глаза на то, что… Он невольно отпрянул: шерсть, козлиные ноги, копыта, рога…

– Дьявол! Демоны! Сгинь, нечистый! – истошно завопил Вассиан и опрометью кинулся вон из пещеры.

Богдан и Сергей, не сговариваясь, бросились вслед за «батюшкой» и опомнились только у двери в сторожку.

– Ч-что это было? – заскулил Вассиан, озираясь по сторонам и нервно почесываясь. – Нечистая сила балует? Что за козлище вместо покойника?

– Какое козлище? Это у тебя, брат, белая горячка! – строго сказал Богдан, открывая дверь в сторожку. – Пить меньше надо!

– А… где же усопший? – не отставал «батюшка», которого пережитый испуг сделал неразумно настойчивым.

– Какой усопший? Ты о чем?

– Ну… – озадаченно потирал затылок отец Вассиан, – которого отпевать надобно!

– Да ты что?! – возмутился Горский, подыгрывая Богдану. Надо же было как-то выходить из создавшегося положения. – Какие усопшие в лесу? Откуда они тут возьмутся? Покойников в храме отпевают и хоронят на кладбище.

– Меня то и удивило…

– Ты его видел?

– Кого?

– Покойника!

– Н-нет! – стуча зубами, пробормотал вконец обескураженный «батюшка».

– Ну вот! Что ж ты от нас хочешь?

– Я?.. – На круглом, красном от водки лице Вассиана отразилось искреннее недоумение.

Разговор замяли. «Святой отец» больше приставать не рискнул и захрапел на топчане. Богдан и Горский молча смотрели друг на друга. Они сразу протрезвели, несмотря на количество выпитого.

– И что ты обо всем этом думаешь? – выдавил Сергей.

– Сам не знаю! Может, подшутил кто?

– Ты в своем уме? Подшутил! Труп где?

– Тише ты! – Богдан обернулся на Вассиана: спит ли? Тот громко храпел. – Хорошо, что мы ему ничего заранее не говорили.

– Ты мне другое скажи: куда труп делся?

Богдан долго молчал, глядя на язычок свечи, освещавший сторожку. Фонарь потушили в целях экономии: еще обратно идти придется.

– Может, свидетель был? Наблюдал за нами в ту ночь? Нашел труп, перепрятал и теперь будет деньги требовать за молчание.

– Шантаж?

– А что еще? Просто так с трупом возиться никто не будет. Тут интерес должен быть!

– Значит, надо ждать, пока шантажист объявится. Только я не пойму, почему он до сих пор молчал?

– Черт его знает! Странно все… Лида, бабка эта, как ее… Марфа, что ли? Алена…Тебе не кажется?..

– Не кажется! – вскочил Горский, вне себя от злости. – На что ты опять намекаешь? Может, скажешь, что и труп я спрятал, чтобы самого себя шантажировать?

Богдан задумался. Действительно, картина получалась непонятная.

– Я книгу хотел написать… о ведьмах, – неожиданно признался Сергей. – Теперь не выйдет! – он помолчал. – Знаешь, баба Марфа когда умерла, тоже очень изменилась, высохла вся, уменьшилась до неузнаваемости. Может, и Лида тоже, а?..

– Что? В козла превратилась? – рассердился Богдан. – Измениться мертвый человек, конечно, может. Но не до такой же степени?!

– Да… – согласился Горский. Он казался сломленным, потерявшим былой апломб, уверенность в себе, смелость и даже ум.

Богдан тяжело вздохнул:

– Ты сообщил родственникам о смерти Алены?

– Нет еще. Когда? Не представляю, как это сделать… У меня язык не повернется!

Сергей подавленно качал головой. Приехав на выставку Артура Корнилина, он успел пережить столько всего! Потерять друга, Лиду, творческие надежды, жениться и даже… овдоветь.

– Господи! – простонал он, закрывая руками лицо, по которому текли слезы. – Господи! Почему это происходит со мной?

Он вспомнил разговор с приезжим из Москвы, который расспрашивал о Корнилине. Кажется, тот предупреждал, что у Сергея могут быть неприятности. Вроде упоминался медальон, но…

– Слушай, – обратился Горский к Богдану. – А может, все беды из-за этой штуки? – он вытащил из-под свитера подвеску и поднес ее к свету. Золото красноватого оттенка заблестело, радуя глаз, как ясное солнышко. – Может, это из-за подвески Алену убили?

– Ты тоже считаешь, что она не сама упала?..

– Брось! Разве Алена могла с такой силой о железку удариться? Соседка твердит, что в квартире был кто-то третий… он открыл ей дверь, а потом убежал. Третий, понимаешь?

Богдан хотел рассказать о человеке со странной походкой, которого видел Вадим, но передумал.

– Если Алену убили из-за подвески, то почему убийца ее не забрал?

Сергей пожал плечами:

– Не нашел, наверное. Это странная штуковина! Живет сама по себе. Видел, какой погром на кухне учинили? Вдруг это медальон искали?

– «Время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся… и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся», – забубнил проснувшийся отец Вассиан.

– Вставай, расстрига. Небось выпить хочешь? – добродушно поддел его Сергей. – Что это ты про «радующихся и не радующихся» бормотал?

– А то, что истинный христианин ни к чему земному, даже благому, не должен быть привязан…

– Это как?

– О душе заботьтесь, дети мои! Покайтесь, смиритесь… глядишь, и легче станет. «Даруй вместо земных – небесная, вместо временных – вечная, вместо тленных – нетленная…» Давно хочется мне, братья, в обители тихой пожить, душой оттаять.

– А есть такая обитель? – спросил Горский, в котором неожиданно проснулся интерес.

– Известно, есть.

– Может, ты и дорогу знаешь?

– Не только знаю, но и покажу. А ты, голубь, никак со мной пойти решился?

– Угадал, блаженный, – вздохнул Сергей. – Мне теперь одна дорога – в монастырь!

Вымолвил и застыл. Вспомнилось гадание: Марфа показывала ему зеркало, где он в монашеском одеянии шагает посреди туманной аллеи…

* * *

…Башня жизни, которую строят люди на лжи, рушится. Ее будто поражает молния небесная… Башня раскалывается пополам, и ее охватывает пламя. Строитель в короне падает вниз из окна верхнего этажа. Его корона сваливается с головы…

Разрушение – это отражение пятого символа пути Осириса – Смерти. Ибо разделение тела и души рвет привычные связи, заставляя игрока выйти из игры. Иногда далеко не по своей воле. Разрушение башни молнией показывает, что созданное человеком на неверной основе – развалится, а строитель рухнет вниз и потеряет свой венец…

– «Творят Ангелы своя духи, и слуги своя пламень огненный», – гулко прозвучало под каменными сводами, отразившись медным эхом.

Сергей поднял голову. По монастырской галерее шел Вассиан, как всегда блаженно-довольный.

– Пойдем, поглядим на красоту! – сказал он, увлекая за собою Горского.

За стенами обители, куда ни глянь, поражал своей печальной русской прелестью пейзаж в духе Левитана. С одной стороны – глубокий обрыв, поросший наверху соснами. Их золотые стволы горели в солнечном свете, пахло хвоей и свежей смолой. Между сосен текла река, за которой расстилался необозримый простор…

С другой стороны на холме гнулись от осеннего ветра плакучие березы. Когда на обитель опускалась ночь, над холмом и луковицами храма всходил желтый месяц. На реке шумела плотина, бурля зеленой водой. Она вращала огромное, покрытое мхом мельничное колесо.

– Почему мне нельзя поговорить со Старцем? – спросил Горский.

Вассиан помолчал.

– Мы жаждем утешения и слов истины. Но желаем ли мы познать ее глубину? Эта обитель – единственный остров спасения.

– Не занимайся словоблудием! – оборвал Вассиана Сергей. – Я тебя что-то спросил.

– Разве ты не обрел благость?

– Я хочу вернуть себе прежнее состояние души. Здесь мне хорошо, но, как только я выйду за стены обители, «интимность святынь сменится интимностью ужасов». Когда-то давно я слышал или читал такое, но осознал до конца только сейчас.

Вассиан хотел снова пуститься в мудрствования, но, посмотрев на Горского, осекся. Он не понимал его речей и не знал, что ответить. Раньше в таких случаях он просто говорил, что «каждое слово Евангелия – колодезь бездонной мудрости», и собеседник замолкал, озадаченный. Но с Горским все оказалось иначе: ему мало воспринимать слова на слух, он пытался понять их смысл, задавал вопросы. Вассиан не привык к такому. Смысла большинства произносимых им слов он и сам не знал. Зачем загружать свой ум подобными головоломками? Не лучше ли наслаждаться жизнью и ни о чем не думать?

Сергей пытался переосмыслить свою жизнь. Но все попытки упирались в ночь на Ивана Купалу. Оттуда пути не было, словно опускалась невидимая завеса и напрочь отгораживала существование «до» от существования «после». Тяжкий груз вины невыносимым бременем лежал на сердце…

Вся надежда была на Старца, которого в обители почитали и окружали необычайной заботой. Но к Старцу Горского не пускали. Сначала надо было покаяться в грехах. У Сергея это никак не получалось. То есть формально он мог перечислить все содеянное, но душа его отторгала признание собственного злого умысла. Он считал, что так сложились обстоятельства. Так получилось, и он мало что мог изменить. Будто бы действовал не он, Сергей Горский, а кто-то другой, который на время становился им…

– «Всякий грех есть грех против любви!», – повторял Вассиан.

Несостоявшийся священник изрекал прописные истины. Горский слушал его, кивал и продолжал бродить по обители словно призрак – безразличный ко всему, сонный, с потухшим взглядом.

– Хочу поговорить со Старцем, – твердил он.

– Ладно! – согласился наконец Вассиан. – Святой Старец каждое утро, едва только взойдет солнце, ходит к роднику и набирает воду для себя. Там и побеседуй с ним… если сможешь. Это уж от тебя зависеть будет.

Сколько Старец жил в обители, никто не ведал. Казалось, что всегда. Никто не знал его возраста. Все помнили его седым, сухоньким, сгорбленным, с живыми синими глазами. Морщин на его лице почти не было, зато руки, обтянутые желтоватой кожей, с резко выступающими костями, свидетельствовали о немалых летах. Ходил он в любую погоду с непокрытой белоснежно-седой головой, в черном, наглухо закрытом длинном одеянии.

Горский решил поступить так, как советовал Вассиан. Морозный рассвет позолотил верхушки сосен, под ногами хрустел утренний ледок. Старец легко спускался по склону к роднику, порозовевший от быстрой ходьбы, радостный. Увидев Сергея, он ничуть не удивился.

– Меня ждешь?

Горский кивнул головой.

– Знаю. С тех пор как ты в обители появился, жду, что придешь. Болен ты. Тяжело болен!

– Нет… – промямлил Сергей, отчего-то оробев. – На здоровье не жалуюсь. Другое меня гложет.

Старик молча набирал воду в красивый серебряный кувшин, на собеседника не смотрел.

– Священный огонь обжигает, но он же и очищает… – старик вздохнул и поднял глаза к небу, по которому плыли редкие перышки облаков.

– Какой огонь?

– Огонь любви к своим собратьям, человеческим существам, к богам и самой жизни. Есть еще любовь к женщине, но об этом тебе знать рано.

– Я уже взрослый, – усмехнулся Горский.

– Возраст ничего не значит, – мягко возразил Старец. – Сердце у тебя незрелое, как зеленое яблоко. Но в любом сердце таится священная искра, пусть даже погребенная под пеплом и золой. Молись о том, чтобы вечное дыхание раздуло в тебе эту искру.

– И тогда я пойму, что мне делать дальше? Я блуждаю в потемках…

– «Кто ищет – вынужден блуждать»!

Сергей поразился. Старец, живущий в отдаленной обители, цитирует Гёте?

– Представьте себе, молодой человек! – засмеялся святой. – Великий Гёте был весьма прозорлив. Он обладал даром предвидения.

Горский не понимал Старца и все больше разочаровывался. Вера в то, что кто-то подскажет ему, как жить, таяла, словно тонкий ледок в лучах солнца.

– Ты сам выбрал свой путь. Никто не нуждается в подсказках.

С этими словами Старец взял наполненный водой кувшин и отправился вверх по склону, легко и неторопливо. Он то и дело останавливался, любовался небом, розовыми от солнца березами на холме, всей берущей за душу неброской красотой русской природы. Он сам казался частью ее…

Горский долго смотрел ему вслед, с тоской о непостижимом счастье, которое никогда не происходит на наших глазах, но которое возможно…

После разговора со Старцем у родника он долго ходил вдоль обрыва, слушал шум сосен, плеск реки. В ее зеленоватой воде отражались церковные маковки…

По утрам в монастырском храме шла служба. Через узкие прорези окошек лился скупой свет, подкрашивая золотом бедное убранство церкви. Старые, темные от времени лица праведников укоризненно и печально взирали со стенной росписи на молящихся; пахло ладаном и свечным воском. Сергей смотрел на мерцающие огоньки свечей… и не мог ни просить милости Господней, ни раскаиваться. Его душа была закрыта, в нее не проникал свет. На сердце становилось все тяжелее, хотелось плакать, но даже это не получалось.

В обители день проходил по раз и навсегда заведенному порядку: после утренней службы – обед, после обеда монахи и послушники расходились каждый по своим делам. До вечерней молитвы многие иноки предпочитали совсем не выходить из своих келий. Сергей особенно любил эти часы тишины и уединения. Он возвращался в пустой храм и подолгу стоял там, глядя в скорбные глаза святых, спрашивая их о том, на что нет и не может быть ответа…

Сегодня Сергей вдруг почувствовал себя иначе. Его охватили волнение и легкость, как перед полетом на дельтаплане. В студенческие годы он увлекался этим, потом забросил. Давно забытое ощущение всколыхнуло воспоминания… В солнечной дымке появился силуэт девушки, похожей на Лиду. Ну вот, и тут она добралась до него! Не помогли ни молитвы, ни святая вода, ни Старец!

– Ты простила меня?

– Да…

Ее ответ был похож на дуновение ветра. Или Сергей сам его придумал? Наверное, сам. Он столько раз разговаривал с ней во сне! Спрашивал и не получал ответов. Поэтому он стал придумывать их, вести диалог. Становился то Лидой, то собой, то снова Лидой… Ему казалось, вот-вот он все поймет, доберется до сути, догадается, но…

Горский прикоснулся рукой к спрятанному под монашеской одеждой медальону: золото приятно льнуло к телу, даря тепло и покой. Он поднял голову – силуэт девушки все так же стоял в сумраке храма…

– Почему ты сделала это?

– Что?

– Выпила яд!

Она улыбнулась, откидывая со лба волосы, совсем как живая Лида.

– Это был не яд…

– Но… почему же ты умерла?

Она не ответила, продолжая улыбаться.

– Зачем ты приходила к нам с Аленой? Хотела испугать?

– Нет… хотела посмотреть вам в глаза. Тебе и ей. Еще мне хотелось услышать твой голос… Очень хотелось…

– Это ты звонила по телефону и молчала?

– Я…

Сергею казалось, что он кружится на сказочной карусели, где верблюды, лошадки и слоны такие яркие, чудесные, но… не настоящие. Все равно захватывает дух и сердце рвется из груди!

– Это ты ехала тогда в троллейбусе?

Она кивнула головой, и непослушная прядь волос снова упала ей на лоб. Сергей решил, что он спит и видит сон. Может быть, так и есть? Вот бы проснуться и узнать, что смерть Лиды и Алены… всего лишь ночной кошмар!..

Богдан ходил на работу, совершал обычные действия, как заведенный. Алены не стало, Горский после похорон отправился с отцом Вассианом в обитель. Единственным человеком, с которым общался Богдан, был Вадим. Потянулись безликие и серые, как капли осеннего дождя, дни.

Вадим откладывал отъезд в Москву – из-за брата. Не мог оставить его одного в таком состоянии. Вечерами он не спал, ждал возвращения Богдана с вечерних спектаклей. Сегодня он еле уговорил брата взять мотоцикл, чтобы не возвращаться домой пешком.

«Зачем же ты его покупал? Я за неделю наездил больше, чем ты за все время!»

Вадим курил, всматриваясь в глубину пустынной улицы, откуда должен был появиться брат. Треск мотоцикла оказался неожиданно громким, многократным эхом отражаясь от каменных фасадов домов. За одиноким мотоциклистом скользил темный внедорожник, слишком знакомый Вадиму, чтобы вызвать смертельную тревогу. Он не успел ни о чем подумать, ничего предпринять, как все было кончено.

Страшный удар отбросил мотоцикл с дороги, и машина стремительно исчезла за поворотом…

Когда Вадим выскочил на проезжую часть, он увидел тело Богдана на обочине, с разбитой о фонарный столб головой. Рядом валялась лопнувшая скорлупа шлема. Брат умер мгновенно, не успев обрадоваться смерти. Почему-то Вадим подумал именно так. И еще одна мысль молнией пронзила его мозг: «Богдан погиб, потому что на мотоцикле и в шлеме его было не отличить от меня! Убить хотели именно меня, как тогда в Москве…»

Теперь у Вадима появилась новая цель – не прятаться от охотника, а найти и наказать его. Они поменяются ролями. Осторожность уступила место неукротимой ненависти. За Богдана они заплатят! Только месть способна утолить боль…

Утром следующего дня Вадим позвонил Никите и рассказал, что Горский находится в обители, грехи замаливает, и наблюдать за ним не представляется возможным.

– К тому же в автокатастрофе погиб мой брат Богдан… Нет, помощь не нужна… Я сам справлюсь… Нет… Я скоро уезжаю в Москву…

Вадим в сотый раз прокручивал в уме свои действия. Где, когда он допустил промах? Он подробно вспоминал ту ночь, когда Горский, Богдан и какой-то пьяный мужик, похожий на попа, отправились в лес. Они так торопились, так были чем-то озабочены, что не обратили внимания на ехавшего за ними мотоциклиста. Когда машина свернула на грунтовку, Вадим отстал… Он боялся потерять троицу из виду, но другого выхода не было. Благодаря тому, что Горский с Богданом ничего не опасались, громко переговаривались и освещали дорогу фонарем, ему удалось проследить за ними. Мотоцикл пришлось оставить в ельнике…

У брата, оказывается, были свои тайны, которыми тот не считал нужным делиться с Вадимом. Ничего удивительного. Ведь Вадим поступал так же.

Теперь Вадим старался держаться поближе к странной компании, ориентируясь на свет фонаря. У сторожки он настроился на долгое ожидание, но все пошло по-другому. Троица, вооружившись керосиновой лампой, фонарем и лопатой, направилась в глубь леса. Клад они, что ли, собрались откапывать?.. Почему ночью?..

«Кладоискатели» добрались до отлично замаскированной пещеры. Вадим оценил тайник: если не знать о пещере заранее, обнаружить ее в каменистой ложбине практически невозможно. Он устроился поудобнее и набрался терпения… но и тут случилось непредвиденное. Раскидав камни и войдя в пещеру, все трое с дикими криками, не разбирая дороги, кинулись прочь.

Вадим колебался: бежать за ними или выяснить, что их так напугало? Он выбрал второе. В лесу ночью, пьяные, они далеко не убегут, скорее всего, вернутся в сторожку. Он сначала разберется, в чем дело, а потом найдет хмельную компанию в домике. Вряд ли они способны сейчас на что-то другое.

В пещере он обнаружил останки дохлой козы, завернутые в брезент. Трое мужиков струсили из-за такой чепухи? Вадим, морщась от неприятного запаха, осветил карманным фонариком пещеру. Кроме козы, ничего примечательного в ней не оказалось. Что происходит?.. Он не находил ответа.

С трудом он дождался утра, замерз, но бросить пост наблюдения не рискнул. Из-за брата. Тот не подозревает, что находиться рядом с Горским опасно.

Когда рассвело, одуревшая от водки троица отправилась пешком в село, по-видимому, к каким-то знакомым. Зашли в большой дом на окраине, из которого выскочила дородная тетка и начала рвать на себе волосы и голосить на всю округу.

Вадим догадался, что это мать или бабка Алены, которой сообщили страшную весть. Какую роль здесь играл Богдан? Что компания делала в лесу? Чего они испугались в пещере? И зачем они вообще туда полезли?!

Все вопросы Вадим задал Богдану на следующий день за чашкой чая. Позволил отоспаться, прийти в себя. Тот долго молчал.

– Ты что, следишь за мной? – наконец, спросил он, глядя исподлобья.

– Видишь ли, меня попросили понаблюдать за Горским…

– Кто?

– Друзья из Москвы. Я тебе, кажется, уже говорил…

Богдан вспомнил пьяные откровения Сергея в сторожке про человека из Москвы, который приезжал в деревню, выспрашивал о Корнилине, а потом предупредил, что медальон может доставить неприятные хлопоты.

– Так ты за Сергеем… наблюдал? – скривился Богдан.

– Конечно. Именно поэтому я был тогда у дома Горских и видел человека, который мог убить Алену…

– Почему же ты сразу не догнал его?

– Не знал точно, что случилось. Я только предполагал и мог ошибиться. – Вадим с сожалением покачал головой. – А как ты оказался с Горским в одной компании?

– Дело одно надо было сделать!

– Какое?

Богдану очень хотелось рассказать все брату, но он не смог. Это была не только его тайна.

– Я не могу тебе сказать!

Если бы тогда Вадим проявил настойчивость! Алену и Богдана убил один и тот же человек… или сам дьявол во плоти. Поездка в лес могла быть связана…

– Нет! – оборвал себя Вадим. – Убить хотели меня, охотились за мной. И я должен отыскать этих подонков во что бы то ни стало!

Он все же решил, что придется еще раз съездить в лес, наведаться в странную пещеру. Может, он в тот раз упустил что-то важное?..

Чаща встретила его угрюмым молчанием. Шел мокрый снег. В пещере все осталось как и было, – козлиная шкура, рога, копыта, – больше ничего. Неподалеку от входа валялась лопата и разбитая керосиновая лампа. Трое «храбрецов» бросили свои манатки, и давай бог ноги…

– Не может такого быть! – Вадим не привык сдаваться. – Если тут есть что-то, я найду!

Он обследовал стены и пол пещеры, груды камней в углах. Интересно, откуда они здесь? Вадим постоял в раздумье и решил их разобрать. Под камнями ничего не было…

Глава 17

Луиджи вызвали к больному. Манфред не находил себе места – ему не терпелось все рассказать учителю, посоветоваться с ним. Время тянулось нескончаемо…

Над Флоренцией стоял солнечный туман, окрашивая дворцы, сады и мраморные статуи в звонкие тона меди и золота. Недаром художники так любили эти золотистые оттенки красок, помещая в их загадочный и прекрасный свет своих Мадонн.

Манфред отправился гулять, не в силах ждать Луиджи дома.

Всесильные братья Медичи надеялись на врачебное мастерство учителя, доверяя ему самое дорогое – своих женщин. Они надеялись… и Луиджи творил чудеса, отвоевывая у смерти минуты, часы и дни для чужого счастья. Он безмерно устал, проведя ночь у постели угасающей Симонетты, и не сразу узнал Манфреда, который шагал ему навстречу.

– Луиджи! Где ты был? Я жду тебя уже целую вечность!

– Что ты знаешь о вечности, мой друг? – устало вздохнул учитель. – Не упоминай Вечность всуе… Ну, что у тебя стряслось?

– Только не здесь! – молодой человек вздрогнул от грохота колес проезжающей мимо телеги с овощами.

– Да ты совсем плох! – усмехнулся Луиджи. – Я хоть не сомкнул глаз у постели больной, а ты где? Что с тобой? Неужто прекрасная Антония…

– Замолчи! – Манфред с трудом сдержался, чтобы не закрыть рот Луиджи рукой. – Дело очень серьезное. Выслушай меня, прошу!

– Ты сам не желаешь говорить…

– Я все расскажу тебе, но только дома, в подвале, где мы проводим опыты. Никто не должен нас слышать.

– Ты хочешь втравить меня в неприятности, – вздохнул Луиджи. – Я так и знал! Стоит только обучить кого-нибудь как следует – и сразу начинаются проблемы. Хоть бы для разнообразия раз в жизни вышло по-другому! Увы! Ты не внял моим предупреждениям?

Манфред вздохнул и опустил голову.

– Никто не хочет слушать старого Луиджи! Ну и что? Каков результат?

За разговором они подошли к дому. Врач открыл тяжелую дверь, пропуская Манфреда вперед. Сам чуть задержался, обратив внимание на мелькнувшую среди деревьев тень.

– Садись, Манфред. Разговор, как я понимаю, будет долгим…

Манфред поведал наставнику все без утайки – о том, как он пошел к Кристофору, как его водили в подземелье, что он там видел и слышал. Луиджи мрачнел, а под конец вскочил со стула и начал ходить взад и вперед по лаборатории, засунув руки за пояс.

– Ты влип, Манфред! Твои дела так плохи, что я не дам за твою жизнь ни одного флорина! Ах, сеньор Альбицци! Я всегда подозревал, что он дурно кончит… Теперь его ничто не спасет. Вряд ли он еще жив!

– Ты что? – У молодого человека пересохло в горле. – Думаешь, он… мертв?

– Не сомневаюсь. Беги, спасай свою Антонию или умри вместе с ней!

– Луиджи! Не для того я ждал тебя, чтобы получить такой совет. Умереть я мог бы и сам. Я хочу найти выход, и никто, кроме тебя, мне не поможет!

– Так что сказал Черный Дух?.. – спросил Луиджи, напряженно размышляя.

– Ну… что среди нас есть Помнящий…

– Так и сказал?

– Да…

С того момента, как Манфред упомянул о «Помнящем», учитель все понял. Эта мысль и ему приходила в голову. Уж больно ловко у юноши все получалось… словно он заранее знал, как и что нужно делать… Ах, беда! Беда! Теперь ему не спастись! Его тайна слишком притягательна, слишком востребована, чтобы он мог рассчитывать на милосердие. С ним сделают все, что угодно, дабы узнать, вырвать желаемое любой ценой. Проклятие! Что же делать?

– Мне жаль говорить тебе об этом… – промолвил Луиджи, – …но спасения нет. Подумай, как мужчина, прими решение.

– Какое?

– Если бы я знал!

– Я думал, ты знаешь все, – прошептал Манфред.

– Своим любопытством ты подписал смертный приговор себе и Антонии.

– Если я умру, ее оставят в покое?

– Хотелось бы утешить тебя…

– Да или нет?! – Манфред почти кричал.

– Нет! Ее жизнь кончена, как и твоя.

– Луиджи…

– Мне больше нечего сказать тебе. Решайся! Ты же не хочешь, чтобы ее убили самым изуверским способом у тебя на глазах? Спроси меня, на что способны эти люди, и мой язык присохнет к нёбу, не в силах произнести подобное…

– Ты приводишь меня в отчаяние, а я так надеялся!

– Решайся, Манфред. Тебе не избежать этого…

– За себя я не беспокоюсь, но Антония… Неужели нет никакого способа спасти ее?

– Нет, мой мальчик. Каждая минута промедления приближает ее жуткую участь.

– О Господи! Луиджи! Я же люблю ее! Как я могу? Я должен убить ее своими руками?! Ты сам любил когда-нибудь?!

– Черт тебя побери, Манфред! Надо было думать раньше, когда я предупреждал тебя. Эти люди ни перед чем не остановятся!

– Но как же надежда, Луиджи? Не ты ли внушал мне, что надежда есть всегда?

– О Манфред! Я научил тебя всему, что знал сам. Черный Дух отыскал тебя, – значит, ты помнишь то, что другим только предстоит узнать… или не узнать. Ты обладаешь способностями, которых у меня нет. Свободный от всех земных привязанностей, ты можешь исчезнуть, раствориться в океане вечности… Ты понимаешь, о чем я?

– Да, Луиджи. Я понимаю… Мне нет дела ни до чего, что я оставляю на земле… кроме Антонии! Я не в силах расстаться с ней.

– Так возьми ее с собой!

Манфред в отчаянии обхватил голову руками.

– Луиджи! – В его глазах непролитыми слезами стояла боль. – Как нам не потеряться в вечности? Как я смогу найти Антонию, а она меня? Без этого я не решусь…

Врач задумался. Его любимого ученика ждет далекое путешествие. Путь предначертан… Старый Луиджи должен помочь мальчику. В конце концов, разве это не служит Великому Плану?

– Я дам тебе письмо к одной женщине. Она поможет вам с Антонией. Делайте все, что она скажет.

Луиджи достал склянку с чернилами и быстро нацарапал несколько строк.

– Возьми меч, – сказал он Манфреду. – Он может тебе пригодиться. Я не пойду с тобой, чтобы не привлекать внимания. К твоим визитам к сеньору Маттео привыкли: все знают, что ты врач, а старый брюзга – твой пациент. Во дворец ты сможешь войти беспрепятственно, но вот удастся ли тебе выйти оттуда вместе с Антонией? Если вас не убьют по дороге, то постарайтесь не принести беду в дом Марианны. Идите так, чтобы вас никто не заметил.

– Кто такая Марианна? – спросил молодой человек, на ходу одеваясь. Он взял с собой кинжал, подаренный Луиджи, и свой любимый короткий римский меч.

– Скоро узнаешь. Во всяком случае, я на это надеюсь…

Луиджи стоял и смотрел вслед Манфреду. Шумели деревья в саду, пахло лавром и базиликом. Между деревьями неслышно скользнула серая тень…

– А не вспомнить ли тебе славную боевую молодость, Луиджи? – сказал себе учитель и двинулся за соглядатаем.

Схватка окончилась, не успев начаться.

– Скажи спасибо своему старому учителю, Манфред! – довольно пробормотал врач, вытирая о листья окровавленный кинжал.

Шпион в темном плаще умер мгновенно: Луиджи умел не только спасать от смерти, но и превосходно убивать – быстро и со знанием дела.

– Все идет так, как должно, и теперь остается ждать развязки…

В палаццо Альбицци Манфреда никто не встречал. Кухарка, по-видимому, ушла на рынок за продуктами, а служанки могли быть заняты у сеньора…

Молодой человек колебался, идти ли ему наверх к Маттео или сразу в комнаты Антонии? Решив все же посмотреть, что с больным, Манфред побежал вверх по лестнице. Он так торопился, что поскользнулся и чуть не упал. С трудом удержав равновесие, нагнулся, чтобы освободить зацепившуюся за перила полу плаща… и замер от ужаса.

На лестнице повсюду блестели темные, чуть загустевшие пятна крови. Манфред вдруг понял, что старого сеньора Альбицци больше нет в его спальне и что надо искать тело.

Он повернул назад и отправился по кровавым следам. Те привели его в заброшенный коридор, прямо к комнате с ходом в подземелье. На двери, прибитый огромными гвоздями, висел изуродованный труп Маттео Альбицци.

Манфред не смог сдержать приступ тошноты. У изувеченного трупа было перерезано горло; язык, распухший и синий, вывалился наружу, а в проколотое в нем отверстие кто-то вдел золотой браслет с ключами от подземелья…

У Манфреда заломило в висках от сознания своей вины и страха за Антонию. Он бросился обратно, молясь, чтобы она была жива. Молодой врач понял, почему дворец пуст – слуги, скорее всего, разбежались в ужасе. Такое зрелище кого угодно заставит потерять голову!

Он застал Антонию без чувств в ее комнате, на полу. Ее платье было испачкано кровью, к счастью, чужой.

«Почему ее не тронули?» – спрашивал себя Манфред, испытывая огромное облегчение. Он опустился на колени возле нее и заплакал.

Женщина осталась жива только благодаря тому, что он помнил что-то. Никто не предсказал бы, как поведет себя Манфред, найди он Антонию мертвой. В том числе и он сам. По-видимому, он был слишком нужен людям, эмблемой которых была Роза.

Антонию оставили в живых, намекнув, что каждый ее вздох отныне зависит только от того, насколько Манфред будет покладист и сговорчив. Луиджи, как всегда, оказался прав! Им оставалось жить ровно столько, сколько потребуется на раскрытие тайны.

Манфред ничего не мог вспомнить. Что этакое он может знать? Секрет получения «философского камня» или «эликсира бессмертия»? Как превращать в золото обычные металлы?

– Почему же Черный Дух указал на меня?

За дворцом, конечно, следят, и выйти незамеченными им с Антонией не удастся. Общество Молчания ждет, какое он примет решение…

* * *

Шел крупный снег, а в гостиной весело горел камин, пахло сухими дровами и клубничным вареньем. Валерия грустила, Никита тревожно ловил ее подернутый слезами взгляд. Вадим вел себя очень сдержанно, почти все время молчал, незаметно рассматривая нового знакомого.

Он приехал, как обычно, без предупреждения и неожиданно застал гостя.

– Мой спаситель, – представила Вадима Валерия. – А это Сиур… он интересуется Горским.

Сиур рассчитывал на Вадима, как на очевидца событий в Харькове. Ему повезло, что тот решил навестить Никиту. Смерть Алены не казалась ему случайной. Горский не внял предупреждению, и вот результат…

После ужина, когда мужчины остались одни, Вадим рассказал все, что ему удалось узнать. Единственным его условием было: не задавать вопросов, касающихся лично его. На все остальные он ответит, если сможет.

– Жена Горского и твой брат были любовниками? – спросил Никита.

– Да. Он любил Алену безумно, слепо. У нас порода такая, смертельно любим и смертельно ненавидим. Я хочу найти убийцу брата и почему-то думаю, что именно вы мне в этом поможете. На взаимовыгодной основе.

– Согласен, – ответил Сиур, закуривая. – У нас общий враг?

– Вроде того. Кажется, охота на меня здесь, в Москве, гибель Корнилина, Алены и Богдана – звенья одной цепочки. Между ними есть связь. Только не пойму какая. Корнилин – художник; Алена – деревенская девчонка, только-только выскочившая замуж за Горского; Богдан вообще ни при чем. Это меня должны были убить.

– Ты уверен?

– Его-то за что? С Корнилиным он не общался… с Горским практически тоже. Правда, Алену он любил. Но за это ведь не убивают?

– Ну да! – возразил Сиур. – А ревность?

– Тогда, кроме Горского, ревновать некому. Но тот в монастырь подался. И к смерти Алены он непричастен. Точно. Ее убил тот человек, которого я видел. И Богдана…

– Как он выглядел?

– Весь в черном… незапоминающееся лицо… неровная походка…

– Будто бы покачивается, – дополнил Сиур.

Вадим удовлетворенно кивнул.

– Он самый.

– Допустим, Богдан погиб по ошибке… а Корнилин? Алена?

– Я знаю, что их связывало! – воскликнул Никита. – Они оба знали Горского!

– Горский – искусствовед, журналист, его многие знали.

– Да. Но только эти двое знали его близко. И еще: у Горского есть медальон. А Корнилин этот медальон нарисовал на своей картине.

– Хорошо, – согласился Сиур. – Горский и его медальон. Как ни крути, а больше ничего не вырисовывается.

– Знаете, что мне кажется странным? – Вадим не отрываясь смотрел на огонь. – Как такой человек, как Горский, мог оказаться в святой обители? Он жестокий, умный мужик, циничный, расчетливый, безжалостный. И вдруг – монастырь? Не вяжется!

– Так у него жена погибла! – возразил Никита, понимая, что Вадим отчасти прав.

– Да, – согласился Сиур. – Монастырь – это уж слишком.

Вадим сокрушенно вздохнул.

– Жаль, что я не заставил Богдана признаться, какого черта их с Горским понесло ночью в пещеру?

– Мы, к сожалению, уже не сможем его расспросить…

Разговор окончился далеко за полночь. Все трое пришли к единому мнению – можно еще раз поговорить с Горским и отыскать убийцу Алены и Богдана. Оба шага уже делались, и без толку. Но кто сказал, что все получится с первой попытки?

– Кстати, медальон все еще у Горского? – осведомился Сиур. – Он его с собой в обитель взял? Вместо нательного креста? Кажется, снова придется ехать в Харьков.

Он подумал, что сможет заодно взять с собой приемную мать Элины, свозить в деревню… показать немую девушку. Чем черт не шутит?

Вадим предложил ему ключи от квартиры брата.

– Живи, сколько надо. Только будь осторожен…

Над святой обителью высоко стояло холодное солнце, по косогорам шумели сосны, упираясь вершинами в небесную синеву. Внизу петляла река.

Сергей шел, не замечая смиренной красоты поздней осени. На покосившихся крестах монастырского погоста позванивали металлические венки, по ржавым оградам расселись вороны. С ясного неба неслышно слетал переливающийся на солнце снег.

Сергей увидел деревянную скамейку, недавно поставленную молодыми послушниками. Захотелось отдохнуть от всего: от собственной вины, страшных воспоминаний, от полного внутреннего краха…

Как всегда в мгновения душевной слабости, он потянулся рукой к медальону. Золотая подвеска ответила теплой нежностью.

Горский проснулся сегодня утром и обнаружил, что медальон исчез. Благо, в келье искать долго не пришлось, – вещица, игриво поблескивая, лежала под образами. Он вздохнул с облегчением.

«Опять ты за свое! – обратился он к подвеске. – Что ж ты меня так пугаешь?»

Вот и сейчас он касался медальона… и думал о Лиде. Почему о ней? Почему хочется плакать от необъяснимой грусти, вспоминая ее легкую фигурку? Русалку, которая плавала по лесному озеру…

«Я жил среди теней, – внезапно подумал он. – Ловил ускользающее счастье. Что же теперь? Существует ли где-нибудь лекарство от черной тоски?»

В глубине дубовой аллеи, вся в сверкании золотого снега, появилась девушка в длинном пальто и шарфе. Лида?..

– Призраки приходят неслышно, как сон, – прошептал Сергей.

Она засмеялась, запрокидывая голову с тяжелым узлом волос на затылке. Снег не таял на выбившихся из прически прядях, сверкал алмазами, словно русалочья корона…

– Я не призрак!

Сергею нравился этот сон. Лида была красивее, чем наяву, с розовыми от холода щеками, со снежинками на волосах. И главное, она не винила его ни в чем, не смотрела с ненавистью, с тяжелым укором. Ее глаза были прозрачны, как зеленоватая озерная вода. Он тонул в них и не хотел возвращаться.

– Это все бабушкино зелье, – сказала она просто, как о чем-то обыкновенном. – Мое тело стало как мертвое, но ненадолго, всего на сутки. А потом я проснулась, в пещере, и ничего не могла вспомнить…

– Мы с Богданом отнесли тебя туда, мы думали… – Сергей решил, что в этом сне он наконец-то получит все объяснения. На всякий случай он спросил: – Я сплю сейчас?

Лида склонила голову набок, посмотрела пристально и лукаво, улыбнулась:

– Может быть…

– Это не важно! – поторопился заверить ее Горский.

Он вдруг испугался, что она уйдет, оставит его одного, на этой скамейке, на этой земле…

– Не уходи! – взмолился он, взяв ее маленькую холодную руку в свою.

Лида села рядом, вздохнула чему-то своему, поправила волосы.

– Теперь не уйду.

Сергей, не понимая, что делает, наклонился и осторожно поцеловал ее холодные губы, чувствуя, как кружится голова и бешено бьется сердце. Он ощутил, как вечный холод в его душе начал растворяться и таять, подобно льдинке в сердце Кая, заколдованного Снежной Королевой.

– Ты ведьма, – шептал он, задыхаясь от счастья. – Я всегда знал это. Ты хотела напугать меня, проучить! Да?

– Я ведьма! – эхом отозвалась она.

– Ты превратилась в козу? – задал он глупый вопрос.

Лида расхохоталась:

– Представляю себе, что с вами было, когда вы обнаружили вместо меня козу! Жаль, что не видела!

– Ага, – с глупой улыбкой подтвердил Сергей. – Мы ужасно струсили!

– Когда я пришла в себя, не могла ничего понять. Где я? Как попала в пещеру? Смогу ли выбраться? Попыталась встать, но тело совершенно не слушалось. С трудом удалось доползти до выхода. Хорошо, что питье продолжало действовать – я не чувствовала ни тепла, ни холода, ни боли, только пустоту внутри. Сколько времени ушло на то, чтобы разбросать камни и выйти, не помню. Думаю, много. Временами я погружалась в бред, который вызвал напиток, не видела ничего вокруг, не слышала звуков… Дышать и то было трудно. Вдруг бабушка Марфа говорит мне прямо на ухо:

«Лидия, негоже забывать советы. Кровь! Только свежая теплая кровь животного может нейтрализовать действие яда. Помнишь?»

И я вспомнила. Баба Марфа, давая мне склянку с зельем, говорила, что если потом плохо станет, то поможет кровь животного. Но я тогда не придала этому значения! Я о тебе думала и об Алене… Боль мне рассудок затмила.

– А потом?

Сергею казалось, что он все-таки спит. Зелье, кровь… Баба Марфа и вправду была колдунья! Зря он сомневался. Может, она свою силу Лиде передала? Для того и ядовитую жидкость пришлось выпить?

– Добрела я до лесной сторожки, где дед Илья свои вещи хранит, чувствую, плохо мне: сознание мутится, руки-ноги ватные, сердце бьется еле-еле. Того и гляди упаду. Кто мне в глухом лесу поможет? А умирать мне уже не хотелось. Слышу – колокольчик звенит. Ну вот, думаю, опять галлюцинации, ядом вызванные. Оказалось, что это коза! Бредет себе, бубенцом позванивает. Отвязалась, видно, заблудилась. Взяла я топор деда Ильи, острый, как бритва, ну и… Кровь мне безвкусной показалась, как теплая водичка…

– Так это та самая коза в пещере лежит?

– Ну да! – удивилась Лида. – Какая же еще? Я покрывало на плечи накинула, потому что знобило сильно, а козу в брезент завернула, вместо себя. Жалости у меня не было, только благодарность, что она своей кровью мою жизнь спасла. Я сразу почувствовала, как силы ко мне возвращаются. Три дня ничего не ела, только пила воду родниковую, чтобы яд выходил из организма. Потом вернулась к пещере, заложила вход камнями…

– Зачем?

– Сама не знаю. Так надо было…

– Значит, ты не умерла?

Горский не до конца осознавал, явь ли это, сон ли. Он протянул руку и потрогал Лидины волосы. Шпилька выпала, и узел рассыпался по плечам. Ее щека была холодной, но упругой и живой. Глаза радостно блестели.

Сверкающий снег тихо покрывал дубовую аллею, светлые волосы Лиды, таял на ее губах.

«Раз снег тает, она точно не призрак…» – подумал Сергей, пытаясь принять то новое, что происходило с ним.

– Когда я в пещере лежала, мне знаешь, что привиделось?

– Что?

– Свадьба… – Лида вздохнула и закрыла глаза. – Я видела себя невестой, в платье из золотой парчи, волосы убраны белыми лилиями, а покрывало мое – как белый снег. Вокруг сыплются лепестки жасмина… все струится, сияет и звучит, как тихие хрустальные колокольчики. Рядом со мной – жених в шелках и бархате, в красном берете с пером. А над нашими головами, прямо в прозрачном синем воздухе, парят два золотых венца. И подходит к нам Царица Змей, ласковая такая, в платье, как морская вода, в изумрудной короне, с жемчужными нитями в косах… и так она похожа на бабушку Марфу, что я совсем запуталась. Где Царица Змей, где бабушка, а где я сама? Или это все я и есть? Вроде бы я невеста и стою под венцом… и вроде как смотрю на себя со стороны. Лилии у меня в волосах или изумруды? Тут закружилось все, помутнело… Подает мне Царица Змей что-то и молвит: «Вот тебе подарок от меня, на счастье. Не зря я тебя царицей называла. Только ты мне не верила… Теперь веришь?» И пошел на нас с тобой, Сережа, золотой дождь, засверкал, как падающие звезды… аж глаза закрыть пришлось…

Когда я их открыла, увидела, что свет белый померк и лежу я под землей, в кромешной тьме, одна-одинешенька, словно в могиле. «Помогите! – кричу. – Что ж вы меня живую в землю закопали? За что?» Очень я испугалась, что из-под земли не выберусь. Ну, а потом ты знаешь уже, что было…

– Прости меня, – сказал Горский, опуская голову. – Всех прости. Алены и Богдана больше нет. Из нас троих только я один жив еще. Отец Вассиан ездил в город, позавчера вернулся, рассказал про гибель Богдана. Это божья кара? Или месть колдовская?

– Ни то, ни другое, – покачала головой Лида. – Я сама не знаю.

– Как же быть?

– Ждать надо. Покажи мне свой медальон! – неожиданно попросила она.

Сергей полез под одежду, вытащил золотую подвеску, повернул Знаком к солнцу. Тот вспыхнул огнем, рассыпался веером лучей и тут же погас, словно спрятался.

– Откуда ты узнала про медальон? – запоздало удивился Горский.

– Мне за это время столько всего открылось. Ты себе даже представить не можешь! А одного все еще не ведаю…

– Чего?

– Какой подарок Царица Змей приготовила мне на свадьбу? Получила я его или нет? Сколько ни силюсь, никак вспомнить не могу.

Глава 18

Антония рассказала Манфреду о том, как страшные люди с закрытыми лицами ворвались в дом, как волокли по лестнице старого Маттео, в крови, в изодранной одежде, как…

Однако надо было спешить. Манфред знал, что не просто выйти из этого проклятого палаццо, но еще труднее благополучно добраться до дома женщины, которая должна им помочь.

– Антония! – его голос срывался от волнения. – Необходимо бежать, скрыться! Нам предстоит долгий, очень долгий путь… и неизвестно, удастся ли пройти его до конца.

– Но ведь мы будем вместе?

– Вместе, Антония…

Они выбрались из дворца через то самое окно, в которое Антония впускала Манфреда тихими лунными ночами. Никто, казалось, не подстерегал их. Молодой врач не отпускал руку сеньоры Альбицци. Она вся дрожала от слабости и пережитого ужаса. Они бежали по высокой траве, огибая лавровые кусты. У самой ограды их встретили двое в низко надвинутых капюшонах.

Манфред не стал раздумывать, и один из двоих упал мертвым раньше, чем успел осознать это. Второй отчаянно сопротивлялся, но короткий римский клинок Манфреда уложил его рядом с первым.

Ржавая калитка выпустила беглецов, и они помчались к ожидавшей в кустах лошади, предусмотрительно оставленной там учеником Луиджи.

Бешеная скачка по кривым улочкам прервалась у одноэтажного дома, похожего на крепость. Дверь бесшумно отворилась, приглашая войти. Дом, снаружи простой и мрачный, внутри поражал вычурной деревянной отделкой, обилием шкафов, шкафчиков и сундуков разных размеров.

Молчаливый слуга провел их в самую дальнюю комнатку с низким потолком, где на резном стуле сидела хозяйка в платье из темного бархата. Ее иссиня-черные волосы, скрученные плотными жгутами, обвивали голову; неожиданно светлые глаза засверкали при виде гостей. Манфред не смог определить, сколько ей лет.

– Я знала, что вы пожалуете…

С этими словами женщина поставила на стол нефритовый ларец с украшением на крышке в виде змеи, кусающей свой собственный хвост.

Манфред заметил необычную красоту ее рук с длинными тонкими пальцами, на одном из которых блестело колечко с небольшим изумрудом.

– Смарагд, камень вечной жизни, – усмехнулась хозяйка дома, поймав его взгляд.

Молодому человеку стало неловко, как будто он без разрешения подсмотрел чужую тайну.

– Вы Марианна? – волнуясь, спросил он.

Женщина кивнула головой и улыбнулась.

– Мой учитель обещал, что вы поможете…

– Луиджи простых поручений никогда не давал! Только вот как их выполнить? – она задумалась. – Бежать, скрываться вам бесполезно: найдут, и гораздо быстрее, чем вы предполагаете. Оставаться в городе тоже нельзя.

Марианна наугад достала из ларца позолоченную табличку, на которой была изображена скала с башней на вершине, достичь которой можно по извилистому пути, освещенному луной.

– Я предоставлю вам выбор, – заявила она, разглядывая табличку в пламени свечи. – И если вы примете верное решение, то станете странниками.

– Но… – растерялся Манфред, – вы ведь сами сказали, что нас найдут. Куда идти? Зачем? Это будет только отсрочкой…

– Луиджи не научил тебя остерегаться своих чувств, милый юноша? Никогда не позволяй себе стать их рабом. Чувства – скверные хозяева. Вас одолевает страх, дети мои! Я знаю, чего вы боитесь: сильнее смерти вас страшит разлука. Вы только-только встретились, посмотрели друг другу в глаза и прочитали там свою судьбу… и вот… перед вами разверзлась пропасть…

Манфред сжал руку Антонии. Марианна читала его мысли как книгу, от нее ничего не скрылось.

– Есть способ спрятаться от преследователей, – сказала она. – Мое дело спасти вас сейчас, и так, чтобы вы не потеряли друг друга. Именно этого хотел бы Луиджи.

Она поднялась и достала из шкафчика сосуд, наполненный бледно-желтой маслянистой жидкостью. Сосуд был крепко запечатан. Марианна поднесла его к свету, и жидкость начала впитывать свет в себя, образовывая в своей среде нечто похожее на сияющую жемчужину.

– Это эликсир, который позволяет листать Книгу Жизни и писать недостающие в ней страницы… – объяснила Марианна. – Не стоит пытаться понять. Сейчас не время. Все, что вам нужно сделать – выпить снадобье.

Она достала из шкафчика две одинаковых серебряных чаши и разлила маслянистую жидкость поровну. В воздухе поплыл тонкий запах лилий, кружащий голову…

Манфред догадывался, что это за снадобье, – пахучее, вязкое и холодное, как лед.

Дурманный запах заставил Антонию побледнеть. Что им предлагает Марианна? Яд? Но почему? Разве это выход?!

Манфред силился понять, что произойдет с ними потом. Картина в его воображении возникала неутешительная. Хотя он знал – все закончится без мучений. Ему было известно свойство вещества, добываемого из лилий: оно вызывает мгновенный сон, плавно переходящий в смерть. Люди не ощущают перехода. Он посмотрел на испуганную Антонию и нежно обнял ее за плечи.

– Не бойся! Мы ничего не почувствуем, просто уснем. Это будет приятно. Так же приятно, как сон после ночи любви…

Она ему не верила. Запах лилий заполнил все вокруг, помрачая сознание.

– Я не совсем понимаю… – сказал Манфред, глядя на золотистую жидкость в чашах. – Как я узнаю Антонию, а она меня? Как нам не потеряться на туманных дорогах сна?

Марианна помолчала, подошла к большому сундуку из черного дерева, открыла его и извлекла на свет фигурку восточного божка в остроконечной шапочке. Божок сидел и смотрел на лотос. Его сонные глазки тускло мерцали.

– Это принадлежит тебе, – сказала Марианна, протягивая фигурку Антонии. – Я столько ждала этой встречи, и вот пора расставаться. Божок твой и будет твоим там… в неведомом будущем, когда ты проснешься.

Антония с опаской взяла фигурку в руки.

– Какой он красивый!

– А это твое, Манфред! – добавила хозяйка, доставая из сундука золотой медальон. Подвеска засверкала, как солнце в жаркий полдень. – На медальоне есть Знак. Запомни его! Это украшение поможет вам узнать друг друга по ту сторону Дороги Снов…

– Но… разве мы сможем взять их с собой? – удивилась Антония.

– Медальон и божок сами найдут вас… там, за границей пробуждения… Не спрашивайте меня как. Вам следует быть осторожными, очень осторожными. Ибо Черный Дух тоже сможет отыскать вас по этим предметам. Ты понял, Манфред?

– Да…

– Опасайся Черного Рыцаря, ночного скитальца, – он ходит по всем дорогам. Он не упустит свою добычу! Держи свои намерения в тайне. Ну, а там… будь что будет!

Манфред взял чаши с пахучей жидкостью и подошел к Антонии. Из-под ее ресниц показались две слезинки и медленно поползли по щекам.

– Мне кажется, что я всегда знал тебя, – прошептал он. – Я приму любую судьбу, только будь со мной! До нашей встречи я был безумным охотником, стреляющим в солнечный диск и поющим у костра свою воинственную песню. Я пытался вырвать у жизни ее тайны и находил в этом странное и необъяснимое удовольствие. С тобой я познал восторг истинного наслаждения… Я отдал в твои руки свою душу. Жаль, что все так быстро кончилось… Твои поцелуи навсегда останутся на моих губах! – Манфред подал ей чашу. – Давай же выпьем за нашу любовь, Антония! Там, в сонных глубинах, мы полетим рука об руку… и так будет всегда, пока я помню тебя, а ты меня…

Терпкая маслянистая влага растеклась по их жилам ледяным огнем, смежила им веки, остановила дыхание и погасила окружающий мир…

Черное звездное небо стояло над спящей Флоренцией. И будущее уже раскрыло перед Антонией и Манфредом свои неумолимые и желанные объятия…

* * *

На Москву падал густой крупный снег. Пушистые хлопья покрывали дома, деревья, чугунные ограды бульваров.

Сиур любовался городом сквозь пелену снега и думал о том, как изменилась его жизнь с тех пор, как он познакомился с Тиной. По утрам он отвозил ее в библиотеку, а потом ехал к себе на фирму, чувствуя, что весь день пройдет в ожидании вечера, когда они снова встретятся, будут говорить ни о чем, смотреть друг на друга, ужинать или целоваться…

– Я позвонил матери Элины, – сказал Сиур, прежде чем Тина вышла из машины. – Предложил ей съездить взглянуть на немую девушку.

– Ты скажешь Алеше?

– Только после того, как узнаю точно, это та самая Элина или нет.

Сиур был почти уверен, что Леся и Элина – одно и то же лицо. Хотя… на свете много похожих людей.

От библиотеки он поехал к метро Бабушкинская, где у него была назначена встреча с Вадимом. Остановился и закурил.

Полная женщина в каракулевой шубе вела за руку мальчика. Тот упирался, ему хотелось не топать неизвестно куда, а сгребать снег и лепить бабу. Малыш громко вопил и размахивал пластмассовой лопаткой, а женщина терпеливо уговаривала его и тащила вперед. Сиур засмотрелся на эту житейскую картину…

– Привет! – Вадим вынырнул из снежной пелены, сел на переднее сиденье и закрыл дверцу.

Сиур догадывался, чем занимается таинственный друг Никиты, и обдумал все «за» и «против». Судьба свела их, не спрашивая, хорошо это или плохо. Так зачем ломать себе голову? Пренебрегать таким союзником было глупо.

– Ты можешь положиться на меня, – заверил его Вадим. – Я хочу отомстить за брата, и меня ничто не остановит.

– Почему ты решил поговорить об этом со мной?

– У нас один и тот же враг.

– Откуда ты знаешь про моих врагов?

– Какая разница? Я не задаю тебе вопросов, а предлагаю сотрудничество и помощь взамен на то же с твоей стороны.

Сиур не любил лишних церемоний и сразу перешел к делу, давая понять, что согласен.

– Как это началось для тебя? – спросил он.

Вадим помолчал, собираясь с мыслями: он не собирался вдаваться в подробности. Но то, что имело, по его мнению, значение для Сиура, сказать придется. Иначе какие же они партнеры?

– Летом я выполнял один заказ. Это был клерк из «Континент-банка». Может, слышал?

– Слышал.

Сиур не выразил удивления. В его машине сидел тот самый киллер, который убил Сташкова. Они с Владом отчаялись его найти, – шансы вычислить профессионала такого уровня практически равны нулю. И вот он сам рассказывает о том, что произошло в тот летний день, когда Тина и Людмилочка оказались в недостроенном здании, которое наемный убийца облюбовал для стрельбы. Так вот кто побывал в квартире Тины и оставил записку![33]

– Заказ меня удивил и показался странным, – усмехнулся Вадим. – Кому нужен обыкновенный клерк? Но… мне предложили очень хорошие деньги, и я согласился. Вторую половину суммы я должен был получить после исполнения… а вместо расчета меня попытались убить. Что самое непонятное – из-за какого-то служащего! Ведь Сташков – обычная пешка. С тех пор я чувствую, что за мной охотятся. И Богдан погиб скорее всего потому, что в мотоциклетном шлеме его приняли за меня.

Сиур молчал. По какой причине заказали Сташкова, так и осталось неизвестным. Только потому, что он знал старика, которому принадлежала статуэтка Будды?

– Тебя это тоже касается, – продолжал Вадим. – Иначе зачем твоя женщина интересовалась неприметным банковским служащим? Как они с подругой оказались в тех чертовых развалинах? Уж точно не из-за меня.

– Жизнь порой забавнее вымысла. Сташков был племянником убитого антиквара, которому принадлежала фигурка Будды. Существуют предметы, которые по неизвестным причинам опасны. Происходят нападения на их владельцев. Я думаю, жена Горского погибла из-за его медальона.

Вадим надолго задумался. Ему вспомнилась мастерская Корнилина… и дыхание смерти, которое он ощутил той ночью в доме художника. Пожалуй, убийца Алены обладал невероятной силой… и вполне мог оторвать от стены железный стеллаж. Не он ли расправился с художником?

– Не пойму, зачем им кого-то нанимать, если…

Они с Сиуром разными путями пришли к одной мысли.

– Далеко не все, что происходит, поддается объяснению, – заключил тот. – Многое остается скрытым от нас.

– Надо перехватить у них инициативу! – предложил Вадим. – Что из этого получится, неизвестно, но попробовать можно.

Предложение Сиуру понравилось. Всегда лучше быть охотником, чем дичью. Те, кого приходилось называть «они», не ожидают подобного. «Их» интересуют определенные предметы, значит, можно организовать неплохую приманку…

Баба Надя приготовила обед: бульон, отбивные с картошкой, ватрушки и липовый чай.

С порогов неожиданно вернулся Иван, сидел, сгорбившись, часами на сундуке и смотрел в окно полными слез глазами. Он оплакивал Марфу и Алену.

За стеной, у жарко натопленной печки, кряхтел старый Илья. Скрутившая его болячка называлась просто «смертной тоской», с которой он не мог, а скорее всего, не хотел справляться. Марфы не стало, а вместе с ней не стало и деда Ильи. Как складывалась их супружеская жизнь, никто толком не знал. Дед Илья свою жену боготворил, любил беззаветно и слегка побаивался. Он был скорее ее помощником, преданным и беспрекословным, нежели мужем. Теперь, когда она ушла, дед Илья затосковал.

Иван хорошо это чувствовал. Он умел понимать все без слов, хотя и слыл в деревне «полоумным». Он переживал потерю по-своему: глядя на облетевший темный сад, на седое небо, на покрытую снегом землю… Это давало ему умиротворение и принятие свершившегося, в котором он не мог ничего изменить.

Клад подводный он так и не нашел. Не пришлось Ивану достать его со дна озера. Приезжий художник, видать, забыл про свои обещания, а больше никто и слушать о кладе не желает. Что за люди! Ничего вокруг не видят, не чувствуют!

Лида пересела поближе к печке, на лавку, застеленную полосатым ковриком. Она с детства любила сидеть здесь, греться, думать…

После смерти Алены баба Надя перенесла всю свою заботу на младшую внучку, носилась с ней, как наседка с цыпленком. Лидушка, хочешь пирожка?.. Лидушка, я тебе баньку истопила, пойди попарься… Лидушка то… Лидушка се…

Лида все еще оставалась во власти страшных воспоминаний: все еще не отпускала ее та полная отчаяния ночь, когда они с Богданом пришли в сторожку, чтобы приготовить яд. Под утро, когда Богдан уснул, она побежала в лесной дом, к Марфе, чтобы выплакать свою обиду и нестерпимую боль…

Узкие тропинки путались, водили ее по кругу. Лида не понимала, каким образом оказалась на окраине деревни, у дома бабы Нади, как вошла… на цыпочках прокралась в свою комнату, открыла знакомую с детства дверь…

Марфа сидела одетая на кровати, в полумраке. Бледные полосы луны из окна косо ложились на стены, на пол.

– Я ждала тебя, – тихо вымолвила она.

– Откуда ты знала, что я приду?

– Знала. И за чем придешь тоже.

– Я хочу, чтобы все изменилось, чтобы он меня любил… меня, а не Алену!

Прабабка глубоко вздохнула и промолчала. Пусть Лида выскажет все, что тяжким грузом лежит на сердце.

– Ты же всегда говорила, что я сильная, что я все могу, что я… царица! – слезы лились из ее глаз, не переставая. – А что на самом деле? Я бессильна! Ты же говорила, что любовь побеждает колдовство! Как это могло произойти со мной? Я хотела отравить собственную сестру! Даже яд приготовила. Вот до чего дошло! Сергей… Алена… они…

– Ты вся горишь, Лидушка! – покачала головой Марфа. – А пожар, это еще не любовь. Это всего лишь костер, пылающий на жалости к себе. Тебя не жалеть, тебя спасать надо!

Лида не ожидала такого ответа и растерялась.

– Как же мне быть?

– Сергей не просто так объявился. И не столько он тебе нужен, сколько ты ему!

– Ну да! Поэтому он на Аленке женился! – разрыдалась Лида. – А мне что обещал?! Какие слова говорил?!

– Это обида в тебе кричит, – спокойно возразила Марфа. – Глупость и невежество твои. Не знаешь ты себя, оттого и плачешь, и жалуешься, и злишься. И винить тебя нельзя, и хвалить не за что…

Лида не понимала, что с ней происходит. Она пришла сюда за помощью, советом, а прабабка говорит что-то странное.

– У меня есть для тебя подарок! – улыбнулась Марфа. – Ты его получишь, но после. Сейчас надо спешить. Меня ждут… Ты слушай внимательно, потому что повторять я не стану. Недосуг…

Она взяла со стола флакончик и подала Лиде.

– Возьми. Это вместо той гадости, что ты приготовила в сторожке…

– Но я уже не хочу никому мстить!

Лида снова заплакала, – по-другому, без прежней горечи.

– А я тебе злого не предлагаю, – ласково произнесла Марфа. – Выпьешь это, когда я в окно загляну. Смотри только, не замешкайся! Для каждого действия существует определенный момент. Если забудешься или отвлечешься… то не свершится того, что ты хочешь…

Через пробку флакона пробивался слабый запах лилий. У Лиды закружилась голова, ей стало страшно.

– Сделай, как я велела, – донеслось до нее. – И все сбудется: Сергей твоим будет, подарок получишь и тайну узнаешь…

– Какую тайну?

Последний вопрос остался без ответа. Разговор с бабой Марфой казался сном…

Тогда Лиде даже в голову не пришло, что видятся они в последний раз. То лицо в окне горницы с горящими зеленым огнем очами, которые приказали ей выпить усыпляющее зелье, не было лицом ее прабабки. То сама Царица Змей подала ей знак…

Слова Марфы «надо спешить» и «меня ждут» Лида пропустила мимо ушей. Уже много позже, выбравшись из пещеры, отсидевшись сперва в сторожке, потом у немой девушки, которая приютила ее и спрятала от чужих глаз, узнала она о смерти Марфы. Следом грянула гибель Алены…

Когда Лида вышла, наконец, на свет из тесного закутка, где пряталась от всех и переживала второе рождение, баба Надя и остальные жители деревни объяснили ее поведение временным помутнением рассудка. Мол, Лида всегда была «не от мира сего», а тут свадьба старшей сестры на нее повлияла – совсем ум отшибло у бедняжки. У них в роду все с придурью. Один Иван чего стоит! Видно, не зря Надька сына в грозу родила… не зря потом Ивана молнией шарахнуло. Та роковая отметина и на внучек печатью легла. Аленка, вон, молодой в могилу сошла, а Лидка умом тронулась…

Лида ничего не отрицала. Так было проще… и ей, и окружающим. О Сергее она себе думать запретила. Но разве сердцу прикажешь?..

Глава 19

Старец жил в обители с тех пор, как себя помнил.

Однажды его, ребенком, принесли к воротам монастыря неизвестные люди и оставили. Не он выбирал свою судьбу, а судьба выбрала его. С тех пор минуло столько лет, что Пахомий, – так звали Старца, – потерял им счет. Да и считать ему было ни к чему. Его жизнь была подчинена одной-единственной цели… Так сказал ему, тогда еще несмышленому отроку, мудрый и седой как лунь преподобный Савва, который управлял обителью.

«Живи у нас, сколь потребуется, пока не исполнишь предназначенное. Воспринимай в своем сердце свет Божественной любви, дабы освещать им дольний мир. “Свет мирянам – иноки, свет инокам – Ангелы”. Это славная участь! – наставлял юного Пахомия игумен[34]. – Не сетуй на свою долю, ибо за исполненное служение тебе воздастся…»

Савва заменил подкидышу отца. Пахомий поверил ему сразу и безоговорочно. Ни разу за все годы ему не пришло в голову усомниться или что-то изменить. Он ждал. Он высох и поседел, стал мудрее самого Саввы, давно отошедшего в мир иной, потерял счет времени, а то, что ему надлежало исполнить, все не происходило…

Раньше, отроком, а затем молодым послушником, Пахомий частенько задумывался о «посланце», который должен прийти к нему во исполнение Великого Плана, как однажды поведал ему покойный игумен. Потом его любопытство притупилось, а после и вовсе истаяло в однообразном течении дней.

Старец осунулся, плохо спал ночами, тревожась от сознания того, что предначертанное не исполнится. Он потерял покой и умиротворение сердца, обретенное годами молитв. Все реже выходил из кельи, – разве только к роднику, набрать чистой воды для питья, – перестал допускать к себе сначала мирян, а потом и братьев-иноков…

Однажды под утро, после ночных молитв и бдений, Пахомий увидел чудесный сон.

Над цветущим полем ярко сияло солнце. Рыцарь в золотых латах скакал на белом коне…

– Кто это? – спросил Пахомий.

И тут же сообразил, что видит перед собою триумфатора и победителя, который правит жизнью и смертью. Он направляется к Полноте Жизни, удерживая в руках знамя любви…

Старец проснулся, как будто кто-то толкнул его. Он все еще видел развевающееся на ветру знамя, на котором золотом был изображен… Знак!

– Господи! Ты услышал мои мольбы! – прослезился Пахомий. – Этот вещий сон успокаивает меня, сообщая, что «посланец» в пути или уже здесь. Я успею исполнить свой долг! Я стану свободным!

Вошедший инок, приносивший ему каждое утро еду, – вареный рис с изюмом и медом, – сообщил, что в обители гости.

Пахомий впервые за много дней поел с аппетитом, выпил ключевой воды и вышел из кельи.

По дороге к храму брат Анисим рассказал Старцу о приезжих – оба сильно пьющие, напуганные. Один – бывший семинарист, а другой, помоложе, – непонятно кто.

Пахомий захотел сам посмотреть на гостей, незаметно. И не поверил глазам своим. Оба приезжих оказались самыми обыкновенными, растерянными, ничем не примечательными людьми.

Старец пришел в замешательство. Неужели сон обманул? Такого не могло быть! Ни разу за все долгое время ожидания ему не было никакого известия, никакого намека. И Знак на полотнище Белого Рыцаря не мог быть случайностью!

«Посланец» в представлении Старца должен быть необыкновенным и удивительным, почти неземным существом. Он воображал себе этакого ангела, спустившегося с небес, сияющего и прекрасного, дабы, наконец, было исполнено предназначенное. А что на самом деле? Явились два непутевых мужика, отягощенных суетными и грешными помыслами, ненадежные, бестолковые! И одному из них он должен передать то, что столько лет хранил как зеницу ока?!

«Может, это не они? – спрашивал себя Пахомий. – А как же сон? По всему выходит, они. Вернее, один из них…»

Сами гости ни о какой своей «особой миссии» явно понятия не имеют! Но это уж дело не его. Ему надлежит передать то, что велено. А наставлять «посланца» на путь истинный никто Пахомия не уполномочивал. Зачем на себя лишнее брать?

Еще одно было неясно: как распознать, кто из двоих тот самый? Как не ошибиться? Старец не мог допустить оплошность теперь, когда главная цель его жизни вот-вот должна осуществиться! Ради этого мгновения он жил вдали от мира, прятался в лесных скитах, когда обитель разоряли, и возвращался обратно, когда монастырь оживал. Ради этого мгновения он хранил тайну, о которой не смел заикнуться даже на исповеди. Ради этого мгновения он из последних сил цеплялся за свое старое больное тело. И вот… его час пробил.

– Неисповедимы пути Господни! Воистину так! – твердил Пахомий и смотрел на иконы в поисках подсказки. – Надоумь меня, Вседержитель… подай весточку!

И подсказка пришла. Это случилось утром, когда Сергей поджидал Пахомия у родника. Молодой гость был ему особенно неприятен: никакого смирения, никакой святости, ничего… – только неуемная гордыня да безумный блеск в глазах!

Утро выдалось прозрачное и холодное, солнечные лучи лились с неба сквозь кружева прихваченных инеем веток. Сергей наклонился, приветствуя Старца, и… на его груди что-то сверкнуло, да так ярко, что Пахомий зажмурился. Когда он открыл глаза, то задохнулся, пораженный: на шее гостя висел золотой медальон с выбитым на нем Знаком. Вот и подсказка! Бог милостив…

Пахомий сидел на скамье у стены кельи, весь в черном, сухонький, с прямым пронзительным взглядом. Человек, стоящий перед ним, не был похож на «посланца». Но Знак на медальоне говорил сам за себя. Долгожданная весточка! Старец был по-настоящему счастлив, как человек, прошедший долгий, полный лишений путь и добравшийся наконец до вожделенной цели.

Перед приходом Горского Пахомий закрыл изнутри келью на задвижку, опустился на пол в углу, отодвинул потайную доску и достал деревянный ларец, завернутый в тряпицу…

Теперь нужно было что-то говорить этому пустому человеку, который ровным счетом ничего не понимает, к тому же еще и любит выпить. Пахомий приветливо улыбнулся вошедшему, предложил присесть. Но Горский отказался. Он стоял и смотрел на Старца в немом ожидании.

– У меня есть одна вещь для тебя, – сказал после некоторого молчания Пахомий.

Горский если и удивился, то виду не подал. После того как он встретился в обители с Лидой, его уже ничто не могло взволновать.

– Что за вещь? – спросил он.

Пахомий решил не тянуть. Произнес мысленно: «Вразуми меня, Господи!» – и достал из ларца потемневшую от времени фигурку восточного божка.

Горский от удивления едва не присвистнул: сдержала только обстановка кельи, не располагающая к подобным изъявлениям чувств.

– Это… откуда у вас?

Фигурка была сделана очень давно. Горский в таких вещах разбирался. Божок в остроконечной шапочке сидел, скрестив ножки, и смотрел на лотос.

– Разрешите? – он взял божка из рук Старца и принялся поворачивать его из стороны в сторону.

Основание фигурки украшал причудливый орнамент… Глаз, похожий на египетский символ Гора, блеснул синим камнем. Неужели это сапфир? Довольно крупный. Если это так, то божок стоит немалых денег…

– Вещица дорогая! – сказал, наконец, Сергей. – От меня что требуется? Оценить? Продать? Купить? Что?

Старец молча уставился на него. В его глазах мелькнул ужас. Он так и предполагал: «посланец» понятия не имеет, что от него требуется. Господи! На все воля твоя…

– Это ваше, – сказал Пахомий как можно мягче.

Горский моргнул и потер лоб.

– Не понял…

– Статуэтка принадлежит вам! Возьмите ее!

– Мне?!

– Вам, – подтвердил Старец печально.

– Но… почему мне?

– Я и сам не знаю, – он поднял глаза к потолку и вздохнул. – Я ждал вас, чтобы передать ее. Теперь она ваша. А я, наконец, свободен!

И тут Сергей оцепенел. С самого начала, как только Пахомий достал фигурку, что-то тревожное шевельнулось в памяти. И только сейчас до него дошло… Как он мог забыть? Выставка Артура! «Натюрморт с зеркалом», на котором он увидел изображение своего медальона! Там был такой же божок, похожий на Будду. Ну, конечно!

Он схватил статуэтку и начал ее рассматривать совсем по-другому, все больше убеждаясь, что она очень похожа на ту, с картины…

Старец понял, что «посланец» взял фигурку. То, что должно было свершиться, свершилось. Он отвернулся к образам и начал молиться, благодарить Всевышнего за то, что обрел долгожданную свободу и больше его ничего здесь не держит. Пахомий настолько глубоко погрузился в себя, что не слышал обращенных к нему вопросов Горского. Подчиняясь внутреннему чутью, тот положил божка за пазуху и вышел из кельи…

Потом, уже закрывшись у себя, Сергей как следует рассмотрел Будду и поразился: вещь действительно уникальная и стоит кучу денег. Но дело даже не в этом. Что-то связано с этой фигуркой! Не зря же Старец дал ему божка? Не зря же Артур изобразил статуэтку на своей картине? Эти вещи – флорентийский медальон и восточный божок – оказались у него, Сергея Горского, не случайно. Тогда зачем? А затем, чтобы…

Чтобы что?..

Вчера Сиур опять созвонился с Таисией Матвеевной, приемной матерью Элины. Та жаловалась на плохое здоровье: давление замучило, головные боли.

– По ночам почти не сплю, все разговариваю с дочерью. О жизни, о любви, об Алеше… Элиночка как будто все знает: и что Лешенька женился, и про мои болезни.

– Вы подумали насчет поездки?

– Подумала… Очень меня взволновало ваше сообщение, что есть под Харьковом немая девушка, похожая на Элину. Я обязательно поеду, повидаюсь с ней. Сердце мне подсказывает, что моя дорогая доченька жива…

Сиур решил, что встретит Таисию Матвеевну в Москве, а отсюда они вместе поедут в Харьков. Прежде всего наведаются в деревню, где жила Алена Горская. Ведь не зря же ездил туда Артур Корнилин?! Потом он повидается с Сергеем в обители. Теперь, когда его жена погибла, он, возможно, будет откровеннее…

Всю дорогу Сиур молчал. Таисия Матвеевна тоже. Она замирала от волнения и украдкой глотала таблетки. Скоро она увидит оплаканную и все-таки живую Элиночку… или незнакомую чужую девушку, просто очень на нее похожую. Такое бывает. Есть удивительно похожие друг на друга люди. Двойники.

Водитель легковушки, тучный мужчина средних лет, привез их довольно быстро. Проселки подсушил морозец, грязи не было, и вскоре из-за леса показались огороды и побеленные домики.

Таисия Матвеевна с любопытством осматривалась. Большой дом бабы Нади на окраине выделялся красивым добротным забором, высокой крышей.

– Какой терем! – восхитилась она.

– Нам как раз сюда…

Сиур расплатился с водителем и помог пенсионерке выбраться из машины. Ему нравилась эта пожилая женщина, не утратившая светлых идеалов и способности мечтать.

– Как у вас с аппетитом, Таисия Матвеевна? – спросил он, увидев из трубы над домом дым столбом. Баба Надя наверняка стряпает.

– Плохо. А почему вы меня об этом спросили?

– Хозяйка нас ждет гостеприимная не в меру. Может уморить угощением.

– Уморить угощением? Как вы интересно сказали…

– Еще интереснее это выглядит. Скоро сами убедитесь!

Баба Надя ждала гостей. Ей сообщили телеграммой, что приедет знакомый Горского и привезет мать Леси. То есть это еще неизвестно, мать она ей или нет.

По такому случаю Ивану было приказано истопить баньку, выкупать деда Илью, самому вымыться, притащить из погреба разных солений, общипать курицу и закоптить на вишневых поленьях мясо. Лида ставила тесто на пироги, помогала лепить вареники, резала лапшу, окуривала комнаты можжевельником и зверобоем. У бабы Нади было так заведено перед приемом гостей. Чтоб лиха, не дай бог, в дом не завезли! И так горя хватает: двое похорон за одну осень…

Лесе пока ничего не сказали. Она жила неподалеку, в доме покойной Надькиной свекрови. Домик был маленький, неказистый, зато теплый. Иван его заново побелил, печку почистил. Немая девушка любила одиночество и тишину, так что домик ей приглянулся.

– Приехали!..

Лида вышла во двор, радушно пригласила гостей в дом. В горнице было жарко натоплено. Стол ломился от еды. Баба Надя, причесанная волосок к волоску, в новом вышитом переднике, смотрела на приезжих во все глаза. Сиур представился приятелем Горского. Баба Надя его запомнила, расцеловала, как родного. Таисия Матвеевна растерянно присела на застеленный ковром сундук.

– Мой сын Иван, – баба Надя подтолкнула Ивана в спину. – Это он Лесю нашел на порогах. А дед Илья наш захворал некстати, не может к гостям выйти. Вы уж извините! Садитесь за стол. Бульон стынет.

Куриный бульон с лапшой получился отменный, мясо, запеченное с белыми грибами, благоухало, перебивая можжевеловый дым.

– Вы кушайте, кушайте! – настойчиво потчевала приезжих хозяйка. – А после сладкого немножко отдохнете. Я вам лучшие перины постелила. Захотите искупаться с дороги – баня готова. Я трав душистых в воду добавила. В городе нет такого, там все пресное, искусственное…

За обедом сидели долго: разговаривали, ели, изучали друг друга. Иван зыркал исподлобья на Таисию Матвеевну, но рта не раскрывал. Лида едва прикасалась к кушаньям, изредка вставляла пару слов. Зато баба Надя болтала без умолку. Разговор крутился то вокруг одного, то вокруг другого. Гостье не терпелось расспросить о Лесе.

– Вы на нее сначала со стороны посмотрите, – предложила Лида. – Вдруг не она? Леся чувствительная…

– Я понимаю. – Глаза Таисии Матвеевны наполнились слезами.

Сиур вышел на крыльцо, закурил. Начинало темнеть. Со стороны леса наплывали сизые облака, обещая снег.

«Нельзя так объедаться. Это к добру не приведет», – подумал Сиур, с наслаждением затягиваясь.

– Угостишь папироской? – Иван, задрав голову, смотрел на закатное небо. Ему тоже невмоготу стало сидеть за столом.

– Прошу…

Некоторое время они молча курили.

С приездом гостей Иван оживился. Теперь ему будет с кем поговорить! При бабе Наде он держал рот на замке, приглядывался к приезжим. Сама судьба послала этого мужика, умного, спокойного, сильного. Ивану нужен именно такой помощник. Ему-то он про клад и расскажет.

– Тут летом художник городской приезжал, Артур. Он меня слушал, а потом картины всякие рисовал. Аленку, дочку мою, изобразил. И хорошо! Теперь вот нет ее, померла… а картина жить будет, людей радовать…

Иван говорил о смерти дочери без надрыва и слезливости. Чего нельзя изменить, с тем лучше смириться.

Гость затаил дыхание, боясь спугнуть забавного старикана. Хотя, если прикинуть, по годам не такой уж он старый, просто поседел и сморщился раньше времени. Вот уж от кого Сиур не чаял услышать о Корнилине.

Иван попросил еще одну «папироску», закурил.

– Хороший человек художник. Душевный! – вздохнул он. – Жаль, что больше не приезжает. Он мне акваланг привезти обещался. Забыл, видать…

– Акваланг? – удивился Сиур. – Зачем тебе?

– Клад мы искать собирались. Озеро тут есть лесное. Вода в нем черная, как деготь, но прозрачная, как слеза. Вот скажи мне, бывает такое?

Сиур пожал плечами.

– Бывает! – сам ответил на свой вопрос Иван. – Если не веришь, пойдем покажу. И в одном месте того озера – омут бездонный. Вода там зеленая: в пасмурный день темная, непроглядная, а в солнечный – чисто камень изумруд. Даже светлее. Как Лидкины глаза! – он понизил голос и нагнулся к самому уху гостя, прошептал, жарко дыша: – Там клад сама Царица Змей сокрыла от глаз людских. Веришь?

– Верю, – без обиняков ответил Сиур. Он понял, что если выразит хоть малейшее сомнение, то ничего больше не узнает.

– Помощник мне нужен, – деловито сообщил Иван. – Пойдешь со мной?

– Пойду. Только как же мы без акваланга обойдемся? – сдерживая улыбку, осведомился гость. – Да и холодновато вроде. Я так понимаю, в воду лезть придется?

– А если и придется?

Иван проверял приезжего: струсит или нет? У городских «кишка тонкая».

– Раз надо, полезем!

Иван обрадовался несказанно. Вот это мужик! Настоящий, хоть и городской. На все согласен. Небось Марфа пособляет, – такого гостя послала в дом!

– Не-е, в воду лезть теперь не надо. Я новый план придумал. Это я так сказал, проверял тебя…

– И как, выдержал я испытание? Возьмешь меня?

– Знамо дело, возьму. Мужик ты справный. По всему видать, не подведешь! – Иван снова наклонился и зашептал: – Недалеко от озера пещера есть, там в углу земля больно рыхлая. Палка свободно в глубину уходит. Сон мне когда-то снился, что из пещеры ход есть во дворец самой Царицы Змей. Ход ведет под озеро, как раз туда, где зеленый омут…

Глава 20

– Земные законы иллюзорны, – не придавай им значения и обходись без них. Путь Изиды завершается… Посмотри на посланца Богов: он стоит на облаке и трубит в рог! Мужчины и женщины навсегда оставляют за собой могилы… смерть больше не властна над ними…

– Люди издавна мечтали найти секрет бессмертия… В чем он? Тебе известно?

Лида спрашивала со всей страстью и жаждой истины, которая проснулась в ее сердце после «сна лилий». Так она называла то, что произошло с ней, когда она выпила жидкость из флакончика бабы Марфы. Она сделала все, как та велела. И теперь… Что теперь? Она получила дар, но не знает, в чем он заключается. Она задает вопросы, но не знает кому. То ли Марфе, то ли Царице Змей, то ли самой себе…

– Врата незримого мира открылись перед тобой. Ты можешь заглянуть за завесу!

– Бабушка Марфа, это ты?

Вопрос Лиды повис в гулком необозримом пространстве без ответа. Кто же, невидимый и всезнающий, говорит с ней?

– Завершив Путь, ты получишь то, что было обещано в начале. Иди рука об руку с жизнью, дыши ею, наслаждайся ее дарами, желай, люби во всю силу! Счастливому страннику предстоит возвращение в колыбель Духа. Он сможет приходить, когда захочет, черпать силы и уходить по своему желанию. Искать новые приключения… Ты вернешься в мир изначальных образов…

Лида вздрогнула от крика бабы Нади, сзывающей обитателей дома к столу. Проспала! Как неловко… Она быстро оделась, привела себя в порядок и вышла из комнаты.

Все уже были в сборе. В печи трещали дрова. Снег за окном покрыл белым пухом двор, крыши и деревья.

На столе на расписных блюдах дымились блинчики с творогом, тушеная капуста, котлеты, шипящая салом яичница. Деду Илье подали еду в его комнату. Он ел совсем мало. Лида уносила все обратно почти не тронутым. Но сегодня у него появился аппетит: он даже спросил соленого огурчика.

Иван за столом опять молчал, что показалось бабе Наде странным. «Небось что-то затеял, окаянный!» – с тревогой подумала она.

Сиур гадал, как пройдет встреча Таисии Матвеевны с Лесей, которая обещала прийти после завтрака.

Лида ела вяло, думая о Сергее. Он обещал приехать завтра из обители. Каким будет их свидание? Тревожил ее и предутренний диалог с кем-то незримым. Что это было? Сон? Явь? Бабушка Марфа все бы ей растолковала… а теперь придется разбираться самой.

Лида мечтательно улыбнулась, и Сиур оценил ее неброскую красоту. Какая она все-таки милая. Девушка чем-то напомнила ему Тину…

Леся стояла перед зеркалом и причесывалась. На душе было неспокойно. Баба Надя явилась ни свет ни заря, пригласила в гости. Приглашение звучало как приказ.

«Приходи к полудню. Иван и Лида будут рады! Дедушку Илью заодно проведаешь, плох он совсем. Ну и гостей уважить надо. Люди из самой Москвы приехали!»

«Что им до меня?» – подумала немая.

Она всю ночь не спала. Снова вернулось ощущение, будто ей нечем дышать. Водяная пена забивала рот и нос, перекрывала горло. Шумела стремнина, мелькали острые камни, корни деревьев, в ушах грохотало. Жуткий страх перед разверзшейся темной бездной сжал сердце, сменился одиночеством и черной тоской…

Тело ее, – мертвое, безжизненное, – несла вода. Оно безвольно моталось из стороны в сторону, как тряпичная кукла. Она подумала, что тело может разбиться о камни, – равнодушно, будто о чем-то постороннем, отдельном от нее.

Выше по реке она увидела вытащенные на берег катамараны, людей в ярких спасательных жилетах, они что-то кричали, размахивали руками. Некоторые из них бросались в бурлящий поток. Они звали ее. «Элина-а-а!.. – разносилось далеко вокруг. – Элина-аа!..» Это было ее имя в том мире, которому она больше не принадлежала. Один голос показался ей особенно близким. Это был голос любимого человека. Ей захотелось утешить его, сказать, что она ни о чем не жалеет…

Ее тело выбросило на каменистый пологий берег далеко внизу… Оно лежало безвольное, с неудобно подвернутыми ногами и разбросанными в стороны руками… Из леса вышла темная фигура, наклонилась и… Кто-то срывал браслет с ее тонкой, покрытой ссадинами бледной руки. Браслет! Ее браслет, с которым она никогда не расставалась! Ее вдруг захлестнула волна возмущения. Как он смеет?! Посягнуть на единственную вещь, связывающую ее с прошлым! Да как…

С этой мыслью она оказалась в тисках холодного, мокрого, наполненного болью тела и поняла, что вернулась. Она не может уйти сейчас. Она не сделала что-то важное! Самое важное, для чего она здесь…

Кто-то разговаривал над нею, дышал ей в рот, царапая нежное лицо небритой щетиной, больно давил на грудь, тряс и бил по щекам. Ей хотелось плакать, хотелось, чтобы ее оставили в покое… не мучили больше. Первый вдох показался возвращением в ад, полный тошноты, тесноты и ограниченности, головокружения и кашля…

– Дышит, кажись! Ну, слава Богу! – произнес с облегчением мужской голос.

Элину поволокли куда-то, причиняя новую боль, и спасительное забытье поглотило ее.

Она очнулась в шалаше. Немолодой мужчина сидел у огня, кипятил чай. Запах душистых трав вызвал жажду. Элина невероятным усилием повернула голову и посмотрела на свою руку. Браслет исчез! Значит, она не ошиблась, – то был не бред. Она застонала от разочарования.

«Стонет! – обрадовался старик. – Живая, значит!»

Над ней склонилось обросшее седой бородкой лицо.

«Сейчас! Чайку принесу! Целебная травка, она всю хворь как рукой снимет…»

Нынешняя ночь заставила Лесю вновь пережить прошлое. Тогда, медленно набираясь сил в сухом, пахнущем хвоей шалаше, она вполне осознала свою потерю. Она выпала из жизни, как сорванная ветром веточка, кружащаяся в речном водовороте. К прежнему возврата не будет…

Она забыла, кто она, кем была до того, как водяная пена отняла у нее дыхание. Все, что было ей дорого, осталось в забытом мире. Там ее любили, и она любила. Ощущение любви, сладкое и печальное, отзывалось в сердце горьким сожалением. Все остальное она потеряла…

Мужчина расспрашивал ее о чем-то. Она не понимала о чем. А если и понимала, то сказать ей было нечего. Да и не хотелось. Постепенно, не сразу, она заметила, что когда старик замолкает, отчаявшись чего-либо от нее добиться, она продолжает слышать его внутренний монолог. Он как бы говорит сам с собой. Добрый чудак… все мечтал найти клад на дне озера. Жена от него сбежала, и он вырастил двух дочек вместе с матерью, которую почему-то называл баба Надя…

Когда старик привел ее в свой дом, она уже почти все знала о его родне.

В селе ее назвали Лесей и решили, что она немая. Ее это вполне устраивало. Поначалу она жила в лесном доме, а потом с радостью согласилась перейти в отдельный домик. Ей нравилось одиночество. Внутренние разговоры людей, которые они вели сами с собой и с другими, их запутанные мысли утомляли. Она уставала от этой разноголосицы. И с удовольствием уединялась.

Баба Надя даже заявляла в милицию, чтобы разыскали родственников Леси. Ее фото печатали в местной газете, но никто не отозвался. Леся отнеслась к этому равнодушно. Она так осунулась, что сама бы себя не узнала на снимках. Впрочем, родственники остались в прошлой жизни, и она не хотела их видеть…

Пора было идти. Леся взглянула на себя последний раз в зеркало и вышла. Сыпал густой мокрый снег. Дороги почти не было видно.

В окнах бабы Нади горел свет. Леся с волнением открыла тяжелую дверь. Ее сразу охватило тепло, запах можжевельника и сладкого сдобного теста. Баба Надя священнодействовала – пекла свои знаменитые пироги.

Таисия Матвеевна не могла сдержать слез. Она с порога узнала Элину и не сводила глаз с вошедшей. От прежней Элины остались только глаза, но и те смотрели теперь по-другому.

Пенсионерка поразилась тому, как Сиур сумел узнать ее приемную дочку в этой совершенно изменившейся молодой женщине. Ведь он видел только давние фотографии! Какое счастье, что судьба забросила его в эту лесную деревню…

Все молчали.

Лида сразу поняла, что Таисия Матвеевна узнала Лесю. Она почувствовала, что за мнимым спокойствием девушки скрывается внутренняя борьба. Леся почему-то не ощутила радости от встречи с матерью. Та привезла ей фотографию Алеши. Это оказалось невыносимо больно.

– Дайте! – сказала она и протянула руку.

Таисия Матвеевна, как во сне, взяла свою сумочку, висевшую на спинке стула, и достала снимок…

Горский сидел у окна кельи и рассматривал бронзовую статуэтку. Божок был сделан очень давно и довольно искусно. В изображение Глаза на основании фигурки вместо зрачка был вставлен природный сапфир. Среди орнамента вилась какая-то надпись. Божок созерцал свою, известную только ему, истину. Его томные глазки видели что-то далекое, недоступное и желанное…

Перед тем как проводить Лиду к ближайшей станции, Горский показал ей статуэтку. Она восхищенно рассматривала фигурку, потом вдруг заплакала и уткнулась ему в плечо. Ее прикосновение и слезы вызвали у него странное чувство: будто он стоит перед заветной дверью, которая вот-вот раскроется, обнажая смертельную суть его связи с этой женщиной. Она казалась совсем другой, не той, которую он целовал в лесу под бархатным ночным небом. Казалось, сейчас он все поймет – про медальон, Старца, бабу Марфу, Алену…

В дверь громко постучали. Сергей вздрогнул и поспешно убрал фигурку божка. В коридоре стоял напуганный Вассиан.

– Чего тебе?

Горский был недоволен. Ему хотелось побыть одному, подумать.

– Старец умер, – отчего-то шепотом сообщил Вассиан. – Сегодня на рассвете…

– Да ты что?!

– Вот те крест! – Вассиан поспешно перекрестился. – Аккурат сегодня, как солнце встало! Брат Анисим пришел его будить, чтоб, значит, к роднику идти, а тот не отвечает. Сбегали за игуменом, открыли келью… а он лежит. Как знал! Улегся, руки сложил, и будто спит. Такое блаженство у него на лице! Словно он в райском саду яблоки собирает. Божественная благодать на него снизошла!

– Ты сам видел?

– Чего? – Вассиан очнулся от своих дум. – А, нет… не видел…

– Тогда откуда знаешь?

– Братья говорят. Вся обитель гудит! Это ж был святой!

– Ладно, иди! Я один побыть хочу.

Горский захлопнул дверь и остался один. Новость ошеломила его, хотя виду он не подал.

Покойный Пахомий был очень древний старик: никто не знал, сколько ему лет, а сам он если и знал, то молчал. Может, и забыл за давностью. Вдруг Сергея осенило: Старец ждал! Он просто не имел права умереть, пока не передаст по назначению фигурку божка. И теперь, когда дело сделано, он спокойно отошел в мир иной.

А если бы Сергей не приехал в Харьков на выставку, не потерял бы друга, не женился бы на Алене, не пошел в лес «хоронить» Лиду, не взял бы с собой Вассиана, а тот не привел бы его с собой в обитель? Как бы Пахомий нашел его? Выходит, события выстроились в такую цепочку не случайно. И в монастырь он должен был попасть так или иначе. Наверное, фигурка не простая.

– Что мне с ней делать?

Старец умер, не растолковав Сергею всего… Теперь ему совсем не у кого узнать.

И тут Горскому пришел на ум приезжий из Москвы. Тот говорил что-то про амулет, предупреждал! Может быть, он и про «Будду» что-нибудь знает? Не зря же Корнилин изобразил божка на картине. Подвеска и статуэтка бесспорно имеют нечто общее. Вот только что?

Сергея поразила еще одна догадка: Старец, скорее всего, узнал его именно по медальону. Потому и передал ему реликвию. Ошибка исключалась, это ясно.

«Где же найти ответы? – спрашивал себя Горский. – Явно не в обители. Делать мне тут больше нечего, и смерть Старца тому подтверждение. Надо возвращаться в город, попробовать связаться с тем человеком из Москвы. Как его зовут, кстати? Редкое имя… Сиур, кажется. Пожалуй, он единственный, кто сможет хоть что-то объяснить…»

К ночи снег перестал. Потеплело. Небо очистилось, вышла луна. С деревьев капало.

– Далеко еще? – спросил Сиур.

– Ты что, устал?

Иван уверенно шагал впереди, светил фонарем. Под ногами чавкало. Хорошо, что они с приезжим зашли в сторожку, обули рыбацкие сапоги.

– Просто не терпится, – пошутил гость. – Я, дядя Иван, ни разу в жизни еще кладов не находил! Интересно мне, сил нет.

– Понятно. Я об этой минуте знаешь, сколько лет мечтал?! – Иван поднял голову и посмотрел на луну. – Марфа нам светит. Заботится.

Сиур не стал возражать. Раз кто-то заботится, значит, их поиски – дело нужное. Постепенно почва становилась каменистой, тропинка спускалась вниз.

– Жаль, лопату не взяли, – сокрушался Иван. – Я думал, в сторожке есть. А ее будто корова языком слизала. – Он остановился и осветил густые заросли орешника. – Здесь, кажись…

– Я ничего не вижу…

– Так и задумано. Посторонний эту пещеру ни в жизнь не найдет! Я сам здесь с весны не бывал. Часто ходить нельзя, тропинку протопчешь… другим путь укажешь. Ты гляди, осторожней, мил человек… камни скользкие, кабы ногу не подвернуть…

Иван стал пробираться сквозь орешник, Сиур за ним. С веток летел мокрый снег пополам с водой. Отверстие, ведущее внутрь пещеры, зияло чернотой.

– Не пойму я! – удивлялся Иван. – Был здесь кто-то, что ли? Глянь-ка… камни разбросаны… лопата валяется…

Из рыхлого снега торчал черенок лопаты. Иван потянул за него и радостно крякнул. Теперь будет чем копать.

– Так, может, клад уже унесли? – усмехнулся гость. – Придется нам, дядя Иван, возвращаться несолоно хлебавши.

– Не боись! До клада только я один дорогу знаю. Больше никто. Мне сама Царица Змей показала…

– Это как же?

– Во сне, знамо дело. Запросто с ней не поговоришь. Красота ее для глаз людских – смертельная отрава. Кто раз увидит, все – пропал! Больше его в этом мире ничто не обрадует. Только ее будет искать, звать… пока не умрет от тоски.

В пещере оказалось теплее, чем в лесу.

– Фу-уу! Тухлятиной несет… – пробурчал Иван.

У стены лежал какой-то сверток. Иван сразу бросился, развернул… и отпрянул от неожиданности.

– Что такое? – удивился Сиур. – Коза дохлая?! Гляди-ка, высохла вся, как мумия! Это и есть твой клад? Знатная находка!

– Какой клад? Ты что, милый? Откуда здесь коза? Ничего не понимаю! – вопил Иван, стуча себя в грудь. – Я же говорю, был тут кто-то! Козу положил… Почему? А?

Он застыл, с недоумением почесывая затылок.

– Ну и ладно, – успокоил его Сиур. – Коза так коза. Наше какое дело? Наше дело клад искать. Принеси-ка лопату!

Найденная в кустах лопата пригодилась. Она была хоть и грязная, да целая. Иван, охая, вертел ее в руках…

– Кажись, лопата наша… из сторожки деда Ильи… – бормотал он. – Неужто воры в лесу объявились?

Иван показал приезжему известное ему место в углу, где земля была рыхлая.

– И тут кто-то камни разбросал, – озадаченно вымолвил он. – Я нарочно их сюда сложил… Эх, надо было больше камней натаскать! Поленился я… каюсь. А Царица Змей ленивых не жалует…

– Копать, что ли?

– Копай! – махнул рукой Иван.

– Прямо здесь?

– А где же еще? Ты меня слушай, я знаю!

Сиур принялся копать, а Иван давал указания и советы. Ему страшно нравилось командовать. Он чувствовал себя на седьмом небе. Видела бы его баба Надя!

Долго копать не пришлось. В углу пещеры действительно оказалось отверстие, круглое, как заброшенный колодец. Часть земли Сиур выбрал, а остальная с шорохом осыпалась куда-то вниз. Судя по звуку, не глубоко.

– Прыгай! – скомандовал Иван. Он так вошел в роль, что его обычно мягкий голос приобрел стальные нотки.

– Опять я?

– На этот раз я с тобой. Только ты прыгай первый…

– Понял, – усмехнулся Сиур. – Чтобы мне одному сокровища не достались. Бдительный ты. Дай-ка мне фонарь, я посмотрю, нет ли внизу воды.

Судя по звуку осыпавшейся земли, воды там быть не должно, но лучше проверить.

– Да сухо там! Прыгай, не мешкай!

– «Прыгай»!.. Тут не протиснешься…

Сиур закрепил веревку, и они по очереди пролезли в неглубокое отверстие и сразу очутились в тесном земляном коридоре. Сиуру показалось, что где-то далеко слышится плеск воды. Но под ногами было сухо.

– Пошли! – Иван нетерпеливо переминался с ноги на ногу. – Чего стоять зря?

– Подожди, вторую веревку закрепить надо…

– Это чтоб не заблудиться?

– Догадливый!..

Сиур двинулся по коридору вперед, освещая пол, потолок и стены. Ничего примечательного: земля и камни, местами глина, корни какие-то. Пахнет водорослями, болотом.

Внезапно пространство коридора расширилось, и мужчины оказались в подземной пещере, из которой в разные стороны вели четыре коридора, темных и обсыпавшихся.

– Ну, Сусанин, куда теперь? – Сиур обернулся, поджидая отставшего Ивана.

Тот деловито прокашлялся, осмотрелся и сразу выбрал один из ходов.

– Туда!

– Завидую твоей уверенности.

– Зависть чувство нехорошее, не христианское. Ты в Бога веруешь?

– Да как тебе сказать…

– Тогда иди за мной! – неожиданно заключил Иван и направился в выбранный им коридор.

Все слышнее становился плеск воды, под ногами начало хлюпать.

– Вода, дядя Иван, – сказал Сиур.

Ему это не понравилось. Туннель ничем не обложен, никаких креплений не видно. Своды могут осыпаться в любой момент. Ему показалось, что он слышит голос Тины, тихий-тихий, который велит ему вернуться…

– А ты чего ждал? Наверху озеро.

– Мы акваланг не захватили, – пошутил гость. – Как выбираться будем?

Воды под ногами становилось все больше. С верхних сводов часто падали крупные капли. Иван то и дело потирал голову и ежился.

– Выберемся! Не сомневайся…

Коридор закончился следующей пещерой, только пониже. Стены ее были выложены камнем, тронутым зеленой плесенью.

– Это твой клад, дядя Иван?

Сиур осветил фонарем глубокую нишу в стене пещеры, чуть выше уровня воды, которая доходила до щиколоток.

– А ну, покажь!

Иван засунул в нишу голову. Там стоял старый, насквозь прогнивший, черный от сырости сундук, окантованный ржавыми железными полосами.

– Ого!

– По-твоему, в сундуке золото?

– Вряд ли… – покачал головой Иван.

– Если там что-то другое было, то сгнило давно, – сказал Сиур. – Кто ж в таких условиях хранит ценные вещи?

– Да-а… – разочарованно протянул Иван. – На тот клад не похоже.

– Какой «тот»? Ты что, знаешь, какой он должен быть?

Иван сморщился, почесал затылок.

– Вроде знаю… Дальше идти надо. Туда! – он махнул рукой в глубь коридора, который шел слегка под уклон. Свет фонаря ложился на воду, темную и блестящую, как чернила.

Сиур подумал, что вода в этом коридоре будет подниматься все выше и выше, и неизвестно, выдержат ли сырые и размокшие своды. Крупная ледяная капля упала ему за воротник. Он машинально провел по шее рукой, посмотрел вверх. Свод был очень ненадежен. Чувствовалась громадная масса земли, нависшая над ними, сдерживаемая непонятно чем.

Если бы не Тина, он бы рискнул и пошел дальше. Так было всегда. Но сейчас кое-что изменилось. Он не мог так просто рисковать собой. Не потому, что боялся. Вовсе нет. Страха не было. Была нежная и преданная любовь, была величайшая в мире ответственность перед существом, которое верит и ждет, надеется, рассчитывает на него. Он обещал Тине, что будет оберегать ее, пока жив. Он не мог обмануть.

– Возможен обвал, дядя Иван, – сказал Сиур с сожалением. – И вода поднимается. Я дальше не пойду.

– Струсил, да? – возмутился тот. – С вами, городскими, всегда так! Чуть что – вы в кусты! Ты меня, значит, одного бросаешь?

– Тебе в этот коридор тоже нельзя. Обо мне думай, что хочешь. Но сам зря не рискуй. Там метров через двадцать вода так поднимется, что без акваланга никак не обойтись.

– Как же клад? – согласился Иван с тяжелым вздохом.

– В другой раз…

– До другого раза дожить надобно.

– Какие твои годы? Да и точно ли там клад?

– Пошли тогда обратно…

Иван выглядел таким несчастным, что Сиуру захотелось как-нибудь утешить этого большого наивного ребенка.

– Большая затейница эта ваша Царица Змей! – сказал он. – Пойдем поглядим, что в сундуке. Вдруг повезет?

– Какое там! Он весь мхом порос. И внутри рухлядь, поди, заплесневела…

– Все равно посмотрим.

Они вернулись к нише, в которой стоял старый сундук. Сиур сбил ногой замок. Брызнула ржавая пыль. Иван напряженно дышал рядом.

Вблизи сундук выглядел еще омерзительнее. Весь влажный, трухлявый и склизкий. Казалось, если открыть крышку, он рассыплется. Но этого не произошло.

Сиур смотрел на содержимое сундука, не в силах вымолвить ни слова. Никаких сокровищ там не оказалось, но…

– Чудеса, дядя Иван! Посвети-ка фонариком…

Луч фонаря упал на ворох странной одежды, на вид совершенно новой, сухой, яркой и свежей, будто ее только что сюда сложили. Буквально пару часов назад.

– Ты гляди! – задохнулся от восхищения Иван. – Вот это да! Чьи же вещички-то?

Сверху лежало старинное женское платье из зеленого бархата и золотистой парчи, с жемчугом на корсаже, с отделкой из тончайших кружев. Под платьем оказался бордовый, подбитый мехом мужской плащ и того же цвета бархатный берет с пером. Сиур наклонился ниже и вытащил из сундука короткий меч без ножен.

– Никакой ржавчины… – заметил Иван.

Оружие было сделано из отменной стали, с гравировкой и покрытой орнаментом рукояткой.

– Римский клинок! Они любили короткие и широкие лезвия, – задумчиво произнес Сиур, разглядывая меч.

– Все забрали? – он осветил фонарем пустые недра сундука.

В дальнем правом углу приткнулся какой-то сверток. Сиур наклонился и поднял его. Иван молча смотрел, как он разворачивает сверток. На свет явилась изящная фигурка восточного божка.

– Вот это сюрприз, дядя Иван! – не сдержал эмоций приезжий. – Честно скажу, не ожидал. Даже не предполагал подобного. Дай-ка я тебя расцелую…

– Да ты что, сдурел от счастья? – смущенно отбивался тот. – Погоди! Дай посмотреть…

– На, любуйся. Только ты мне должен слово дать…

– Какое?

– Никому не говорить, что мы с тобой здесь нашли.

– Как, совсем никому?

Иван огорчился. Он надеялся, что всем насмешникам утрет нос, особенно бабе Наде. Правда, клад оказался не совсем тот, о котором он мечтал. Но ведь все равно они нашли что-то! Ему не терпелось показать домочадцам чудесные вещи из сундука. А Сиур требует от него молчания. Придется согласиться…

Они выбрались наверх, в пещеру, засыпали «колодец» землей, завалили камнями и сели отдохнуть. В лесу светало…

– Чьи вещички? – не унимался Иван. – Не зря же они тут лежали. Видать, хозяева где-то неподалеку…

Глава 21

Баба Надя стряпала, – ее это успокаивало. На большой сковороде жарились оладьи. Кипел самовар. В печи томился борщ с мясом.

Хозяйка то и дело задумывалась. В доме происходят странные вещи. Иван с городским гостем явились из лесу грязные и уставшие. Кушать не стали, а отправились в баню.

Таисия Матвеевна ушла к Лесе. Они испытывали потребность побыть наедине, поговорить обо всем. Оказалось, что Леся умеет разговаривать не хуже остальных. Баба Надя только диву давалась, как ее все обводят вокруг пальца! Даже «немая», которую она обогрела и обласкала, умудрилась обмануть свою благодетельницу. Ох, и молодежь нынче…

Лидка все мечтает. Домечталась! С часу на час прикатит Аленкин муженек из обители. А бесстыжая девка так и расцвела! Ни скромности, ни совести. И ведь как баба Надя старалась внучек в строгости держать! Ничего не вышло. Это все Марфа… Она их баловала, глупостям разным учила…

Баба Надя зашмыгала носом, утерла лицо краем фартука. Жалко Аленку непутевую… просто сердце кровью обливается. И Лидка несчастная уродилась. Обе без матери выросли и почти что без отца. Какой из Ивана отец? Знамо дело, никакой… Вот девки от рук-то и отбились. Строгости не чувствуют, порядку не подчиняются. А от воли одна беда…

Дед Илья совсем закапризничал, манную кашу есть отказывается, просит соленых огурцов и водки. Требует к себе Лиду. А та и думать о нем забыла. Сидит, воркует со своим хахалем! Прости ее, Господи! Вдовца обхаживает… и не стыдно перед людьми.

Баба Надя перекрестилась. На душе кошки скребли. От того и пампушки с чесноком не удались сегодня.

«Как там мужики в бане? – подумала она, ловко переворачивая оладьи. – Не угорели бы!»

Мужики в бане блаженствовали. Душистый жар проникал в каждую клеточку тела, пряно пахли березовые веники, которыми они без устали хлестали друг друга.

– Ох, хорошо! Еще кипятку плеснуть? – спросил Иван.

– Пожалуй, хватит…

Сиур давно так не парился. С непривычки немного утомился. Глаза слипались. Иван же будто и не бродил по подземным лабиринтам. Сна ни в одном глазу. Бодр, свеж, словоохотлив. Завидно, ей-богу!

– Как бы баба Надя вещи, что мы из пещеры принесли, не отыскала, – забеспокоился Иван. – Это ж агент царской охранки, а не женщина!

Было странно, что он не называл ее матерью. В этой семье многое удивляло.

– Что, любопытная? – лениво осведомился Сиур.

– Страсть какая любопытная! Всюду нос сует.

– Не будет же она рыться в моей комнате?

Ивану пришлось признать, что комнату гостя баба Надя обыскивать не рискнет. Наверное.

– Чьи вещи лежали в сундуке, как думаешь, дядя Иван?

Иван надолго задумался. Так надолго, что Сиур задремал. Ему привиделась Тина, ее мягкие волосы, укоризненный взгляд. Скучает небось…

– Это Лидушкины вещи! – громко заявил Иван. – Точно, ее!

Сиур вздрогнул, сел и уставился на него. Уж слишком абсурдным казалось предположение Ивана.

– А мужские? Тоже Лидины?

Иван опять надолго задумался.

– Мужские вещи принадлежат Сергею Горскому, зятю моему! – неожиданно заключил он.

– Откуда ты знаешь?

– Меня осенило…

Объяснение – то, что надо! Сиур едва сдержал смех. Чем черт не шутит? Вдруг правда «осенило»? Во всяком случае, стоит проверить. Только вот как встретиться с Горским? Придется ехать в обитель. С Лидой в данном случае все проще…

– Не тревожься. Гора сама придет к Магомету… – важно изрек Иван.

Сергей покинул монастырь без горечи в сердце. Он не обрел в нем то, на что надеялся. Зато получил неожиданный дар, с которым пока не знал, что делать. «Будда» лежал на дне его сумки, аккуратно завернутый в мягкую ткань.

Вассиан ушел из обители вместе с Горским. Ему будет скучно без нового друга. А в городе они снова смогут встречаться, весело проводить время. Правда, Сергей изменился после разговора со Старцем, стал серьезнее.

Они расстались в Харькове, на вокзале. Горский сказал, что не хочет заходить домой, – слишком плохие воспоминания связаны теперь с этой квартирой, – а сразу поедет в село к бабе Наде.

«Лиду повидать… – догадался несостоявшийся батюшка. – Влюбился, красавчик. Быстро он утешился. Едва жену похоронил, уже за новой юбкой увивается… прости меня, Господи!»

Сам он был равнодушен к женскому полу. Выпить в душевной компании куда приятнее, чем попасть под каблук стервозной бабенке.

Вассиан долго смотрел вслед Горскому, как тот шел к пригородному поезду, – высокий, стройный, с гордо поднятой головой. Гордыня – великий грех! А блуд и того хуже! Но почему-то Вассиану нравился Сергей, непокорный гордец, сластолюбец и гуляка.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя… – прошептал он слова молитвы и три раза истово осенил себя крестным знамением…

На проселочной дороге стояли лужи от растаявшего за ночь снега. В воздухе висел сырой туман. Горский долго смотрел на знакомый ему дом, прежде чем войти. Столько воспоминаний пронеслось – купальские игрища… Алена… та незабываемая ночь, проведенная с Лидой… безумные клятвы… предательство… отчаяние и страх…

– Явился! – прогремела баба Надя, уперев руки в бока. – Выгнали, что ль, из святой обители?

Сергей так и застыл на пороге, бледный, худущий, с бесовскими глазами, в черной монастырской хламиде. Потрепала жизнь Аленкиного мужа… ишь, в послушники подался. Думал, прощение себе вымолить.

– Не выгоняли меня. Сам ушел…

– Ну, коли сам… проходи в горницу, – отчего-то смягчилась хозяйка. – Ой, мамочка! Оладьи!

Их кухни потянуло горелым, и бабу Надю будто ветром сдуло.

Сергей бросил в угол сумку с пожитками, неторопливо снял заляпанные грязью сапоги.

В горнице его встречала Лида. Ее глаза светились, как озерная вода в солнечный день. Такие глаза смотрели с картин Боттичелли – прозрачные, с нежным огнем в глубине…

– Лида… – он шагнул к ней, ощущая дрожь в ногах и понимая, что все в его жизни происходило только ради этой встречи. Книга, которую он собирался писать, рвущиеся в небо купальские костры, запах душистых трав, тишина монастырской кельи… неистовство и забытье… тоска… любовь… Трудная дорога, по которой он шел к ней.

Лида отвернулась, и его губы скользнули по ее щеке. Она улыбалась, как ни в чем не бывало, но в глазах застыла неутоленная боль.

Горский понял, что эту женщину ему придется завоевывать вновь. Она изменилась. Новая Лида была ему дороже и ближе.

Баба Надя позвала к столу. Ей не удалось никого больше поймать, дабы исполнить священный ритуал «потчевания», поэтому весь ее хлебосольный жар достался молодым людям. Сергей ухаживал за Лидой, деревенской девчонкой, как за супругой посла на дипломатическом рауте, а она снисходительно позволяла подвинуть стул, подать блюдо, налить вина.

В печке гудел огонь, за окном ветер стряхивал капли с мокрого сада.

Какое удовольствие можно, оказывается, испытывать от того, что смотришь на женщину, подаешь ей оладьи, варенье или чайную ложку! Можно дотронуться до ее руки или плеча…

– Приятного аппетита! – улыбнулся Сиур, усаживаясь поближе к самовару.

У Горского вытянулось лицо. Он думал об этой встрече и побаивался ее. В прошлый раз, на похоронах Марфы, он, кажется, сболтнул что-то лишнее… Так тогда набрался, что почти ничего не помнит.

– Не ожидал приятеля увидеть? – кивнула на приезжего баба Надя.

– Н-нет…

– А он не один нагрянул, маму нашей Леси привез… Хороший человек. Близко к сердцу принял чужое горе. С Иваном вот в лес ходил. Кстати, где ты его оставил, мил человек? В баньке?

Сиур кивнул. Иван наотрез отказался от материного угощения. Сказал, что лучше поспит маленько в предбаннике, чем давиться борщом да пирогами.

– Ох, и привередливый Ванька у меня, сил нет! – пожаловалась гостям хозяйка. – Весь в деда Илью.

Сергей лихорадочно соображал, как себя вести, и решил поддерживать сложившееся мнение. Пусть Сиур будет его приятелем.

Москвич, не таясь, изучал Горского. Нынче тот не был похож на «зомби», который разговаривал с ним на поминках. Глаза прояснились, в лице появилось неуловимое и загадочное выражение, присущее влюбленным. У них с Лидой, похоже, роман…

После чая Сиур отозвал Горского в сторонку.

– У меня к тебе разговор, – сказал он.

Сергей вздрогнул. Из своих грез он внезапно вернулся в окружающую действительность… и машинально потянулся рукой к медальону. Тут же накатила тошнотворная дурнота, вспомнилось злое лицо Алены – царствие ей небесное! И слова Сиура: предупреждение по поводу золотой подвески. Он что-то знает… Не случайно он снова здесь. Москва далеко, от нечего делать кататься туда-сюда не станешь.

– Так что, пойдем ко мне?

– Пошли, коль не шутишь! – усмехнулся Сергей.

– Я с вами, – вмешалась Лида.

Сиур вопросительно уставился на него.

– У меня от нее секретов нет… – заявил Горский.

Баба Надя выделила Сиуру большую светлую комнату с большим окном. Из мебели – диван, шкаф, добротный комод из темного дерева с широкими выдвижными ящиками. На комоде стояла толстая свеча в серебряном подсвечнике, окруженная сухими цветами бессмертника.

Горский и Лида сели на диван. Сиур плотно прикрыл дверь и остался стоять.

– Вы наряды старинные любите? – обратился он к Лиде. – Что-то наподобие театральных костюмов? Бархат, парча… кружева…

Та подняла полные недоумения глаза. Что за странный вопрос? В комнате повеяло страхом.

«Страх пахнет лилиями!» – подумала Лида. Впрочем, ее, кажется, спросили о старинных нарядах? Долго молчать невежливо.

– Было у меня одно платье… – задумчиво вымолвила она. – Мне оно снилось недавно: золотая парча с зеленым бархатом, – ее глаза странно блеснули. – А потом сестра почти такое же себе на свадьбу пошила!

Мужчины молча переглянулись. Сиур подошел к комоду и выдвинул нижний ящик, из которого извлек на свет тяжелое, мерцающее золотым шитьем платье…

Лида продолжала сидеть неподвижно, из ее глаз медленно потекли слезы. Горский ощутил леденящий холод. Вспомнилась свадьба: пьяная Алена в парче и бархате, дрянной искусственный жемчуг на корсаже. Вид ее свадебного наряда поверг тогда Сергея в шок! Что за дикая прихоть?! Та дешевая актерская выходка выбила его из колеи и в то же время вызвала неистовое вожделение, смешанное с отчаянием. Тогда он списал все на алкогольный психоз.

После он самолично разрезал портновскими ножницами то платье на куски и вынес на помойку. Горский прекрасно помнил, с каким наслаждением и тайным торжеством он бросил пышное Аленино великолепие на дно вонючего контейнера, как шел обратно, едва не пританцовывая от злобной радости. Что за наваждение нашло тогда на него? А сейчас? Что происходит сейчас? Откуда здесь снова это платье? Он сходит с ума?..

– Это то платье… или не то? – растерянно пробормотал он, уставившись на сияющую груду парчи и бархата, чужеродного в простой сельской комнате.

Сиур понял, что Ивана «осенило» правильно – Горский и Лида имеют отношение к вещам из сундука. Осталось только выяснить какое. Умопомрачительное семейство! Прабабка – колдунья, Иван явно не в себе, Лида тоже со странностями… Наследственное это у них, что ли?

Разноцветных кусочков причудливой мозаики становилось все больше, а узор никак не складывался. Даже представления не было, каким он должен быть.

– Это еще не все, ребята! – весело воскликнул Сиур… и достал из ящика мужской плащ, берет, а затем римский меч.

Горский привстал. Кровь бросилась ему в голову, закипела – та самая кровь, которой скучно было течь по жилам все эти годы! Он готов был поклясться, что узнает вещи. Особенно клинок. Это его оружие! Черт, невероятно…

– Откуда у тебя… – прошептал он, бледнея, и осекся.

– Я полагаю, ты узнаешь вещи, – констатировал Сиур, усмехаясь.

– Да! То есть нет… не знаю…

Горский сел, преодолевая желание взять в руки клинок, пощупать, рассмотреть как следует, вспомнить. Где он мог видеть эту старинную одежду, оружие? Как будто ожили его сны о Флоренции, ее апельсиновых рощах и дворцах, в которых пахнет смертью. Флоренция…

– О Боже! Неужели…

– Так знаешь или не знаешь?

Сиур уже не смеялся. Он смотрел на Сергея не отрываясь, в упор. Тот нервно поежился. Что он может сказать? Ему самому впору задавать вопросы, а не отвечать на них!

– Послушай, если честно, то да, кажется, вещи мне знакомы, – выдавил он. – Но я понятия не имею откуда. Ты мне веришь? Я не знаю! Возможно, когда-то они были моими. Тебя устраивает такой ответ?

– Не совсем…

– Я так и думал, – сокрушенно кивнул Горский. Его глаза болезненно блестели, лицо покрылось красными пятнами.

– А… где вы взяли это все? – спросила Лида.

– Я отвечу, – пообещал Сиур. – Чуть позже. Вы не против?

– Если бы мы даже были против… ты бы сделал так, как считаешь нужным.

– Приятно, что мы понимаем друг друга.

Сиур размышлял, как ему поступить с «Буддой». Показать фигурку Лиде и Горскому или нет? Он решил начать издалека, а там видно будет.

– Я хотел бы получить у тебя консультацию как у искусствоведа, – обратился он к Сергею. – Ты хорошо знаешь творчество Артура Корнилина. Меня интересует, почему он изображал на картинах множество ритуальных вещей? По какому принципу он их отбирал?

– Трудно сказать… Он собирал разные вещицы: вазы, амулеты, предметы культа, много чего…

– Фигурки божков… – продолжил за него Сиур. – Например, что-то вроде Будды.

Горский вскочил, подошел к нему вплотную и схватил за плечи.

– Ты что-то знаешь, ведь так? Ты должен мне все рассказать! Артур мертв. Моя жена погибла… Я помню твои предупреждения. Да, я был пьян… но не настолько, чтобы…

– Успокойся…

– Расскажи мне все! Теперь я отвечаю не только за себя, но и… – он опустил руки и показал глазами на Лиду. – Ты не имеешь права оставлять нас в неведении.

Сиур ждал чего-то подобного. Горский выдал себя, проговорился. Он спрятал фигурку в старый сундук от греха подальше и теперь притворяется и лжет.

– Так фигурка принадлежит тебе?

– Как ты узнал о ней? Я ее никому не показывал! Ты рылся в моих вещах?

– Я просто заглянул в сундук…

– Думаешь, я псих? – взвился Сергей. – Какой еще сундук? Я не вынимал статуэтку из сумки с тех пор, как переступил порог этого дома…

Он снова сболтнул лишнее. На сей раз удивился Сиур.

– Погоди… ты привез божка с собой?

– Да… – нехотя подтвердил Горский. В конце концов, он сам собирался расспросить москвича о медальоне и статуэтке, переданной ему Старцем.

– Может, покажешь?

– Думаешь, я лгу?

Он махнул рукой и выбежал из комнаты. Лида молча наблюдала за происходящим, пыталась уловить суть разговора. Не получалось. Ей очень хотелось потрогать платье. Или примерить. Безумно хотелось.

Сиур недоумевал, куда подевался Горский. Чего вдруг он выбежал?..

– А куда пошел Сергей? – не выдержал он.

– Что? А… – Лида на секунду отвлеклась от своих мыслей. – Наверное, за божком. Вы же сами попросили его показать…

Сиур силился понять, каким образом «Будда» оказался у Горского. Статуэтку из сундука он припрятал в комоде, под театральными костюмами… и только что собирался достать ее. Фигурка, тщательно завернутая, все еще лежала на самом дне ящика.

Горский ворвался запыхавшийся, взволнованный.

– Вот! – Он поставил на комод «Будду» и перевел дыхание. – Убедился?

Сиур не подал виду, что он в полном замешательстве. Божок был точно таким же, как и обнаруженный в сундуке.

– Под изображением Глаза есть тайник, – сообщил он, разглядывая фигурку. – Ты знаешь?

По выражению лица Сергея было заметно, что он понятия не имеет о тайнике.

– Тайник?.. А что там?

– Сейчас посмотрим…

Внешне статуэтка ничем не отличалась от тех двух, которые принадлежали Тине и Валерии. Только изображения под пластинкой с Глазом были разные. Какое здесь? Сиур нажал на верхушку шапочки-короны, украшавшей головку божка, и пластинка со щелчком отодвинулась.

– Черт возьми! – воскликнул Горский. – Я не представлял себе всей ценности этой штуки! На ней древнейший египетский символ Пути Осириса! Странно… Божок-то явно восточный.

– Что это значит, Путь Осириса? – спросил Сиур. Его интересовало мнение Горского – насколько тот осведомлен в подобных тонкостях.

– Книга Тота. Знаешь о ней?

– Слышал…

– Так вот. В ней присутствуют три таких пути: путь Осириса[35], путь Изиды[36] и путь Гора. Последний – путь Духа. А первый – путь открытия Сущности Знающего, путь истины и тайн. Я когда-то увлекался древними символами, идеями, которые они выражают. Неплохо разбираюсь.

Горский взял божка в руки и показал Сиуру и Лиде египетское изображение.

– Видите? Этот символ называется Солнце Осириса. Нижнее поле, покрытое зеленой эмалью и россыпью разноцветных камешков, – цветущий луг. Золотой диск – это солнце. Вот скачет прекрасный всадник на белом коне. Даритель жизни. У него в руках знамя Любви. Это идея принятия полноты жизни, наслаждения ее дарами. Отрицание аскезы[37].

– Поэтично, – заметил Сиур. Изображение на этой фигурке было совсем другое, чем на фигурке из сундука. – Откуда у тебя божок?

Горский после минутного колебания спросил:

– Можем мы с Лидой рассчитывать на твою помощь?

– Безусловно. У меня есть проблемы, которые очень похожи на ваши. Нам не стоит что-либо скрывать друг от друга.

– Согласен. Я жил в обители некоторое время, ты знаешь. Там и получил «Будду». Мне вручил его Старец Пахомий.

– Ты был знаком с ним раньше?

– В глаза не видел. Впервые встретил в монастыре. К нему там куча паломников ходила. Он болезни всякие лечить умел, порчу снимать. Ну, все такое… Почему он именно мне божка отдал, я так и не понял.

– Спросил бы!

– Я спрашивал, – вздохнул Горский. – Только он мне ничего не сказал. Смотрел в пустоту и молился. Мне кажется, он меня по медальону признал. Вот этому, – он вытащил из-под рясы золотую подвеску и показал Сиуру. – Ты же сам говорил, что медальон не простой.

– Нельзя ли еще раз поговорить со Старцем?

– Нельзя. Умер он.

– Сам умер или помогли?

– Кажется, сам. Не знаю. – Горский задумался. – Да кому он нужен? Божий одуванчик.

– Жаль…

– Не то слово!

– Вы обо мне совсем забыли? Или на время? – возмутилась Лида. – Можно я платье примерю? Очень хочется!

– Еще чуть-чуть потерпите, – ответил Сиур. – У меня для вас сюрпризы не кончились.

Он достал из комода фигурку, развернул мягкую ткань.

– Ну, как?

Лида и Горский уставились на две стоящие рядом статуэтки, двух прищуривших глазки божков-близнецов, перед которыми цвел вечный лотос, цветок забвения. Божки застыли в немом созерцании, великие в своем невозмутимом покое…

– Это мое! – вдруг заявила Лида и взяла в руку фигурку «из сундука». – Когда-то в давнем-давнем сне мне было обещано, что, когда я проснусь, божок должен найти меня. Вот он и нашел. – Она засмеялась. – Может, это и есть тот подарок, о котором говорила Царица Змей?

«И барышня туда же! – подумал Сиур, вспоминая болтовню Ивана. – Они тут все с приветом!»

– Кто, позвольте? Какая царица?

– Я сама не поняла до конца. Мне бабушка Марфа подарок на свадьбу сделала, а какой, не сказала. Все перепуталось… Однажды далекая женщина в далеком городе дала нам выпить что-то… Как удушливо пахли лилии!.. – Лида повернулась к Горскому. – Ты помнишь?..

…Танцующая девушка положила руки на бедра, что образует вместе с головой извечный треугольник. Положение ног напоминает квадрат. Девушка украшена гирляндой цветов и укрыта вуалью. Гирлянда представляет собой круг. Это напоминает о непреложной истине: Творца всегда можно обнаружить в его творениях…

Тебе следовало научиться безмолвию, повернуться к миру спиной и свершать свой собственный путь через пустыню. Одиночество может казаться невыносимым, а путь безнадежным. Но он ведет к вершинам, на которые поднимаются только орлы.

Покорение хаоса и достижение гармонии – есть Ритм Жизни. Дух есть Любовь, а Любовь есть Ритм Жизни, который берет начало в Духе. Это Круг Вечности, замкнутый в себе…

Горский увидел себя в давно забытом доме, в странной одежде, похожей на ту, что показывал приезжий. Рядом, прижавшись к нему, стояла женщина в платье из парчи и бархата, с глазами, как прозрачные озера… Он попал в неприятности, не смог спасти себя и женщину. Его преследовали, потому что он знал…

– Послушай, – обратился Горский к Сиуру. – Кажется, я кое-что вспомнил. Понимай как хочешь, но мы вернулись. Мы с Лидой вернулись и нашли друг друга. По медальону и «Будде». Вещи, которые ты нам показывал, – наши: одежда, в которой мы тогда были одеты.

«В таком случае как это все попало в сундук в лесном подземелье?» – хотел спросить Сиур, но задал совершенно другой вопрос.

– Когда и где это было?

– Флоренция времен братьев Медичи…

Лида молча слушала. В ее сердце снова закрался страх.

– Давайте проверим, – предложила она. – На моей фигурке должен быть символ Колеса Судьбы. Посмотрите.

Изображение в тайнике божка «из сундука» действительно оказалось тем, что сказала Лида.

– Безмолвный Сфинкс[38], вознесенный над Колесом Судьбы, говорит о том, что нами управляет невидимое. Мы не способны вспомнить все, чтобы стать свободными, – пояснил Сергей. – Это точно! По крайней мере в отношении меня. Я не могу вспомнить, какой интерес представляю для тех, от кого мы с Лидой сбежали.

– Надо покурить, – вздохнул Сиур…

Когда мужчины вышли на крыльцо, Горский сказал:

– Я хочу поговорить с тобой. Только чтоб Лида не знала. Не хочу пугать ее. Дело в том… – замялся он. – Не знаю, как ты это расценишь… Ладно, слушай и думай потом, что хочешь! Я не могу вообразить, каким образом мы попали сюда из Флоренции… Мы бежали в панике, в безумной спешке…

– От кого?

Сергей потер виски. Это и не давало ему покоя. Если бы он знал!

– Как тебе сказать… В общем, его называли Черным Духом. Больше я ничего о нем не знаю. Он опасен – вот все, что известно…

Сиур долго молчал, курил. Горский не добавил ни слова к сказанному. Да ему и нечего было добавить.

– Почему за вами охотились там?

– Кажется, я что-то такое помнил, какой-то секрет… Но, черт возьми, я ни тогда не знал, о чем идет речь, ни сейчас в толк не возьму! Я думал, пытался сообразить… Ничего не вышло!

– Черный Дух, по-моему, вас уже нашел, – усмехнулся Сиур.

– Это не смешно! – возмутился Горский. – Я понимаю, что говорю странные вещи, но…

– А я не шучу. Корнилин, Алена и Богдан погибли не случайно.

– Богдан?.. Ты знаешь Богдана?

При упоминании о Богдане Сергею сразу вспомнилась драма, разыгравшаяся в лесном доме…

Сиур рассказал ему о человеке, который предположительно убил Алену, о гибели ее поклонника, о более ранних событиях в Москве, обо всем, что знал сам. Они теперь близкие друг другу люди, и речь идет о жизни и смерти…

К ночи опять пошел снег. Таисия Матвеевна и Элина не заметили, как пролетел день.

Элина слушала историю своей жизни, как чужую повесть, в которой неизвестные герои встречались, любили, мечтали и расставались… Эта жизнь уже не имела к ней отношения. И не потому, что Элина все забыла. Прошлое осталось в прошлом. Безрассудные порывы юности, надежды, запах яблок в садах, Алеша, его поцелуи… Она оплакала первую любовь, непонятную и робкую, желая освободиться от невыносимых воспоминаний. Прикидываясь немой, она спасла себя от неизбежных вопросов, на которые не было ответов…

Теперь у нее новая судьба, и она ничего из прежнего не хочет брать с собой. Так она решила. Единственное, что ее волновало – браслет. Как он попал к ней?

Таисия Матвеевна недоумевала: после ее бесконечного рассказа Элина задала вопрос о браслете! И это все, что ее интересует?

– Браслет всегда был с тобой, с самого рождения. В детском доме, когда я брала тебя, мне сказали, что эта вещица твоя. Браслетик был то ли надет на тебя, то ли завернут в пеленки. Точно не помню… Много времени прошло, а я не считала это важным.

– Браслет помог бы мне понять, кто я такая, – с тоской произнесла Элина. – А теперь он пропал. Его у меня украли… когда я лежала мертвая на берегу…

– Ты…

– Да, – подтвердила девушка, поймав на лету мысль приемной матери. – Я лежала там мертвая. Захлебнулась в водяной пене. И тогда кто-то черный вышел из леса и снял с моей руки браслет.

Пожилая женщина не нашлась что сказать. Элина так необычно смотрит на нее, так странно говорит…

– Пойдемте к бабе Наде. Я хочу поговорить с гостями.

Таисия Матвеевна не осмелилась перечить. Она вдруг почувствовала, что побаивается своей дочери…

В доме бабы Нади еще никто не спал.

Сиур колол дрова в сарае – физическая нагрузка отвлекала его от назойливых мыслей.

Иван беседовал с дедом Ильей, курил, и деду дал папироску, несмотря на шумный протест хозяйки.

Баба Надя накрывала на стол. Все засиделись допоздна и не откажутся от чая с печеньем.

Лида и Сергей закрылись в комнате девушки… им было, что обсудить.

Таисия Матвеевна и Элина пришли как раз, когда поспел самовар и все собрались на кухне. На столе стояло блюдо, полное ванильного печенья. На другом блюде остывали пирожки. Лида выбирала между медом и вишневым вареньем. Горский был необычайно галантен и старался ей угодить. Лида капризничала, требовала то сливок, то салфетку…

Сиур про себя посмеивался. Баба Надя не могла надивиться. А Горский был откровенно, до неприличия счастлив. Если бы Лида потребовала луну с неба, он, казалось, кинулся бы, не раздумывая, выполнять ее приказание. Его бросало в жар от близости Лиды. Он хотел провести эту ночь с ней и боялся думать об этом…

Становилось все жарче. Он расстегнул рубашку… в свете лампы ярко блеснул медальон. Элина вскрикнула…

Глава 22

В самой драматической ситуации есть нечто шутовское. Любой финал – своего рода фарс. Ибо конец есть начало. Начало нового, которое так же неизбежно придет к своему финалу. Итак, круг! Замкнутый круг жизни… неразрывный и вечный, как течение мысли…

Да пребудет сила твоя с тобой, чтобы ты мог дойти туда, откуда начал свой путь!

В комнате горела свеча. Она стояла на подоконнике, и было видно, как с обратной стороны к стеклу прилипают снежинки. Снег летел и летел с черного неба подобно серебристой пыли.

– Это осыпается Млечный Путь, когда по нему скачут Белые Рыцари… – мечтательно произнесла Лида.

– Я люблю тебя…

Горскому казалось, что время остановилось или пошло вспять. Он снова говорил те же слова, что и тогда. И снова на полу лежало платье, золотистое и бархатно-зеленое, как спящая Жар-Птица. Казалось, что в окно смотрит Флоренция, пахнущая лавром в снегу. Там тоже шел снег… Все смешалось в потоке бытия: жизнь и смерть, сон и лилии… Должно быть, любовь и есть сон с запахом лилий… если к нему добавить безумие страсти и неодолимое влечение друг к другу…

– Как давно я обнимала тебя…

– Знаешь, я видел, как ты купалась в лесном озере, и принял тебя за русалку…

– А я и есть русалка, – тихо засмеялась Лида. – Слово «русалка» – от русых волос, которые длинны, густы и волнисты. Бывают русалки с зелеными волосами – это царевны.

– Ты лучше… – прошептал Сергей, снова испытывая желание.

Он был так нежен, словно Лида была не девушкой из плоти и крови, а хрупким цветком, который мог рассыпаться при легчайшем прикосновении. Ласки были томительными и жаркими, как медленный огонь…

– Любовь, душа и жизнь есть одно и то же… зеленый омут, над которым клубится туман.

– Почему туман? – не понял Сергей.

– Чтобы не была видна глубина… которой нет конца…

В окно смотрела темно-синяя ночь, пьянея от любви человеческой, неисчерпаемой, как само бытие… И ночь эта приняла их в свое звездное лоно, соединившись с ними, и они плыли и кружились в блаженной тьме, которая была сном…

В электричке на Харьков Сиур и Горский ехали вместе.

– Думаешь, получится выманить зверя из норы?

– Если в твоей квартире кто-то побывал за время твоего отсутствия, значит, их интересует именно медальон, – сказал Сиур. – На этом и можно сыграть.

– А если нет?

Подробного плана у них не было. Уж очень все зыбко и неопределенно. Никаких конкретных зацепок, кроме внешности предполагаемого убийцы. Да и того видел только Вадим.

На вокзале они расстались. Сиур поехал на квартиру Богдана, а Горский отправился к себе домой. Он вошел в подъезд с тягостным чувством вины. Жаль, что ничего уже не исправишь. Подниматься по лестнице было тяжело, как будто к ногам привязаны гири. Он открыл дверь и долго не мог заставить себя войти.

В квартире стоял запах пыли и духов покойной жены. Сергей, не раздеваясь, прошел, открыл настежь все окна. На кухне все было так, как он оставил – чистая посуда, сложенная на столе, недопитая бутылка водки, кусочки хлеба, превратившиеся в сухари. Он вспомнил наставления Сиура, на что ему следует обратить внимание.

Осмотр квартиры решил начать с прихожей и скоро убедился, что в квартире кто-то побывал и тщательно обыскал ее.

Зазвонил телефон.

– Ты, Сиур?

– Вадим, наверное, приедет к тебе, – сообщил тот. – Одному быть опасно. Там обсудите, как быть дальше.

– Я не знал, что у Богдана есть брат…

– Может, оно и к лучшему!

Москвич говорил загадками. Но Горский был не в обиде. Всему свое время.

– Полагаешь, у нас есть шанс?

– Один из ста. Но и его стоит непременно использовать. Вадим не будет выходить из квартиры, во всяком случае днем. Пусть все думают, что ты живешь один и пьешь с горя. А напившись, ничего не соображаешь.

– Ладно…

На следующий день Сергей встретился с отцом Вассианом, который несказанно обрадовался, бросился с объятиями и хмельными поцелуями.

– Вот и ты! Оклемался, значит. Я уж думал, ты стал трезвенником после монастыря! Это бывает.

– Бог миловал…

Горский удивился тому, что искренне рад Вассиану. Даже притворяться не надо. Жизнь в обители сблизила их.

– Пойдем, отметим мое возвращение?

Он пригласил Вассиана в ближайшую забегаловку. Тот не скрывал удовольствия. Денег у него, как всегда, не было, а «трубы горели».

Водку пить не хотелось. Сергей старался больше подливать «батюшке». Разыгрывать пьяного оказалось легко, только жутко скучно. Он с трудом высидел положенное время.

Дома его ждал молчаливый невозмутимый Вадим. Порой Горский ловил на себе его пристальный взгляд, от которого по телу мурашки бегали.

– Мой брат любил твою жену… – однажды заявил тот. – Ты знал об этом?

– Знал…

– Ревновал?

– Самую малость…

Горский вспомнил яростную схватку с Богданом в лесном доме. Неужели они сцепились из-за Алены? Идиотизм…

– Наверное, он ушел за ней, – неожиданно заключил Вадим. – Как думаешь?

– Тебе виднее.

– Я бы тоже хотел…

Горский не стал вникать, что имел в виду Вадим. Этот человек вызывал у него смутную неприязнь.

Шли дни. На улицы города падал снег. Сергей поздно вставал, отправлялся в одно и то же кафе, «напивался» там до полусмерти и кое-как добирался домой.

Ничего не происходило. Никто не пытался проникнуть в квартиру, подкараулить его на улице, устроить пьяную потасовку. Телефон тоже молчал. Приятели и клиенты, которых было у него в Харькове не так уж много, не знали, что он вернулся в город.

Однажды утром, выйдя из душа, Горский разбудил Вадима:

– Вставай скорее!

– Что случилось? – тот мгновенно вскочил, сна ни в одном глазу.

– Медальон пропал!

– Черт… Когда?

– Вчера, когда я пришел домой, подвеска была на мне. – Сергей занервничал. – Давай искать!

– Ты что, не помнишь, куда положил медальон?

– Я его никогда не снимаю.

– Может, когда мылся в душе?

– Нет.

Они обшарили комнаты, кухню – безрезультатно. В ванной и туалете подвески тоже не оказалось.

Вадим решил проверить карманы собственной куртки и увидел злосчастную подвеску. Сначала он остолбенел, а потом засмеялся:

– Ну, ты и шутник!

– Нашел? Слава Богу! – Горский вздохнул с облегчением. – Давай сюда!

Он надел медальон и удовлетворенно улыбнулся:

– Он меня напугал!

– Ты хочешь сказать, эта штуковина сама нырнула в мой карман?

– Вроде того…

Горский не стал ничего более объяснять. Пусть Вадим думает, что хочет. Тот постоял, покачал головой и хмыкнул:

– Давно хотел тебя спросить, Серега…

– О чем?

– Какого черта вы с моим братом и каким-то попом на ночь глядя потащились в лесную пещеру? Понимаешь… Богдан погиб, а я не успел поговорить с ним…

Вадима мучила неизвестность. Какой бы глупой ни оказалась причина, он должен ее знать.

– Ты следил за нами? – удивился Горский.

– Не люблю, когда меня водят за нос…

– Мы клад искали! Иван, отец Алены, все уши мне прожужжал… мол, в пещере клад закопан.

– Нашли?

– Нет…

– А что вас там напугало?

– Где? В пещере?

Горский тянул время, придумывая правдоподобное объяснение, которое удовлетворило бы этого опасного человека. Пусть Вадим будет его другом, нежели врагом.

– Не от дохлой же козы вы дали стрекача?

– Это все водка! – нашелся Сергей. – Спьяну коза показалась нам чертом! Рога, копыта… Вот мы и струхнули. Набрались сдуру… и померещилось!

Поверил Вадим или нет, по нему было не понять.

– Ладно, я пошел спать, – зевнул он. – А ты – на работу!

Сергею страшно надоела и задымленная забегаловка с ее завсегдатаями, и паршивая водка, и сосиски с горчицей, и Вассиан, который, стоило ему выпить, начинал вести себя как доктор богословия. Сил не было выслушивать его поучения!

Сегодня Горский сидел за столиком один уже целый час. Вассиан опаздывал, что само по себе было делом небывалым. Обычно по нему можно было часы сверять…

Сиур наблюдал за входом в кафе. Мимо него, чуть покачиваясь, прошел мужчина в модном черном пальто до пят. Повеяло холодом. Впрочем, морозец крепчал, и не холод привлек внимание Сиура к человеку в черном пальто. Другое. Какое-то странное оцепенение сковало его…

Кажется, их план сработал. Этот прохожий как раз тот, кого они ждали. Только бы Горский не подвел! Теперь все зависело от него…

Сергей с удивлением поднял глаза, и ему стало не по себе. Вместо отца Вассиана к столику приблизился мужчина в черном пальто с гладко зачесанными волосами, собранными сзади в хвост. Его лицо ничего не выражало, бесстрастное, бледное, с выбритым до синевы подбородком. Водянисто-стеклянные глаза неприятно смотрели в упор. Горский с минуту не мог разлепить губы, чтобы сказать хоть слово. Наконец, ему это удалось.

– Столик занят, – выдавил он. – Я жду друга.

Мужчина с бесцветными глазами откинул изящным жестом полу длинного пальто и присел на краешек стула. Его робкое поведение совершенно не вязалось с выражением лица.

– Я же сказал, столик занят…

– Извините, – бесстрастно произнес посетитель и улыбнулся одними губами. – Как только ваш друг придет, я освобожу место.

– Да, но…

– Меня зовут Азарий, – представился незнакомец. – Я маг и экстрасенс.

В зале было шумно. Пахло вареными сосисками и сигаретным дымом. Незнакомец едва заметно поморщился.

– Чем обязан? – Горский старался придать беседе светский характер. Но это плохо ему удавалось. Слова застревали в горле, а внутри все леденело. Стало трудно дышать, и он закашлялся.

– Вы хотите спросить, что мне нужно, не так ли? – вымолвил Азарий с каменным лицом. – Так валяйте, не стесняйтесь!

– Что ж, и-извольте. Что вам нужно, господин хороший? Почему вы н-не желаете оставить меня в покое? Я жду д-друга, а вы… кха-кха… кха…

– Бросьте! – перебил его обладатель бесцветных глаз. – Если вы кого-то и ждете, так это меня!

Он засмеялся. Впрочем, можно ли назвать смехом глухое карканье, вылетающее из его приоткрытых губ?

– С чего вы в-взяли? Кха… кха… Я впервые вас вижу, и вы м-мне чертовски неприятны! – не выдержал Горский.

Азарий снова засмеялся. Его забавляла эта ситуация. Она затягивалась, что не входило в его расчеты. Следует кончить дело как можно скорее. В зале никого подозрительного не было, но он чуял: Горский здесь не один. Что ж, тем интереснее игра…

– Я дьявол, собственной персоной! – еще громче захохотал он. – Ну, вас это устраивает?

– Вы шут! Что вам н-надо? Кха-кха… Говорите или уходите!

– Тс-ссс-с… – Азарий прижал палец к губам. – Нас могут услышать! – Он откровенно дурачился, издевался над своим собеседником. Злое торжество сквозило в его голосе. – Вы ведь не хотите, чтобы нас услышали?

– Хочу! – Горский тоже разозлился и перестал кашлять. – Так чем могу быть полезен? Спрашиваю в последний раз. А потом уйду.

– Не уйдете. – Азарий стал серьезным. – Я вам нужен…

– Ничуть!

– Врете. Я ведь в некотором роде… маг. Или колдун. Что вам больше подходит? Вы собирались писать книгу о чем-то таком? Я не ошибся?

– Нет, не ошиблись. Но я передумал.

– Вот как? Почему, позвольте спросить?

– Нет подходящей натуры…

Азарий захохотал. Потом внезапно, без всякого перехода стал равнодушным и уставился на Горского пустыми глазами.

– Откуда у вас медальон?

Горский равнодушно пожал плечами. Даже не поинтересовался, как Азарий увидел подвеску сквозь одежду.

– Купил. А что?

– Любите редкостные вещи?

– Скорее старинные. Я искусствовед. – Он помолчал. – Но мы отвлеклись. Как насчет колдовства? Я, пожалуй, взглянул бы на ваши «фокусы», господин маг.

– Нет проблем! Только место здесь неподходящее. Лучше я вам адресок дам. И свою визитку. Без нее с вами никто даже разговаривать не станет. – Азарий вырвал листок из блокнота и, написав адрес, протянул Сергею вместе с визиткой. – У меня есть друзья во Франции, которые будут вам интересны. Они имеют необычный антиквариат: вещи с «изюминкой».

– С чем? – не понял Горский.

– Скажем так: вещи со сложной и богатой биографией. С тайной. Вы ведь это любите? Чаша Грааля, например! Ха-ха!

– Вы шутите?

– Вовсе нет! – экстрасенс опустил глаза, и Сергей почувствовал невероятное облегчение. – Однако мне пора…

Сиур не заметил, сколько прошло времени с тех пор, как человек в черном пальто вошел в кафе. Пока он колебался, идти ли ему внутрь или остаться на месте, незнакомец вышел и остановил такси.

«Черт, он что, просто зашел и вышел? – Сиур посмотрел на часы и не поверил своим глазам. Прошло два с половиной часа. – Не может быть!»

Размышлять было некогда. Подчиняясь интуитивному импульсу, Сиур поймал машину, сунул водителю деньги, и тот быстро догнал желтое такси.

Пассажир вышел у того самого дома, который показывал Вадим. В окне первого этажа загорелся свет. Сиур увидел кактус на подоконнике.

Не сводя глаз с освещенного окна, Сиур позвонил Вадиму.

– Не заходи туда, – посоветовал тот, выслушав. – Будет так же, как в прошлый раз. Он скроется, и мы потеряем след.

– Что же делать?

– Сиди в машине и наблюдай.

Сиур попросил водителя подождать, отошел на несколько шагов и связался с Горским. Тот оказался жив и здоров, медальон был при нем. Он сообщил, что неизвестный в черном пальто – маг и экстрасенс Азарий Ерофеев, как указано на его визитке.

– Зачем он приходил в кафе?

– Поговорить со мной, наверное. Визитку мне дал и адрес.

– Странно…

– Да, – согласился Сергей. – У меня такое чувство, что мы «прокололись». Не знаю, в чем ошибка.

– Боюсь, ты прав. – Сиур продолжал держать в поле зрения вход в подъезд и освещенное окно. – Свет у него горит, но чует мое сердце… Кстати, какой адрес указан на визитке?

Горский назвал ту самую улицу и дом, куда вошел человек в черном пальто.

– Черт! Готов поклясться, его там уже нет…

Неужели Ерофеев снова скрылся? Тем же способом, что и в первый раз. Как ему это удается? Он действует по той же схеме и, надо сказать, довольно удачно.

– Проверю на всякий случай, – пробормотал Сиур. – Ты где?

– Возвращаюсь домой. Я тебе нужен?

– Пока нет.

– Он оставил мне еще один адрес, – сообщил Горский. – Наверное, тоже фальшивка. Небольшой провинциальный городок во Франции…

– Ладно, разберемся…

Сиур медленно направился к дому. Без особых надежд застать в квартире мага и экстрасенса Азария Ерофеева. Когда он вошел в парадное, свет в окне с кактусом погас…

Вадим курил, глядя на беззвездное небо, на желтые огни в домах. В открытую створку лился ночной холод.

– И что, даже занавесок на окнах не было? – спросил он.

Сиур покачал головой:

– Ничего. Пустая квартира, как будто туда давно не ступала нога человека.

– Ну, положим, ступала… причем совсем недавно: моя и Богдана! – возразил Вадим. – Но я понимаю, о чем ты говоришь. Заходишь в комнату и словно попадаешь в пустоту. Ни звука, ни шороха… – тишина, которую называют «мертвой». Странное ощущение.

– И довольно неприятное, – Сиур бросил окурок в пепельницу. – Ты никого не видишь, а сам как на ладони. Словно кто-то невидимый тебя рассматривает. Аж зубы свело! Я еле ноги оторвал от пола, чтобы выйти. – Он помолчал. – С Азарием и его друзьями не соскучишься.

– Ты думаешь, у него есть друзья? – вмешался Горский.

Он выпил изрядное количество коньяка после встречи с «магом» и теперь был слегка навеселе.

– Такие фокусы не под силу проделывать любителю-одиночке. Это коллективная работа. Причем все члены коллектива – профессионалы высокого уровня. Я бы сказал, фантастического уровня! Не представляю, кто они и чего хотят…

– Давайте не будем торопиться с выводами, – сказал Вадим. – Переоценивать противника опаснее, чем недооценивать.

– Что ты предлагаешь? Они неуловимы! Искать их методом «тыка»?

– Давайте обсудим, что у нас есть, какие данные. Отдельные кусочки помогут нам лучше представить общую картину.

Сиур согласно кивнул. После обсуждения троица сделала некоторые выводы.

Во-первых, есть некие неизвестные, враждебно настроенные лица, цель которых неизвестна.

– Будем условно называть их «Черные», – предложил Горский.

Во-вторых, есть люди, которыми они по определенным причинам интересуются. Одних убивают, других преследуют… либо пытаются вступить с ними в контакт.

В-третьих, есть люди, вовлеченные в эту историю случайно, по тем или иным обстоятельствам.

В-четвертых, вся эта классификация, составленная на основе догадок и предположений, может оказаться неверной.

– В этом деле любая случайность сильно смахивает на отлично замаскированную закономерность, – заметил Горский.

– Есть еще предметы, назначение которых пока неизвестно, – добавил Сиур. – Они тоже интересуют «Черных». Это фигурки божков, рубиновые серьги, вернее, одна серьга, – поправился он, – медальон Сергея и браслет Элины.

– Что за браслет? – удивился Вадим.

– Думаю, именно из-за браслета она чуть не погибла. Некто подумал, что она мертва, и снял с ее руки браслет. Этот браслет был у нее с рождения, но как он попал к ней, Элина не знает. Отличительная черта всех этих вещей – магический Знак: изображение квадрата, круга и вписанного в них треугольника.

– Что за знак?

– Боюсь, я не смогу ответить на этот вопрос.

– Могла бы ответить баба Марфа, – заявил Горский. – Она показала мне, как погиб Артур Корнилин… а потом предсказала монастырь. Марфа чем-то смахивала на Марианну, ту женщину, что помогла нам с Антонией… то есть с Лидой, бежать из Флоренции. У нее было кольцо с изумрудом! Я вспомнил! Это она! Как же я сразу не догадался?!

– Секундочку! – вмешался Вадим. – Что за Марианна? Что за Флоренция? Вы не могли бы…

– Он тебе потом все объяснит, – усмехнулся Сиур. – Это длинная история. Давай по существу. Есть что добавить?

Вадим развел руками.

– Возможно, существуют так называемые «хранители», – предположил Горский. – Люди, которые служат неким передаточным звеном. Они просто ждут того, кому следует передать определенный предмет.

– А зачем?

– Непонятно, – вынужден был признать Сиур. – Особенно если взять во внимание, что те, кому они эти предметы передают, понятия не имеют, что с ними дальше делать. Я просто балдею, парни, от этого всего! Ясно только одно: «Черные» серьезно заинтересованы в Горском. Сначала они хотели заполучить медальон. По каким-то причинам им это не удалось, и они изменили план. Недаром же Ерофеев приходил в кафе и оставил Сергею французский адрес?

– Думаешь, такой адрес существует на самом деле?

– Нужно проверить…

– «Черные» представляют собой силу, которой трудно противостоять. Но делать что-то надо. Не превращаться же в овечек, покорно идущих на заклание?

– В первую очередь, защитить своих женщин и собственную жизнь…

– Что это за игра, каковы ее правила и кто ее затеял? – недоумевал Горский.

Впрочем, было понятно, что вопрос риторический…

– У вещей, на которых изображен Знак, есть предназначение, которое предстоит выяснить, – добавил он. – На сегодняшний день у нас есть единственный шанс что-то прояснить: адрес во Франции, который дал Ерофеев. Это ниточка. Упустить такую возможность никак нельзя. Значит, мне нужно собираться во Францию…

Эпилог

…Истина и бесстрашие всегда были направляющими силами мудрых. Боги когда-то походили на нас. Но придет время, когда смертные станут Богами. И потому, дети мои, да пребудет Сила с вами, чтобы вы могли дойти туда, откуда начали свой путь…

– Куда, бабушка? – спросила Лида и проснулась.

Ей опять снилась баба Марфа. Только во сне она была совсем не такая, как в жизни. Красивая и страшная, в блестящей одежде. Может, это сама Царица Змей явилась из прозрачных и прохладных вод? Говорила странные слова… ворожила… окутывала зеленым туманом… смертельной истомой…

Лида взглянула на спящего Сергея и улыбнулась. На его груди сверкал в утренних лучах флорентийский медальон…

Ночь любви, горячая и долгая, полная вздохов и тихого шепота, сменилась глубоким сладостным сном. В лесном доме сон всегда особый…

Лида и Сергей затопили печь в комнате, где Марфа сушила травы. Запахи чабреца, полыни и мяты кружили голову… словно благоухающая жасмином тьма в роскошных садах Флоренции… Что-то еще было в этом предутреннем сновидении: низкие своды комнаты, тусклый узор на стенах… две серебряных чаши… запах лилий…

Лида встала, босиком подошла к окну и отодвинула занавеску.

Над лесом стояло морозное небо цвета лунного камня, снежная пыль вспыхивала в лучах восходящего солнца. Белое безмолвие сковало еловую чащу, синюю и неподвижную, как ряды заколдованных витязей в остроконечных шлемах…

Сергею снился неведомый рыцарский орден, знак Розы на огромном щите, длинный сверкающий меч, стремительный путь во мраке, высокие соборы, гулкие мосты через мрачные реки… торжественное вращение планет в темных безднах…

Он блуждал в своих снах, как маленький мальчик в непроходимом лесу, искал тропинку, которая приведет его к дому, где светится родное окно и ждет женщина, глядя в зеркало и расчесывая волосы…

«Сергей скоро уезжает во Францию, – подумала Лида. – Ничего. Он вернется. Он обещал!»

Она отказалась ехать в Москву и ждать его там. Она останется здесь, с бабой Надей, дедом Ильей и Иваном. Здесь она чувствует себя в безопасности.

Элина тоже осталась. Она проводила Таисию Матвеевну и долго стояла на перроне, глядя вслед уходящему поезду.

Слез не было, а было ощущение новой жизни на новом месте, которая началась не тогда, когда Иван привел ее в лесной дом, а только сейчас, когда она вновь обрела себя. Эта новая жизнь так много ей сулила, что она не пожелала взять с собой из прошлого ничего, даже любви Алеши. Пусть живет с женой и будет счастлив без раскаяния. Она отпускает его, навсегда. Пусть он идет по жизни легко, храня в своем сердце только запах яблок в том саду, где они впервые поцеловались…

Вадим решил остаться еще на пару дней в Харькове, привести в порядок могилу брата. Ну и, конечно, побыть с Евлалией.

В сумраке опустевших вечерних улиц ему чудилось, что рядом стучат каблучки Евлалии. Она держит его под руку в мокрой от снега шубке и красивой шляпке, из-под которой выбиваются непослушные черные пряди. Евлалия смеется, и губы ее блестят в неверном свете газовых фонарей. Она достает из муфты изящную руку в лайковой перчатке… и он целует эту перчатку, чувствуя себя по-мальчишески счастливым. С черного неба падает снег, сверкая на ее ресницах…

О, если бы он мог вернуть ее! Пусть даже ценой собственной жизни! Он бы продал свою душу, как доктор Фауст, чтобы только провести с Евлалией ночь. Одну только ночь! Проклятый Азарий Ерофеев называл себя дьяволом. Вдруг он мог бы помочь?..

Вадим внезапно устыдился своих мыслей. Что только не придет в голову несчастному влюбленному?! Отчаянное желание быть с ней отнимает разум. Почему он не пил каждую минуту свидания, как драгоценное вино?.. Почему позволял себе смотреть на снег, на небо в звездах, на ветки деревьев в инее?.. Слушать хор цыган?.. Открывать шампанское?..

Он согласился бы нести Евлалию на руках к ожидающей у ресторана пролетке вечно! Он не жил – грезил, и видел не Евлалию, а волшебный сон о ней. Он думал, что никогда не проснется!..

Вадиму взгрустнулось. Вспомнились венчальные свечи, обвитые выцветшими атласными ленточками, которые стояли у бабушки на комоде. Вспомнилась Евлалия в белой кружевной накидке. Она никогда не была его невестой, женой, но это, в сущности, такая безделица! Она была его женщиной, – и этим все сказано…

Начало зимы в Подмосковье выдалось холодное. Лютовали настоящие метели, когда в двух шагах ничего не видно. В домах топили печи, и синие дымы тут же сметало с труб злым ветром.

Никита любил слушать треск и шипение дров в печи. Живой огонь придавал жизни особый неповторимый уют. Из московской квартиры привезли пару старинных бронзовых канделябров для ужинов при свечах.

Никита с Валерией ждали гостей.

Валерия сшила к этому дню темно-красное платье и была великолепна. Никита боялся смотреть на нее, боялся спугнуть свое счастье, которое казалось таким непостижимым и огромным, что совершенно перевернуло всю его жизнь. Он и не подозревал, что такое может произойти именно с ним. Его несбыточные мечты осуществились.

Он начал ходить, несмотря на приговор врачей. И самая прекрасная женщина согласилась стать его женой.

Никита рисовал в своем воображении поэтическую и возвышенную любовь, полную великих слов и великой страсти. И он получил то, что желал. Любовь взяла его в свой жаркий плен, зажгла его кровь…

Стол накрыли в гостиной, где, по традиции, горел камин. Языки пламени отражались в хрустальных бокалах и на боках старого рояля. За окнами гудела вьюга, и Валерия беспокоилась, что из Москвы будет трудно добираться за город.

– Никто не приедет, – сокрушалась она. – В такую погоду нос из дому не хочется высовывать. Не то что тащиться в нашу глухомань.

Впрочем, опасения оказались напрасными. Первым явился Вадим с букетом белых роз и золотым браслетом для Валерии.

– Поздравляю с законным браком! – смеялся он, целуя Валерию и обнимаясь с Никитой.

– Как ты доехал?

– Лучше не спрашивай…

– Вадик, я испекла твой любимый торт с шоколадной глазурью, – сообщила бабушка. – Ты садись к огню, грейся. Никита, делай глинтвейн! Скоро еще приедут замерзшие гости.

Отдав распоряжения, она царственной походкой удалилась на кухню.

Никита едва успел поставить на плиту вино с пряностями, как ввалились гости, красные от мороза и бьющего в лицо снега, но довольные, что добрались благополучно.

– Сиур! Тина! Как я рад вас видеть…

– Ну и погодка! Вы, друзья, знаете, когда устраивать праздник! Машина то и дело буксовала. Мы с Владом всерьез подумывали о собачьей упряжке!

– Представляете, – щебетала Людмилочка, – вокруг ничего, ну ничегошеньки не видно! Ни дороги, ни домов, ни столбов. Один только снег, снег и снег!..

– Вечера на хуторе близ Диканьки, – согласился Влад. – Все в сборе?

– Горского еще нет…

– Какая метель! – мечтательно произнесла Валерия, отодвинув штору и глядя в окно. – Стихия… Девочки, смотрите!

Они что-то живо обсуждали между собой, хихикали, пили горячее вино.

Мужчины сидели молча. Между ними все было сказано. Что ждет их за этой непроглядной снежной бурей завтра? Новые тайны?.. Кровь?.. Жестокая схватка или изнурительная погоня за призраками?..

Никто не заметил вошедшего в гостиную Горского. Пришлось ему напомнить о себе. Вручая Валерии цветы и подарок, он глаз не мог отвести от ее дивного лица… как две капли воды похожего на лицо женщины с картины Артура Корнилина «Натюрморт с зеркалом».

– Что с вами? – спросила она.

– Н-ничего… простите. Все в порядке…

Пока все перезнакомились, поспело главное блюдо – запеченный с яблоками гусь.

В этой уютной гостиной за большим круглым столом все присутствующие, – такие разные, – чувствовали себя родными, близкими по духу людьми.

Горский пил вино и незаметно наблюдал за женой Никиты. Нет сомнений, это ее изобразил художник! Не потому ли он погиб, что слишком близко подобрался ко всем этим магическим штукам? Корнилин был восприимчив к такого рода явлениям, улавливал их, пытался распознать, объяснить или запечатлеть на своих полотнах…

Горский вспомнил последний разговор с Артуром. Эх, если бы вернуть все назад! Он бы нашел, о чем расспросить художника. А тогда… Он отмахивался от Артура, перебивал его, выражал недоверие и даже посмеивался про себя. Какое легкомыслие! Гордыня, – сказал бы отец Вассиан…

– Ты пьешь с нами за первый поцелуй Никиты и Валерии?

– Какой красивый тост! – отозвался Сергей, поднимая бокал.

Новобрачная протянула через стол руку с бокалом шампанского, и он остолбенел. На ее безымянном пальце вместо обручального кольца блеснул перстенек с изумрудом! Камень необычайно яркий, а оправа в виде змейки, положившей головку на кончик собственного хвоста. Горский готов был поклясться, что это то самое кольцо, знакомое ему по снам о Флоренции. Оно было на пальце у Марианны…

«Я еще где-то видел такой же перстень, – напрягся он. – На руке умершей бабы Марфы… пока кто-то не снял его с трупа… Что за бред приходит мне в голову? Хватит пить…»

Он с трудом дождался десерта и вышел на веранду. Кольцо с изумрудом не давало ему покоя. Надо спросить у Валерии, где она его взяла! Хотя ясно где. Кольцо подарил ей супруг. В таком случае лучше спросить у Никиты…

– Ты как? – спросил Никита, будто почувствовал, что гость хочет поговорить с ним. – Все нормально?

– Да, спасибо… Просто захотелось подышать. Никита… я хотел спросить… кольцо с изумрудом, что на пальце у Валерии… Где ты его взял?

На лице у Никиты отразилось искреннее удивление.

– Это кольцо – наша семейная реликвия… – охотно ответил он. – Я должен был преподнести его любимой женщине в самый значительный для нас день. Ну, вот… я так и сделал…

– Понятно. Извини.

Горскому стало неловко. Привязался к человеку ни с того ни с сего… Мало ли одинаковых колец? Он просто переутомился…

Лида и Элина сидели у бабы Нади на кухне. У печки грелся дед Илья, кряхтел и сетовал на погоду.

– Снегу-то, снегу насыпало… ни пройти, ни проехать. А он, окаянный, не унимается…

На столе в большой глиняной миске подходило тесто. Пахло дрожжами и протертым маком для пирогов.

В двери заглянул Иван – в шапке-ушанке и валенках.

– Что, дед, греешь старые кости? Это дело. А я на озеро собрался. Душа горит!

– Отчего это она у тебя горит? – проскрипел недовольно дед Илья. – Снова что-то придумал? Эх, Ванька, непутевый ты! Гляди, лед еще на озере тонкий. Кабы беды не случилось…

И правда, лед на озере был хрупкий. Понизу стелился легкий туман.

Иван достал из-за пазухи лозу и, осторожно переставляя ноги в старых залатанных валенках, двинулся к тому месту, где подо льдом прятался тихий зеленый омут. Там, в непостижимой глубине его что-то плескалось, блестело. То ли русалочья чешуя, то ли золотой шлейф самой Царицы Змей…

– Врешь, я все одно тебя отыщу! – бормотал Иван, имея в виду не то клад, не то неуловимую красавицу, чьи жаркие очи сожгли его сердце.

На снегу, покрывающем лед, оставались от Ивановых валенок темные неровные следы…

Ни Сиур, ни его друзья, ни Горский с Лидой – никто не подозревал, что Магистр Ордена Черной Розы и трое его вассалов уже провели магический ритуал у Священного Колодца… и услышали пророчество, которое предопределило дальнейший ход событий…

Они узнали, что всего на три дня получат безраздельную власть, и если не успеют осуществить задуманное, – проиграют…

«То, чего уже нельзя предотвратить, свершилось, – выдохнул Колодец. – Некто вернулся…»

Примечания

1

Понт Эвксинский – древнегреч. название Черного моря.

2

Эфес – древний город в Карии (на зап. побережье Малой Азии), основан греками в 12-м в. до н. э.

3

Око Гора – символ победы жизни над смертью.

4

Шива – один из трех верховных богов, наряду с Брахмой и Вишну, в брахманизме и индуизме, изображается в грозном виде, часто в священной пляске, воплощающей космическую энергию.

5

Книга Тота – повествует о сущности Бога, мира и его творений, о пути, которым идет человечество. Она раскрывает законы природы, которым подчиняются искусство, общество, наука и вся вселенная.

6

Осирис – в древнеегипетской религии бог воды и растительности. Царь загробного мира и судья душ умерших.

7

Изида – древнеегипетская богиня плодородия.

8

Розенкрейцеры – члены тайных, преимущественно религиозно-мистических обществ.

9

Тоскана – область в Италии.

10

Джостра – один из видов рыцарского состязания.

11

Медичи – флорентийский род, игравший важную роль в средние века в Италии.

12

Штандарт – императорский (королевский) флаг в разных странах, а также флаг главы государства.

13

Минерва – в римской мифологии богиня, покровительница ремесел и искусств.

14

Кондотьеры – в Италии 14–16 вв. предводители наемных военных отрядов.

15

Сократ – древнегреческий философ, приговоренный к смерти. Ему поднесли чашу с цикутой.

16

Кельты – древние индоевропейские племена.

17

Кассоне – деревянный сундук-ларь в Италии в средние века и эпоху Возрождения.

18

Халдеи – племена, жившие в 1-й половине 1-го тыс. до н. э. в Южной Месопотамии. Слыли звездочетами, магами, прорицателями.

19

Мара – в буддийском пантеоне демон зла.

20

Подробнее читайте об этом во второй книге четырехтомника Н. Солнцевой «К чему снится кровь».

21

Карма (санскрит – деяние) – одно из основных понятий индуизма. Влияние совершенных действий на характер настоящего и последующих существований.

22

Падмараг – древнее название рубина.

23

Индра – в ведической религии предводитель, царь богов, громовержец и владыка небес.

24

Подробнее читайте об этом в первой книге четырехтомника Н. Солнцевой «Ожидай странника в день бури».

25

Подробнее читайте об этом во втором романе четырехтомника Н. Солнцевой «К чему снится кровь».

26

Даная – в греч. мифологии дочь Аргосского царя Акрисия, которому была предсказана смерть от руки внука. Царь заключил Данаю в медную башню, куда не было доступа смертному. От Зевса, проникшего к Данае в виде золотого дождя, она родила Персея, который во время игр случайно убил деда брошенным диском. На сюжет этого мифа Рембрандт написал картину «Даная».

27

Маргарита Готье – главная героиня пьесы Александра Дюма-сына «Дама с камелиями».

28

Гор – в древнеегипетской мифологии бог солнца, покровитель власти фараона, который считался земным воплощением Гора, сына Осириса и Изиды.

29

Ковчежец – церковный ларец для хранения некоторых богослужебных предметов.

30

Тигель – сосуд из огнеупорного материала для плавки металлов или для прокаливания чего-то на сильном огне.

31

Реторта – сосуд грушевидной формы с загнутым в сторону горлом; применяется для перегонки жидкостей и разложении веществ при нагревании.

32

Мирра – душистая смола некоторых африканских и аравийских деревьев.

33

Подробнее читайте об этом в первом романе четырехтомника Н. Солнцевой «Ожидай странника в день бури».

34

Игумен – то же, что настоятель.

35

Осирис – в древнеегипетской религии бог воды и растительности. Согласно мифу Осирис умирал осенью и воскресал весной; считался также царем загробного мира и судьей душ умерших.

36

Изида – древнеегипетская богиня плодородия.

37

Аскеза – строгий образ жизни с отказом от жизненных удовольствий.

38

Сфинкс – мифологическое крылатое существо с туловищем льва, с головой и грудью женщины, в древнем Египте у сфинкса тело льва с человеческой головой.

Content

Наталья Солнцева
Опасайся взгляда Царицы Змей

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Примечания