Сергей Артюхин

«Эффект истребителя». «Сталинский сокол» во главе СССР

Пролог

— Богдан, тут такое дело… — командир авиаполка немного помолчал и грустно посмотрел на молодого лейтенанта, готовящегося отбыть в отпуск. Потом вздохнул и закончил:

— Женя Лестничный ногу сломал. А нам на его место человек в ближайшую неделю вот так нужен, — полковник провел рукой по горлу. — А кроме тебя, собственно, и некому, да… И знаю, что уже третий раз тебя задерживаю – но видишь же, как все получается! То одно вылезет, то другое. Ты еще разочек потерпи – знаю, что обещал, но куда деваться…

— Да ничего, товарищ полковник. Неделя – это немного. Чего бы и не потерпеть. А отпуск никуда не денется, — лейтенант пожал плечами. — И раз уж такое дело – может, дадите мне еще бензина? Хочу новую "птичку" получше обкатать, пока время есть…

— А то! Конечно, найдем! — обрадовавшийся командир даже встал из-за стола. — Хоть сегодня!

— Спасибо, товарищ полковник. Может, я сегодня же тогда и полетаю?… Вечерком или, может, завтра утром? Перед восходом? Потренироваться хочу, раз уж такая возможность выдалась.

Еще несколько минут спустя, наблюдая в окно за шагающим к казарме пилотом, полковник Ерлыкин тихо радовался тому, что именно в его полку служит лейтенант Драгомиров, способный выручить и подставить плечо. И показывающий отличные результаты в боевой и политической подготовке. Всегда есть, кого поставить в пример, это не говоря даже о том, что не сегодня-завтра немец нападет…

Командир полка не знал, что решение оставить вместо выбывшего Лестничного именно Богдана Драгомирова спасло ему жизнь…

Драгомиров Богдан Сергеевич. Прирожденный пилот, волею случая, судьбы и собственных достоинств оказавшийся в воздухе в то страшное утро двадцать второго июня. Многое ли это изменило?

Да. В тот самый час, когда немецкие самолеты выходили на свои цели, тренирующийся молоденький лейтенант случайно на них наткнулся. Почему он вылетел с полным боекомплектом – не смог бы сказать, наверное, даже его собственный механик. Но от этого результат ничуть не изменился – вчерашний новичок разом превратился в аса, сбив пять и повредив два бомбардировщика из девяти крадущихся к его родному аэродрому. Сорвав тем самым уничтожение своего полка. Большой ли это результат на фронте, где действовали тысячи самолетов и сгорали сотни машин?

И снова – да. Потому что на следующий день эти "Юнкерсы" не уничтожили колонну выдвигающихся к Гродно танков. А на следующий день – еще одну. И в то же время выжившие самолеты сбили еще несколько "Юнкерсов" и "Мессеров", которые, в свою очередь, не уничтожили еще несколько подразделений Красной Армии. Маленький камешек, стронувший лавину…

И хотя через неделю и авиаполк в целом, и эта эскадрилья в частности фактически исчезли с лица земли, немцы потеряли гораздо больше людей и времени, чем планировали.

Но это была уже другая война – война, пошедшая совсем другим путем задолго до первого выстрела. Ибо цепь причин и следствий началась совсем не на затерянном в лесах Белоруссии аэродроме…

Мгновения прошлого. Белоруссия, июнь 1941-го года.

Богдан, открутив в ночном небе все доступные ему фигуры высшего пилотажа, летел на родной аэродром уже почти успокоившись. Перспектива ждать отпуска еще неделю не радовала, но что поделаешь… Начальник всегда прав, м-да

А так хотелось съездить в Киев, повидаться с родителями и Таней!.. Может, хоть на этот раз хватит смелости подойти и пригласить ее на свидание?

— Через неделю узнаешь, — пробурчал себе под нос лейтенант.

Безоблачное ночное небо и разгорающийся на востоке рассвет безмолвно согласились с этим посланием.

— Если, конечно, командир отпуск снова не перенесет, — Драгомиров почувствовал, что навеянное ночным полетом спокойствие поколеблено. — Вот так всегда. И еще слухи эти ходят, про войну… Ну не дураки же немцы на нас нападать, с Англией не закончив?! Ведь наступали они уже на эти грабли, должны были выучить урок.

Внезапно внимание лейтенанта привлек мелькнувший где-то вдалеке отблеск. Словно от самолетного крыла.

— Что за?! Никаких полетов быть не должно! Немцы провокацию затеяли?

Вселенная на вопрос не ответила – в отличие от тела пилота, начавшего действовать быстрее, чем тот сообразил, что происходит.

Снизившись, Богдан увеличил скорость, всматриваясь в предрассветную тьму. И в один прекрасный момент увидел.

"Юнкерсы", восемьдесят седьмые. Девять штук. И почему-то, едва увидев эти машины, направляющиеся к его аэродрому, Драгомиров сразу понял, насколько это серьезно и чем грозит. Это война.

Мысль о провокации в голову больше не приходила – под немецкими крыльями висели бомбы. О трибунале или еще чем-то подобном молодой лейтенант тоже не подумал. Его мозг был занят несколько другим – лихорадочным расчетом действий одинокого истребителя против серьезного врага.

"А ведь отпуск накрылся! — осознание, промелькнувшее где-то глубоко внутри, заставило вспомнить, что перспектива увидеть Татьяну становится весьма туманной. — Гады!"

И именно в эту секунду Богдан решился на атаку. Именно тогда, когда понял, что жизнь той, кого он любил – пусть и боялся ей в этом признаться – находится в опасности. Не от этих конкретных самолетов, но от самого факта войны.

Будучи гораздо быстрее тихоходных пикировщиков, И-17 лейтенанта легко их нагнал. Те крались над лесом, и до аэродрома родного полка оставалось не так уж и много.

Разогнав самолет в пикировании, Драгомиров срезал первого буквально одной очередью – тот даже не понял, что произошло. Как и его коллеги. Пользуясь скоростью, Богдан вновь набрал высоту – и вновь ушел в пике. Где-то на краю сознания зажглась цифра "два".

Немцы наконец-то поняли, что происходит, и действовали четко – но прежде чем им удалось организовать оборонительный круг, загорелся и начал падать еще один бомбардировщик.

"Три". Молодой пилот усмехнулся краешком рта, отчего выражение его лица напомнило оскал огрызающегося волка. Необычайная концентрация, ясность мысли и сознания буквально подсказывали ему, что делать.

Четыре? Нет, ушел – сбросив бомбы, один из "Юнкерсов" развернулся на запад и начал удирать, дымя поврежденным мотором. Четыре?! Нет, еще один остался поврежденным, но живым, улепетывая вслед за своим коллегой. А теперь? Да! "Четыре"!

В этот момент Богдан осознал, что схлестнулся с немцами уже почти над аэродромом, и вот оно, поле, с которого он взлетал совсем, казалось бы, недавно. А крыло уже продырявлено, как и кабина, да и двигатель как-то подозрительно чихает. Все же бортстрелки фашистских самолетов были профессионалами, и не попасть под огонь их пулеметов Драгомиров не сумел.

Три оставшихся "восемьдесят седьмых" уже вышли на позицию и первый даже начал заход, когда лейтенант, нажав на гашетку, обнаружил, что патронов больше нет. Но ведь третий был так близко!

Полковник Ерлыкин в оцепенении смотрел, как в последний из немецких самолетов, отбомбившихся по его взлетке и выстроенным у поля истребителям, врезался краснозвездный И-17.

— Драгомиров?!

Неуправляемые машины уже взорвались на земле, когда где-то над казармами вспухло облачко раскрывшегося парашюта.

Первый герой начавшейся войны вернулся домой…

* * *

Выдержки из интервью с Героем Советского Союза Левитовым Андреем Сергеевичем, полковником авиации в отставке, ветераном Великой Отечественной войны, летчиком-истребителем 1-го Гвардейского Истребительного авиаполка. Серия передач "Наша Победа", канал "Культура и история".

— Добрый день, Андрей Сергеевич. Наши зрители, узнав, кто будет сегодня в студии, буквально завалили редакцию вопросами. И хотя на каждый из них ответить просто физически невозможно в отведенное нам время, самые интересные мы надеемся осветить с вашей помощью.

— Добрый день. Конечно же, чем смогу – помогу, — ветеран смущенно улыбнулся, явно не будучи привычным к такому количеству камер и внимания.

— Начнем вот с чего. Многие наши зрители интересуются причинами столь больших успехов немецких пилотов на первом этапе войны. Известно, что уже после войны, когда обобщали основные недостатки предвоенного обучения летчиков-истребителей, выделяли среди них несколько основных. Сюда относили и малый налет на боевых машинах, и неумение стрелять по воздушным целям, и незнание того, как осматриваться в воздухе. Андрей Сергеевич, насколько вы с этим согласны?

— Спорно это все.

Налет на боевых машинах был не то чтобы большой – это и правда так. В конце концов, что-то около сорока часов на боевом истребителе – это не слишком много. С другой стороны, это не так уж и мало. Всё зависело от того, на что это время тратилось.

То, что не умели стрелять по воздушным целям – это совсем уже неверно. Мы в училище стреляли достаточно много, по конусам. У нашего выпуска было стрельб сорок пять-пятьдесят. Из них по воздушным целям что-то около пятнадцати. Точнее уже сейчас не скажу.

Стоит, наверное, только отметить, что навыка в определении дальности до цели у нас не было. Это из-за того, что по конусу определить дистанцию было никак невозможно. И получалось, что в реальном бою летчик начинал стрелять со слишком большой дистанции. С другой стороны – быстро научились, стали "по заклепкам стрелять".

— Это как? Поясните, пожалуйста, нашим зрителям.

— Стрелять можно только тогда, когда начинаешь различать заклепки. Как стали это простое правило применять, так и стали очень хорошо попадать. Исключение разве только Драгомиров составлял – он вообще пилотом от Бога был, прирожденный истребитель. Дистанцию всегда видел очень хорошо, даже и без заклепок.

— Меткий пилот?

— Да, более чем. Лучше него в воздухе никто не стрелял. Не только у нас в полку, но и вообще.

— К товарищу Драгомирову мы еще вернемся чуть позже. А пока расскажите, пожалуйста, про осмотрительность.

Ветеран пожал плечами, словно ему было все равно о чем говорить, и принял более удобную позу, звякнув "иконостасом" на груди.

— Было, было такое. Навык кругового обзора, конечно, у многих страдал. А если у тебя с этим проблема – то поздно обнаруживаешь врага. Что, понятное дело, дает ему больше шансов тебя сбить.

Когда мы, молодые еще пацаны, прибыли на фронт, нам Драгомиров – он тогда уже старшим лейтенантом был – сказал: "Смотреть назад так, чтобы видеть костыль своего самолета". Говорят, что один в один те же слова своим новичкам и Сафонов, и Покрышкин, и другие наши асы своему пополнению вдалбливали.

— И как, получалось?

— Не сразу и не у всех. Там есть хитрости свои. Например, надо не просто так головой крутить, а правильно – вначале вдаль смотришь, а потом "приближаешь". Высматриваешь, так сказать, "точки". Как увидел такую – сразу должен распознать, самолет это или нет. Если же вдруг увидел не точку, а целый самолет, то это означает только одно – проморгал подкрадывающегося врага, и по тебе сейчас начнут стрелять.

— Спасибо, Андрей Сергеевич. А вот и такой вопрос: как вводилось в бой пополнение в вашем полку? Что делалось для скорейшей ликвидации у летчиков перечисленных выше недостатков обучения?

Ветеран грустно вздохнул и оглядел студию. Такое количество жадно внимающих каждому его слову лиц было как-то непривычно.

— Берегли нас "старики". Как могли. И опытом делились, и хитрости подсказывали, и не на каждое задание посылали. Постепенно, так сказать, в бой вводя. Опять же, одних не пускали – как сопровождение какое или разведка, то брали как один к одному. То бишь, на одного молодого – одного опытного. И смотрели, как новичок себя в воздухе держит. Спрашивали, что видел, опять же, и сравнивали с тем, что "старики" видели. Бывало, что и взбучку задавали.

— И Драгомиров тоже? — задал практически провокационный вопрос ведущий.

— Он – нет. Он вообще разве что не постоянно в воздухе находился. У него даже ведомых несколько штук было. Просто потому, что его темпа люди не выдерживали. А он – стальной человек. А на земле у него на ругань сил не было. Спал, ел. Опытом делился, опять же, когда свободная минутка все же появлялась или там нелетная погода. Мы его "опаленным войной" промеж себя называли.

— Видимо, тему товарища Драгомирова придется все же поднять несколько раньше. Вот многие спрашивают про его фронтовое прозвище "Коса". Откуда пошло? А то версий множество самых разных…

— А у него "семерка" на самолете была. Наклеенная. Такая, знаете, под косу стилизованная.

— Как у старухи с косой – смерти?

— Да нет, на обычную крестьянскую похожа. Это немцы уже его "смертью" прозвали. А там и прилепилось.

— Андрей Сергеевич, а правда, что у вас в полку именно Драгомиров предложил вести в бой пары вместо троек?

— Да как сказать. Знаю, на обсуждении у комполка – им тогда еще Ерлыкин был, хороший человек – решение такое приняли. Меня там не было. Но летать так стали с конца августа, а Драгомиров из госпиталя только в конце июля вернулся. Как раз с новым званием.

— Эрих Хартманн признался, что однажды, в сорок четвертом году, уклонился от боя с Драгомировым. Как, на ваш взгляд, стоит к этому относиться?

Ветеран задумался.

— Знаете, на мой взгляд, не может быть тут однозначного мнения. Зависит от того, какая там была ситуация.

И тут возможно два варианта. Если уклонялся он во время "свободной охоты" и она велась обеими сторонами – то Хартманн, безусловно, поступил правильно.

Скорее всего, внезапно атаковать он не имел возможности, а такая подготовка к маневренному бою, какую имел Драгомиров, немцу и не снилась. Она, если честно, вообще никому не снилась.

В таком случае Хартманн просто верно оценил свои силы и возможности, когда уклонялся от этого боя. Не готов он был для такого боя. Драгомирова откровенно стали бояться уже в сорок втором. А уж в сорок четвертом, когда у нас уже новые самолеты были… Там все для немцев совсем грустно стало.

Ветеран махнул рукой. Журналист, однако, не унимался:

— Вы сказали, что в случае с Хартманном надо рассматривать два варианта. И какой же второй?

— Драгомиров прикрывал ударные самолеты. Наш полк хотя всю вторую часть войны превосходство в воздухе обеспечивал, тем не менее часто и сопровождением занимался. И районы, бывало, прикрывали.

И, как вы понимаете, элитный гвардейский полк – полк Драгомирова – абы кого прикрывать или там сопровождать не пошлют.

Так вот, в таком варианте Хартманн был атаковать попросту обязан. И никаких оправданий. Ну, то есть не Драгомирова атаковать, конечно, а штурмовики или там бомбардировщики.

Хотя, понятное дело, безнаказанно это делать Драгомиров бы не позволил. Но и убегать немец не имел права.

Да и если бы Хартманн должен был свои бомбардировщики сопровождать – так сказать – обратная ситуация – и здесь он должен в бой вступать. Поскольку если Драгомирова не отвлечь, то он ударные самолеты попросту размажет. Что он, кстати, часто и делал. Вот как-то так.

— А скажите, Андрей Сергеевич, как техника была? Лучше, хуже немецкой? Как вам "Яки", нравились? По справочникам смотришь – чуть ли не до конца войны все самолеты хуже немецких были. Я имею в виду модели.

— Да не сказал бы. "Як" – замечательнейшая машина была. Приемистая очень. Начинали-то войну на И-17, тоже был хорош. Слабоват по вооружению, но тут уже многое от пилота зависело. А так – почти со всем моделями Мессершмидта мог на равных драться, кроме разве что самых последних. Но и с ними тоже – если на горизонталь вытянуть и ошибок не делать.

А "Як"… Ну, любовь. Особенно как мы на третий перешли. Это в самом начале сорок третьего было. Нам в полк поставили с тремя пушками вариант – зверь-машина. Именно на ней мы все свои счета понаувеличивали, если уж совсем грубо говорить.

Рассказывали, Драгомирова сам Сталин спрашивал, какой бы самолет тот хотел. А мы тогда на первых "Яках" еще летали. Ну, он тогда и попросил чуть поболее оружия и все в таком духе. А Яковлев – сделал.

— А правда, что расстрел кабины был фирменным почерком Драгомирова?

— Да, я это сам раза два или три видел, да и ребята говорили, кто с ним часто летал. Он пользовался тем, что "Як" – машина легкая, маневренная до жути. Ну и стрелял, конечно, невероятно. Ни у кого больше такого не видел.

— А бывало такое, чтобы кто-то из сослуживцев им недоволен оставался?

— Механики. Вечно ругались, что он самолеты "рвет". Все, что можно, из них выжимал – техника и не выдерживала. Двигатели один за другим у него меняли, изнашивались уж очень быстро, тросы от перегрузок растягивались, обшивка даже, бывало, отклеивалась.

Но так ругали, конечно, без злобы. Понимали же, что железки – тьфу.

— А какое ваше первое впечатление было от встречи с Драгомировым?

— Удивился, что нас почти и не старше совсем. Помню, даже спросил себя: "Как же он столько немцев-то понасбивал?" И шрам в глаза бросился.

А вообще, конечно, немножечко снизу на него смотрели. У него же уже восемь немцев на счету на тот момент было, таран. Ас, Герой Советского Союза. Чувствовалось в нем что-то такое. Уверенность в победе, в своих силах.

Ну, завести нас мог. Бывает, вылет неудачный или еще чего, сидишь, нос повесил – а он мимо проходит и парой фраз в себя приведет. Помню, сказал такие слова, запомнились нам особенно. Что на нас все рассчитывают. И наши родители, и солдаты, которых немецкие бомбардировщики в землю загоняют, и товарищ Сталин, и даже весь мир. Точно уже не вспомню, конечно – но хорошо так сказал, проникновенно.

— Спасибо большое за ваши ответы, Андрей Сергеевич. Сейчас мы ненадолго прервемся на информационный блок, после чего продолжим.

Глава 1

— Не слышны в саду даже шорохи, все здесь замерло до утра… — льющийся из динамика голос Бернеса буквально заставлял ему подпевать.

Расположившийся в глубоком кожаном кресле жгучий брюнет с седыми висками с наслаждением вытянул длинные ноги и глотнул из стоящей на рядом находящемся столике фарфоровой чашки ароматного чая.

"Прекрасный денек нынче", — мелькнуло в голове у Богдана, неторопливо и даже как-то лениво листающего отчеты от Комитета Государственного Развития.

— Вот интересно, — негромко пробормотал Председатель Совета Народных Комиссаров и Генеральный Секретарь ЦК КПСС по совместительству, откладывая плотную пачку бумаги на заставленный телефонами стол, — идея о создании специализированной службы, призванной контролировать состояние экономики и создавать планы ее развития, выявлять и исправлять ошибки – Иосифа Виссарионовича. А осуществляю ее я. Прям как будто он и не умирал.

Ворчание осталось без ответа – обитые тяжелыми дубовыми панелями стены служили отличным препятствием для звука.

Спокойствие этого светлого места оставалось столь гармоничным, что Богдану уже захотелось вздремнуть, когда резкий звонок телефона разорвал субботнюю тишину подмосковного кабинета, напоминая его хозяину, что дела не ждут.

— Да?

— Богдан Сергеевич, к вам товарищ Королев.

— Ах да, точно. Пусть заходит, — Богдан одним глотком допил уже остывающий чай и встал, встречая входящую в кабинет надежду советской космонавтики.

— Добрый день, Сергей Павлович, — произнес правитель СССР, протягивая руку и тепло улыбаясь.

— Здравствуйте, товарищ Драгомиров.

— Вы присаживайтесь, — генсек прошествовал к уголку с мягкой мебелью и столиком, на котором можно было как разложить бутерброды, так и посмотреть бумаги. На полпути он остановился и, хлопнув себя по лбу, вернулся к основному рабочему столу.

— Юрий Григорьевич, — подняв трубку, произнес Богдан, — будьте добры, организуйте нам с товарищем Королевым чаю. Вам с лимоном? — повернулся генсек к главному ракетостроителю страны. Тот кивнул.

— И лимон пусть добавят.

— Пять минут, Богдан Сергеевич. И еще, звонит товарищ Маленков, по поводу отчета о внеплановых расходах Наркомата Обороны. Говорит, что вопрос буквально на пять минут.

— Ладно, соединяй.

Пока генсек разговаривал по телефону, конструктор осматривал кабинет этой подмосковной дачи, на которую приехал впервые в жизни. Обитые резными деревянными панелями стены, несколько денежных деревьев, мягкий уголок с диваном и парой кресел, отдельный стол с телефонами – все это создавало в помещении уют, в то же самое время не выветривая из комнаты деловую атмосферу. Массивный дубовый стол, стоящий сбоку от окна и покрытый аккуратно разложенными стопками бумаг, выглядел в этом кабинете необычайно естественно и прекрасно сочетался с парой заполненных книгами огромных шкафов из красного дерева.

Королев присмотрелся. Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин… Понятный набор. Даже Мао присутствовал. Продолжая изучать содержимое библиотеки Драгомирова, Королев сам не заметил, как подошел к шкафам. Усмехнулся, увидев, что несколько полок отдано под книги по стратегии и тактике войны. Причем присутствовали как современные труды, написанные по итогам Второй Мировой, так и работы самых разных периодов – Клаузевиц, Суворов… даже "Искусство войны" Сунь-Цзы было!

Неожиданно взгляд лучшего ракетного конструктора в мире наткнулся на корешок с фамилией Циолковского. Интересно…

Положив трубку, Богдан повернулся к конструктору:

— И как, нравится подборка?

— Очень занимательно, товарищ Драгомиров.

— Вы почему-то выглядите удивленным.

— Ну, если честно – я действительно немножко удивлен. К примеру, труды товарища Сталина или книги о методах ведения военных действий мне кажутся вполне логичным выбором, также как и учебники, справочники и научные работы по разным дисциплинам – вот взять хотя бы Циолковского, например. Но что здесь делают Адам Смит и Кейнс?

— О, на этот вопрос очень легко ответить, — генсек улыбнулся. — Чтобы победить врага, надо понять, как он устроен. Увидеть, чем он силен, а в чем его слабость. И тогда победа станет гораздо более доступной. Впрочем, это тема отдельного разговора.

— Действительно, — конструктор кивнул.

— Итак, Сергей Павлович, я вас внимательно слушаю. Надеюсь, никаких серьезных проблем не появилось?

— Если только таковым не считать фон Брауна, — пробурчал Королев. — Он слишком много на себя берет.

— Так мы с вами об этом уже говорили, — Драгомиров с неодобрением мотнул головой. — Вы же не дети, в конце концов. Ведь умеете же сотрудничать друг с другом. Вон, какую ракету для нашей армии сделали. Я что, нянькой вам должен быть? Мне вроде как есть чем заниматься!

— Да-да! — поднял руки ракетчик. — Извините, товарищ Драгомиров, это же не со зла.

— Будем надеяться, — проворчал Богдан, наблюдая, как вошедший секретарь расставляет на столе содержимое своего подноса. — И так на обе программы выделяем целую прорву ресурсов. Могли бы и поделиться наработками друг с другом.

— Еще что-нибудь? — закончивший сервировку секретарь поднял голову.

— Да нет, вроде бы все есть. Спасибо, Юрий Григорьевич.

— Пожалуйста, Богдан Сергеевич.

Дождавшись закрытия двери, генсек вновь повернулся к Королеву:

— Вернемся к настоящим проблемам. Для начала: вы, наконец, определились с запуском спутника?

— Да. Ориентировочно в апреле, но возможны еще корректировки.

— Вы особенно не корректируйте. Апрель – значит, апрель. Не то чтобы сроки так сильно горели. Американцы серьезно отстают, согласно информации наших товарищей из ведомства Лаврентия Павловича. Но вот медлить точно не надо. Сами понимаете, в космосе Советский Союз должен быть первым. Без вариантов. Поражение недопустимо.

— Да я понимаю. И если бы нам дали возможность сразу бросить все силы на этот конкретный пуск…

Богдан вздохнул. Королев оставался настоящим фанатиком ракет и космоса, будучи достойным учеником Циолковского, но обратной стороной этого положительного, в данном случае, качества оказалась необходимость иногда опускать конструктора с небес обратно на грешную землю.

— Первым делом – оборона, Сергей Павлович. И для нее нужнее многочисленные и испытанные ракеты – вы с этим согласны и сами неоднократно высказывали подобное мнение. Хоть как-то решили вопрос с обороной – теперь можно и космонавтикой заняться гораздо плотнее. У нас же не бесконечные ресурсы. Уж извините, — Богдан развел руками.

— Да что вы, товарищ Драгомиров, не надо. Я все понимаю. Просто хочется же быстрее туда добраться… — Королев ткнул рукой в потолок.

— Доберемся, Сергей Павлович, доберемся. А пока давайте поподробнее. Значит, в апреле у нас запуск спутника, так?

— Да.

— Затем, если все пройдет удачно – а я надеюсь, так оно и будет, — летом последуют еще три запуска. Если и с ними все будет хорошо – запускаем в космос собаку. Все правильно?

— Абсолютно. Только ваша просьба, чтобы спутник нес полный комплект исследовательской аппаратуры… Вам не кажется, что для первого раза может быть вполне достаточно простого сигнала? Зачем усложнять?

Богдан покачал головой:

— Никак нет, Сергей Павлович. Это же не критичное усложнение в сравнении со всем остальным? Зато политический эффект – гораздо выше.

Конструктор пожал плечами и заметил:

— Вообще-то, товарищ Драгомиров, это критичное усложнение. Именно из-за него нам, возможно, и потребуется отложить запуск.

Богдан задумался. Подошел к окну, постоял, глядя на невероятно синее небо. Наконец, повернулся:

— Хорошо. Давайте так – пока делайте без усложнений. Пусть будет простой сигнал. Этот запуск. Но уже следующий должен пройти так, как планируется. Такое предложение вас устроит, Сергей Павлович?

Королев, недолго думая, кивнул.

— Значит, какие еще проблемы вы пока не можете решить своими силами? — и два, без всякого сомнения, великих человека склонились над бумагами.

В этот же осенний день, через полчаса после ухода окрыленного Королева, едва начавший обедать Богдан вдруг подумал, что романтизм космоса – штука заразная. Так и лезут в голову фантазии о межгалактических звездолетах, бороздящих просторы Вселенной.

— Но жить в эту пору прекрасную, похоже, придется не нам, — продекламировал генсек. Ему вдруг стало как-то грустно. Хотелось чего-то такого, возвышенного…

— Юрий Григорьевич, не знаешь, чего сегодня в Большом идет?

— Шостакович концерт дает, Богдан Сергеевич.

— М-м-м… Пятая симфония будет? — Драгомиров задумчиво посмотрел на часы.

— Конечно. Собираетесь поехать?

— Пожалуй. Организуй пока, а я еще поработаю. Время вроде бы еще есть.

И, завершив на этом разговор, Богдан отправился на террасу.

Наслаждаясь прекрасным видом осеннего сада, генеральный секретарь размышлял о вопросах, требующих его пристального внимания.

Неожиданно сильный порыв ветра, подхвативший опавшие листья, закружил их в золотом танце, напоминающем о потерянной уже так давно, но все еще не забытой любви…

Проходящий по саду охранник, бросивший взгляд на сидевшего на террасе председателя СНК, увидел как тот со странной смесью грусти и нежности на лице рассматривает какую-то фотографию. Охранник не знал, что на ней запечатлена погибшая под немецкими бомбами в один из первых дней Отечественной войны девушка. Одна из тех безымянных миллионов, отданных русской землей за свободу, соседка тогда еще молодого лейтенанта, так и не смогшего собраться с духом, чтобы предложить ей стать друг другу кем-то большим, нежели друзья.

Именно известие о ее смерти стало одной из тех причин, что превратили фактически пацана в матерого волчару, не щадившего никого и ничего. В пылающий сгусток холодной ненависти, не чурающийся расстрела выпрыгнувших с парашютом пилотов противника. В того, кто перестал бояться чего бы то ни было уже седьмого июля тысяча девятьсот сорок первого года.

Богдан Драгомиров тоже был человеком…

"Великая Отечественная война. Том 1, часть первая, глава 4. Развитие РККА во второй половине тридцатых годов двадцатого столетия". Москва, Военное издательство, 1988 год.

"Вторая половина тридцатых годов началась для Красной Армии большой трагедией. Страшная железнодорожная катастрофа в январе тридцать пятого года забрала из ее рядов таких талантливых военачальников, как маршалы Тухачевский и Ворошилов, командармы Якир и Дыбенко и многих, многих других. Тогда еще Начальник Штаба Красной Армии, будущий маршал Победы Триандафиллов Владимир Кириакович,[1] за несколько лет до этого события чудом выживший в авиакатастрофе и лишь благодаря случайности не поехавший на роковом экспрессе, позднее с горечью отмечал в своих мемуарах, что "пересев на поезда после двух аварийных событий на самолетах, я ожидал большей безопасности. У судьбы была другая точка зрения".

…Как бы то ни было, основными вехами довоенного развития танковых войск РККА можно назвать следующие: принятие на вооружение танка Т-50, создание и развитие проекта А-44 и последующее принятие на вооружение унифицированной танковой платформы – танка Т-42 и его многочисленных вариаций (в виде САУ, БРЭМ и пр.)…

…Несомненно, значительную роль большинство исследователей отводит и "реформе Триандафиллова" тридцать девятого-сорокового годов, серьезно изменившей облик Красной Армии…

…Огромное влияние на развитие ВС СССР оказал и факт отказа руководства Советского Союза от программы строительства "Большого Флота". По нынешним оценкам, будь она принята к исполнению, затраты оказались бы настолько велики, что фонды танковой промышленности и авиастроения оказались бы урезаны едва ли не вдвое…

…В любом случае, остается только предполагать, как развивалась бы Красная Армия в частности и Вооруженные Силы Советского Союза в целом, не лишенные в середине предвоенного десятилетия стольких знаменитых и опытных командиров. Но с большой долей уверенности можно утверждать, что немецкое вторжение в сорок первом году оказалось бы еще менее удачным…"

Мгновения прошлого. Белоруссия, август 1941-го года.

— Немец жмет, — мрачно заметил Уборевич.[2] — Похоже, вляпались. Опять.

— Не знаю, не знаю, — не согласился Ватутин. — Да, хреново все, но парни пока еще держатся. Котла нет. Если Коробков еще чуть-чуть простоит – успеем. Но нужно придержать Гудериана хотя бы на сутки. Давай мне Рокоссовского.

— Не надо. Сам с ним поговорю… — командующий Западным фронтом посмотрел на телефонный аппарат с плохо скрываемой ненавистью. Слишком многие уже погибли в результате отданных по этой самой машинке приказов.

— Без танков – ни черта не выйдет, — молодой генерал на другой стороне телефонного провода отрицательно мотнул головой, будто собеседники его могли видеть. — А у меня "пятидесяток" осталось от силы штук двадцать. И "двадцать шестых" еще меньше.

— Тут без вариантов – или вы их задержите, или хана нескольким дивизиям. Я тебе все, что могу, отдам. Даже летунов Ерлыкина, весь его сводный полк. Только продержитесь, — Уборевич понимал, что фактически превращает две тысячи человек в смертников. Но другого выхода у него не имелось. Никакого.

И Рокоссовский понимал это не хуже. А потому просто ответил:

— Сделаю, что смогу, — и повесил трубку, собираясь совершить свой первый подвиг в этой войне. Посмотрев на замолкший телефон, он коротко бросил начштаба:

— Дай мне Ерлыкина. Как хочешь – но через полчаса связь с ним у меня быть должна.

* * *

— Машина готова, Богдан Сергеевич, — голос секретаря вырвал генсека из воспоминаний, в которых он летал там, в небе, прикрывая штурмующие немецкие колонны советские самолеты.

— Спасибо, сейчас буду.

Надев костюм и захватив с собою любимую походную кружку, заполненную ароматным кофе с молоком, Богдан отправился в гараж, где уже ждал кортеж.

— Доброе утро, товарищ Драгомиров, — поприветствовал его один из водителей.

— И тебе тоже, Степан. Как жена, выздоровела?

— Да, уже третий день температуры нет, — кивнул шофер. — Спасибо большое за те конфеты.

Богдан всегда вел себя исключительно тепло по отношению к работающим с ним людям. А почему бы и нет? Почему бы не порадовать лишний раз тех же водителей?

— На какой поедете, товарищ Драгомиров? — Степан спросил его не просто так. В целях безопасности из гаража правительственной дачи выезжало два одинаковых кортежа, с несколькими также одинаковыми авто в каждом. В каком кортеже и в каком автомобиле председатель правительства – не знал никто. Ибо это решалось в последний момент самим генсеком.

Подобные меры безопасности наличествовали не просто так – на них настоял Берия, опасающийся за молодого харизматичного лидера Советской республики.

— Да вот на этой и поеду, — улыбнулся Богдан, усаживаясь в ближайший лимузин.

Начальник охраны, дождавшись, когда бойцы рассядутся по другим машинам, дал команду на начало движения. Взревевшая моторами колонна стремительно выехала в сторону Москвы.

Наблюдая, как мимо пролетают деревья и дома, Драгомиров задумался о многочисленных проблемах молодого государства рабочих и крестьян.

"Пока рабочих и крестьян, — мысленно поправил себя генсек. — Но при нынешних темпах уже скоро мы станем страной ученых и инженеров. И это правильно".

За стеклом начал накрапывать мелкий дождь. Дождь, похожий на тихие слезы матери, оплакивающей безвременно ушедшего ребенка. Мысли Драгомирова перескочили на другую тему.

"Двенадцать лет будет в следующем ноябре. Двенадцать лет, как мы победили этих чудовищ, как уничтожили эту коричневую чуму, пришедшую из Европы. Мы справились… Но почему же все еще так тяжело? Столько проблем… Да, успехи тоже есть – и немало, но и трудности вырастают одна за другой. И нам еще повезло, что эти мрази не успели сжечь Украину так, как планировали. Приказ о выжженной земле… Знал бы о нем тогда, когда сбивал самолет этого усатого ублюдка, попытался бы его посадить… Хотя нет, сгореть в летящем к земле самолете вполне достойная смерть для этой сволочи".

Окончанием Великой Отечественной войны, настоящим восклицательным знаком, поставленным в сорок четвертом тогда еще полковником Драгомировым, стал эпизод с попыткой побега Гитлера. Посадил за штурвал кого-то из асов и рванул.

Но ему не повезло. Некто из нацистской верхушки (ходили слухи, что этим "некто" являлся исчезнувший после войны Мюллер), видя вступающие в Берлин советские войска и полную катастрофу на всех фронтах, понял, что это конец. И начал спасать свою шкуру.

Первым делом он сдал "горячо любимого фюрера" вместе с планом полета и всеми деталями, вплоть до отвлекающих маневров. Сдал, не подозревая, что дата выполнения сместилась на сутки личным указом вождя Рейха. Когда об этом стало известно, Гитлер уже был в воздухе.

Но в воздухе был и сам Драгомиров. Лучший пилот планеты, с личным счетом в две с лишним сотни самолетов и целой коллекцией высших наград СССР и союзников. И это определило неудачу побега. Ибо за всю войну – с первого до последнего дня – чутье и интуиция гвардии полковника неоднократно подсказывали ему верные решения и спасали от смерти.

Так случилось и в тот раз – он нашел нужный самолет тогда, когда это уже казалось невозможным, выбрав его среди множества ложных целей, запущенных Люфтваффе, пытающимися выиграть для фюрера время.

Никто не был способен сравниться с Драгомировым в воздухе. К концу войны это виделось невозможным даже лучшим из выкормышей Геринга, на истребителях, в приличных условиях… И тем более это оказалось невыполнимым для прижимающегося к земле "Шторьха".

Снятый на пленку фотопулемета горящий самолет Адольфа стал настоящей сенсацией, едва не затмившей собою подписание капитуляции. А в тот момент полковник-гвардеец, расстрелявший сверху кабину пилота – что делал на этой войне не раз – догнал падающую к земле неуправляемую уже машину и всадил в нее остаток боекомплекта. И никто не видел слез на лице лучшего аса планеты, потерявшего в разбомбленном нацистами Киеве всех своих родных.

— Приехали, Богдан Сергеевич, — негромко заметил водитель.

Большой Театр встретил шумом многочисленной публики, собравшейся на концерт одного из гениальнейших композиторов современности.

Удобно устроившийся в ложе Драгомиров, проведенный внутрь охраной вовсе не через центральный вход, а потому не замеченный, уже приготовился слушать Пятую симфонию – свое любимое произведение у Шостаковича, — когда на сцене появился сам композитор. Поклонившись встретившей его аплодисментами аудитории, он пожал руку первой скрипке, поднял дирижерскую палочку и замер.

Богдан закрыл глаза.

Мгновения прошлого. Белоруссия, август 1941-го года.

— Леха, давай!!! Ну прыгай, черт побери!!! Давай, давай, давай же! — скрипя зубами от бессилия, молодой лейтенант смотрел, как его ведомый, дымя двигателем, летит к земле.

Немецкие наблюдатели засекли советские самолеты еще на подлете. Люфтваффе отреагировали быстро – как, впрочем, и всегда.

Висящий высоко в небе Богдан спокойно выжидал. И когда первая часть немцев атаковала прикрытие из нагруженных истребителей, связывая боем, он все так же летел вперед и не лез в "собачью свалку". А вот когда появилась уже вторая группа вражеских самолетов и свалилась на оставшийся незащищенным строй "Илов", Богдан покачал крыльями и начал набирать скорость в пикировании.

Первый, как обычно, даже не понял, что произошло. Второй, его ведомый, попытался зацепить проскочившую перед носом машину Драгомирова длинной очередью, но только зря растратил боекомплект.

Сам ас без особых проблем переиграл в воздушной карусели еще одного немца – тот, с отстреленным крылом уже кувыркался к земле – и погнался за следующим, удачно подстрелившим ведомого лейтенанта.

Чувство тревоги, привычно появившееся в районе затылка, заставило Богдана резко бросить самолет вправо. И, как всегда, вовремя. Из-за облаков вывалился "мессер" и погнался за советским самолетом.

— Сссука, — тлеющая где-то на дне сознания ненависть начала окрашивать все в красные тона. — Сейчас я тебе…

Немецкий пилот, несколько удивленный неудавшейся атакой, решил в бой не ввязываться – советские штурмовики все еще были где-то впереди, уйдя от сцепившихся в свалке хищников.

Заложив крутой вираж, фашист развернул свой самолет и бросился в погоню за ускользнувшими "Илами", не подозревая, что километром ниже и левее обычный человек в кабине краснозвездного И-17 уже превратился в одержимого ненавистью убийцу.

— Сдохни, сдохни, сдохни, сдохни, — если бы кто-нибудь увидел в этот момент глаза Драгомирова, то точно решил, что перед ним психопат. Ибо в них светились ярость и желание убить, однозначно недоступные нормальному человеку.

Пилот "сто девятого", увлеченный погоней, заметил падающий на него истребитель слишком поздно. И сделать ничего не успел – короткая, но убийственно точная очередь прошила кабину его самолета насквозь. Фирменный знак лучшего среди "сталинских соколов".

* * *

— Товарищ Драгомиров, добрый вечер, — Богдан открыл глаза, очнувшись от нахлынувших воспоминаний. Стоящий перед ним Берия приветливо улыбнулся и протянул руку.

— И вам того же, Лаврентий Павлович. Как вы себя чувствуете?

Этот вопрос был не из праздных – один из самых влиятельных людей государства рабочих и крестьян тяжело болел, подвергнувшись облучению в процессе испытаний советской атомной бомбы. И хотя до смерти ему оставалось еще довольно долго – врачи давали года три, а то, может и четыре – все чаще его одолевала слабость и разбитое состояние. Типичные признаки рака.

— Сегодня очень даже неплохо, спасибо. Вот, решили с Нино сходить послушать Шостаковича. А я и не знал, что вы тоже собираетесь.

Богдан пожал плечами:

— Да я только днем, собственно, и решил съездить. Вот, с товарищем Королевым пообщался, и захотелось чего-нибудь возвышенного.

Берия понимающе улыбнулся. Затем неожиданно спросил:

— Он со сроками-то хоть определился?

Вместо ответа председатель правительства кивнул. После чего заметил, что это разговор не для Большого Театра.

Почти всемогущий нарком спорить не стал:

— Может, после концерта заедете к нам? Вечером Серго приедет, поужинаем вместе. Обсудим некоторые вопросы…

— И что на ужин? — полушутливо поинтересовался Драгомиров.

— Сюрприз, — в таком же тоне ответил Берия.

Богдан задумался. А что, собственно, ждет его на даче? Холодная постель, куча бумаг, с которыми тоже надо разобраться, и проклятое одиночество?

— Договорились, Лаврентий Павлович.

Вернувшийся на сцену после небольшого перерыва Шостакович снова вызвал гром аплодисментов. Поняв, что теперь им удастся поговорить только лишь после окончания концерта, Драгомиров кивнул наркому и снова откинулся на спинку кресла. Вернувшийся к жене Берия что-то тихо ей прошептал – сообщал, видимо, новость о высоком госте. Та не возражала.

Закрывший глаза Богдан этого не видел, наслаждаясь музыкой. Даже правителям такой державы надо иногда отдыхать.

Глава 2

Утро понедельника началось совершенно обычно. Севший завтракать Богдан, вяло ковыряя омлет вилкой, попросил включить радио.

— И к другим новостям, — бодрый диктор "Маяка" сделал паузу. — Сегодня начинается судебный процесс над так называемой "группой Булганина", обвиняемой в крупных хищениях государственных средств.

Государственным обвинителем будет выступать товарищ Вышинский. Он выражает уверенность в собранной доказательной базе и считает ее более чем достаточной, чтобы убедить суд в виновности обвиняемых. Однако представитель защиты…

Богдан, не дослушав новость, переключил приемник на другую волну, решив, что лучше послушает музыку, чем будет вспоминать это тянущееся еще со времен его работы заместителем Мехлиса дело.

Драгомиров улыбнулся, вспомнив свое удивление назначением в ведомство "страшного проверяющего". После войны молодой еще полковник набрался наглости попросить лично Сталина найти ему "место в строю". Вождь, открыто симпатизировавший знаменитому асу, одному из символов Победы, таковое нашел почти сразу, отправив увешанного наградами пилота выискивать взяточников.

"Раз находыл нэмэцких нэгодяев в нэбе, то сможешь и здесь нэгодяев найти", — эта фраза, сказанная с хитрой улыбкой, определила жизнь всего Советского государства. Хотя тогда это, конечно, еще не казалось очевидным.

Как бы то ни было – по настоящему талантливый человек талантлив во всем. И в раскрытии воровских схем Драгомиров оказался ничем не хуже, чем в предугадывании действий вражеских пилотов.

Став после ухода на пенсию Льва Захаровича главой Народного Комиссариата Государственного Контроля, Богдан славно развернулся, снимая с высоких сидений взяточников и воров. Сталин, все больше привязывавшийся к Богдану, все внимательнее за ним наблюдал. И, наконец, в пятьдесят втором поручил "дополнительное задание" по организации части работ при осуществлении сталинского плана преобразования природы.

Блестяще справившийся с этим Богдан окончательно стал рассматриваться вождем как преемник. Это был не последний тест для молодого "выскочки", как иногда именовали Драгомирова старые партийные зубры, но сделать герою войны они так ничего и не смогли – в группу молодого руководителя вошли и Триандафиллов с Рокоссовским, и Берия, и даже Маленков…

Веселенький мотивчик, раздавшийся из динамиков, довольно быстро настроил председателя на добродушный лад. Доев завтрак, генсек оделся и, захватив с собою походную кружку, заполненную ароматным кофе с молоком, отправился работать.

Кабинет в Кремле, встретивший привычным порядком, напомнил главе СССР о незаконченных делах.

— Юрий Григорьевич? — подняв трубку, Драгомиров вызвал к себе секретаря. — Что у меня на сегодня?

— В одиннадцать ноль-ноль назначено совещание с товарищами Устиновым, Морозовым, Грабиным. Также должен быть еще и товарищ Малиновский, а с ним представители ГАБТУ.

— Так, помню-помню. Про новый танк разговор пойдет. Что еще?

— В четыре часа у вас встреча с послом КНР, по поводу Маньчжурии и области КВЖД.

"Опять ругаться начнет, — подумал Богдан. — Мы, значит, ее освобождали, строили, заселяли, а теперь они ее назад требуют. Будто и нет там суверенного государства. Крутой перец Мао. Вроде же адекватный человек. Но порою на него такое находит… как в Корее, где он чуть ли не требовал у товарища Сталина бомбу для удара по американцам".

— Хорошо. Еще кто?

— В семь совещание с координационным советом по поводу празднования дня Победы и Октябрьской Революции.

— Ясно. Это все?

— Интервью еще есть, про которое из НКИД просили решить, когда оно будет, если будет.

— Кому? — как ни странно, до сих пор таких просьб было не так, чтобы много. Весь мир ждал, чем завершится дележка власти в СССР. Судя по всему, кто-то решил, что Драгомиров уже победил техническим нокаутом. По крайней мере, "партия партии", как назвал сторонников усиления влияния КПСС в ущерб Советов Берия, осталась практически без поддержки.

— "Нью-Йорк Таймс".

Богдан бросил взгляд на часы. Стрелки показывали восемь сорок.

— Ха, буржуины зашевелились. Знаешь что, а давайте вы мне сие устроите, Юрий Григорьевич? Скажем, в десять. Думаю, часа нам с лихвой хватит.

— Сегодня? — секретарь был несколько удивлен.

— Конечно. Если у писаки будет всего-то с час запаса времени, он многого придумать не успеет. Вот и поглядим, как у янки с импровизациями. И позовите кого-нибудь из "Правды".

Журналисты прибыли гораздо быстрее, чем через данный им час. Работающий с бумагами Богдан, увидев, что до десяти еще почти двадцать минут, улыбнулся: "Конечно, такой шанс. Американец, небось, до такси бегом бежал". Ухмыльнувшись, председатель СНК сказал секретарю, чтобы они пока подождали.

Наконец, когда до десяти оставалось совсем немного, Драгомиров принял тружеников пера. Хоть и пишущего, но порою не менее опасного, чем бандитское.

— Добрый день, товарищи.

Журналисты поздоровались почти хором.

— Итак, у нас есть немного времени для ваших вопросов и моих ответов. Вопросы прошу задавать конкретные и понятные. Со своей стороны обещаю отвечать максимально полно. И еще. Это интервью печатается либо полностью, либо не печатается. Вы согласны, мистер Кьерри?

Корреспондент "Нью-Йорк Таймс", секунду поразмышляв, согласился.

— Тогда начнем, пожалуй.

— Господин Драгомиров, у меня такой вопрос: является ли суд над "группой Булганина" методом устранения конкурентов в борьбе за власть? — американец решил сразу взять быка за рога. Корреспондент "Правды" выглядел так, словно его только что облили ледяной водой. Присутствующий, несмотря на то, что генсек неплохо владел английским, в кабинете переводчик смотрелся не лучше.

Богдан улыбнулся и просто ответил:

— Нет. Этот суд, насколько я знаю, должен определить виновность или невиновность конкретных лиц в конкретном преступлении. Суд в нашей стране – независим, а потому не может являться методом борьбы за власть.

— То есть то, что обвиняемые фактически ваши конкуренты в борьбе за место председателя правительства СССР и других постов – просто совпадение?

— Ну, для начала я отмечу, что ваш вопрос некорректен. Эти граждане мне не конкуренты. То есть они могут, конечно, так думать, но они с примерно теми же основаниями могут считать себя конкурентами мистера Эйзенхауэра на выборах президента США. Это, собственно, во-первых.

Во-вторых, дело, по которому их судят, было заведено еще много лет назад. Мною, да – поскольку я в то время работал в соответствующем государственном учреждении. И это была моя работа. На тот момент, кстати говоря, я понятия не имел, куда меня приведет расследование. Вот, собственно, и все по этому вопросу.

Товарищ Лесков? — генсек повернулся к газетчику из "Правды".

— Как вы оцениваете успехи советской экономики за пятьдесят пятый год, товарищ Драгомиров? — корреспондент попытался сменить щекотливую тему.

— Пока у нас полностью обработаны данные только за первое полугодие и третий квартал. Последний, четвертый – еще в работе. Но могу отметить, что, несмотря на некоторые трудности, Советский Союз движется вперед семимильными шагами. На данный момент предварительная оценка внутреннего валового продукта за пятьдесят пятый год показывает, что рост составил около пятнадцати процентов. При этом рост производства продуктов питания позволяет надеяться, что политика по планомерному снижению цен будет продолжена.

— Какими вы видите отношения Советского Союза и Соединенных Штатов? — тряхнув блондинистой прической, поинтересовался янки.

— Если честно, то я очень огорчен их нынешним состоянием. Еще одиннадцать лет назад мы вместе воевали против страшной угрозы коричневой чумы. Мы вместе сражались и вместе умирали за свободу и справедливость, помогали друг другу. Мы были не просто союзниками – мы были друзьями. И Советский Союз, как миролюбивое государство, хотел бы и в дальнейшем поддерживать теплые и дружеские отношения с США. Более того, и президент Рузвельт, и многие другие американские политики – как мистер Уоллес, например, — выступали за укрепление и расширение сотрудничества между нашими странами.

Но, как видите, другая, к сожалению, преобладающая в руководстве Америки часть, нас почему-то боится, придумывает планы нашего уничтожения. Уж не знаю, чем наше государство так не угодило в свое время мистеру Трумэну, что он приказал разработать план атомных бомбардировок Советского Союза, фактически ядерного геноцида, по своим масштабам превосходящего сотворенный Гитлером на территории СССР.

Естественно, после подобных поступков мы более не могли тепло разговаривать с американским правительством и вынужденно предприняли меры по обороне нашего населения. Кому-то это не понравилось – но другого выбора у нас не было и нет. Советский народ ничего не имеет против американского. Полагаю, что и простые американцы совсем не жаждут конфронтации с нашей страной. К сожалению, мнение простого народа почему-то не учитывается правительством Америки. И мне очень жалко за этим наблюдать.

Богдан сделал паузу. Отпил чаю из маленькой фарфоровой чашки, белым пятном выделяющейся на зеленом сукне стола. После чего продолжил:

— Мы отказались от идей Мировой Революции еще в конце двадцатых годов, приняв решение строить социализм в одном отдельно взятом государстве. И, как видите, нам это неплохо удается. По размерам экономики мы пока отстаем только от Соединенных Штатов. Но разрыв сокращается. Думаю, где-нибудь в середине семидесятых, может быть, восьмидесятых, а возможно, и наоборот, шестидесятых мы уже окажемся впереди. Раньше или позже. Зачем нам воевать?

Народы других стран, не входящих в содружество государств, строящих коммунизм, рано или поздно поймут, что капитализм ведет в тупик, что он устарел. Потому-то нам и не нужно на кого-то нападать, устраивать где-то еще революции. Единственно, что Советский Союз считает необходимым – это освобождение стран всего мира от колониального гнета. Ну не нравится нам, когда кто-то грабит бедные и не способные защититься народы. Но ведь против колониальной системы выступал и ваш президент Рузвельт!

— Но если вы не собираетесь ни на кого нападать, то зачем же вам такие большие вооруженные силы? — американец так просто сдаваться не собирался.

— Есть древняя поговорка, если мне не изменяет память, римская еще: "Хочешь мира – готовься к войне". Мы богатое государство и с каждым днем становимся все богаче. Кроме того, наш социальный строй вызывает испуг у властей предержащих в самых разных странах. Мы считаем, что Советские Вооруженные Силы должны обладать достаточной мощью, чтобы ни у кого даже мысли не возникло на нас напасть. Это особенно актуально, если вспомнить ту чудовищную трагедию, которая случилось с нашей страной в сорок первом году. А кроме того, я могу задать вам тот же вопрос: если США не собирается нападать на СССР – то зачем им столько войск в Европе и в той же Японии? Это не кажется вам неправильным? В Мексике или даже Латинской Америке у Союза военных баз нет. А у США в Европе – полно. И в Японии. Кого здесь логичнее подозревать в агрессивных намерениях?

Американец промолчал.

— Каким проектам на посту председателя Совета Народных Комиссаров вы собираетесь уделить особое внимание? — вновь перехватил инициативу Лесков.

— Сложный вопрос, — Богдан задумался. — Пожалуй, проблемы развития промышленности и сельского хозяйства отберут большую часть времени. Самая важная задача – это претворение в жизнь сталинского плана преобразования природы. Он уже показывает фантастические результаты.

— Товарищ Драгомиров, прибыл товарищ Малиновский, — спустя еще полчаса и десяток вопросов прервал интервью секретарь.

— Что ж, как видите, дела не ждут. Догадываюсь, что у вас еще целая гора вопросов. Но ответы на них вы можете узнать уже через неделю-другую, на большой пресс-конференции.

— Спасибо за уделенное нам время, — поднялся Лесков.

Американец также поблагодарил советского лидера.

Дождавшись, пока журналисты покинут его "приемный" кабинет, Богдан через небольшой коридор вернулся в рабочий.

Впереди было большое совещание.

Мгновения прошлого. Кубинка, ноябрь 1939-го года.

— Михаил Ильич, волнуетесь?

— Есть немного, — знаменитый в будущем танковый конструктор кивнул и поежился, словно не был уверен в детище своего конструкторского бюро.

— А я вот почему-то нет, — Морозов, чьей идеей и стал А-44, ныне раскатывающий по полигону, расправил плечи и гордо посмотрел на "чудо-танк".

— Рискнули мы сильно, Александр Александрович. Очень. Столько новых решений… Намучаемся с серией, — Кошкин, поверивший своему подчиненному и загоревшийся идеей "принципиально новой конструкции и даже компоновки", с надеждой смотрел в сторону месящей грязь машины.

— Ни у кого нет ничего подобного. Особенно с дизелем хорошо получилось. В "двадцать восьмой" его уже не впихнуть, да и модернизации ветерану больше уже не видать.

— Оставь. Хорошая машина. Еще повоюет. Вот Ф-34 поставят – опять лучше всех будет, — Кошкин поправил кепку и грустно вздохнул. — А "сорок четвертый" вообще порежут…

— Нет, не порежут. Задел огромный, Михаил Ильич. Да, сложный танк – но какая броня, а? Какая подвижность! Какая мощь! Да ему еще года два, а то и все три соперников не будет!

— Да знаю я. О другом волнуюсь: может, надо было "тридцать второй" проект побольше продумать, а не браться сразу за кардинально другой вариант? Там все же классика в каком-то смысле. А тут и подвеска на торсионах, и двигатель новый… Даже пушку – и ту только-только доделали…

— Оставьте, Михаил Ильич. Мы же с вами видим, что все сделали правильно, — Морозов замолк и вновь повернулся в своему детищу, в данный момент выкатившемуся на позиции для стрельбы.

— Надеюсь на это, Александр Александрович. Очень надеюсь.

"Б.Лоськов. Танковый удар. Советские танки в боях Великой Отечественной Войны. Глава 7". Москва, Техника и вооружения, 1982 год.

"Т-50. Труженик войны, легкий танк – вершина их довоенной эволюции – пришедший на смену заслуженному ветерану Т-26. Танк, бывший самым многочисленным танком советских бронетанковых сил на первом этапе войны.

Интересна история его появления на свет.

Вторая половина 30-х годов для советских войск прошла под знаком лёгкого танка Т-26. Эта боевая машина являлась безусловным лидером на поле боя в первой половине десятилетия и была произведена в количествах, на тот момент гораздо больших, чем какой-либо другой образец бронетанковой техники СССР.

Однако стремительное развитие европейской танковой школы, а также массовое появление в армиях потенциальных противников противотанковой артиллерии изменили положение вещей.

Впервые обеспокоенность была высказана знаменитым конструктором С.А. Гинзбургом, направившим еще в начале 1936-го года соответствующий доклад на имя начальника Главного автобронетанкового управления Красной Армии. Бумагу рассматривали на высочайшем уровне – и признавали соответствующей реальной ситуации.

Конструкторское бюро завода N185 получило разрешение на изготовление опытной машины с усиленными бронированием и подвеской. И хотя таковая машина была создана (под индексом "Т-111"), она не удовлетворяла требованиям военных в полном объеме, являясь, тем не менее, серьезным прорывом советских танкостроителей и большим шагом вперед…

Испанская гражданская война, начавшаяся в июле 1936-го года, увеличила интерес и важность работы Гинзбурга, поскольку в ней приняли активное участие поставленные республиканскому правительству советские легкие танки. Эта война продемонстрировала всё усиливающуюся роль противотанковой артиллерии и насыщение ею армий развитых стран…

ГАБТУ, согласившись с приведенными в докладе Михаила Ильича Кошкина (тогда еще только назначенного главой КБ Харьковского завода) доводами, выдало техническое задание на создание среднего танка с противоснарядным бронированием. Это воистину судьбоносное решение привело к появлению проекта А-32 и, позднее, А-44 (42), ставшего в рядах советских танковых войск тем самым знаменитым Т-42, за создание которого Гитлер назначил его основных "родителей" – Кошкина и Морозова – своими личными врагами…

Но вернемся в Ленинград, где под руководством С.А. Гинзбурга продолжалось создание Т-50. Следует признать, что большое влияние на его конструкцию оказал немецкий Т-3 (PzKpfw III), захваченный республиканцами в Испании в 1938-ом году и тщательно обмеренный и сфотографированный советскими специалистами…

Серийный выпуск Т-50 начался в феврале 1939-го года, в Ленинграде. А уже осенью он принял боевое крещение в Финской кампании, где продемонстрировал свои замечательные боевые качества…

Несмотря на то, что "танком Победы" стал Т-42 и его модификации, именно Т-50 вынес на себе основную тяжесть начального периода войны…"

* * *

Через некоторое время, пообщавшись с Малиновским, возглавляющим Наркомат обороны, Драгомиров пригласил его в небольшой конференц-зал, в котором с недавних пор проводил все более-менее крупные совещания. Отсутствие окон возмещалось утопленными в потолок плафонами, распространяющими мягкий свет по всей комнате и, в сочетании со светлыми стенами, создающими иллюзию большого помещения. Уже прибывшие конструкторы и представители военных и Наркомата промышленности что-то горячо обсуждали, замолчав лишь при появлении председателя советского правительства.

Усевшись за стол и пригласив собравшихся последовать его примеру, генсек прикрыл глаза и, постучав пальцами по темной полированной поверхности стола, предложил начинать. Возражений не последовало.

— Значит, так, товарищи. Совещание это у нас происходит по инициативе сразу нескольких ведомств. И все их представители здесь сегодня присутствуют. Вопрос на повестку дня вынесен важный, уже неоднократно обсуждался и хотелось бы, наконец, прекратить говорильню и заняться делом. Этому мы наше время и посвятим, — Богдан сделал паузу, внимательно посмотрев на каждого из присутствующих.

— Итак, товарищ Малиновский, прошу.

Нарком встал и, тяжело опёршись о стол, заговорил:

— Мы вот уже почти полгода обсуждаем концепцию нового танка, который должен будет дать Советской армии решающее преимущество на поле боя. После долгих споров о его вооружении, защищенности, подвижности, цене и согласований с Наркоматом оборонной промышленности мы пришли к следующим выводам.

Новый танк, обладая подвижностью среднего и защищенностью тяжелого, должен также иметь огневую мощь, превосходящую таковую у нынешних и перспективных машин противника. При этом, помимо эффективного противотанкового вооружения, объект "Таран" должен обладать возможностью оказания эффективной поддержки пехотным подразделениям.

Результатом таких требований стало следующее техническое задание: масса до сорока семи тонн, высота по башне не более двух метров двадцати сантиметров. По подвижности: мощность двигателя не менее тысячи лошадиных сил, гидравлическая трансмиссия.

— Кто отвечает за двигатель? — вопросительно посмотрел на Устинова генсек.

— Смотря за какой, товарищ Драгомиров. Тут два варианта.

— Это как? Так и не решили, что ли, оставлять эксперимент или нет?

Богдан знал, что танковых конструкторов заинтересовали авиационные газотурбинные двигатели. Но, насколько знал глава государства Советов, рискованные эксперименты для нового танка не предполагались.

— КБ Кировского завода в инициативном порядке предложило поучаствовать в разработке танкового варианта газотурбинного двигателя. Перспективы там есть, поэтому мы в наркомате решили, что можно дать им попробовать. В случае, если кировчане добьются успеха, получим значительный выигрыш. Ну а нет – у нас останется основной вариант, многотопливный дизель, который делают харьковчане, — ничуть не смутившись пояснил Устинов.

— Не кажется вам это разбазариванием ресурсов?

— Нет, что вы, товарищ Драгомиров. Ни в коем разе. Все расчеты есть, тема действительно перспективная, — нарком протянул генсеку одну из многочисленных папок из своего портфеля.

— Хорошо. Давайте дальше.

Малиновский кивнул.

— По бронезащите: требуется превосходство над защитой тяжелого танка Т-45-122 минимум на пятнадцать процентов. Защита от поражающих факторов ядерного взрыва.

— А не тяжеловато выйдет? Танк достаточно резвым получится? — Богдан взглянул на Морозова.

— Должны справиться, товарищ Драгомиров… — конструктор не договорил, в разговор вклинился Малиновский:

— Как показала практика, броня все же важнее подвижности на поле боя, в случае, если проигрыш в последней не слишком велик. Тактически танк с более мощной броней имеет больше возможностей. Мы подробно изучали этот вопрос.

— Да? Интересно… Товарищ Малиновский, я хотел бы видеть выжимку по этим исследованиям, — дождавшись кивка наркома, Богдан сделал ему знак продолжать.

— По вооружению: КБ Грабина поручено сделать высокобаллистическое орудие калибром сто двадцать два миллиметра с длиной ствола не менее пятидесяти пяти калибров. Пять типов выстрелов – бронебойный калиберный, бронебойный подкалиберный, кумулятивный, бронебойно-фугасный и осколочно-фугасный снаряды. Кроме того, предусматривается совместимость по боеприпасам с имеющимися для гаубицы М-30.

Итого: ответственный за танк в целом и за дизельный двигатель – Морозов и Харьковский завод, за газотурбинный двигатель – Кировский завод, за пушку – КБ товарища Грабина.

— Справитесь? — бросил взгляд на конструктора Драгомиров.

— Наработки уже есть, непреодолимых препятствий не вижу, — знаменитый инженер, спроектировавший одно из лучших танковых орудий Великой Отечественной войны – пушку ЗИС-6 – пожал плечами.

— Хорошо. А почему совместимость с М-30?

— Пушка на Т-45-122 с ними также совместима. И количество произведенных боеприпасов столь значительно, что боевая учеба может вестись особо интенсивно, с применением боевых снарядов. Получим серьезный прирост профессионализма наших солдат-танкистов, и при этом не потребуется особого увеличения расходов.

— Интересная идея… — Драгомиров поднял бровь.

Нарком обороны пояснил:

— Была идея разработать унифицированное с морским стотридцатимиллиметровое орудие и получить мощнейшую танковую пушку, добившись, повторюсь, унификации с морской артиллерией. Но там совсем не те запасы снарядов, к тому же переделка далеко не всегда лучший вариант… Да и использовать на морских орудиях танковые боеприпасы мы не смогли бы. А на старых гаубицах сможем… В общем, эту идею отвергли.

— Хорошо… Понимаю резоны. Товарищ Малиновский, прошу, продолжайте.

— Состав вспомогательного вооружения будет еще определяться, но пока однозначно есть решение о спаренном с пушкой пулемете винтовочного калибра и чем-нибудь крупнокалиберным в дистанционно управляемой турели.

— Чем-нибудь крупнокалиберным? — удивленно переспросил генсек.

— Ну, вооруженным силам хотелось бы иметь в этом качестве возможно даже и тридцати- или двадцатитрехмиллиметровую пушку для борьбы с легкой бронетехникой противника и низколетящими самолетами.

— Вот только на это не согласен наш наркомат, — Устинов отрицательно мотнул головой. — Товарищ Морозов утверждает, что данное требование может серьезно усложнить конструкцию. Танк будет дороже, труднее в производстве… Нас это не устраивает. Суммарно возможно удорожание на несколько процентов. И даже десятков процентов.

— Это вряд ли, — пробормотал Малиновский.

— Добавлю, что более полно этот вопрос надо будет прорабатывать уже на этапе проектирования, товарищ Драгомиров, — заметил Морозов. — Потому как сейчас оценить последствия такого выбора затруднительно.

— Ну а сами-то как думаете?

— Понятно, что система выйдет дороже – хотя бы потому, что цена автоматической пушки, да еще и на дистанционно управляемой турели выше, много выше, чем у простого крупнокалиберного пулемета на кронштейне. Ведь, помимо всего прочего, потребуется добиться надежности и защищенности системы.

Возможно также, что под наши требования даже придется разрабатывать отдельную пушку. С другой стороны, в случае успеха танк будет значительно сильнее… Но Наркомат оборонной промышленности не хочет принимать на себя технический риск такого задания…

После этой фразы Устинов бросил на конструктора недовольный взгляд.

— Товарищ Малиновский, эта пушка действительно так нужна? — генсек повернулся к наркому обороны.

— Это мнение экспертной группы и боевых офицеров. Необходимо мощное скорострельное оружие в дополнение к основному калибру. В случае чрезмерного усложнения и удорожания конструкции мы согласны рассмотреть вопрос с пулеметом КПВ.

— Интересно, — пробормотал Драгомиров. — А что с ракетами? Помню, на начальном этапе обсуждался вопрос с их применением в составе танкового вооружения?

— Удовлетворяющие нас снаряды промышленность предоставить не может, — отрезал нарком обороны, бросив на Устинова злобный взгляд.

— Хорошо. Тогда давайте так. Товарищ Морозов – проектируете танк исходя из требований Наркомата обороны. Если начнутся серьезные проблемы – скажем, и правда потребуется разрабатывать специальное орудие – тогда обращайтесь ко мне, будем дальше рассматривать этот вопрос. Проблемы решать надо по мере поступления, так ведь? — Драгомиров улыбнулся и ободряюще кивнул конструктору. — Теперь давайте к цене. Во сколько этот проект встанет советской экономике?

— Дорого, — Устинов ответил не задумываясь, — как разработка, так и последующее производство. По предварительным расчетам, одно изделие объекта "Таран" при серийном производстве будет приблизительно втрое дороже среднего Т-45-107 и в полтора раза – тяжелого Т-45-122. Это без учета технического риска с этой самой второй пушкой.

— Интересные цифры. Но как вы их посчитали, если не секрет? Я так понимаю, тут только-только техническое задание согласовали – даже согласовываем – а вы уже цену говорите, — Драгомиров удивленно посмотрел на наркома.

— Из сравнительного анализа. С той же "стосемеркой", — Устинов пожал плечами.

— Надо учесть, товарищ Драгомиров, — Малиновский увидел на лице председателя тень сомнения, — что объект "Таран" должен будет заменить в производстве оба наших нынешних танка – и "стосемерку" и "стодвадцатку". Но при аналогичной цене эффективность предполагается совсем другого порядка, мы получим танк нового поколения. Ни имеющиеся, ни разрабатывающиеся танки НАТО не смогут ему противостоять.

Устинов спорить не стал, более того, также отметил плюсы:

— Следует признать, в процессе разработок наверняка появятся технические решения, которые можно будет применять и в других отраслях промышленности, не только в оборонном комплексе.

Драгомиров встал и прошелся по кабинету, о чем-то задумавшись. Наконец, остановившись, внимательно посмотрел на Малиновского и Устинова и спросил:

— Т-45-107 снимать мы с производства все равно не будем?

— До конца – нет. И забрасывать его модернизацию тоже. Это даже не обсуждается, товарищ Драгомиров, — нарком обороны закивал. — "Таран" заменит все наши тяжелые танки и значительно снизит потребность в Т-45-107, но не отменяет полезность последнего для наших войск в качестве мобилизационной машины. Несомненно, мы резко сократим объемы его производства и постепенно откажемся, но в целом, на данном этапе "стосемерка" останется наиболее многочисленным танком Советской Армии. Да и его экспортные возможности, опять же, достаточно велики – есть смысл развивать его дальше именно как машину для наших союзников.

— Хорошо, примерно так я себе это и представлял. Что по срокам? — Драгомиров резко повернулся к Морозову. Знаменитый конструктор спокойно ответил:

— Ну, проект новый, потребуется множество новых решений – хотя бы с ускорением заряжания. Есть идеи вообще поставить автоматический механизм и сократить экипаж. Пока планируем, что в шестидесятом году получим выход на испытания и доработку, в шестьдесят первом – принятие на вооружение и начало серийного производства.

— Пять лет? Интересно… Успеете?

Конструктор закивал. Устинов пояснил:

— Некоторые узлы уже разрабатывались и испытывались.

— Ладно. С этим понятно. Давайте теперь более подробно. У вас уже есть первые прикидки, как именно вы будете достигать поставленных в ТЗ целей? А вы, товарищ Малиновский, уже прикинули, как именно планируете использовать новый танк?

Буря голосов, заполнивших кабинет, заставила Драгомирова улыбнуться. В успехе этого предприятия он уже практически не сомневался.

Глава 3

Правительственная дача в Подмосковье ничем не выделялась среди своих сестер, принадлежавших руководителям Советского государства. Ее хозяин, встречавший в сумерках гостя, предложил тому прогуляться по лесу. А что – весна уже вовсю вступала в свои права, на деревьях распускались почки, на еще недавно покрытой снегом земле появлялись цветы и трава… А еще в лесу гораздо сложнее подслушать, о чем именно будут говорить два, может, и не самых приметных, но очень – даже больше, чем "очень", — влиятельных человека.

— Итак, как там все обстоит? — хозяин дачи, невысокий полноватый лысый человечек, едва дождался того момента, когда можно будет задавать вопросы.

— Есть три новости: плохая, очень плохая и хорошая, — мрачно ответил гость. — Начну с хорошей. Про нас ничего не известно. Не сдали, слава небесам. А значит, вывернемся.

После этих слов гостя полноватый человечек едва заметно выдохнул.

"И в этот раз пронесло, — мелькнула в его голове мысль. — Чтоб я так еще раз подставился – да ни за какие коврижки! Все, хватит. Теперь сто раз буду страховаться".

— Теперь очередь плохой, — тем временем продолжил гость. — Булганину – крышка. Однозначно. Полный, извиняюсь, звиздец. Берия их слишком хорошо накрыл. Я был на последнем заседании… Без шансов. Даже звукозаписи разговоров есть. Нам невероятно повезло, что послушали тебя и лично переговоры не вели. А учитывая, что всерьез, как угрозу, тебя не воспринимают – глядишь, и дальше вопросов у Берии не возникнет. Что, безусловно, очень и исключительно хорошо. Сейчас, по крайней мере, участь Булганина нас не ждет.

— Думаешь, расстреляют? — хозяин дачи бросил на гостя мрачный взгляд.

— Возможно. Если Сам против не будет. И тут приходит время для очень плохой новости. Скорее всего, не будет. Расстреляют. Как Кузнецова и компанию в сорок девятом.

Мне кажется, что я, наконец, понял, кто этот Драгомиров такой. Сам Берия, похоже, еще не понял. Как и Триандафиллов, и Абакумов, и Маленков с Кагановичем. А я – понял.

— В смысле – кто он такой? — недоуменно поднял брови обладатель почетного звания секретаря ЦК КПСС – а именно им был владелец дачи.

— Как он думает, что за его поступками стоит. Что он за человек, короче говоря. За всей этой его маской.

— И?

— Он фанатик. Не обычный фанатик, — прервал готовое сорваться с губ хозяина дачи возражение гость, — а умный, хитрый, беспринципный. И, есть у меня такое подозрение, жестокий до безумия. Когда ему это надо.

Я тут намедни видел его взгляд – ты еще на Украине был, вопрос с Киевским обкомом решал. А мы обсуждали разные вопросы в Президиуме. Еженедельное заседание. И был, в том числе, вопрос про поставку станков из Германии. Драгомиров в бумажки стал смотреть – специально, наверное, чтобы никто глаза не видел. Но он их не сразу опустил. А я как раз на него глядел. Пытался по лицу сообразить, знает он про нас и Булганина или нет.

И честно тебе скажу, Никита, — я видел его взгляд сбоку, с нескольких метров, долю секунды. Но этого хватило, чтобы испугаться. До усрачки, Никита, — гость тяжело вздохнул и добавил:

— Я так никогда не боялся, честно тебе скажу. Даже при Хозяине, даже в тридцать седьмом. Но теперь… Если Драгомиров про нас узнает… — гость покачал головой и замолчал.

— Ты уверен, что тебе не почудилось? Мало ли? Может, весеннее солнце голову напекло? — неудачно попытался пошутить хозяин дачи.

— Уверен. Я тебе еще раз говорю, Никита, по его взгляду, по поведению понял, что он – контролирующий себя фанатик. В лучшем случае.

— А в худшем?

— А в худшем – он съезжающий с катушек психопат. И нам надо придумать, как от него избавиться.

* * *

Кое в чем собеседник Никиты Сергеевича Хрущева был прав на все сто процентов. Богдан Драгомиров ни секунды не сомневался в том, что Булганина и его подельников стоит расстрелять. А потому даже и не подумал, что следует как-то обращаться к суду и просить смягчить приговор. Тем более что он действительно считал себя не вправе влиять на судебные решения.

Да, Драгомиров, пожалуй, был фанатиком. Не из тех, что с горящими глазами льют кровь ради абстрактных идей, нет. Он был прагматиком и рациональным человеком. И прекрасно понимал, что вся эта возня под ковром, все эти попытки устранить его от власти должны быть пресечены, пресечены максимально быстро и жестко.

Ему повезло со сторонниками. Партийная борьба дело непростое, тем более для столь молодого человека, которым он взошел на властный Олимп. Но у Драгомирова была поддержка – сначала Сталина, потом Мехлиса с Триандафилловым, а после ленинградского дела, в процессе которого Богдан вскрыл махинаций и ущерба на несколько миллиардов рублей, сюда присоединился еще и Берия.

Столь мощная опора образовалась не просто так. Драгомиров был харизматичен и знаменит – слава лучшего пилота Великой Отечественной войны и убийцы Гитлера давала о себе знать. Но этого было бы недостаточно (тем более для Сталина) — если бы не его ум.

Отточенный разум прагматика, наложенный на способность быстро учиться (а другие на передовой долго не выдерживали) и направленный на решение конкретной цели давал о себе знать. Плюс работа в ведомстве Мехлиса позволяла набрать компромата на все более-менее значимые фигуры, поэтому серьезное влияние Богдан приобрел довольно быстро. Истовые фанатики – такие, как сам Лев Захарович, например – вполне могли бы дать всем этим материалам ход сразу, в момент получения, но фанатизм Драгомирова был фанатизмом управляемым – и за штурвалом своей карьеры сидел он сам, а не абстрактный идеалист.

Богдан прекрасно осознавал, что Сталин не вечен. И то, что видел и узнавал вчерашний пилот-истребитель на своем посту, убеждало его в том, что доверять власть партийной верхушке будет убийством Советского государства. В конце концов, он начал действовать.

Его первой серьезной "операцией", после которой Драгомиров окончательно уверился в необходимости своего прихода к власти, стало устранение ленинградской группировки.

А начались проблемы "клана Кузнецова", как позже назвал для себя эту партийную группировку Драгомиров, с достаточно банальной анонимки. В январе сорок девятого в ЦК пришел донос – а по-другому это и не назовешь. В нем этот самый "аноним" сообщал, что состоявшаяся в конце сорок восьмого года Ленинградская партийная конференция прошла с фальсификацией результатов голосования.

Именно это, вроде бы не самое грандиозное событие фактически ознаменовало начало крупнейшего в послевоенной советской истории судебного дела, настоящего политического смерча, затянувшего в себя не только ленинградских партийных руководителей, но и ряд ближайших соратников самого Сталина. И этот же смерч вознес молодого, начинающего еще только свой путь в политике Драгомирова на самую вершину политической пирамиды Советского Союза.

Дело казалось не столь серьезным только на первый взгляд. Попавшись на глаза Богдану, оно вызвало в его разуме целую бурю возмущения. Для него, истового коммуниста, существовало несколько преступлений, которые прощать невозможно. И шулерство на партийных выборах было одним из них. Дело партии, сама задача ее существования были священными. И внутрипартийная демократия – главным инструментом которой как раз и являлись выборы – самой основой, которую ни в коем случае нельзя подвергать сомнению.

Драгомиров взялся за это дело лично, до самого конца надеясь, что все это лишь только недоразумение. Однако проверка доноса подтвердила содержащуюся в нем информацию, и чем дальше Богдан погружался в пучины этого самого ленинградского омута, тем больше чертей он там находил.

С каждым днем выяснялось все больше деталей – и будущий генсек приходил в ужас от творящегося в стенах города-героя непотребства. Так, к примеру, ему стало известно про организацию межобластной оптовой ярмарки в обход Москвы, когда со складов Наркомата торговли СССР попытались реализовать товара на несколько миллиардов рублей. И ладно бы реализовали – но нет, по факту ленинградские руководители не смогли продать свезенное со всей страны продовольствие, что привело к его порче и, соответственно, астрономическому ущербу на четыре миллиарда рублей (не считая непродовольственных товаров), что для недоедающей страны было просто запредельно.

При этом даже в Политбюро вообще не были поставлены в известность о происходящем – извещение о работе ярмарки в ЦК получили тогда, когда "отоваривание" уже шло вовсю! Причем вне фондов – и это в условиях плановой экономики!

На этом этапе Драгомиров уже не мог оставаться безучастным расследователем – речь шла о преступлениях государственного масштаба. Соответственно, в дело вступила госбезопасность.

Дальше – больше. Картина складывалась просто поразительная. В Советском Союзе стремительно формировался ленинградский клан. Пробивающиеся во власть выходцы из Ленинграда тянули за собой знакомых, сослуживцев, земляков, родственников, расставляли их на ключевых и второстепенных партийных (и государственных тоже) постах. Очень часто это делалось вопреки логике – так, один из таких вот "мафиози" поставил руководить оборонным авиазаводом абсолютно некомпетентного человека, ни дня ранее не управлявшего не то что крупным предприятием – но даже и цехом!

На самом деле, именно это, пожалуй, и стало последним гвоздем в крышку гроба группировки. Сталин терпеть не мог кумовства и становления личных интересов и интересов своих друзей выше интересов государства. Жестко и даже жестоко с этим боролся.

Вмешательство вождя, приказавшего Абакумову раскопать всю грязь, что тот сможет найти, поставило в этой истории точку. Госбезопасность находила все новые и новые доказательства, раскручивала все новые и новые ветви "семьи"…

Следствие шло около года и закончилось громким судебным процессом осенью пятидесятого. Участие Драгомирова в собирании неопровержимых фактов, его роль в следствии (само его начало было заслугой будущего генсека) оказались тем трамплином, который швырнул молодого пилота в зенит политического небосклона. Сталин, пригласивший Богдана на свою дачу на празднование Нового Года, в ходе праздника заметил Берии, что был прав. "Нэгодяев находит нэ хуже, чем нэмэцких пилотов". Пешка достигла последней линии и стала ферзем.

Но "ленинградское дело" не только обратило внимание на Богдана как политика в среде элиты советского государства, нет. Оно изменило Драгомирова, показав ему, что даже заслуженный партийный деятель может оказаться самым натуральным преступником.

А еще научило осторожности – Богдан дураком не был и прекрасно понимал, что нажил себе не одного и не двух врагов. "Выскочка" наступил на очень большое количество любимых мозолей, чтобы остаться "чистеньким".

Осторожность его не раз спасала – первая попытка очернения Богдана в глазах вождя была предпринята уже в пятьдесят втором, во время работы Драгомирова над "озеленением", как порою в шутку называли Сталинский план преобразования природы.[3] Но она провалилась – "выскочку" банально недооценили, а в результате как раз и началось то самое, "Булганинское", дело, пришедшее к своему финалу только сейчас, спустя столько времени…

Впрочем, в данный конкретный момент Богдан усиленно пытался сосредоточиться на своей речи. Обычно их он писал себе сам, но сегодня творческие мучения были особенно сильны и буквально требовали от истерзанного мозга позвать кого-нибудь на помощь.

Драгомиров был хорош в импровизации, даже более чем хорош, но всегда предпочитал иметь план. И, желательно, не один. И его выступлений это тоже касалось.

Запуск спутника ожидался буквально через два дня, и генсек пытался представить, что он будет говорить народам Советского Союза и мира. Это большое достижение, которое, если запуск пройдет удачно ("Когда запуск пройдет удачно", — поправил себя Драгомиров), станет символом советского превосходства над капиталистическими державами. Это настолько подходящий повод для пропаганды, что лучше попросту сложно представить.

Но в голове скопилось столько посторонних мыслей, что генсеку казалось, будто по черепу изнутри бьют кузнечными молотами, не давая сосредоточиться и вызывая мигрень.

А все эти американцы. Очередной "квазиналет" – два десятка бомбардировщиков подошли к самой границе воздушного пространства СССР, словно пытаясь спровоцировать пилотов перехватчиков на какие-то действия.

"На кой им это нужно? — Богдан раздраженно отодвинул блокнот с набросками речи и откинулся на спинку стула. — Они что, правда хотят развязать Третью Мировую? Против нас? Это же безумие!"

Безумием было и нападение на СССР Гитлера. Но у того хотя бы не имелось ядерных бомб…

Преимущество американцев в атомном оружии оставалось огромным. И их базы – в Турции, Италии, Японии, Англии – давали бомбардировщикам отличную стартовую площадку, с одной стороны не слишком далекую от территорий Советского Союза, с другой – защищенную.

Да, на европейской земле Советская армия сильнейшая – это бесспорно, "до Гибралтара за две недели" вполне реальный срок. Западная Германия – тот ее осколок, что остался за Союзниками после войны и называвшийся еще "Баварской Германией" – тоже препятствием будет недолго. Преимущество в танках и самолетах на этом ТВД было за СССР. Но что даст это самое "до Гибралтара", если вся земля будет сожжена ядерным огнем? Да и "дойдем до Гибралтара" – тоже, знаете ли, та еще стратегия. Ну дойдем – и что дальше?

А ведь ущерб будет не просто огромен – он будет смертелен. Но зачем это нужно американцам? Они же мыслят в понятиях прибыли – какая им прибыль с того, что Европу фактически сотрут в пыль, обратив в руины свежеотстроенные города? Устранение конкурента? Но СССР пострадает значительно меньше… Да и американцам вполне достанется по шапке.

"Нет, не вариант. Это игра на нервах. Ну ничего, спутник запустим – такую органную партию на их нервишках устроим, что мало не покажется. Главное – не переборщить", — улыбнулся своим мыслям Драгомиров, подходя к окну кремлевского кабинета.

На улице моросил весенний апрельский дождь. Вдалеке уже голубело избавившееся от туч небо, но над Кремлем оно было все еще затянуто серыми облаками.

"Интересно, — генсеку пришло в голову забавное сравнение. — Наш путь, словно это самое небо. Вчера оно было затянуто тяжелыми грозовыми тучами, сегодня – серыми облаками, но вдалеке уже виднеются просветы, которые завтра станут еще больше, а послезавтра мы будем наблюдать чистый безоблачный небосвод".

— Богдан Сергеевич, — голос верного помощника вырвал Драгомирова из плена разбегающихся мыслей. — Товарищ Берия подошел.

— Да, Юрий Григорьевич, спасибо, пусть заходит.

Вошедший в кабинет человек выглядел изможденным. Будучи одним из самых влиятельных людей в стране (многие вполне себе обоснованно считали его едва ли не серым кардиналом Кремля), Лаврентий Павлович Берия работал на износ, пытаясь успеть сделать как можно больше перед смертью. Тяжелая болезнь только добавила ему жесткости, сделав абсолютно нетерпимым к разгильдяйству, халатности и лени.

Но сейчас человек, решивший ВСЕ поставленные перед ним высшим руководством задачи – ракетный, атомный и другие проекты – попросту устал. Драгомиров боялся себе признаваться, что страшится того дня, когда "товарища Берии" не станет. Не потому, что опасался за свою власть, в немалой степени зиждившуюся на поддержке наркома внутренних дел – на данный момент Богдан уже вполне укрепился в Кремле – но потому, что без советов, опыта и знаний старого большевика управлять огромным государством будет значительно труднее. Возрастет опасность серьезно ошибиться – и такое, вполне естественно, нравиться не могло.

Берия, зайдя в кабинет, протянул Драгомирову руку и устало расположился в кресле. На несколько секунд закрыл глаза, собираясь с мыслями. Глубоко вздохнул и произнес:

— Надо что-то решать, Богдан.

Называть генсека по имени вообще могли только два человека – бывший авиамеханик Степан, прошедший с ним всю войну, и Лаврентий Берия. И оба позволяли себе это только наедине.

— Мы должны определить приоритеты. Сегодня. Не завтра, не послезавтра. Сегодня, сейчас, — нарком покачал головой и бросил взгляд на молодого лидера Советского государства. — Пора.

"Господи, какой же он еще молодой, — Берия грустно усмехнулся своим мыслям. — Заматерел за последние годы, конечно. Седина в волосах появилась. Но еще пацан ведь. Пусть умный, пусть хитрый, пусть войну прошел от первого до последнего дня, пусть всей душой болеет за наше дело, но ведь в политике – пацан. Вся грудь в наградах – и каждая заслужена потом и кровью – но…"

Закончить внутренний монолог нарком не успел. Драгомиров стоявший у окна повернулся и негромко сказал:

— Я уже решил, как мы их похороним.

И сталь, прозвеневшая в его словах, буквально заставила Берию поверить.

Этот металл порою напоминал наркому о Хозяине, во вкрадчивом голосе которого тоже порою слышалось обещание серьезных неприятностей.

Драгомиров смотрел на избавляющееся от серых туч небо, на бегущие по голубым просветам облака и размеренно говорил, роняя слова в воздух кремлевского кабинета.

— Военное противостояние нам не выиграть. Победа – даже если она случится – будет пирровой. Американцы, как мне кажется, это тоже понимают. Но сейчас они сильнее, у них больше бомб и бомбардировщиков – поэтому они постоянно пытаются нас спровоцировать. Эти их псевдоналеты, учения в Европе, стычки в Иране… Они пытаются заставить нас бояться. И тратить на оружие все больше и больше, до тех пор, пока наша экономика не рухнет.

— Оборона – важное дело, — осторожно заметил Берия, пытающийся понять, к чему клонит генсек.

— Безусловно. Но мощь экономики – еще важнее. Сейчас американцы и их шавки сильнее нас именно в ней, — Богдан сел за стол и помассировал виски.

— Мы и в этом их догоняем. У нас пятнадцать процентов рост за прошлый год, — нарком все никак не мог сообразить, что именно хочет сказать Драгомиров.

— Это сейчас. Но если мы не будем ничего делать, они адаптируются. Дадут побольше подачек своим рабочим и ученым, придумают, как именно социальные условия сделать более приемлемыми. Они их купят – как это сделал Гитлер – или придумают что-нибудь еще. И при этом будут активно пытаться уничтожить нас.

— Скоро это будет уже невозможно, — улыбнулся Берия. — Их ракетный проект отстает на несколько лет. Немецкие разработки серьезно нас подстегнули, а американцы не получили вообще ничего. Только третьестепенных инженеров. На днях мы запустим спутник – и весь мир увидит, что Советский Союз сильнее в науке.

— Да, еще несколько лет – и наши ракеты смогут достигнуть американских городов. В больших количествах. — Драгомиров хмыкнул и снова встал. — Но я говорил не про военное уничтожение. Они слишком нас боятся, чтобы лезть в прямой конфликт. Они не рискнули. Ни в Корее, ни в Иране. А когда мы сделаем следующий шаг, насытив войска баллистическими ракетами, их одна мысль о военном решении "проблемы красной угрозы", — генсек передразнил сенатора Маккарти, разжигающего в США ненависть к СССР и ведущего самую настоящую "охоту на ведьм", — будет приводить в ужас и казаться идиотизмом.

Драгомиров сделал паузу. Берия, тяжело вздохнув, выбрался из кресла и подошел к небольшому столику с самоваром и бутербродами. Налил себе чаю и с сомнением посмотрел на сахарницу.

— Мед советую, Лаврентий Павлович. Очень хороший, — помог наркому с выбором Богдан.

— Ракеты не гарантируют нам мира, Богдан, — Берия, решивший последовать совету младшего товарища и аккуратно кладущий в чашку мед серебряной ложечкой, пожал плечами. — И ты должен это понимать не хуже меня. Ракеты просто поднимут ставки.

— Возможно. Но американцы не самоубийцы, Лаврентий Павлович. Когда они будут знать, что атака на нас приведет к практически мгновенному уничтожению сотни-другой их собственных городов, им поневоле придется отказаться от планов прямой атаки. Что не отменяет непрямых методов.

— Корея, — понимающе кивнул нарком.

— И Иран, — добавил Драгомиров. — Они будут использовать своих шавок, чтобы добраться до наших друзей. Старая добрая борьба за сферы влияния. "Большая игра", так, вроде бы?

— И наш ответ?

— Нападать, гнуть свою линию и ни в коем случае не останавливаться. Мы удержали Северный Иран и победили в Корее. Нашу стратегию мы направим на Восток. И Африку.

— Не Европа? — Берия оторвался от чашки с ароматным чаем и удивленно посмотрел на генсека.

— Нет. Не Европа.

— Можно узнать, почему именно такой выбор?

— В Европе ничего нет. Ни ресурсов, ни пространства. И там всем заправляют американцы. Пробиться через "занавес", — Драгомиров снова добавил в голос сарказма, — чрезвычайно сложно. И зачем? Ради чего? Ради ненавидящих нас людей с промытыми до последней извилины мозгами?

Генсек сжал пальцы в кулак и выдохнул. Прошелся по кабинету. Подошел к огромной карте мира на стене и стукнул по Европе.

— Нет, Лаврентий Павлович. Мы пойдем другим путем, — увидев, что Берия заинтересованно поднял голову, Богдан продолжил:

— Капитализм зиждется на рынках сбыта. Все войны по большей части им нужны именно ради них. И именно этого мы и будем лишать американцев и Западную Европу. Рынков.

Мы перекроем им путь в Африку и Азию. Затем примемся за Южную Америку. Рано или поздно имеющиеся у капиталистов рынки свой потенциал развития исчерпают. Им потребуется экспансия… И чем меньше мы оставим им мест для таковой, тем быстрее их экономика умрет. То, что надо.

И после этого все, что нам потребуется сделать – это дождаться кризиса, каковые при капитализме случаются на регулярной основе, и толкнуть посильнее. И все. Когда деньги на подачки их населению закончатся, волей-неволей люди поймут, что мы – эффективнее.

Но для этого нам придется постараться. Действительно быть эффективнее. Обозначить успех нашего "Советского проекта". Через два дня, Лаврентий Павлович, когда мы запустим спутник, первый сделанный руками человека объект в космическом пространстве, начнется первая фаза.

Учитывая отставание американцев, мы опередим их и в запуске в космос животного, и в запуске человека. Это сделает нас в глазах всего мира лидерами. И пусть даже экономически мы сейчас слабее – вы не хуже меня знаете силу убеждения.

Затем, когда люди – не только советские, но и в остальном мире – поймут, что Советский Союз гораздо более чем кто-либо другой достоин быть лидером, американцы начнут падение в пропасть. И едва наш уровень жизни сравняется, а затем и превзойдет то, что есть и будет у них – проигрыш капитализма станет практически неизбежен.

Богдан замолчал и вновь подошел к окну. Прислонился лбом к прохладному стеклу.

Нарком внимательно слушал своего подопечного. Пусть Богдан лидер Советского Союза – и лидер настоящий, не марионетка в чужих руках – Берия все равно считал его кем-то вроде своего ученика. В конце концов, когда старик умирал, он попросил Лаврентия присмотреть за преемником, чтобы тот не наделал глупостей.

Сталин не дожил до космического триумфа СССР всего-то год, умерев весной пятьдесят пятого. Под конец он сильно сдал, что и неудивительно – при нем страна поднялась не то что с колен, а из нокаута, за период его правления став одним из сильнейших и богатейших государств планеты. И все это время вождь работал на износ. Были у него грандиозные успехи, были, конечно, провалы и ошибки, была лишняя кровь – в конце концов, не ошибается тот, кто ничего не делает. Но его достижения превзошли все, что когда-либо делалось на планете Земля. И казалось несправедливым, что Иосиф Виссарионович не дожил до первых космических успехов так мало, всего каких-то одиннадцать месяцев.

Но его заслуги в любом случае не будут забыты. Уж об этом Драгомиров позаботится.

— Подведем итог, — Богдан повернулся к наркому. — Наша стратегия во внешней политике будет направлена на Восток. Станем максимально работать над увеличением нашего влияния в Азии и Африке. Для этого используем все средства – военные, политические, экономические.

Первый этап начнется через два дня, когда мы запустим Спутник-1. Второй – после запуска в космос человека. Третий – когда наша экономика вырастет до размеров американской.

Для обеспечения безопасности Советского Союза ставку сделаем на межконтинентальные баллистические ракеты с ядерными боеголовками и на подрывные действия в обществах капиталистических держав. Вот и весь наш план.

Берия молча смотрел на отрывисто бросающего краткие, четко выверенные фразы генерального секретаря Коммунистической Партии Советского Союза. На человека, принявшего на свои плечи груз ответственности за десятки, сотни миллионов людей. На человека, становящегося лидером все большей величины. На человека, способного привести СССР и весь мир к коммунизму.

Возражать нарком не стал.

Глава 4

На маленькой чистой кухне одного из бесчисленных московских домов за накрытым белой скатертью столом сидели два человека, наслаждающихся отличным обедом и отмечающих небольшой личный праздник – одному из них присвоили очередное звание. Бубнящее радио, стоящее на холодильнике, постоянно вызывало потоки комментариев от обоих.

— И к другим новостям. Генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Совета Народных Комиссаров товарищ Драгомиров заявил, что полеты американских самолетов в воздушном пространстве СССР – это возмутительное нарушение норм международного права и очевидное провоцирование конфликта. Кроме того, он также сообщил, что Советский Союз более не потерпит подобного попрания своих границ и, при попытке повторения, будет сбивать нарушителей без предупреждения. Американская сторона как обычно никак не прокомментировала это заявление советского лидера. Председатель Коммунистической Партии Китайской Народной Республики товарищ Мао Цзэдун объявил о поддержке подобной позиции СССР, также сообщив и о регулярном нарушении воздушных границ КНР.

— Совсем оборзели, — свежеиспеченный капитан НКГБ с осуждением покачал головой. — Лезут и лезут, лезут и лезут.

— Ага, — его сосед по столу, также носящий на плечах погоны капитана, но армеец, на секунду отвлекся от разливания коньяка по рюмкам. — Гитлер такой же был. И что? Ему задницу надрали, они тоже, что ли, хотят?

— Вот-вот, — отмечавшие новые звездочки друзья звякнули емкостями с алкоголем и с абсолютной синхронностью их опустошили.

Два товарища росли вместе и были не разлей вода с самого детства. Оба потеряли на войне родителей и были усыновлены вернувшимся с фронта немолодым старшиной, увидевшим в двух сорванцах своих погибших под немецкими бомбами сыновей. Отец из него получился строгим, возможно, даже чересчур, но оба пацана его искренне любили и сейчас жалели, что тот не дожил до сегодняшнего праздника.

— Новости спорта. Киевское "Динамо" сыграло вничью с московским "Спартаком", продолжив серию беспроигрышных матчей. Главный тренер спартаковцев заметил, что, несмотря на дождь, серьезных недочетов в игре его подопечных не было, но…

— Леш, выключи радио, — старший из друзей, капитан "со стажем", кивнул на приемник.

Алексей, уже протянувший руку к выключателю вдруг замер, а затем наоборот сделал погромче.

— Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем сообщение ТАСС… — знаменитый голос Левитана завораживал. — В результате большой напряженной работы научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро создан первый в мире искусственный спутник Земли. Сегодня, двенадцатого апреля тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, в СССР произведен успешный запуск первого спутника. По предварительным данным, ракета-носитель сообщила спутнику необходимую орбитальную скорость около восьми тысяч метров в секунду. В настоящее время спутник описывает эллиптические траектории вокруг Земли, и его полет можно наблюдать в лучах восходящего и заходящего Солнца при помощи простейших оптических инструментов… Спутник имеет форму шара диаметром пятьдесят восемь сантиметров и вес восемьдесят три килограмма шестьсот граммов.

Это выдающийся успех советского народа, за которым может наблюдать вся наша планета. Успешным запуском первого созданного человеком спутника Земли вносится крупнейший вклад в сокровищницу мировой науки и культуры. Научный эксперимент, осуществляемый на такой большой высоте, имеет громадное значение для познания свойств космического пространства и изучения Земли, как планеты нашей солнечной системы. Яркой звездой несется сквозь космическое пространство детище советских конструкторов и ученых, передавая радиосигнал, позволяющий его услышать.

Простое "бип-бип-бип" оба товарища слушали, как какую-нибудь невероятно прекрасную оперу.

— Это что же, — пробормотал Василий, — мы теперь в космосе? Первые? Это… это мощно!

— Подожди! То есть если наша ракета может вывести на орбиту спутник, то это получается, что она может и того, бомбу на территорию Штатов закинуть? — молодой капитан неверяще потряс головой. — То есть мы их в любой момент можем достать?

— Мать моя женщина! Вот это мы дали! Мы! Первые! В космосе! Фантастика! Да я поверить не могу! — друзья друг друга не слышали, ошарашенные новостью.

— Это слышишь? Как будто музыка, а? — Алексей постучал по радио, продолжающем пищать сигналом первого спутника.

— У меня есть предложение. Сначала тост. За спутник! А потом – идем на всю ночь гулять! Или… как думаешь, может, на Красную площадь рванем, вдруг там митинг будет?

Возражений не последовало.

Мгновения прошлого. Москва, ноябрь 1940-го года.

Владимир Кириакович Триандафиллов был доволен. Ему удалось настоять на правильном решении, защитив точку зрения перед Сталиным. Удалось убедить вождя в том, что лучше иметь полностью боеготовые мехкорпуса и танковые бригады сегодня, пусть и в меньшем количестве, чем готовые "когда-нибудь".

К январю закончится комплектование девяти утвержденных в июле корпусов, и можно будет серьезно подходить к существующим пока в непонятном виде бригадным подразделениям. Маловато, конечно, но даже и Ленин говорил, что "лучше меньше, да лучше".

Хорошо хоть, что новый легкий танк пошел в войска более-менее массово, а скоро пойдет и "универсал", как любит называть Т-42 Иосиф Виссарионович. И многочисленное старье, тысячами ржавеющее в войсках – вроде тех же "двадцать шестых" – наконец послужит правильной задаче. Удалось выбить разрешение на массовое применение в боевой учебе. Ресурс маленький? Техника изношена? Ну так и ладно – прежде чем резать танки на металл, поучим на них водителей, командиров да наводчиков.

И пусть пришлось согласиться на поддержку идей Буденного и добавить в свои планы сохранение кавалерийских дивизий – но зато и старый маршал не подвел, рискнул, так сказать, авторитетом, помогая отстаивать задумку главы Генерального Штаба.

"Да, мощная у нас страна, — Триандафиллов устало улыбнулся своим мыслям. — Еще и сорока семи не стукнуло, а уже в генштабе главным стал. А кем бы был при царе? Страшно подумать…"

Невольно вспомнилось, как отстаивал точку зрения брата, предложившего еще в начале тридцатых создать гвардию. А что – отличная идея. Угроза военного переворота таким вот ходом сразу и нивелировалась. Хотя бы потому, что в создаваемые элитные части набирали людей точечно. Тех, кто был верен вождю, и выходцев из самых-самых низов, которые ему обязаны всем. И старых военспецов, которым вполне однозначно грозила чистка, если Сталина свергнут. Еще бы, "нелояльные" же…

И брат действительно оказался прав. Учитывая, что гвардейцы просто обязаны превосходить линейные части – собственно, для того и создавались – РККА получила несколько высокомобильных, механизированных и прекрасно обученных подразделений. Подразделений, способных серьезно повлиять на ход стремительно надвигающейся войны.

Да и сейчас – финская кампания показала, сколько проблем у линейных войск. Насколько плохо в быстро растущей армии обстоят дела с командным составом. И гвардия, за лето в три потока прогнавшая чуть ли не всех командиров РККА из обычных частей, устроив им серьезный курс переподготовки, оказалась весьма кстати. Как это скажется позднее – тот еще вопрос. Но вреда не будет, это точно.

Гениальный стратег, еще и не подозревающий о той выдающейся роли, что ему предстоит сыграть в самой страшной войне в истории человечества, только что выиграл одну из определяющих битв наступающей бойни – и даже этого не осознавал.

* * *

Богдан поправил фуражку и подтянул галстук. Толпа на площади росла небывалыми темпами – последний раз такое было осенью сорок четвертого, в день Победы. По крайней мере, именно так говорил ему верный секретарь, в те дни здесь присутствовавший.

Посмотрелся в зеркало последний раз. Темно-зеленая, почти черная форма. Галстук аналогичного цвета, очень неплохо выглядящий на бежевой рубашке. Звезды Героя Советского Союза – и только они, никаких других наград. Тяжелый взгляд темно-зеленых глаз из-под черных как смоль бровей. Шрам, тянущийся от правого виска к уху – подарок "мессера".

— Давай, полковник. Врежь им, — несмотря на то, что полковником Богдан перестал быть еще в сорок пятом, получив свое первое генеральское звание, он до сих пор называл себя именно так. Последнее звание, заслуженное на поле боя, а не в тиши московских кабинетов.

Запуск Спутника произвел эффект рванувшей термоядерной бомбы. И не простой – а сродни тому чудовищу, что изготовлялось советскими физиками в глубоком секрете. Боеприпас на сотню миллионов тонн тротилового эквивалента.

Драгомиров улыбнулся. Ему уже сообщили о бесчисленных просьбах послов об аудиенции. Поздравительные телеграммы текли рекой со всех континентов.

Еще одной греющей мыслью было то, что американцы оказались к такому повороту событий совершенно не готовы. Советский проект обогнал их на довольно приличный срок. Судя по данным разведки, сборка их "изделия" еще даже не началась. Более того, их проект вообще был еще в зачаточном состоянии, и сейчас янки растерянно молчали.

К моменту, когда США запустят свой спутник, СССР должен будет уже готовиться к полету в космос человека. И если в данный момент престиж Советского Союза, и без того находящийся на приличном уровне, растет огромными темпами, то еще несколько запусков этот процесс только подстегнут, не давая НАТОвцам – и самое главное, американцам – спокойно вздохнуть. Рост влияния советского государства резко ускорится.

Уже сейчас, менее суток спустя после запуска, Богдан понял, насколько правильным было решение не дожидаться окончательного варианта "Спутника-1" с полным комплектом исследовательской аппаратуры. Ведь тогда бы проект пришлось отложить минимум до лета, а, вполне возможно, что и до осени. А если что-нибудь пошло не так, то вполне возможно, что пуск состоялся бы вообще через год. И тогда, поднапрягшись, американцы вскоре после этого могли оказаться в состоянии запустить свое "изделие". Победа вышла бы смазанной, по очкам.

Генеральный секретарь любил победы нокаутом.

Мгновения прошлого. Белоруссия, август 1941-го года.

— Драгомиров!

Небритый пилот с красными от недосыпа глазами, жующий макароны, поднял взгляд на командира.

— Да, товарищ полковник.

— Сейчас все, что у нас есть, пойдет на штурмовку немецких колонн. Рокоссовскому нужна помощь.

— Когда вылетаем?

— Как только, так сразу. То есть сейчас. Имей в виду – на прикрытии пойдешь. В "каруселях" ты у нас самый опытный. Так что на тебя одна надежда.

— Сколько еще в прикрытии?

— Ты, Егоров и тройка Ванина, — комполка развел руками. — Остальные наши пойдут с нагрузкой, вместе с "Илами". Я уже говорил – там пацаны сплошные. Их сам поведу. Но без тебя – легкая пожива для фашистов. А прикрыть надо хоть кровь из носу!

— Прикроем, товарищ полковник. Прикроем. Справимся. Только Степана попрошу пушку проверить. Задержки идут.

Богдан вылез из-за стола и направился к ставшему родным И-17. Кивнул механику, немолодому мужику из села под Киевом. Сказал про пушку. Залез в кабину. Расслабился. Затем достал последнее письмо от матери…

Глаза привычно выхватили страшную строчку: "Таня погибла". Где-то внутри шевельнулась ярость. К письму добавилась извлеченная из нагрудного кармана фотография. Гнев разгорелся сильнее.

— Вы все умрете, ублюдки. Все сдохнете. Разорву, уничтожу, убью, растопчу, — губы шептали ставшие страшной мантрой слова, пока руки выполняли привычные действия. Где-то внутри полыхал пожар – и скоро он должен был кого-то обжечь. И урчание набирающего обороты двигателя буквально кричало о том, что сегодня кому-то не поздоровится.

* * *

Толпа на площади взволнованно зашевелилась, увидев на трибуне своего молодого лидера. Зашевелилась, загомонила – и замерла, практически мгновенно повиновавшись простому жесту бывшего пилота.

Драгомиров окинул собравшихся людей долгим внимательным взглядом. Посмотрел на безоблачное, синее небо, где в вышине величественно проплывала какая-то птица. Посмотрел на листок с речью. Покачал головой и, свернув, убрал в карман. Затем закрыл глаза, глубоко вздохнул и, наклонившись к микрофонам, выдохнул только одно слово:

— Ура!

И Красная площадь взорвалась. Люди, пришедшие и приехавшие сюда со всей Москвы, из Подмосковья и даже из других городов – они все безумно радовались своему успеху. Это было счастье, эйфория и кристальная, чистая радость. Радость и гордость за один из величайших успехов, которых можно было бы достичь вчера еще крестьянской стране.

— Братья и сестры, — эти слова, сказанные Драгомировым не так уж и громко, вернули на площадь тишину быстрее, чем казалось возможным. Еще бы – именно с этих слов начал свое обращение Сталин, когда нацистские орды поглощали советскую землю километр за километром.

— Товарищи. Друзья. Сограждане. Сегодня мы начали новый этап в нашей жизни, открыли новую страницу в истории строительства коммунизма. Страницу, которую мы открыли первыми в человеческой истории. Сегодня впервые в космическом пространстве оказался предмет, сделанный руками людей, — человек на трибуне сделал паузу и с улыбкой добавил:

— Советских людей.

Берия, стоящий на трибуне чуть позади генсека, внимательно наблюдал за лицами людей на площади. И то, что он там видел, его радовало. И пугало. Очень пугало.

Эти люди внимали Драгомирову с какой-то дикой жадностью, словно им хотелось его слушать еще и еще, словно он был для них светом в конце темного тоннеля, единственной радостью в жизни и единственным, кого следовало слушать вообще. В их глазах горел… пожалуй, не фанатизм, нет – но что-то очень это напоминающее.

Именно с такими глазами люди тысячами умирали за свою землю, с таким фанатизмом работали в условиях, которые любой человек назовет невозможными. Выносили четырнадцатичасовые смены на заводах, стремясь дать фронту лишний патрон или снаряд, и будучи при этом голодными – потому что на хлебной Украине шли страшные сражения, сжигающие поля сотнями тысяч гектаров. Или, по пояс в ледяной воде, собирали в поле колоски – чтобы не дать тем самым рабочим умереть от голода.

И сейчас нарком видел в глазах людей этот священный огонь правды, огонь идеалов и уверенности в себе и правоте своего дела. И пугало то, что для них, для этих людей в данный момент только один человек определял истину. Человек, что стоял сейчас на трибуне и говорил.

— Каждый из нас – я подчеркиваю, каждый! — внес свой вклад в этот успех. Колхозник, вырастивший на поле хлеб, учитель, дающий детям представление о мире, водитель, отвезший зерно на фабрику или бетон на стройплощадку. Инженер, спроектировавший узел ракеты – или трактора, или самолета, или станка. Рабочий, сделавший на станке деталь. Ученый, открывающий все новые законы природы и новые ее закономерности. Солдат и командир, охраняющие мирный труд советских людей. Железнодорожник или пилот, связывающий нашу огромную страну воедино. Другие люди, делающие свою работу на своих местах – вы все, каждый из вас внес в этот успех свой вклад. Мы сделали это все вместе, идя дорогой, что прочертил нам Ленин и построил Сталин. Мы сделали это, разгромив фашистские орды и победив голод. Мы сделали это, самоотверженно трудясь во благо родной земли. Любя своих близких. Зная, для чего мы все это делаем. И помня о тех, кто не дожил до этого триумфа, положив свою жизнь на алтарь свободы, — генеральный секретарь снял фуражку и, прижав ее к груди, склонил голову. Несколько секунд помолчал. Поднял глаза и коротко, одной фразой бросил на бескрайние просторы Красной площади:

— И я хочу сказать вам за это спасибо.

За людьми на площади наблюдал не только Берия. Два человека, стоявшие довольно далеко друг от друга и не так уж и давно встречавшиеся на даче одного из них, тоже были очень внимательны. И они видели кое-что еще. Они видели – и слышали – тишину.

Тишина. Абсолютная тишина на площади, разрезаемая только лишь шумом ветра и четкими фразами генерального секретаря давила торжественностью, давила радостью, давила вниманием. Тишина, в которой не плакали даже маленькие дети, что казалось невозможным. Не в такой толпе.

Ветер, прохладный весенний ветер, резким порывом взъерошив непослушные волосы Драгомирова, утих так же внезапно, как и появился. Казалось, сама природа прислушивается к словам молодого лидера молодой державы с древней историей.

— Мы достигли огромного успеха. Не только в космосе, где мы сделали первый, очень важный, но далеко не последний шаг. Мы достигли огромных успехов в строительстве нашей жизни вообще, в целом.

Но расслабляться нельзя. Нельзя впадать в шапкозакидательские настроения, нельзя считать, что победа коммунизма близка. Ибо это – не так. Надо помнить, что головокружение от успехов ни к чему хорошему не приводит.

Капитализм гибок и живуч. Этой системе уже не одно столетие. И сейчас, в полной мере осознав опасность, исходящую от нас – опасность не военную, но идеологическую – эта система бросит все силы на выживание. Большие силы. Очень большие. И они будут направлены против нас. Потому, что мы – другие. Совсем.

"Классовая борьба будет усиливаться" – мы все должны помнить эти слова. Военными методами нас не сломить, ибо теперь Советское государство может в считанные часы нанести любому врагу огромный, смертельный ущерб. А потому капиталистические страны бросят всю свою мощь на весы идеологии. Так же, как и Гитлер в свое время, буржуазные правительства подачками купят свой рабочий класс и свою интеллигенцию, дадут им видимость еще большей свободы, на деле постепенно отбирая последние рычаги управления государством. Они попытаются представить нас злом, исчадиями ада и будут запугивать свои собственные народы, запугивать для того, чтобы объединить их против нас.

И Берия, и другие присутствующие на трибуне удивленно уставились в спину Драгомирову. Тот добавлял все больше эмоций, все больше повышал голос – и все больше заводил толпу. И эта энергетика – грозная, яростная и невероятно мощная – она захватывала всех.

— Вы увидите, какова будет их реакция на запуск "Спутника-1" и его собратьев. Это великое научное достижение, направленное в первую очередь на мирные цели, уже сейчас выставляется в США чуть ли не актом агрессии!

Да, у нас есть межконтинентальные баллистические ракеты, способные доставить ядерные боеприпасы на территорию США. Но это грозное оружие в нашем распоряжение уже не один год и далеко не в единственном экземпляре. И многие стартовые позиции были неоднократно замечены самолетами-разведчиками НАТО, нагло и регулярно нарушавшими ранее наши воздушные границы. А значит, буржуазные правительства знают о том, что Советский Союз не беззащитен и способен адекватно ответить на любые угрозы.

Но почему же именно "Спутник-1" становится тем самым фактором, спускающим с цепи собак капиталистической пропаганды? Ответ на этот вопрос прост, — Богдан сделал паузу, снова вздохнул и буквально рявкнул:

— Все во имя человека! Все для блага человека! — вот наша высшая цель. Космические полеты советских людей знаменуют собой непреклонную волю, непреклонное стремление всего советского народа к прочному миру на всей земле. Наши достижения в исследовании космоса мы ставим на службу миру, научному прогрессу, на благо всех людей нашей планеты!

Это зримый успех советской науки, видимый всему миру показатель мощи нашей политической и экономической системы. Ведь достаточно только задуматься, чего наша страна, идя путем Ленина-Сталина, достигла за какие-то ничтожные по историческим меркам сроки – меньше чем за полвека!

Вы помните, как мы жили еще двадцать, тридцать лет назад. Вы – или ваши родители – помните, что еще пятьдесят лет назад наша страна была безграмотной почти поголовно! Голод был непременным спутником подавляющего – я подчеркиваю – подавляющего большинства населения. Промышленность уступала большинству развитых стран Европы и тем же США. Нищетой – именно нищетой – наша земля была буквально пропитана.

И вот, всего каких-то сорок лет спустя, после разрушительных войн и неисчислимых потерь, Советский Союз достиг невообразимых высот. Мы – первая страна, создавшая искусственный спутник Земли!

Да, в экономике мы пока не первые – американцы сильнее, и, следует признать, намного сильнее. Но мы сокращаем разрыв, и сокращаем его стремительно, вы видите это сами.

Да, у нас есть проблемы – и об этом нельзя молчать. У нас их полно, есть недостатки, недоработки. Их надо вытаскивать на свет и исправлять, работать над ними, решать. И мы делаем это, делаем постоянно. И видим результаты. Наш напряженный труд привел к тому, что, как говорил товарищ Сталин, жить стало лучше, жить стало веселей.

Вы все видите строящиеся заводы и фабрики, дороги и мосты, дома и школы, парки и стадионы, больницы и многое, многое другое. Все это видит и остальной мир. Он видит, как советский народ – свободный народ свободной страны – не грабя колонии или своих соседей, живет хоть и небогато, но достойно, каждый день улучшая свое существование. Люди всего мира видят, как свободный труд рождает вещи, еще недавно казавшиеся фантастикой. Они видят, как мы рвемся в космос, строим огромные ледоколы, снижаем цены на продукты питания. Они смотрят в наше будущее и видят там сильных, умных, свободных людей, живущих в гармонии друг с другом и природой. Они видят народ, который за несколько десятилетий прошел путь, который другие проходили столетиями. Они видят, что мы не грозим своими успехами, не пользуемся ими, как оружием, но протягиваем руку дружбы и помощи. Они видят ВАС! — Драгомиров практически проорал последнее слово, показав рукой в толпу. И люди уже больше не молчали, но гомонили, и с каждой минутой этот гомон становился все сильнее и сильнее, сливаясь в грозный рокот штормового прибоя.

— И мы не одни в своем поиске, не одни на этой дороге. С нами Венгрия, Чехия, Словакия, Югославия, Болгария, Румыния, Польша, Монголия, Корея, Германия, многие другие страны.

Все они прошли разное расстояние – кто-то, как Корея, только-только вступил на эту дорогу, кто-то, как Монголия, уже идет по ней какое-то время. И мы будем помогать им избегать ошибок, которые сделали сами.

И именно это пугает капиталистический мир до ужаса. Он боится нашего братства, нашей взаимопомощи, наших успехов. Он боится, что его собственный пролетариат, его собственный народ осознает правду. Правду о том, что несвободен, о том, что его используют и эксплуатируют, о том, что можно жить по-другому.

А потому буржуазные страны бросят на наше уничтожение все силы. Они попытаются очернить нас перед лицом мирового сообщества, перед странами, еще только решающими, по какому пути следует идти. Нас будут выставлять угнетателями и поработителями, будут устраивать провокации, будут оскорблять и высмеивать.

Они попытаются воздействовать и на наш народ. Будут тянуть свои руки к нашей молодежи, изо всех сил будут стараться разложить моральные устои нашего общества. Будут лгать, лицемерить, улыбаться в лицо и бить в спину, будут изворачиваться всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

У них еще есть время, ибо наша страна тоже еще пока только в начале пути. Как говорят в Китае, путь в тысячу ли начинается с одного шага. Первый шаг мы сделали уже давно. Даже больше – мы сделали уже много, очень много шагов. И мы пройдем этот путь до конца. Пройдем его все вместе. И когда это произойдет, а, скорее всего, даже и задолго до этого, капитализм рухнет сам собой.

Я не знаю, сколько нам потребуется на это времени. Может быть, тридцать лет, может быть, сто, а может быть, и вся тысяча. Но я верю в нас, верю в советский народ, верю в дело коммунистической партии, верю в то, что мы рано или поздно добьемся своего.

Слава нашему народу – народу-творцу, народу-победителю, пролагающему под руководством Коммунистической партии путь к светлому будущему всего человечества – коммунизму! Ура!

— У-УР-Р-Р-РА-А-А-А! — площадь ответила своему лидеру. Ответила во всю мощь легких огромной многотысячной толпы людей, что пришли на нее в день триумфа.

Богдан улыбнулся, наклонился к микрофону и еще раз крикнул:

— УРА!

— УР-Р-РА-А-А-А!!! — толпа пришла в неистовство.

Но Драгомиров, казалось, ее не слышал. Он покачал головой, словно был недоволен.

— Я хочу, чтобы они услышали вас, чтобы вас услышал весь мир. Услышал всю вашу радость, вашу гордость, все ваше счастье! Я хочу, чтобы вся планета видела единение советских людей, их братство, их силу, их мощь! УРА!

И ответ советского народа услышал весь мир.

* * *

— Боюсь, Иран нам в достаточной степени не раскачать, — расположившийся в кресле мужчина был буквально затянут в дорогущий костюм синего цвета, прекрасно гармонирующего со светлой обивкой мебели.

— Перестаньте, Джозеф, — директор Центрального Разведывательного Управления раздраженно махнул рукой. — Что за уныние? Да, из-за этого дурацкого запуска наши позиции слегка пошатнулись, но превратить в костер как минимум Тегеран мы сможем. Вы же сами мне об этом докладывали.

Один из лучших американских специалистов по Востоку, этнический поляк Джозеф Стражински посмотрел на своего начальника с таким выражением лица, с каким обычно смотрят на таракана, обнаруженного на кухонном столе.

— Сэр, со всем уважением… чего мы этим добьемся? Даже если нам получится взорвать ситуацию в столице Северного Ирана, у бунтовщиков не будет и шанса. Опять-таки, даже если предположить, что местные вооруженные силы перейдут на нашу… их сторону, — оговорился аналитик, — Советы раздавят сопротивление быстрее, чем кто-нибудь успеет пикнуть. Еще и нас выставят на посмешище.

Собирающиеся за окном тучи, становящиеся с каждой минутой все темнее и темнее, добавили словам определенной мрачности.

— Ну почему же? Как минимум – заявим, что давящие демократию русские не останавливаются и перед применением силы на оккупированных территориях. Реноме это им подпортит и отвлечет мир от их успеха в космосе, — директор ЦРУ усмехнулся. — А то, что они заявят, будто это мы во всем виноваты… это просто слова, ничего больше. А во всех газетах будут фотографии советских танков и солдат на фоне горящих зданий столицы независимого государства. Вылитые оккупанты.

Джозеф вздохнул и спокойным голосом попытался объяснить свою позицию:

— Сэр. Все, чего мы этим добьемся – это кратковременного отвлечения мирового сообщества от успеха русских и слегка подпортим их репутацию. А вот что мы потеряем? — аналитик поднял свою тушу из кресла и, переваливаясь, словно медведь, направился к минибару. — Во-первых, шансы на переход Северного Ирана в наше распоряжение и его слияние с Южным – или даже хотя бы становление его нейтральным – исчезают. Почему? Да потому, что с таким трудом подготовленная организация подпольщиков будет уничтожена. Полностью, — агент спокойно разлил по рюмкам скотч и, протянув одну из них начальнику, залпом осушил вторую. Наполнил ее еще раз и продолжил: – А во-вторых, провал этой операции несет угрозу срыва нашего европейского проекта. Согласитесь, он слишком важен, чтобы вот так просто им рисковать.

Директор несогласно мотнул головой:

— Джозеф, я давно вас знаю, как прекрасного специалиста. Но нам нужен успех, хоть какой-нибудь и прямо сейчас! Восстание в Тегеране должно было произойти еще в апреле!

Стражински промолчал, никак не прокомментировав это заявление своего начальства.

— Вы можете сделать эту работу?

— Я сделаю все, что смогу. Но сделаю по-своему. И прошу понять, что подождать все же придется. Необходимо максимально снизить риски для Европы.

— Стражински, еще раз…

— Сэр! — не дал договорить директору аналитик. — Или так, или я умываю руки. Я не собираюсь быть ответственным за провал важнейшей операции только потому, что не отстаивал своего мнения. Если вы считаете, что я не прав, то смело можете мне об этом сказать, и мое заявление будет на вашем столе уже к вечеру. Можете думать, что хотите, но русские – слишком опасные враги, чтобы разбрасываться ресурсами, агентами и разведывательной информацией.

— Именно! — хозяин кабинета вдруг вспылил. — Эти гребаные коммунисты чертовски опасны, и с каждым днем ситуация становится только хуже! А вы предлагаете что? Выжидать? Чего, простите? Пока они нас догонят и перегонят? Да еще играете в эти свои детские игры из серии "если вам не нравится – увольняйте"?! Да как вы смеете?! — от возмущения мужчина буквально задохнулся. Затем, сделав глубокий вдох и с громким стуком поставив на столик рюмку с недопитым скотчем, рявкнул:

— Вы слишком много о себе возомнили, агент Стражински! Сегодня, когда Америка наблюдает за становлением ее самого страшного врага, мы все должны чертовски хорошо потрудиться, чтобы победить! А вы…

Далекий отзвук грома и шелест начинающегося дождя позволили аналитику перехватить инициативу.

— Сэр, — Джозеф спокойно улыбнулся, как будто монолог директора не произвел на него ни малейшего впечатления. — Отличная речь. Вам вроде бы скоро перед Конгрессом выступать? Поверьте, это именно то, что нужно. Денег дадут кучу.

— Да как вы…

— Сэр, со всем уважением должен отметить, что вы понятия не имеете, что именно происходит в наших операциях за "занавесом". Вы видите лишь только результаты. Понятно, что хочется заполучить их как можно быстрее – но мы все здесь понимаем, что опоздали. А значит, операцию надо сделать масштабнее и изощреннее, чтобы победить. Поторопимся – проиграем. Вот сейчас вы предлагаете плюнуть на последствия и устроить-таки мятеж в Иране. Просто и эффективно. Но плюсов нам особых это не даст – так, в лучшем случае чуть отвлечет мир от успехов комми – а вот минусов… Риск провала в Югославии, которую мы с таким трудом сделали нейтральной, хотя и благорасположенной к Советам, превышает все разумные пределы. И если мы провалимся в Иране, то это почти наверняка повлечет за собой потери в австрийском и венгерском проектах. А на них слишком много сил отдано, чтобы какой-то гребаный "спутник" одним своим существованием уничтожил все результаты. Извините, сэр, но по-другому я не могу.

Словно подтверждая слова поляка за окном мелькнула молния. Несколько секунд спустя прозвучал и гром.

— Пусть решает президент, — неожиданно пошел на попятную директор.

Стражински понимающе кивнул. И действительно, главному шпиону Штатов надо бы прикрыть свою задницу – в Сенате и так уже раздаются вопросы насчет полного незнания ситуации с советским космическим проектом.

Что ж, пусть. Старина Айк^4 славный малый. Какое бы он ни принял решение, Джозеф решил ему подчиниться. В любом случае, у него всегда будет куда уйти – на рынке полно частных компаний, с распростертыми объятиями ждущих аналитиков такого класса.

Главное, не попасться русским.

* * *

Мгновения прошлого. Москва, лето 42-го года.

В кабинете Сталина было тихо. Вождь устало смотрел на растянутую на стене карту и вновь обдумывал сложившуюся ситуацию.

Война не застала его врасплох. Он знал, он готовился – готовился как мог, используя имеющиеся ресурсы и возможности на сто, на двести процентов. Но приграничное сражение… Его результатов – таких результатов – он не ожидал. Не ожидал, что немцы окажутся НАСТОЛЬКО сильны. Но под Москвой справились. Так врезали, что Вермахт аж до Смоленска откатился… Если бы не катастрофа под Киевом, сейчас советские войска были бы уже в Польше и Венгрии. А Румынию списали бы со счетов. Но слишком уж там нехорошо получилось. И пусть столица Советской Украины держалась почти до конца ноября – ее потеря чересчур сильно сказалась на боеспособности РККА.

Но ничего – справились. Эвакуированные заводы начали, наконец, давать танки, самолеты и прочие вооружения широким потоком. И учитывая, что у немцев до сих пор нет ничего равноценного "сорок второму", скоро им придется несладко.

Вождь встал из кресла и начал неторопливо мерить шагами свой кабинет.

Все-таки правильно он тогда, в тридцать первом решился купить зауреровский завод дизелей под ключ. А ведь уговаривали не брать. Говорили, что и сами справимся. И, честно говоря, вполне возможно, что и справились бы. Вопрос только в том, сколько времени на этом потеряли бы…

А без того двигателя свой довели бы в лучшем случае в 38-ом. И сейчас Т-42 был бы попросту невозможен. Как и Т-50. Да и "Дженерал Моторс" со своим заводиком дизелей в тридцать девятом тоже оказалась очень даже кстати…[5] По крайней мере, с грузовиками все сейчас было не так плохо, как могло.

В любом случае, Гитлер просчитался, когда полез на Союз. Очень просчитался. И когда начнется наступление под Харьковом, мало ему не покажется.

"Б. Лоськов. Танковый удар. Советские танки в боях Великой Отечественной Войны. Глава 12". Москва, Техника и вооружения, 1982 год.

"Т-42. Всего четыре символа, обозначающие самый, пожалуй, важный успех советской промышленности. Четыре символа, во многом созвучные слову "Победа", дорогие сердцам миллионов советских людей.

Т-42, танк Победы. Танк, равноценного ответа которому Гитлеровская Германия так до конца войны и не предоставила. Нет, безусловно, и появившийся на полях сражений осенью сорок второго года "Тигр" Порше, и поступившая в Вермахт весной сорок третьего "Пантера" Хеншеля были выдающимися в некотором смысле машинами, ставшими сильными противниками, превосходящими "сорок второго" в каких-то отдельных характеристиках. Но по совокупности свойств, по цене – они не стояли с Т-42 даже рядом.

Одним из ярких подтверждений этого тезиса стоит назвать "Тигр 2" все того же Порше, созданный к концу сорок третьего года и первоначально поступавший на вооружение войск СС. Заднее расположение башни и боевого отделения, скопированное с таковых у Т-42, огромная масса, значительно превышавшая шестьдесят тонн и в поздних модификациях перевалившая даже и за семьдесят – это был "танк поражения", отчаянная попытка дать хоть сколько-нибудь достойный ответ на превосходство советских танковых войск.

Попытка, не увенчавшаяся даже и подобием успеха. Выпущенный в количестве около четырёхсот единиц он, конечно же, не мог быть достойным ответом тяжелым модификациям Т-42 – сорокадвухтонному Т-42-107МТ и пятидесятитонному Т-42-122Т, выпущенным в количестве, превышающем три тысячи пятьсот и две тысячи триста штук соответственно.

Что же сделало Т-42 тем, чем он стал?

Безусловно, стоит отметить напряженную работу коллектива конструкторов и рабочих харьковского завода N183 под руководством таких заслуженных мастеров, как Михаил Ильич Кошкин и Александр Александрович Морозов.

Именно последний и является фактически "отцом" новейшего на тот момент танка, став идейным вдохновителем всей этой на тот момент достаточно авантюрной затеи.

Следует отметить, что разработке новой машины Иосиф Виссарионович Сталин уделял особое внимание, нередко интересуясь ходом работ и лично звоня конструкторскому коллективу. Неудача с А-32 – проектом среднего танка с противоснарядным бронированием – и понимание ответственности стоящей перед ними задачи заставило конструкторов искать новые решения.

Одним из таких стала кардинально новая компоновка, предложенная в феврале 1939-го года Александром Морозовым на совещании с представителями ГАБТУ и Наркомата обороны.

И тех, и других очень заинтересовали расчетные характеристики предлагаемого конструктором проекта. Более того, фактически он предлагал не просто отдельный танк – но даже целую, если хотите, идеологию танковой промышленности вообще.

По сути своей, Александр Александрович предлагал создание трех танков – среднего, среднетяжелого и тяжелого – на единой, максимально унифицированной платформе. Кроме того, эта же платформа прекрасно подходила под создание самых разных самоходных артиллерийских установок – что, опять же, позволяло промышленности производить для РККА столь необходимые вооружения в гораздо более значительных объемах, сохраняя гибкость всей системы в целом.

И хотя присутствовал скептицизм отдельных представителей как ГАБТУ, так и Наркомата обороны (а также, согласно воспоминаниям А. А. Морозова, и некоторых членов коллектива самого КБ), идея очень понравилась И. В. Сталину и получила ход.

Несмотря на то, что проект был кардинально новым, развивался он очень быстро. Уже в июне 1939-го года 183-й завод изготовил два опытных образца танка А-44, а к первому сентября – два комплекта бронедеталей.

В ноябре, менее года спустя после появления самой его идеи на свет, А-44 вышел на испытания, где показал себя с самой лучшей стороны. И пусть не обошлось без замечаний (в частности, было отмечено явно избыточное число пулеметов, на прототипе наличествовавших в количестве семи единиц, и некоторые недостатки трансмиссии) — танк (а именно его средняя модификация) был на вооружение принят под тем самым, ставшим нарицательным, индексом Т-42, на тот момент еще не имевшим приставки "-76С". Его утяжеленный вариант (Т-42-85СТ), с усиленной броней и более мощной пушкой, был принят на вооружение гораздо позднее – только лишь в августе 1940-го года…

…Промышленность "сорок второй" принимала тяжело. Множество новых решений, примененных конструкторами, на первых порах создавали значительные проблемы в серийном производстве. В итоге, первая партия поступила в войска только в самом конце декабря 1940-го года.

Должный стать основным танк готовился к производству сразу на нескольких заводах Советского Союза. Помимо Харькова, производство разворачивалось в Сталинграде, Ленинграде, Свердловске и других городах, поэтому Михаил Ильич Кошкин, как глава ответственного за создание танка конструкторского бюро, постоянно перемещался с завода на завод, помогая инженерам и рабочим с наладкой производства. Именно в одной из таких поездок товарищ Кошкин серьезно простудился и заболел пневмонией, в конце концов его убившей.

Но, несмотря на смерть одного из создателей танка, работа по наладке производства не останавливалась ни на минуту.

…В итоге, на 22 июня 1941-го года в войсках имелось около семи сотен "сорок вторых" – пятьсот двадцать семь "средних" Т-42 с семидесятишестимиллиметровой пушкой и двести одиннадцать "среднетяжелых" – с восьмидесятипятимиллиметровой…

С первых же дней войны Т-42 приняли самое активное участие в боевых действиях. В ряде случаев они добивались успеха, но в целом использование "сорок вторых", как и танков других типов, в ходе приграничного сражения оказалось малоудачным – большинство танков было быстро потеряно, при этом наступление немецких войск остановить не удалось.

Достаточно характерна судьба машин седьмого механизированного корпуса, имевшего на 22 июня 1941 года 72 Т-42-76С и 64 Т-42-85СТ. За месяц боёв почти все эти танки были потеряны. Основными причинами малой эффективности и высоких потерь Т-42 в этот период можно назвать слабую освоенность новых машин личным составом, дефицит бронебойных снарядов, недостаток ремонтно-эвакуационных средств и топливозаправщиков, недостаток радиопередатчиков, а также быстрое перемещение линии фронта, что заставляло бросать вышедшие из строя, но ремонтопригодные машины.

Но самой главной причиной, пожалуй, стоит назвать превосходство в воздухе, в первые месяцы войны принадлежавшее Люфтваффе. Более трети потерянных с июля по октябрь танков было уничтожено немецкими самолетами, что, безусловно, не может служить отрицательной характеристикой конструкции…

На 22 июня 1941-го года большая часть "сорок вторых" была сосредоточена на Украине – на тот момент считалось, что основной удар гитлеровские войска нанесут именно там. И в ряде случаев умелое тактическое применение новейшей машины ставило крест на планах военного руководства фашистской Германии…

До осени 1941 года отправляемые на фронт с заводов Т-42 составляли относительно небольшой процент среди советских танков (на тот момент основным являлся легкий танк Т-50), а потому не доставляли немцам особенно серьёзных проблем. Однако, поскольку количество танков старых типов быстро сокращалось, доля "сорок второго" в составе советских танковых сил постепенно росла – так, к 22 октября 1941 года на Московском направлении из имевшихся 752 танков около 28 % (214 единиц) составляли Т-42. Внезапное появление на фронте новых машин в значительных количествах произвело большой эффект на немецких танкистов, ослабленных серьезнейшими потерями боев лета-начала осени, ведь Панцерваффе были фактически безоружны против "сорок второго" обеих модификаций.

Более того, учитывая, что хоть сколько-то эффективное противотанковое оружие, способное справляться с Т-42 – 75-миллиметровое орудие "KwK 40" с длиной ствола в 48 калибров – появилось в Вермахте в более-менее заметных количествах только лишь к весне сорок второго года, провал немецкого наступления на Москву и успехи контрнаступления РККА становятся легко объяснимыми. По-другому говоря, против обученных советских танкистов на Т-42 потерявшие численное превосходство немецкие войска оказались попросту бессильны…"

Глава 5

— Ты это видел? — на знакомой уже читателю даче встречались все те же личности. Хозяин, с кривой усмешкой нарезающий для дорогого гостя свежеиспеченный хлеб, явно нервничал.

— А поконкретнее?

— Как он на митинге врезал. И как народ реагировал. Разве что в рот ему не смотрели! Тьфу, слов нет, — Никита Сергеевич раздраженно махнул рукой.

— Это видел. Сложно было не заметить, — гость пожал плечами и с наслаждением вдохнул чистейший воздух подмосковного леса, сейчас пропитанный аппетитными запахами свежего хлеба и готовящегося в отдалении шашлыка.

— По-моему, даже Берия струхнул, когда понял, что мальчик из штанишек-то уже вырос. И не просто вырос, но и новые сшил. И надел. Без разрешения.

— Оставь, Никита. Не поминай дьявола к ночи.

— Не волнуйся ты так, Анастас. Берия труп.

Микоян, в этот момент опрокидывавший в себя стакан с соком, поперхнулся и закашлялся.

Хрущев улыбнулся, видя такую реакцию. Постучал по спине гостю, налил тому вина. И пояснил:

— У меня среди врачей есть парочка-другая верных людей… Так вот, если им верить, жить нашему большому другу осталось от силы полтора года. Зная его сволочизм, можно накинуть еще полгода. То бишь максимум два. На этом он и кончится. Благополучно. И у нас развяжутся руки.

— Уверен? Я вот сижу и думаю, как нам с Самим поступать, — гость не договорил, будучи перебит Хрущевым, вновь растянувшим губы в усмешке:

— Тьфу, да какой из этой выскочки "Сам"?! Вот тот…

— Никита, — Микоян поднял руку, — этого выскочку Иосиф выбрал. Лично. "Этот выскочка" завалил команду Вознесенского. И Булганина. И до нас едва не добрался. "Этот выскочка" Гитлера кокнул. Вот скажи, ты как народу будешь объяснять войну с ним, а? Ну вот сам набросай какие-нибудь идеи? Я, например, вот о чем в первую очередь думаю, — старый партиец начал загибать пальцы: – Раз: он Герой. Без скидок. У него четыре Звезды висит, и каждая – за дело. И все это знают. Я не говорю про "Лениных" и прочие награды, коими он просто увешан. Он в глазах простых людей – один из символов Победы, Никита.

Два: помимо простого народа, за него армия. Вояки за него кого хочешь порвут. Напомнить, кто Московским округом командует?

— Черняховский, — заметно помрачневший Хрущев поморщился, словно откусил здоровенный кусок лимона. Очень кислого лимона.

— Именно. Тот самый Черняховский, который во время операции в Восточной Пруссии у Ставки попросил из всего резерва только Драгомирова и его полк. Думаешь, он "выскочке" не поможет, если решим действовать грязно? Или наоборот, если "выскочка" решит не мелочиться? Я уже не говорю про Генштаб с Триандафилловым и про Рокоссовского в Наркомате обороны.

— Малиновский не самый большой поклонник парня, — Хрущев с задумчивым видом освежил вино в бокале и принялся рассматривать его на просвет.

— Именно поэтому там замом сидит Рокоссовский.

— Что, вообще никого нет?

— Ну, Жуков со своими войсками в Германии вроде как нейтрал. Драгомирова уважает, но зато Берию терпеть не может, если не ненавидит. Тут сложно. Но попробовать можно. Аккуратно, но все же. Остальные – не вариант. Вообще.

— Ладно, армию в сторону. Потом продолжим, — Никита Сергеевич согласно кивнул и примолк, наблюдая за приближающимся охранником. Тот держал многочисленные шампуры свежеприготовленного, только-только снятого с мангала шашлыка.

— Пора, наверное, жен звать, — коротко хохотнул хозяин дачи и отправился в дом. Разговор был отложен. Но не отменен.

* * *

— Богдан Сергеевич, здравствуй, — зашедший в кабинет к генсеку маршал пожал протянутую руку и сел в загодя отодвинутое кресло.

— И тебе не болеть, Иван Данилович, — улыбнулся Драгомиров.

Среди немногих своих друзей Черняховского Богдан ценил особенно высоко. С Иваном Даниловичем – одним из самых, пожалуй, выдающихся военачальников Великой Отечественной войны – он познакомился еще в тридцать шестом году, будучи подростком, когда молодой лейтенант ехал с семьей будущего генсека в одном купе.

Потом, уже много лет спустя, свиделись на передовой, когда только-только ставший полковником пилот прибыл со своим полком из резерва РВГК на Украинский фронт, "обеспечивать качественное усиление".

Подобных встреч было еще много – и в сорок третьем, и в сорок четвертом, когда Драгомиров и его полк асов мотались по фронтам, как пожарная команда, то затыкая дыры, то обеспечивая превосходство в воздухе на направлениях главных ударов, то заставляя немцев думать, что прибытие "Косы и компании" означает место главного удара, оказывающегося на поверку второстепенным…

Так или иначе, дружба двух выдающихся во многих смыслах людей завязалась и окрепла именно тогда, в тяжелые фронтовые годы, и после, спаянная боевым братством, становилась только лишь сильнее.

В пятьдесят третьем Черняховский был назначен командующим Московским военным округом, в коей должности и оставался по сей день.

— Ну, как дела на политическом фронте? — не растерявший боевого задора маршал наклонил голову, хитро улыбаясь.

— Иван Данилович, не спрашивай, ладно? Голова уже болит от этих фальшивых улыбок. Вчера только делегацию англичан выпроваживал. "Вэликобритн-ния так рады успьехам Совьетского Союза в деле освоенья космьического простр'ранства", — весьма удачно имитируя акцент, процитировал Драгомиров главу британской делегации. — Представляешь? Рады они. А у самих в глазах ненависть так и плещет. Как же, "злобные коммунисты не могут быть впереди просвещенной англо-саксонской цивилизации".

— Ну, мои соболезнования, — Черняховский коротко хохотнул.

— Ага. Эх, на фронте все проще было. Поднялся в воздух, увидел сволочь – сбил. И не надо расшаркиванием заниматься… Ладно, черт с ними, с англичанами.

— Итак, что за дело у нас тут такое?

— В пятницу совещание большое будет. По поводу военной реформы.

— Да?

Маршал выглядел удивленным. Он был не в курсе готовящихся преобразований.

Вместо ответа Драгомиров кивнул на лежащую чуть в стороне папку без каких-либо надписей. Черняховский углубился в чтение. И по мере того, как переворачивались страницы доклада, его лицо все больше мрачнело.

— Насколько это точная информация?

— Меркулов утверждает, что источник очень надежный. Более чем. Так что считай, что точная.

— Твою дивизию! — выругался Черняховский и раздраженно мотнул головой. — Это же все меняет! Кто еще в курсе?

— Триандафиллов, Малиновский, Рокоссовский, Берия, Абакумов. Почему и совещание. Надо менять доктрину. Боже, да тут все надо менять! — Драгомиров хлопнул раскрытой ладонью по столу и, встав, начал мерить шагами кабинет, невольно подражая своему предшественнику.

Настроение обоих было понятным. В папке лежал доклад о намерениях американцев в плане тактического ядерного оружия. Довольно скоро расположенные в Европе американские дивизии должны были получить на вооружение большой подарок. Ядерную артиллерию.

После окончания Второй Мировой войны, когда в июне сорок пятого Советы неожиданным ударом за две недели поставили Квантунскую армию японцев на колени, США вдруг осознали, что их планы более никуда не годятся. Не годятся потому, что Советская Армия способна размазать любого противника. Если Сталин решится на продолжение войны – он вышвырнет из Европы кого угодно, включая англо-американские войска. Проигрыш в качестве танковых и механизированных войск, наглядно видный по результатам европейской войны, надо было чем-то компенсировать.

Публичная демонстрация возможностей атомного боеприпаса, лишь чуть-чуть не успевшего на войну, давала СССР понять, что продолжать не следует (пусть Сталин на подобное идти и не собирался). Но этого было недостаточно.

Тактическое ядерное оружие, гораздо более приспособленное для действий на передовой, чем тяжелые стратегические боеприпасы, стало вполне себе логичным результатом измышлений пентагоновских экспертов. И начало стремительно развиваться. Придя, наконец, к виду, позволяющему насытить им войска в приличных количествах. А даже одна артиллерийская батарея на корпус, способная вести огонь одно-двухкилотонными боеприпасами, может очень – ОЧЕНЬ – многое.

Американцы планировали запихнуть такие батареи в каждую дивизию.

Это меняло все. Если ранее основным принципом боевых действий являлось массирование сил на небольшом участке фронта, то теперь сконцентрированные войска становились отличной мишенью для становящихся массовыми (относительно массовыми, конечно, но все же) "ядерных" пушек.

На это следовало реагировать – и пусть в возможность большой войны Драгомиров не верил, считая американцев вполне вменяемыми противниками, оставлять за ними подобное преимущество он не мог. Не имел права.

— Предложения какие-то уже есть? — Черняховский мрачно наблюдал за шагающим по кабинету генсеком.

— Есть, как не быть. Навскидку, Триандафиллов прикинул, что надо усиливать дивизии и бригады первого эшелона. Нужна мобильность и огневая мощь – а значит, каждая должна получать средства усиления в бóльших количествах. Увеличивать автономность. Вплоть до батальона.

Опять же, нужно увеличивать количество диверсионных подразделений, чьей задачей будет охота на эти самые установки.

— М-да.

— Ага. Плюс, американцы выделяют огромные деньги на ракетные исследования. Боятся, что уйдем в отрыв. Значит, рано или поздно получат на вооружение межконтинентальную ракету. На это тоже надо реагировать. Потому как под прицелом оказывается вся наша территория. Даже глубокие тылы. Вводить децентрализацию в экономике, распределенные системы и все такое прочее. У меня, вон, целый институт этими вопросами занимается, — генсек махнул рукой на сваленные на столике в углу кабинета многочисленные папки. — В общем, сплошная головная боль.

— Ничего, прорвемся. Не страшнее Гитлера, — оптимистично заметил маршал. — Сам же говоришь, что не рискнут.

— Надеюсь, Иван Данилович. Ой, надеюсь! Да вот только проблема – по всем прикидкам, Гитлер тоже на нас нападать должен не был – ну самоубийство же, ведь в сорок первом СССР оставался сильнее Рейха, несмотря на все завоевания последнего. И по людям, и по технике, и по ресурсам. Ан нет, напал однако.

В любом случае, пораскинь мозгами. Может, к пятнице еще по поводу этих долбаных пушек какие-нибудь идеи возникнут.

— Сделаем, Богдан Сергеевич, — кивнул головой маршал, поднимаясь и протягивая генсеку руку.

Едва Черняховский скрылся за дверью, как затренькал телефон на столе.

— Товарищ Драгомиров, конструктора, по поводу самолетов.

— Пусть входят.

Вопросы с военной авиацией тоже требовали пристального внимания советского лидера – так же, как и тысячи других вопросов. Но конкретно эта задача вызывала у вчерашнего пилота неподдельный интерес. Все же, лишившись неба, он старался не выпускать из рук дела, происходящие в царстве ВВС и соответствующих КБ. Ну, хоть какая-то радость человеку, чья жизнь была расписана по минутам на много лет вперед.

* * *

Мгновения прошлого. Москва, лето 1938-го года.

— Таким образом, принимая во внимание все вышесказанное, я считаю обоснованным использовать имеющиеся танки устаревших конструкций для переделки в артиллерийские тягачи и самоходные противотанковые установки, — Уборевич закончил длинный монолог, длящийся по меньшей мере половину часа, и, сняв очки, протер вспотевший лоб платком.

Тишина, стоящая в главном кабинете страны Советов, настораживала – если не сказать страшила. Здесь и сейчас его слушало все высшее руководство СССР – как военное, так и политическое. Во главе, естественно, с самим вождем, сейчас о чем-то глубоко задумавшимся и не обращающим внимания на погасшую трубку.

Тишина стояла не просто так. Всего какой-то час назад Иосиф Виссарионович в ярости буквально выгнал маршала Блюхера из кабинета. Посмотрев на присутствующего в кабинете Берию. Намек поняли все – и пусть товарищ Блюхер был раскритикован вполне себе заслуженно, да еще и пытался оправдаться, используя совершенно нелепые аргументы – нарываться на неприятности не хотел никто.

— То есть ви считаэте, что Красной Армии просто необходимы данныэ образцы тэхники, товарищ Уборевич? — вопрос Сталин задал совершенно нормальным тоном, по которому решительно невозможно было понять, понравилась ли вождю идея или нет.

— Да, товарищ Сталин. Самоходная противотанковая артиллерия и тягачи нужны РККА в больших количествах. И переделка устаревших танков является экономически оправданным и относительно быстрым методом решения проблемы нехватки подобных вооружений, — генерал отвечал четко, быстро и максимально ясно, одновременно пытаясь понять, устраивает ли ответ Самого?

Уборевич танки главным оружием не считал, находя артиллерию и подготовленную пехоту значительно более серьезной силой. Что не очень соотносилось с позицией Генерального Штаба и собственно Сталина.

И вот теперь такое вот выступление. Нет, генерал максимально возможно обосновал свое мнение. Прикрылся уставами, теориями и практикой – от учений и до недавних боев на озере Хасан, за которые, собственно, и влетело Блюхеру. Но хватит ли этого, чтобы убедить вождя в правильности подобных идей – тот еще вопрос…

— Ми подумаем над вашим прэдложениэм, товарищ Уборэвич. И попросим товарищей из Генерального Штаба тоже подумать. Спасибо, можете садиться. Чито у нас по военно-воздушным силам?

Идущий к своему месту генерал, прокручивающий в голове каждую фразу вождя по нескольку раз, пытаясь оценить их скрытый смысл – или хотя бы его наличие – еще не знал, что поступившие три года спустя на вооружение установки АТ-2 – неуклюжие, легкобронированные, с изношенными механизмами, неумелыми экипажами, но с мощной пушкой и верой самоходчиков в Победу – спасут Ленинград…

* * *

— Двух ракет недостаточно. Точка. Минимум четыре. И пушечное вооружение, — Драгомиров буквально навис над конструкторами. — Две ракеты – это же смешно! Нет, это преступно!

Последняя фраза, вкупе с появившимся на совещании Берией, при этих словах поднявшим голову, заставила Артема Ивановича Микояна побледнеть.

— Я сбивал, бывало, и пять самолетов противника за один бой. Да, повезло. Но если бы у меня в принципе не было такой возможности? Что за идиотизм? Почему от пушечного вооружения решили отказаться? Бред! — припечатал генсек.

Возразить никто из присутствующих не решился.

— Значит, решили. В составе вооружения предусмотреть возможность подвеса до четырех ракет и обеспечить встроенную пушку. Калибра тридцать миллиметров. Если считаете, что существующие пушки вас не устраивают по тем или иным причинам – пишите докладную записку, будем решать. Но Советский Союз не будет принимать на вооружение беззащитный самолет, — в голосе генерального секретаря послышалась нешуточная угроза.

Срок сдачи проекта на государственные испытания – пятьдесят девятый год. Товарищ Малиновский, — Драгомиров повернулся к наркому обороны. — Будьте, пожалуйста, более внимательны в дальнейшем при подписывании технических заданий для нашей промышленности. А то товарищи все понимают только буквально. Если пушку не упоминали, значит, можно и не ставить.

Генеральный секретарь устало опустился в кресло. Пробежался глазами по открытому блокноту. Кивнул своим мыслям.

— С легким истребителем, надеюсь, разобрались. Теперь, что у нас с модернизацией Ту-95? Готовы самолет выпускать?

— Последние циклы испытаний будут пройдены к концу года. Замечания наркомата обороны учтены в полном объеме. Уже зимой можем начинать выпуск Ту-95М, — отчитался вскочивший Туполев.

— Это хорошо. Товарищ Малиновский, вопросы у вас какие-то есть?

— Решаемо в рабочем порядке, товарищ Драгомиров, — пожал плечами нарком.

Генеральный секретарь что-то отметил в блокноте.

— По дальнему перехватчику. В каком состоянии, товарищ Туполев?

— Полностью согласовали проект с Наркоматом. Уже начали работать над аэродинамикой. Продвигаемся довольно быстро.

— Надеюсь, хоть там у вас не две ракеты предусмотрено?

— Нет, товарищ Драгомиров. Четыре.

— Хорошо. Остались вы, товарищ Ильюшин. Что у нас по проекту Ил-40?

— Полностью готов к производству. Войсковые испытания закончили, замечания устранили, с лета начинаем поставки.

— Отлично. Значит, когда товарищ Микоян и его КБ закончат проект МиГ-21, а товарищ Туполев доделает дальний перехватчик, мы полностью обновим наши Военно-Воздушные силы. Если, конечно, товарищ Микоян справится с доведением самолета до приличного вида. А то двумя ракетами решил обойтись,[6] — последнюю фразу генсек пробормотал уже себе под нос, но тем не менее был услышан.

Драгомиров встал и прошелся вдоль стола.

— Товарищи, все свои задачи знают. Как я понимаю, серьезных проблем пока на вашем пути не видно. Поэтому ожидаю, что все работы будут выполняться в срок. Все свободны.

* * *

— Игорь! Игорь! Гоша, мать твою! — в ответ на вопль студента своему другу обернулось пол-аудитории, сгрудившейся около доски и внимательно что-то на ней рассматривающей.

— Простите мой французский, дамы, — извинился кудрявый товарищ, — но дело не ждет.

— Миха, чего тебе? — пробившийся сквозь толпу означенный Гоша выглядел весьма приметно. Высокий широкоплечий короткостриженный блондин с голубыми глазами служил предметом воздыханий значительной части девушек их курса. Впрочем, не только их.

— Пойдем быстрее, дело есть, — обрадованный появлением Игоря паренек едва не подпрыгивал на месте от нетерпения.

— Чего за дело?

— Расскажу. Не пожалеешь, правда.

Пожав плечами, высокий студент неторопливо отправился за почти бегущим другом.

Наконец, достигнув свободной аудитории, Михаил тормознул и, оглядевшись, проскользнул внутрь.

— Итак? Что за шпионские игры? — Игорь, усевшись на место преподавателя, строго посмотрел на одногруппника.

— Смотри, только-только газету купил, — произнес взволнованным голосом Михаил и вытащил из солидного портфеля свернутую "Правду".

— И?

— Да ты прочитай!

Когда буквально пару минут спустя Игорь поднял голову, в его глазах уже горел точно такой же огонек, что и у его товарища.

— Мы выиграем!!! У нас же как раз такие наработки уже есть! Считай, наша дипломная работа!

— Гоша, а я чего говорю! Ты же когда с этой идей "свободного облика" носился, тебя вообще никто не слушал, кроме меня, Толика и твоего научника. Зато теперь – мы будем на коне! И со Сталинской премией в кармане!

Большая статья в "Правде" была посвящена объявленному Драгомировым конкурсу. Дело было в том, что производство автомобилей в стране стремительно росло. Ведь в конце пятьдесят третьего года Сталин приказал начать строительство еще трех автозаводов. Один, что в Набережных Челнах, строился на основании купленного еще в тридцать девятом завода "Дженерал Моторс", второй – в Сталинграде – стал потомком "Заурера", приобретенного в тридцать первом, и, наконец, третий – в Ставрополе-на-Волге^7 – строился с нуля.

Естественно, что и старые автопроизводства тоже потихоньку расширялись, ибо платежеспособный спрос населения постоянно рос, а предложение за ним попросту не успевало.

Но встал вопрос: а что, собственно, производить? Нет, автомобили – это понятно, но какие именно? Набережные Челны и Сталинград будут ориентированы на грузовики, но Ставропольский-то займётся именно легковушками… Как и Ижевский… И что производить? "Победу"? Хорошая машина, слова не возразишь – но дорогая же! Не по карману простому работяге!

Да и шлепать одинаковые модели? С одной стороны, это проще – но народу однообразие рано или поздно надоест, что демонстрировалось различными опросами и опытом буржуев, а значит, постоянно придется тратить целую кучу денег на перестройку производства в косметических, по большому счету, целях. Да и само производство должно меняться, тянуться за требованиями времени – и даже их обгонять. Но как этого добиться?

От людей эти размышления Драгомиров скрывать не стал и объявил конкурс на лучшее техническое решение такой вот проблемы, даже не подозревая, что трое студентов уже давно с ней борются в качестве своего дипломного проекта и даже почти уже справились.

Внешне идея была проста. Ее ядром было предложение об использовании модульных конструкций. Имелось в виду, что завод бы производил только каркас авто, двигатель, трансмиссию, шасси. Фактически – раму с установленными агрегатами. Просто? Не очень… А если взглянуть поближе?

Рама стальная, то есть, фактически, вечная. Мотор – большой объем плюс низкие обороты, в будущем (пусть, возможно, и не самом близком) с возможностью иметь несколько на выбор, взаимозаменяемых в любой мастерской. Корпус – легкосъемные меняющиеся панели, лучше нержавеющие: алюминий, пластик… Когда они пойдут в приличных количествах, конечно. Но, собственно, сталь тоже подойдет.

Трансмиссия и прочее тоже несколько на выбор, с учетом того, что все системы предусматриваются как взаимозаменяемые.

В итоге, машина через какое-то время модернизируется, меняется любой из устаревших блоков и ездит хоть десятилетия. При этом – меняя внешний вид и, в случае необходимости, даже и внутренности.

Проблем такой подход, конечно, доставит немало, но в результате лет через десять (хотя, конечно, скорее двадцать) человек сможет фактически сам собирать свою машину из нравящихся ему запчастей.

Идея-то безусловно была хороша, но имелась одна проблема, без решения которой все это оставалось безумным прожектом. А именно – получение высокой степени унификации и взаимозаменяемости выпускаемых разными заводами – и даже мастерскими – деталей.

Каковы были размеры этой проблемы для СССР, думается, говорить не надо. Огромные. Часто получалось так, что даже детали, выпущенные на одном заводе, не были взаимозаменяемы и требовали индивидуальной подгонки.

В теории, мелкие мастерские эту самую подгонку и должны были обеспечить, но по факту, пока что так и не было придумано, как именно это сделать…

* * *

Волга. Великая русская река, неспешно текущая на юг к Каспию. Одна из главнейших водных артерий страны, соединяющаяся благодаря труду тысяч советских людей со своим братом – Доном. Когда это произошло, ее важность еще больше возросла, а творение людских рук – возвышающийся на берегу зеленый город, названный именем величайшего правителя этой земли, получил гордое звание "Порта пяти морей".

Одна из новых резиденций председателя Советского правительства была воздвигнута на берегу Волги, в красивейшем местечке Латошинка. Это место было выбрано по просьбе самого Драгомирова, все детство проведшего в Сталинграде (пусть тогда он и назывался Царицыным).

Богдан не знал почему, но вид широкой реки, неторопливо несущей свои воды на юг, его успокаивал и расслаблял. А это было именно то, что нужно в такое непростое время.

Вот уже больше года прошло с тех пор, как умер Иосиф Виссарионович, дважды поднявший страну из пепла. Причем не просто поднявший, но и сделавший ее одним из двух могущественнейших государств на планете. И не доживший до космического триумфа Советского Союза всего одиннадцать месяцев.

Позади остались уже четыре запуска – на один больше, чем планировалось к этому сроку. Неспроста – ибо реакция мирового сообщества на начало космической эры человечества оказалась небывалой, гораздо серьезнее и сильнее, чем ожидали даже самые большие энтузиасты ракетостроения. И потому всего месяц спустя после первого запуска к годовщине смерти Сталина на орбиту полетел еще один спутник, на сей раз уже с полноценным комплектом исследовательской аппаратуры. Еще через две недели – третий. А через два месяца после третьего в космос отправилась собака. Погибшая, правда, при спуске – но занесшая свое имя в анналы истории…

Американцы, продемонстрировав недюжинную выдержку, бросились догонять, пытаясь сделать хорошую мину при плохой игре.

"Советы бросили нам научный и военный вызов, — заявил президент Эйзенхауэр, выступая перед Конгрессом. — Мы не можем терпеть их превосходства в чем бы то ни было. Стерпим это – и потерпим поражение". К нему прислушались – только-только созданному НАСА сразу же выделили почти миллиард долларов – чудовищные, непредставимо огромные деньги для такого проекта. Но девять женщин родить ребенка за месяц не смогут: нужны были исследования, специализированное производство, опыт – а это все время, и время немалое.

Советский Союз умудрился получить результаты немецкого ракетного проекта почти полностью (в частности, неожиданное наступление Красной Армии привело к захвату одного из ведущих центров в Пенемюнде в практически неповрежденном состоянии). Да еще и захватил девяносто процентов ученых, инженеров и конструкторов, работавших по этой тематике, вместе с их руководителем – не успевшим удрать к союзникам Вернером Брауном. Естественно, серьезно сэкономив тем самым столь дорогое время.

В результате, получивший подобную подпитку гений Королева, причем не только как конструктора, но и как управленца, позволил Советскому Союзу сделать огромный скачок вперед. В то время как американский проект, во многом держащийся на энтузиазме отдельных конструкторов и не имеющий в своем составе людей масштаба Королева или того же Брауна, плелся еле заметными темпами.

И теперь американские газеты с ужасом и гневом вопрошали, зачем было тратить огромные деньги и ресурсы на армады бомбардировщиков, если они вмиг стали бесполезны? И СССР может нанести неотразимый в принципе удар в любой момент? По любому городу Соединенных Штатов?

Действительно, один-единственный спутник оказался более серьезным аргументом, чем многотысячные танковые армии, разом посадив на аэродромы всю НАТОвскую стратегическую авиацию.

Пентагоновские генералы с их "балансированием на грани войны" осаждались журналистами, задающими, если откинуть шелуху, всего один вопрос: "Как?!" – и судорожно пытались придумать, что делать.

Богдан улыбнулся. То ли еще будет! Еще пара-тройка лет, и в космос отправится человек. И вот это покажет всему миру, и самое главное, своему собственному населению, что СССР рвется вперед, к коммунизму, небывалыми темпами, с каждым днем все больше к нему приближаясь. Неоспоримый аргумент в пропагандистской войне.

Тем более что армию нужно было менять. Серьезно менять. И технически, и в плане тактики и стратегии. А значит, следовало готовиться к новому циклу обновления вооружений. И то, что сейчас, перед его началом, необходимо заморозить – или хотя бы притормозить – рост военных расходов, становилось очевидно.

На оборону тратилось очень много средств, как воздух нужных экономике. Но и защита Советам была нужна не меньше. Уж чему-чему, а этому Гитлер научил надолго. Как бы не навсегда. Ракеты позволяли решить этот ребус – как средство сдерживания против Штатов, они пригодятся очень даже неплохо, что позволит снизить на время производство обычных вооружений.

Что ж, в космической гонке Союз впереди, а значит, Штаты находятся в сложном положении. Им надо тратить гигантское количество денег и ресурсов, чтобы добиться хотя бы того, что уже есть у нас. А к моменту, когда они это получат, СССР будет еще дальше – пилотируемый полет вещь не такая уж и далекая. Королев сказал – шестидесятый год, и, скорее всего, сказал с запасом. А значит, пятьдесят девятый – вполне реальный срок. В то время как США в пятьдесят девятом в лучшем случае запустят свой первый спутник, и это при самом оптимистичном для них раскладе – их нынешний проект вообще нежизнеспособен.

Наблюдая за игрой света на водной глади, Драгомиров задумался о другом немаловажном вопросе. Буквально на днях Маленков принес ему проект по решению "автомобильного вопроса", представленный на конкурс. И молодые ребята, придумавшие идею "собери себе сам", похоже, не догадывались о еще одной проблеме, которую мог бы решить такой подход.

Одежда. Разная и в больших количествах. И если среди мужской части населения модников было немного, то среди женщин… Это же готовая идеологическая бомба – "пусть русские летают в космос, зато мы прилично одеваемся". Именно на это начнут давить капиталисты. Давить, давить, давить… А советский человек пока не готов противостоять такому напору. Точнее, прошедшие войну – еще как готовы. Тряпки – тьфу для пережившего голод, ужас, холод… А вот дети, которые будут расти под вражеской мозгопромывающей машиной – пусть ее воздействие и будет максимально снижено "занавесом" – они-то и окажутся под ударом. Именно так в свое время действовала церковь. Именно так будут действовать капиталисты. С расчетом на десятилетия.

Да и действительно, почему советский человек должен хоть в чем-то проигрывать кому бы то ни было? Даже и в тряпках – пусть и занимают они десятое, сотое место в приоритетах после безопасности, питания, образования и здравоохранения.

Итак, одежда. Имеющихся мощностей не хватало. Банальный экстенсивный путь в виде строительства все большего и большего количества фабрик здесь не годился. Легкая промышленность – она не тяжелая. Вообще. Если технологии в металлургии меняются не так уж и быстро, то те же фасоны… скажем так, чаще. Намного. Очевидно? Еще как…

Так вот, может, отдать "одежный" вопрос на откуп мелким производственным кооперативам и артелям – как предлагается сделать с автомастерскими? В смысле – фабрики делают ткань, а мелкие предприятия шьют из нее одежду. Разделение, так сказать, труда.

Вот только не пахнет ли тут капиталистическим душком? Тот еще вопрос. Вроде бы нет – артели даже радиоприборы делают, чего про одежду-то говорить… Но тут надо бы обдумать, как с использованием Ленинских и Сталинских тезисов это обосновать поподробнее.[8] Группа Булганина-то, конечно, обезврежена, но у нее полно нераскрытых сторонников. Идейного, так сказать, характера. И стоит ошибиться – как они тут же попытаются этим воспользоваться. Малейшая неточность – и попробуют сожрать.

Не то чтобы это пугало. Военные и госбезопасность на его стороне. Однозначно. Он сумеет, в случае необходимости, раздавить любое партийное выступление. Но лить кровь пока было не нужно. И следовало хотя бы постараться избежать необходимости массовых репрессий. Ведь междоусобной грызни Советскому Союзу не надо. Совсем. Не сейчас.

М-да. С другой стороны, если внимательно следить за производственными кооперативами, не давать им "обуржуиниваться" – почему бы и нет?

Итак, решили. Строим фабрики – они делают ткань. А из нее уже, собственно, одежду делают кооперативы и артели. Таким образом, убиваем двух зайцев сразу – вся эта "мода" уходит туда, где ей и место – вниз. Пусть люди сами объясняют артельщикам, чего им хочется. Зачем этим заниматься наркоматам? А то дойдет до того, что наркомы будут фасоны трусов утверждать. Идиотизм.

Так что действительно, вопрос надо решать. И решим.

Главное – не впасть в штурмовщину, не пойти на поводу у желания "всего и сразу". Имеющиеся вопросы надо решать не торопясь, последовательно и обстоятельно. Не увлекаться сиюминутными вариантами, а сразу смотреть на десятилетия вперед. Да, это сложнее и медленнее, но зато наверняка…

Глава 6

Мгновения прошлого. Белоруссия, лето 1943-го года.

— Товарищ капитан, — тихий шепот бойца, больше похожего на кикимору – настолько он был облеплен водорослями и болотной тиной – отвлек командира группы ОСНАЗа от наблюдения.

На этом месте группа находилась непозволительно долго – уже почти семь часов.

Учитывая, что немцы о них знали – не знали только разве что точного местоположения – эти часы можно было считать вечностью.

Но капитану приходилось рисковать. Разведка была уверена, что именно по этой дороге пройдет важнейший груз. Пакет из штаба ОКХ.

Что в нем – осназовец не знал. Не имел ни малейшего понятия. Все, что ему было известно – то, что в следующие несколько часов груз будет здесь. Будет, несмотря ни на что. Дело жизни и смерти. И он, капитан Андрей Нефедов, его перехватит и, если не удастся доставить своим, уничтожит.

Он ничего не ответил своему бойцу – только повернул голову, показывая, что слушает.

— Все готово. Но у куста мину не положили. С другой стороны место открытое. Сразу заметят.

Нефедов беззвучно выругался. Других возможностей не было. По крайней мере, таких удобных. Значит, останавливать машину придется ему.

В группе имелось два снайпера, одним из которых как раз и являлся командир. И именно Нефедовская позиция была гораздо более удобна для остановки авто. Если пакет будет, конечно, в машине. А не в бронетранспортере. Или в танке.

— Я остановлю. Вы – работаете, как планировали.

После этой короткой фразы командира боец исчез так же незаметно, как и появился.

Нежно погладив свою винтовку – специальная модификация снайперской "Мосинки" с длинным стволом (прямо как у старого пехотного варианта) — Нефедов закрыл глаза. Подышал лесным воздухом.

Сколько у них времени, прежде чем егеря вычислят, в каком они квадрате? Сколько для его группы выиграет Сашка Земляной со своими партизанами? Еще два часа? Три? Четыре? А если пакет придержат? Или пустят в охранении больше, чем грузовик с солдатней? Что-нибудь серьезное – пару танков, эсэсовцев на бэтээрах, прикроют с воздуха… Тогда останется только надеяться на невероятную удачу.

Нет, сержант Семенов, что залег в ложбинке на обочине, вполне может удачно кинуть гранату – уж в этом он профессионал каких поискать. Но долго он там провоюет?

Уши уловили какой-то звук на грани слышимости. По дороге что-то двигалось.

Приклад лег в плечо как влитой. На таких расстояниях снайперу не нужен помощник. Такому стрелку, как Нефедов – тем более.

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Где-то вдалеке встревоженно взлетела стая черных ворон, чем-то недовольных и сообщающих об этом всему миру громким карканьем. Зеленая листва, выцветшая уже под жарким солнцем, тихонько колыхалась на ветру, легкой прохладой обдувающем лицо капитана.

Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Вот на секунду блеснул ствол ППШ одного из бойцов, неудачно пошевелившегося на своей позиции.

"Уши надеру, — как-то отстраненно подумал капитан. — Вот выберемся – и надеру".

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Звук мотора слышен все лучше. В стволе уже давно бронебойно-зажигательный патрон. Но сегодня его целью будет не мотор грузовика – а сердце водителя. Или голова.

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Время замедляется. Вот, из-за поворота неторопливо выкатывается грузовик. За ним – легковушка с трехлучевой звездой на капоте. И один бронетранспортер. Прицел словно сам собой находит лицо водителя грузовика, не очень хорошо видное за пыльным лобовым стеклом. Обыкновенное, ничем не примечательное лицо. Выбритые до синевы щеки. Непослушная челка белесых волос, выбивающаяся из-под кепки. Очки.

Выстрел – и голова превращается в ошметки, разбросанные по кабине.

В тот же момент лес словно взрывается – в бронетранспортер летит граната, за ней еще одна, а по тентованному кузову грузовика стегают огненные струи пулеметов и автоматов.

Водитель "Мерседеса" отчаянно пытается объехать грузовик. Перевести прицел. Выстрел. Перезарядить. Выстрел. Перезарядить. Выстрел.

Последний патрон – для вывалившегося из остановившейся машины человека. Выстрел.

На дороге, за несколько секунд превратившейся в кладбище, появляются грязно-зеленые тени. Время вновь ускоряет свой ход.

Вот старшина Акатов вытаскивает из легковушки портфель. Сверкает нож – и в руках у него плотный пакет. Правильно – подтверждать наличие цели должен Нефедов. Перевести прицел. Серая бумага. Остальные признаки. Оно.

Выстрел в машину. Старшина понимает. "Мерседес" вспыхивает. Чадит разбитым двигателем грузовик и весело полыхает догорающий уже БТР.

Время уходить.

* * *

"Белорусская наступательная операция. Великая Отечественная Война 1941–1944". Издательство "Военная история", Москва, 1990 год.

"…До сих пор достоверно неизвестно, по какой причине генерал-фельдмаршал Модель так долго тянул с отводом войск из стремительно образовывающегося котла в Белорусской операции. Известна директива Гитлера "сражаться до последнего патрона и солдата, не оставлять занимаемых позиций без приказа из Берлина". Имеется точная информация, что такой приказ – оставить позиции и отходить – был отдан, поскольку в списках документов ОКХ он есть. Но вот получил ли его Модель – останется тайной истории, поскольку сам командующий группой армий "Центр" погиб под советскими бомбами на пятый день начала операции "Смерч".

…Сама по себе Белорусская наступательная операция стоит особняком. Классические военные победы Советской армии 41-го (Московская оборонительная операция) и 42-го (Харьковская наступательная операция) годов не достигали столь значительных успехов. Даже весенняя операция "Летний шторм" (март-май 1943 года) на Северном фронте против Финляндии, полностью выведшая эту страну из войны, проигрывает в масштабах "Смерчу"…

…Масштабное поступление в танковые войска РККА новейших танков Т-42-107Т вновь склонили весы качественного преимущества на сторону советских войск. Немецкие генералы, возлагавшие столь большие надежды на "Пантеру" и "Тигра", оказались неприятно удивлены…

…Наступление предваряла мощнейшая акция партизан, в течение всего одной ночи проведших более пяти тысяч взрывов на железных и автомобильных дорогах, линиях связи и мостах. Как отмечал позднее в своих мемуарах начальник тылового обеспечения группы армий "Центр" полковник Хеске, "…на центральном участке Восточного фронта русскими партизанами было произведено 5112 взрывов. В результате этого переброска немецких оперативных резервов была задержана на несколько дней… налет на все важные дороги почти на неделю лишил немецкие войска всякого управления"…

…Особую роль сыграли многочисленные группы ОСНАЗа НКВД, двигающиеся перед наступающими армиями и обеспечивающие их своевременной и точной информацией о перемещениях противника, устраивающие диверсии против командного состава немецко-фашистских войск, наводя авиацию на склады противника…

…"Смерч" фактически уничтожил центральную группировку немецких войск, открыв РККА путь в Польшу и Восточную Пруссию…

…Разгром немецких войск в Белорусской наступательной операции фактически не имеет аналогов в мировой истории. Даже операция против Маньчжурской группировки японских войск не может быть сравнена со "Смерчем", ибо Квантунская армия Японской Империи была гораздо более слабым в техническом и тактическом отношении соперником, чем группа армий "Центр"…"

* * *

— …и сегодня темой нашего совещания будет осназ, спецназ, глубинная разведка, — Драгомиров выглядел неважно, умудрившись подхватить где-то простуду, но говорил уверенным, хоть и хрипящим голосом. — Если честно, сейчас я хочу сосредоточиться на экономических вопросах, вопросах строительства социализма и самой стратегии нашего существования. А большую часть времени вновь отнимают вопросы обороны. Важные. Очень важные, — генсек сделал паузу и, поморщившись, отпил из стоявшей перед ним кружки. — Так вот. Несмотря на то, что оборона страны – одна из важнейших наших задач, эта задача второстепенная. Сама цель нашего существования – не оборона. А строительство – успешное строительство, я хочу заметить, — социализма. А затем и коммунизма. Оборона этому способствует путем недопущения агрессии и срыва планов наших капиталистических врагов… — Драгомиров закашлялся, вновь сделав паузу. Военная элита страны выглядела… растерянной, пожалуй. И настороженной. — Так вот. Я хочу заняться экономикой. Но вот оборона не пускает. Все новые задачки.

Мир меняется. И угроза атомной войны в случае большого конфликта становится более значительной. Нам нужен адекватный ответ. Потому как мы больше не можем – как в Иране или даже Корее – использовать войска настолько открыто.

Глава советского государства мрачно осмотрел присутствующих.

— То есть, скрытые операции принимают гораздо более серьезное значение. Работа для специальных подразделений. Плюс, есть и еще один фактор. Американцы собираются пополнить все свои корпуса в Европе ядерной артиллерией. Точнее, сначала корпуса, а затем еще и дивизии. Каждую из них. Возникла потребность в группах диверсантов, способных находить эти установки за линией фронта и уничтожать.

И, кроме того, нам нужны штурмовые группы, подготовленные специально для действий в условиях плотной городской застройки. Вы и сами себе представляете, что такое Бавария, напичканная городами. Танками там не особо-то и повоюешь.

Поэтому мне нужен план по расширению наших специальных сил. Ведомства товарища Меркулова, товарища Абакумова, товарища Малиновского должны подготовить конкретные предложения. Срок – две недели. Сколько нужно людей, откуда будете брать, чем вооружать. Какие полигоны вам выделять. И так далее, и тому подобное. Вы все здесь товарищи понимающие, более чем опытные, не мне вас учить. Вопросы?

Поднялось сразу несколько рук. Драгомиров еще раз отпил из кружки, кивнул своим мыслям и поднял глаза на аудиторию.

— Товарищи, предлагаю вторую часть провести после обеда. Надеюсь, никто не против?

От такого предложения маршалы и генералы отказываться не стали.

* * *

Конец августа в Поволжье выдался на удивление мрачным. Постоянно штормило, вечерами гремел гром и сверкали молнии.

Прибывший в Сталинград Судоплатов с неудовольствием взирал на темные тучи, заполнившее небо и явно грозящие дождем. Рядом с ним стоял еще один человек. Герой Советского Союза, никогда не надевавший свою награду – да и видевший-то ее всего один раз. На награждении, состоявшемся "в закрытом режиме".

Майор Андрей Нефедов переложил чемодан в другую руку и спокойно огляделся. Толпа приезжающих-отъезжающих-встречающих-провожающих уже начала рассасываться. Новое здание вокзала, построенное неподалеку от здания старого, впечатляло. Сталинский ампир в своих лучших формах. Да и возвышающаяся на заднем плане, ближе к реке, башня высотки – сестры московских красавиц – внушала уважение и напоминала, что за город вы посещаете.

Одна из главных кузниц страны Советов расцветала – вчера еще относительно небольшой город стремительно рос. Здесь уже действовало и работало множество заводов – моторный, тракторный, химический, металлургический и еще много-много других. Город быстро становился "советским Детройтом" – учитывая внимание к Сталинграду со стороны как самого Сталина (пусть и ходили слухи, что он его не любил), так и со стороны Драгомирова, приоритеты строительства новых объектов были вполне объяснимы.

— Товарищ Судоплатов? — к офицерам подошел мужчина в светлой рубашке. Вынул удостоверение.

"Лучший диверсант Союза" согласно кивнул.

— А я Станислав Никифорович, Петров. Буду вашим водителем. Машина у выхода ждет.

— Спасибо, товарищ Петров.

— Вы в гостиницу?

Нефедов поглядел на начальство. Судоплатов кивнул.

— Да, пожалуй. В "Волжскую".

Черная "Победа", ожидавшая своих пассажиров всего-то в нескольких метрах от лестницы парадного входа на вокзал, завелась сразу, порадовав ровным звучанием двигателя. Андрей уселся на заднее сиденье – переднее было уже занято Судоплатовым, по какой-то причине не пожелавшим садиться сзади.

В Сталинграде майор не был еще ни разу, а потому с интересом смотрел по сторонам.

Город действительно поражал обилием мрамора, гранита и зелени. Вдоль недавно – как сообщил Петров – открытого проспекта Ленина высилось множество деревьев, промежутки между которым были засажены кустарником. И это не считая многочисленных клумб с цветами.

А еще всё буквально дышало деловитостью и оставалось похожим на огромную стройку – тут и там можно было видеть строительные леса и краны.

— Это еще что! — водитель заметил взгляд Нефедова. — Вот ГЭС достроят, вообще заживем…

Майор согласно кивнул и поинтересовался:

— И как со строительством дела? Долго еще, не знаете?

— Да, говорят, года три-четыре. Там же рыбоподъемник переделывают полностью – сам товарищ Драгомиров приказал. Ему, говорят, какие-то расчеты показали, что то, что изначально спроектировали, процентов на пятнадцать будет от необходимого работать. Вся рыба перемрет. В смысле, перемерла бы, — поправился Петров.[9]

— Интересно, — ответил Нефедов и стал рассматривать Волгу, проглядывающую из-за домов.

— Конечно. У нас еще и алюминиевый завод строят, — водитель явно гордился своим городом.

Собственно, главный проспект Сталинграда внушал уважение. И понятно почему.

Жилищный вопрос – один из самых больных в Советском Союзе – решался с энтузиазмом. Тот самый случай, когда людям не надо объяснять, зачем им что-то делать.

Тут можно было бы пойти легким путем – начать масштабное строительство легкосборных щитовых домов, которыми с некоторых пор увлекались американцы. С одной стороны, такой подход имеет кучу преимуществ – быстро и дешево, но с другой…

Для начала, такой дом недолговечен. А значит, от силы лет через двадцать – двадцать пять его надо будет сносить и строить заново. Кроме того, на большое количество семей такие дома не сделаешь – значит, их надо строить очень много. Что, в свою очередь, ставит вопрос подвода коммуникаций и инфраструктуры. Плюс учитываем новые линии общественного транспорта, необходимого для районов подобной застройки… Плюс затраты на снос и новое строительство через двадцать лет. А потом еще через двадцать. И уже получается не намного-то и дешевле. Если вообще дешевле.

И зачем тогда тратиться на временные решения? Пусть даже на первый взгляд они и выглядят неплохо, но это не избавление от проблемы – это ее откладывание.

Поэтому "нашим всем" в советском строительстве все больше становился железобетон. Более того, часть домов с недавних пор начали строить по экспериментальной методике – возводился железобетонный скелет несущих конструкций, укладывались кирпичные стены (или собирались из бетонных же панелей или крупных блоков), подводились коммуникации. Проводилась внешняя отделка. Но самым интересным, однако, была свободная планировка – помимо пары помещений, вроде раздельного санузла и кухни, остальная часть квартиры могла быть разделена жильцом по собственному разумению – как раз с применением легких конструкций (гипсокартона или ДСП с утеплителем и звукоизоляцией).

В сумме это получалось значительно быстрее и дешевле, чем "дом под ключ", пусть населению и приходилось фактически самостоятельно достраивать себе жилье и заниматься его отделкой. Но народ ничего против вроде как не имел – квартиры-то выделялись! И даже базовый комплект "стен" к ним шел. А строительных артелей имелось в достатке, поэтому проблема нахождения помощи для приведения места обитания в окончательный вид не стояла.

Более того, многим гражданам даже нравилась такая идея, ведь позволяла каждому превратить свою квартиру в то, что хочется именно ему, в нечто уникальное и неповторимое. И при этом внешне такие дома смотрелись очень достойно.[10]

Поэтому теперь по всему Союзу в целом – и в том же Сталинграде в частности – один за другим вырастали районы с новыми домами в стиле пресловутого "сталинского ампира", "жилыми комплексами", как выразился кто-то из Наркомата общего строительства. И действительно, там даже стоянки и места под гаражи предусмотрели, несмотря на то, что автомобилей у простых людей было пока совсем немного.

Но в такой предусмотрительности тоже был свой плюс – да, подобные системы выходили дороже, но люди видели, что власть предполагает скорое появление у них личного транспорта и заранее решает эту проблему. Что добавляло оптимизма и неплохо мотивировало.

Но это все равно было дорого – гораздо дороже, чем разворачивающееся в стране крупноблочное строительство. Так что красивые и дорогие дома оставались для центральных улиц и проспектов. А "в глубине" использовались другие технологии.

Не то чтобы крупноблочные здания выглядели плохо – нет, ни в коем разе. После войны эту технологию максимально оптимизировали, выжав из нее все, что было возможно при данном уровне строительства и получив очень даже неплохой результат. Но "сталинскому ампиру" в его высшей точке развития они все же проигрывали.

Как и панельные – еще одна попытка решения застарелой проблемы.

Оставался и еще один проект по развитию градостроительства, который также предполагалось применять для решения пресловутой жилищной проблемы. "Городской дом", или, на английском, "таунхауз".

Само по себе массовое жилье в этом проекте рассматривалось как блоки этих самых "гордомов". Действительно, коробки на два-три этажа хоть из плит собирай, хоть лей монолитом на месте, хоть используй все те же крупные блоки, что и для "больших" домов. А внутри – так пусть сами как им хочется и достраивают!

Последнее, кстати сказать, становилось прямо-таки отличительным признаком советского жилищного строительства и логично вытекало из стремления снизить его стоимость. Для этого даже начали массовый выпуск ручного электроинструмента, пытаясь механизировать и упростить труд строителей. "Если работу может делать машина – ее должна делать машина!" Любимый принцип ставшего во главе страны Драгомирова.

Опять же, коммуникации… В дом идет вода (только холодная, нагревается она уже внутри), электричество и газ. Горячую воду, как в высотках, вести не надо. Диаметр труб тоже меньше. Мощных насосов, требующихся для того, чтобы гнать воду на верхние этажи – не надо. Трубы можно делать с более тонкими стенками (давление-то гораздо меньше).

Налицо экономия и времени, и рабочей силы, и ресурсов. Да и о контроле качества можно не говорить: попробуют строители под присмотром будущего хозяина дома схалтурить – тот сразу к начальству побежит.

Так что именно так и боролись с проблемой – "гордома" и крупноблочное строительство как основа, "сталинский ампир" для центральных улиц и панельное строительство на подхвате. К тысяча девятьсот шестидесятому по плану темпы ввода жилого фонда должны были увеличиться втрое, а к семидесятому – в восемь-десять раз.

Нефедов своего жилья пока не имел – служба бросала его в самые разные места и закоулки "одной шестой части суши". Было некогда – да и, по большому счету, незачем.

Но это не мешало ему любоваться расцветающим городом.

— Вот и "Волжская", товарищи. Когда мне за вами заехать?

— Завтра, в девять ноль-ноль, — Судоплатов, думающий о чем-то своем, ответил по-военному коротко, вышел из машины и широким шагом двинулся ко входу в гостиницу – также построенную совсем недавно и выглядящую более чем солидно. "Имперский стиль" Сталинского ампира никуда не делся…

— До свидания, товарищ Петров, — Нефедов протянул водителю руку.

— До свидания.

Завтрашним утром диверсантов ожидала аудиенция у генерального секретаря.

* * *

— До свиданья, товарищи.

Едва за Судоплатовым и его сотрудником закрылась дверь, как Богдан выругался. Масштабы проблемы были… впечатляющи, если не сказать большего. Трехэтажной латынью, как говаривал его старый учитель по математике.

Создание значительного количества специальных подразделений выглядело простой задачей только на бумаге. Реальность розовые надежды и мечты разбивала напрочь, обращая их в прах со скоростью авиационного пулемета, крошащего обшивку вражеского самолета.

"Ну почему всегда так – куда ни сунься, везде дыры и провалы?! И как Иосиф Виссарионович это выдерживал?" – секундная вспышка отчаяния была мгновенно подавлена сильной волей бывшего летчика, но оставила в мыслях неприятный осадок.

Ведомственные драки за полигоны, людей, оборудование, вооружение и боеприпасы потрясали масштабом интриг и подковерной борьбы. Всем хотелось разжиться за счет соседа, отдавая как можно меньше (желательно – вообще ничего), но получая при этом максимум средств и ресурсов.

Вот и сейчас Судоплатов, недавно назначенный руководителем Специального Управления "А" НКГБ СССР, только-только созданного и подчиняющегося непосредственно Центральному Военному Совету Советского Союза – то есть фактически генеральному секретарю, бывшему его председателем, — не сумел выбить из Малиновского полигон. Для тренировок в горной местности. Малиновский, впрочем, позицию обосновал железно – такая тренировочная база в стране была пока что только одна, и на ней проводились учения горных дивизий сухопутных войск.

И что? Нельзя поделиться, что ли? Не жить же там судоплатовские бойцы будут. А потом еще два достроят – на Дальнем Востоке и на Алтае…

И выходит, что надо чуть ли не лично распределять очередность пользования полигоном. Плюс, разрешать армейцам пользоваться "городским" полигоном НКВД, а тем, в свою очередь, давать свои пряники. Как будто нельзя договориться об этом между собой, на нижнем уровне. Идиотизм…

Молодой майор еще винтовки просил. Тем самые, снайперские, особого выпуска. Внешне – старая добрая трехлинейка. Пехотная. Но с измененной затворной группой. И другим прикладом. И лучше обработанным стволом. Намного лучше. Прецизионная точность, как же. То есть, если подумать – уже и не трехлинейка, а далекий ее потомок. Созданный совсем для других целей.

В результате стреляло такое чудо далеко и метко. Учитывая, что работать группе Нефедова придется в равнинных частях Ирана и Ирака – лишними такие качества не были.

Но, опять же – дополнительного выпуска у родного ВПК не допросишься, а имеющиеся винтовки Малиновский у армии забирать не позволяет… И опять решать надо генеральному секретарю лично. Бред.

Невольно вспомнилась реакция Президиума ЦК на расширение практики мелкой кооперации и артелей. "Нельзя", "отход от принципов марксизма-ленинизма", "откат в двадцатые". Спорили до хрипоты. Хотя зачем мелкой мастерской, ателье или прачечной – да даже тому же маленькому ресторанчику – нужно быть государственными, решительно непонятно. Убедил. Спасибо адекватному товарищу Маленкову, радующемуся возможности снять с шеи хоть часть груза, и Кагановичу, осознающему, что теперь его тяжелой промышленности перепадет значительно больше ресурсов. Ну и Берии, конечно, все заседание молчавшему, и лишь в конце вставившему: "Я за предложение товарища Драгомирова. Прошу голосовать по этому вопросу". При голосовании почему-то противников не оказалось.

— Товарищ Драгомиров. Вы просили напомнить о встрече с участниками конференции, — голос секретаря заставил Богдана поднять голову от бумаг.

— Спасибо, Юрий Григорьевич.

Верный соратник, Юрий Григорьевич Дементьев, был небольшим седоватым мужчиной, выглядевшим для своих пятидесяти очень даже прилично. В свое время этого человека в помощники Богдану сосватал сам Сталин. И молодой лидер страны Советов о его принятии в свой штат никогда не жалел. Вот и сейчас напрочь вылетевшая из головы конференция была заботливо возвращена товарищем Дементьевым на место.

Проходящий в Сталинградском Государственном Университете, основанном всего год назад (еще одна масштабная стройка во все том же "сталинском стиле" – выглядела очень похоже на проект здания Наркомата Тяжелой Промышленности за авторством Фомина, Абросимова и Минкуса) Всесоюзный съезд математиков был одной из причин, почему председатель правительства в августе переместился именно сюда, в Сталинград. Ему хотелось из первых рук послушать, что именно волнует представителей одной из базовых наук. К тому же, там будет много молодежи со всех концов страны и им будет приятно услышать от самого генерального секретаря, что они очень нужны Советскому Союзу.

С каждым годом прикладная математика требовалась во все больших объемах. К тому же с недавних пор Богдан очень сильно заинтересовался возможностями ЭВМ (здесь с американцами у Союза пока что был паритет, хотя те и начали раньше).

На нынешние вычислительные машины пока еще рано было возлагать большие надежды, однако выглядели они весьма многообещающим проектом (в очередной раз явно недооцениваемым в Штатах – недавно один из руководителей IBM даже заявил, что не видит для них большого рынка, так, пара десятков машин в год) и давали прикладной математике возможность перейти на гораздо более высокий уровень. Что, в свою очередь, позволяло надеяться на ускорение технического прогресса – ибо математика, как ни крути, одна из его основ.

Производительность труда – одна из самых важных экономических характеристик. И есть один метод, позволяющий ее значительно повысить. Даже не метод – принцип. Тот самый, любимый принцип Богдана: "То, что может делать машина – должна делать машина!" ЭВМ выглядела здесь достаточно важной частью, ибо механизация уже неоднократно становилась палочкой-выручалочкой для многих отраслей. От строительства судов до строительства зданий. Механизация расчётов ускоряет работу? Ускоряет. Значит – идет в дело.

Это не считая, конечно, нужд родного ВПК.

"Искупнуться, что ли? — мелькнула мысль у Драгомирова. — Вода отличная, до конференции еще есть время… почему нет?"

Волга, проглядывающая из-за деревьев Латошинской резиденции, буквально манила. Спустившись ближе к берегу, Богдан стянул майку и не торопясь зашел в реку. А затем устроил себе мини-заплыв, начав нарезать круги по охраняемому периметру. Конечно, можно было бы за него заплыть без особых проблем, но председатель себе подобного никогда не позволял, прекрасно понимая, что каждая такая выходка добавляет на головах телохранителей седых волос.

Полчаса спустя он выбрался на берег и, приняв душ, начал собираться на свое очередное выступление в качестве лидера советского государства.

Впереди было еще полно работы…

Глава 7

Завывание муэдзина ворвалось в сон Джозефа Стражински словно ураган.

— Мать твою, ублюдок! — выругавшийся про себя американец польского происхождения попытался спрятать голову под подушкой.

Не вышло – Мешхед, второй по величине после Тегерана иранский город, просыпался. Солнце беззастенчиво осветило кровать в не самой лучшей гостинице не самого лучшего района.

— Вставай, Ахмед, — Джозеф обращался к себе своим подставным именем вот уже несколько месяцев, старательно вживаясь в роль мусульманина.

Зеркало в ванной показало заросшего густой бородой мужчину ярко выраженной персидской внешности – спасибо умению гримироваться и пра-пра-бабушке, согрешившей с кем-то из татар и подарившей потомку смуглую кожу и темные волосы.

Почистить зубы, умыться и вознести краткую молитву Аллаху. Коврик на месте, направление на Мекку известно… Джозеф понятия не имел, следят за ним или нет – но на всякий случай ни на минуту не выходил из образа.

В Мешхеде он жил уже несколько месяцев, обрастая агентурой и связями. Естественно, не как американец – здесь их не любили. И хотя Советы тоже особого расположения не снискали со времени окончания войны, играть на чувствах против них было все еще рискованно. Поэтому Джозеф использовал другую тактику. Тактику, заключавшуюся в разжигании исламской истерии и радикализма. План был составлен давно, еще в сорок девятом, и исполнялся примерно с того же времени, но на финишную прямую он должен был выйти еще не скоро.

Отчасти этому помогала неуклюжая политика властей – марионетки Советов, выслуживая одобрение из Москвы, разом уравняли женщин в правах с мужчинами. Что, естественно, вызвало бурное негодование в народе.

Шах, будучи безвольным слугой русских, вызывал у мулл раздражение. И хотя на данный момент они ничего сделать не могли – военные базы СССР внушали серьезные опасения одним фактом своего существования – пропаганда в мечетях явно проигрывала борьбу.

Стражински был хорошим востоковедом – если не сказать отличным. По крайней мере, в США лучше него Иран не знал никто. И сейчас ему нужно было сплести паутину достаточной площади, чтобы у советской мухи не осталось шансов на спасение.

То, что Эйзенхауэр отказал в проведении Тегеранской провокации, сыграло Джозефу на руку. В стране сохранилась выстраиваемая годами агентурная сеть подпольщиков, многих из которых готовили еще британцы в двадцатых, после захвата власти Резой Пехлеви.

Южный Иран, превращенный англо-американскими усилиями в некое подобие республики, на поверку являющейся обыкновенной восточной диктатурой, служил базой для операций ЦРУ и должен был стать плацдармом уничтожения советского влияния в этой части света.

— Ассалям алейкум, Ахмед, — хозяин лавки восточных сладостей, такой же бородатый, как и поляк, благосклонно поприветствовал своего лучшего покупателя.

Естественно, продавал торговец не то, что было на витринах. Продавал он содержимое нескольких очень удачно расположенных за пределами города схронов.

— Алейкум ассалям, Хамид, — кивнул Джозеф.

— Что привело уважаемого в скромную лавку Хамида?

— Несравненные сладости, здесь имеющиеся в достатке, — Стражински приложил руку к сердцу. Хотя торговец знал его уже не один и даже не два месяца, он все равно постоянно спрашивал у американца нужные слова. До конца, похоже, не доверял. Впрочем, люди его профессии не доверяют до конца никому. Чревато.

— Рахат-лукум, что я брал в прошлый раз, оказался неповторимо хорош, хвала Аллаху, — этой фразой Джозеф сообщил, что взрывчатка, полученная в прошлой партии, его полностью устроила и он не против повторить закупку.

— О, уважаемый Ахмед, ваши слова радуют мое сердце. Вы возьмете столько же, сколько и в прошлый раз?

Стражински отрицательно покачал головой:

— Я хотел бы взять вчетверо больше, ибо собираюсь воздать должное братьям своим.

Торговец кивнул.

Беседа продолжалась еще некоторое время. Американец обсудил с Хамидом погоду, воздал должное шаху, повозмущался предоставлением прав женщинам.

Под конец хозяин лавки неожиданно поинтересовался, не желает ли многоуважаемый Ахмед попробовать новую сладость?

— Какую же?

— О, это новый шербет, что племянник привез мне из другого конца нашей благословенной Аллахом земли, — "шербет" означал стрелковое оружие. "Новый" – что это что-то из того, чего раньше в ассортименте Хамида не имелось. Но у него было все – вообще все, даже японские винтовки двадцатилетней давности. Не хватало разве что последних моделей русского оружия… Боже милосердный, это получается?…

Джозеф был отличным агентом, поэтому даже на секунду не выдал волнения.

— Вы считаете, что стоит попробовать, уважаемый Хамид?

— Я настаиваю, мой дорогой друг! Уверяю, вы не пожалеете ни мгновения, Аллах свидетель моим словам.

Американец согласился. После чего, собственно, начался торг. Если насчет "рахат-лукума" договорились быстро – цена была все та же, что и в прошлый раз, то с "шербетом" "Ахмед" выдержал целую битву. Согласившись, в конце концов, на довольно большие деньги.

Впрочем, ни секунды об этом не пожалев – Хамид не солгал.

Уже следующим вечером Стражински достался целый ящик автоматических пистолетов Стечкина под патрон "русский маузер",[11] которых в Иране было завались со времен гражданской войны сорок шестого – сорок девятого. Отличное приобретение, скорее всего попавшее в закрома Хамида откуда-нибудь с армейских складов шаха. Но это было ничто в сравнении с новым русским автоматом – АСКМ. Автомат Судаева-Калашникова Модернизированный. То, о чем в ЦРУ только слышали, но не видели и в руках не держали.

"Теперь будут, — мелькнула мысль у Стражински. — Пару экземпляров я на ту сторону переправлю".

"Стечкины" он решил оставить себе и своей команде. То, что надо для их целей.

* * *

Солнце выглядывало из-за туч, освещая мрачное здание на Лубянской площади. Где-то глубоко внутри располагался "тот самый кабинет", в котором до сих пор работал человек, небезосновательно считавшийся "серым кардиналом" советского Олимпа.

Лаврентий Павлович Берия. Человек, несмотря на иссушающую болезнь работающий без выходных. Человек, чья работа во многом способствовала спасению советского народа от атомного геноцида. Человек, чьи силы подходили к концу.

Он устал. Очень, непредставимо устал. За прошедшие со смерти Вождя два года – а календарь только-только перешагнул на май пятьдесят седьмого – он работал словно проклятый. Проблемы сыпались как из рога изобилия – и все они были "важными", "важнейшими", "первоочередными", "не терпящими отлагательств".

С каждым годом все большую часть груза принимал на себя Богдан – но этого было мало. Слишком мало опыта имел пока молодой лидер Советского Союза. Да, талантлив, умен, прагматичен – но пока не расцвел. Все еще оставался медвежонком – уже подросшим, матереющим на глазах, но не ставшим на данный момент тем зверем, которого уважительно называют хозяином леса.

И это в то время, когда Атлант устал держать небо на своих плечах.

Берия поправил знаменитое пенсне и с грустью посмотрел на груду бумаг, возвышающуюся на столе. Устал Атлант или нет – выхода не было. Оставлять Драгомирова один на один со сворой этих шакалов было бы убийством. Как Богдана, так и государства.

Да и американцы не спали, все время подсовывая все новые и новые задачи, требующие адекватных ответов.

Как там как-то выразился Иосиф Виссарионович? "Вы же котята – умру, вас перетопят". Пока не перетопили. Но – пару раз были к этому близки.

Вспомнился сорок восьмой, когда он узнал про только-только появившийся план американцев "Тоталити". На тот момент обстановка в мире не просто накалилась – она уже готова была взорваться. На очередную вспышку эскалации в иранской гражданской войне (пусть она и оказалась последней – но тогда-то об этом никто не знал) неожиданно даже для СССР наложились начало Корейского конфликта и очередное крупное наступление Мао в Китайской гражданской. Американцы, на тот момент вот уже несколько лет пугающие мир "красной угрозой", основательно струхнули.

Эйзенхауэр, разработавший план, включавший в себя сброс нескольких десятков ядерных бомб на советские города, представил его Трумэну, как безальтернативный. Мир встал на грань очередной Мировой войны, на сей раз атомной – а у Советского Союза на тот момент и было-то всего несколько ядерных боеприпасов. И небольшое количество бомбардировщиков, реально неспособных достичь территории США. Или достичь в малом, совершенно недостаточном для серьезного ущерба количестве.

В тот раз пронесло – спасибо в очередной раз гению Сталина. Но даже сейчас американцы имеют вполне себе реальную возможность уничтожить Советский Союз, пусть теперь они и получат несколько очень серьезных ответных ударов.

Как бы то ни было, Берия склонялся к мысли, что Драгомиров прав – они не рискнут. Но вот попытаться расшатать страну изнутри – это да, это они первые вперед будут ломиться. И британцы – большие мастера разных гадостей – им в этом помогут.

Последнее время подозрения стал вызывать Иран. Уж что-то больно притихло там на Северных территориях. И пусть недалекие товарищи считают, что это от больших успехов в социалистическом строительстве – нарком был рациональным прагматиком. Подозрительным, к тому же. И реальное положение с "социалистическим строительством" знал как бы не лучше всех в Союзе.

А обстановка там походила на бурление воды под крышкой котла. И как бы эту крышку не сорвало к чертям собачьим… Надо будет внимательнее посмотреть, что происходит.

Разорвавший тишину кабинета звонок телефона отвлек наркома от мысли. Звонил Драгомиров, спрашивал про ракетный проект. Вскоре из космоса на землю должна была вернуться собака. Точнее, две штуки сразу.

Завертевшись в делах, всесильный Берия почти неделю не трогал папки с бумагами по Ирану…

* * *

Мгновения прошлого. Париж, весна 1946-го года.

Полковник торопился. Очень торопился. Дождь, моросящий с самого утра, неожиданно усилился и теперь все больше напоминал тропический ливень.

Впрочем, молодой для своего звания американец торопился не поэтому – в джунглях Юго-Восточной Азии бывало и хуже. Много, много хуже. И еще там были японские снайперы, о существовании которых не подозреваешь до тех пор, пока твоему соседу в голову не прилетит пуля. А торопился полковник потому, что узнал нечто очень, очень важное. Узнал вот буквально только что – и сразу осознал, насколько ценная информация попала ему в руки.

Северный Иран, находящийся под контролем Советов, собирался заполучить власть во всей стране. Заполучить военной силой, одним рывком заняв все значительные объекты с помощью стремительных танковых бросков и массированных воздушных десантов. Уж чему-чему, а этому Советская Армия в Европе выучилась на отлично. И вот уже пару лет передавала опыт иранским воякам. И наверняка там будет не один, и не два советника. "Направлять и руководить".

Агент, передавший эту информацию, рисковал – но по-другому было нельзя: если русские выйдут на побережье Индийского океана, это серьезно нарушит расстановку сил во всем мире. Нельзя им этого позволить. Нельзя!

Полковник еще пока не знал, что попытку Северного Ирана остановить ему не удастся. Удастся только лишь минимизировать ущерб – и, главное, все же не дать русским получить выход на побережье. За это он получит большую награду от своего правительства.

А вот агент… Агент в тот вечер решил уйти. Больше рисковать он не мог, и последняя встреча должна была действительно закончить его "шпионскую" карьеру. Хотя она, в общем-то, и закончила.

Неприметная машина, коих в отходящем от войны Париже становилось все больше, ожидала его прямо у того кафе, где он передал американцам пакет. Человек, проходящий в американских документах как "Вермут", уселся за руль и, заводя двигатель, огляделся. Слежки вроде бы не было, но уж он-то знал, что засечь профессионала можно только при очень-очень большом везении. С другой стороны, вроде бы никто не должен его подозревать – а денег теперь хватало, чтобы безбедно просуществовать где-нибудь в Уругвае. Хотя и в Америке сойдет. А еще лучше – в Австралии.

"Точно, в Австралии, — окончательно решил для себя мужчина, выруливая на трассу. — Там даже искать не будут. Только надо бы оставить следы, ведущие в США. Чтобы уж точно не нашли".

В одном агент был прав – профессионала, ведущего слежку, причем не в одиночестве, а с подготовленной командой, очень сложно заметить. Вот и ему не удалось этого сделать – его проследили до гостиницы. А затем – и до второй, резервной базы, с которой он и собирался отбыть в страны капитализма.

Андрэ Нефер – в миру Андрей Нефедов – профессиональным нелегалом не был никогда. А вот профессиональным "чистильщиком" – сколько угодно. Своего навидался еще во время войны и теперь был временно прикомандирован к команде Старика. Именно для этих целей. Кто этот Старик такой, он не знал. И сомневался, что кто-то вообще, кроме, разве что, очень больших людей в Москве, знает. Но в том, что тот профи сверхвысокого класса, был уверен на все сто процентов. Собственно, сам Нефедов, судя по всему, понадобился именно для грязной работы – во Франции он после этого долго не появится. Концы в воду, Старик в безопасности.

И сейчас Андрэ сидел в машине, одетый в форму жандарма и имея при себе помимо полицейского револьвера еще и "Вальтер П38". Он ожидал только одного. Человека, который выйдет из отеля и сядет в припаркованный рядом с ним автомобиль черного цвета, марки "Ситроен", модель "7CV".

То, что время пришло, Нефедов почувствовал сразу – еще даже не видя, куда именно направится человек в темном пальто.

"Вермут" уселся в авто и облегченно выдохнул – осталось совсем чуть-чуть. Еще немного, и он прибудет на небольшое взлетное поле неподалеку от французской столицы, откуда на маленьком самолете долетит до Испании, а оттуда на корабле отбудет в Бразилию. Затем – Чили. Затем – Мексика. И только после этого – Австралия. Документы и деньги есть, пару намеков на американцев – намеков еле заметных, еле видных – он оставил. Теперь аккуратно доехать до аэродрома – и все. Хватятся его только через пару дней, а к этому моменту он будет уже в Атлантике, с другим именем и другой внешностью.

Опасность он не увидел – почувствовал. Многолетний опыт, помноженный на усиливающуюся в последнее время паранойю, дал о себе знать. И в тот же самый момент двигатель неожиданно отказался заводиться. Продолжая пробовать, "Вермут" оглянулся. И увидел направляющегося к нему жандарма.

Беззвучно выругавшись, он опустил стекло. И посмотрел полицейскому в глаза. Рука рванулась к спрятанному пистолету сама собой, словно бы ей управлял другой человек. Но медленно, как же медленно она это делала!

Потому что тот, кто притворялся жандармом, почувствовал, что его раскусили. И, не останавливаясь, открыл огонь. Из двух пистолетов сразу, словно в каком-то дурацком кино про ковбоев.

И стрелял "жандарм" гораздо лучше "Вермута", попав первым же выстрелом.

Острая боль пронзила плечо и буквально бросила на руль. Предатель все еще пытался извлечь свое собственное оружие, но было уже поздно.

Подошедший почти вплотную убийца сделал всего один – уже прицельный – выстрел. В голову. А затем разрядил в распластавшийся на сиденье труп все оставшиеся патроны. И ушел, растворившись в сумерках, опустившихся на улицы французской столицы. Исчезнув так же быстро, как и появился.

Это преступление так и не было раскрыто жандармерией, даже не сумевшей опознать тело.

Единственным из несоветских граждан, кто догадывался – да что там, был почти уверен – о том, что произошло на тихой парижской улочке, был молодой американский полковник, увидевший заголовки утренних газет. За последующие более чем десять лет он таких провалов не допускал.

* * *

"Особенности внутренней и внешней политики Советского Союза в послевоенный период 1945–1955". Издательство "Editorial Ivrea", Буэнос-Айрес, 1984 год.

"Несомненно, последние десять лет жизни и правления Иосифа Сталина отмечались не меньшими успехами в экономическом строительстве, чем предыдущие.

После войны в СССР сложилась ситуация, близкая к катастрофической. Разрушенные города, огромные людские потери (по современным оценкам – до пятнадцати и даже двадцати миллионов человек), сожженные поля… Обеспеченность техникой сельского хозяйства была сведена к ужасающе низкому уровню. Но, тем не менее, страна вырвалась из этой ситуации и в кратчайший срок вышла на довоенный уровень развития, а затем превзошла его показатели.

В странах так называемого западного мира существует миф, что послевоенный период правления Сталина – это продолжение тотального наступления на все свободы в экономической жизни. Это представление очевидно искажено.

Если рассматривать факты, то мы увидим, что, в частности, именно в послевоенный период промысловая кооперация получает "зеленый свет". Забывается также о том, что с 1947 по 1950 год действовал мораторий на смертную казнь.[12] Стоит отметить, что в этом отношении СССР резко расходился с западными странами, в которых применение смертной казни было распространенной практикой.

Надо также сказать, что установка на т. н. "мировую революцию" Сталиным была снята с повестки дня еще в двадцатых годах. Особое внимание следует уделить тому факту, что, согласно исследованиям и оценкам экспертов ЦРУ и Пентагона, сделанным для правительства США по инициативе президента Эйзенхауэра, Советский Союз не готовился к новой войне и не желал ее развязывать. Инициатива конфликта в то время исходила в большей степени именно от США и их союзников, чем от СССР.

…Как бы то ни было, как раз экономические успехи Советского Союза, отказавшегося от финансовой помощи США, предоставляемой в обмен на политические уступки и частичную потерю суверенитета (т. н. "план Маршалла"), во многом определяли его действия на международной арене…

…Главный итог внутренней экономической политики Сталина вполне ясен: экономика Советского Союза позволила ему сохранить национальный суверенитет, потеря которого в условиях одностороннего обладания США атомной бомбой представлялась весьма реальной…

…Фактически в этот период была построена мировая система социализма – или, по крайней мере, ее основа. Мало того, что страны Восточной, Центральной и, частично, Южной Европы (Греция) были "советизированы" и вошли в сферу влияния Москвы, именно в этот период популяризируется социалистическая идея (получившая очередной виток роста популярности уже после Сталина, благодаря "космическому прорыву Драгомирова") в мире в целом. Образ СССР становился все более и более привлекательным…

…Одним из главных успехов внешней политики СССР, настоящим геополитическим прорывом, очевидно, следует считать прекращение гражданской войны в Китае и присоединение трех из четырех образовавшихся в ее результате государств (Уйгурская Народная Социалистическая Республика, Китайская Народная Республика, Маньчжурская Социалистическая Республика и оставшаяся нейтральной Южно-Китайская Демократическая Республика) к социалистической идее. Почти восемьсот миллионов человек – а на тот момент это фактически треть населения Земли – оказались под знаменем социализма…

…Следует учитывать, что победа стран антигитлеровской коалиции под фактическим руководством СССР, вынесшего на себе основную тяжесть войны, в войне с блоком фашистских государств привела к радикальным изменениям международной политической обстановки.

Это проявилось с самых разных сторон.

Во-первых, победа над нацизмом привела к росту авторитета и влияния Советского Союза в целом. В частности, возросла его роль при решении геополитических вопросов, связанных с послевоенным устройством стран Европы, Юго-Восточной Азии и некоторых стран Востока – таких, как Иран. И хотя гражданская война в последнем является одним из ярких примеров ошибок внешней политики СССР в рассматриваемом периоде, советизация Северного Ирана стала еще одним фактом, показывающим неуверенность лидеров западного мира в их силах.

Во-вторых, в самих капиталистических странах необычайно возросло влияние коммунистов. Они даже были избраны в парламенты и вошли в правительства ряда стран Западной Европы – в частности, в Италии. Это заставило "империалистические" круги объединиться и организовать "крестовый поход" против мирового коммунистического движения и его вдохновителя – СССР.

Здесь мы можем видеть, как резко меняются отношения СССР с бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции. От сотрудничества они переходят к холодной войне, т. е. к жесткой конфронтации на мировой арене, сопровождающейся свертыванием экономических и культурных связей, острейшей идеологической борьбой и враждебными политическими акциями, переходящими даже в локальные военные конфликты (к примеру, в Корее). Фактически, уже события в Иране положили начало длящемуся до сих пор конфликту, называемому холодной войной.

Переход именно к такой политике объясняется не только необходимостью борьбы с коммунистическим влиянием. Почти бесспорным можно считать утверждение, что по окончании Второй Мировой войны США стремились к мировому господству.

Так же очевидно, что на тот момент американское превосходство в экономическом и военном потенциалах было огромно. Особенно следует отметить сохранявшуюся до 1947 г. монополию на обладание атомным оружием. Это определило политику США в отношении Советского Союза, в истории дипломатии называемую политикой сдерживания. И вызывавшую соответствующую реакцию СССР…

Геополитические изменения определили основные задачи внешней политики Советского государства. К их числу, прежде всего, относилось заключение мирных договоров с прежними сателлитами и даже частями Германии (например, Австрией) и формирование у границ СССР т. н. предполья, состоящего из подконтрольных ему стран.

Так, в процессе послевоенного мирного урегулирования в Европе произошли значительные территориальные изменения, в том числе и в самом Советском Союзе. В частности, Эстонская, Литовская и Латвийская ССР были ликвидированы, слиты в единое образование – Прибалтийский край…

…Тем не менее, несмотря на давление западного мира, "Советский проект" постоянно демонстрировал все новые успехи. В конце сороковых годов расстановка сил была наглядно продемонстрирована войной в Корее. СССР, официально в данном конфликте не участвующий, поставлял войскам КНДР технику и советников, обучал китайских добровольцев. Именно тогда Иосиф Сталин уверился в неспособности США начать большую войну…

Несмотря на это, рассматривать последующую политику СССР, как политику экспорта коммунизма, ошибочно. В частности, очень показателен пример с Ким Ир Сеном, лидером КНДР. Сталин сдерживал его левые поползновения, буквально заставив сесть за стол переговоров с представителями Южно-Корейского государства и США. Миф о том, что он сделал это под влиянием ставшего известным советской разведке плана "Тоталити", не выдерживает никакой критики – подобные планы существовали задолго до этого, но ранее они не оказывали столь решительного влияния на действия Советского правительства.

Вполне очевидно, что в случае с КНДР – как и в случае с Ираном – был продемонстрирован тот самый, "советский" метод использования конфликтов, ставший позднее столь распространенным в политике Драгомирова. Имеется в виду использование нестабильности и неясного политического положения для создания просоветской силы, значительное усиление этой силы теми или иными способами и последующее ее применение для установления своего контроля над выбранным государством.

При этом в случае, если быстрый успех не достигнут, Советский Союз избегает разрастания конфликта, используя свое влияние для миротворческих действий.

Именно с этой точки зрения внешняя политика СССР в послевоенный период является особенно интересной – как предтеча сформировавшегося позднее "метода Драгомирова" и основа его действий…"

Глава 8

— Восток уважает силу. Любит золото – а кто его не любит? — но уважает только силу, — в кремлевском кабинете генерального секретаря царил полумрак. Горела лишь настольная лампа, прикрытая зеленым абажуром и неплохо освещавшая стол и его ближайшие окрестности. На остальную часть комнаты света уже не хватало. А именно там, в углу, в мягких креслах, обитых кожей, сидели три человека, двое из которых представляли собою Власть – именно так, с большой буквы.

Драгомиров и Берия слушали Старика – человека, за сведения о котором вполне можно было бы получить Медаль Почета от Конгресса США. Или пожизненное пэрство в Британии.

Что самое забавное, об этом человеке ни британцы, ни американцы, ни кто-либо другой не знали ничего. Островитяне, эти мастера тонких интриг и искусных дипломатических шагов, гении – без всякого сарказма – разведки, о его существовании догадывались. Но не более того.

Старик был одним из самых больших секретов советского государства. Человек, решивший работать на партию большевиков еще тогда, когда она была горсткой идеалистов, имеющих разве что призрачный намек на шанс прорыва к власти.

А начинал он еще в царской разведке. Впрочем, идя по стопам отца. И деда. И прадеда. Есть, знаете ли, военные династии. Есть династии врачей. Иногда – художников. Старик был из династии профессиональных шпионов – его предки проворачивали операции стратегической сложности еще тогда, когда на дворе царил феодализм в далеко не самой высшей своей точке развития.

Будучи полукровкой – отцом был русский, а матерью татарка – он еще в детстве вращался в двух мирах. В мире православном, когда отец возвращался из долгих поездок, и мире мусульманском, подолгу живя с родителями матери. Мать свою, как и родителей отца, он не знал. Последние покинули этот мир задолго до его рождения, а мать… мать умерла, давая ему жизнь. Не самое редкое явление в Российской империи образца девятнадцатого века.

Отец погиб в девятьсот четвертом году, в Лондоне. Вроде бы ограбление – но Старик всю жизнь был уверен, что его убили. Потому что он что-то узнал про Японию и ее планы. Убили, прежде чем русский разведчик сообщил домой о надвигающейся войне.

Именно от отца Старик с самого детства слышал, что: "Восток восстанет, и за ним будет сила". Восток тогда был жалким ковриком для ног великих европейских держав, и такая прозорливость, несомненно, была чем-то из ряда вон выходящим.

Как бы то ни было, с самого детства Старик учил языки. Он знал татарский, английский, французский, немецкий, турецкий, арабский, китайский, японский… Он знал все о культуре народов Востока и Запада, об их обычаях и манере разговора, о том, как и чем они живут.

Первую Мировую войну он застал в Турции, на землях курдских племен, готовя их к восстанию против султана. И его сердце разрывалось на части, когда он видел крушение империи, за которую так долго сражался его отец и предки его отца, когда он видел ее уничтожение руками либералов вроде Керенского.

Но несмотря на это он верил, что так и надо. Феникс должен был сгореть, чтобы возродиться в новом, еще более прекрасном обличье. И Старик ждал. Он дождался Октября. Затем – победы большевиков в кровавой войне, войне гражданской, где не было правых и виноватых. В войне, в которой кровью, страшной братской кровью были измараны все стороны.

Он был уверен, что к власти придет тот человек, которому суждено стать русским Наполеоном. Человек, который превратит революционную диктатуру в империю, которой еще не видел мир.

Старик оставался в стороне. Он ждал. И – в то же самое время – создавал свои собственные сети. Агентурные, аналитические и даже боевые. Он не гнушался создавать преступные сообщества – оправдывая себя тем, что для создания действительно мощной силы, способной помочь любимой России нужны деньги и ресурсы,

Он дождался. И вышел на связь. Ему не верили. И это было понятно: по всем данным Старик умер еще в разгар Империалистической, а к иностранным агентам в раннем – и не только раннем – Союзе относились с большим подозрением.

Но он делал свою работу. Делал ее по-разному. И тогда, когда передал СССР документацию на французский танк "Сомуа" в настолько полном объеме, что там присутствовала даже копия дневников одного из конструкторов. И когда сообщил о продаже сотни этих красавцев Польше в тридцать седьмом. И когда проинформировал Сталина о трудностях швейцарского "Заурера", купленного впоследствии Советами на корню. Трудности, впрочем, он ему создал сам.

В тридцать седьмом его деятельность стала давать неожиданные даже для самого Старика результаты. Волна репрессий, прокатившихся по Союзу, стала для него неприятным сюрпризом. Нет, количество агентов и недовольных и вправду было велико, но столь жестокая реакция в их отношении и в отношении даже частично с ними связанных лиц была неожиданна.

Но до конца все равно не доверяли. До самого сорок третьего, до самого успеха "Смерча".

А до того был сорок первый. Старик узнал про план "Барбаросса" довольно-таки быстро – нити сплетенной им паутины можно было найти почти везде. Сообщил. Узнал первоначальную дату – 15 мая. День, когда Германия, к тому моменту ставшая не просто силой, но силой ужасающей в своей мощи, собиралась атаковать. Сообщил. И получил приказ на переворот в Югославии.

Именно тогда он до конца осознал, насколько гениален Сталин. Ему не хватало всего-то года, чтобы закончить в массе своей перевооружение. А у Гитлера было всего сто двадцать дней на "Барбароссу". С середины мая до середины сентября. Раньше нельзя – дороги еще раскисшие, позже тоже – дороги уже раскисшие.

Ровно сто двадцать дней на то, чтобы осуществить невозможное. И даже этого их количества хватало едва-едва, впритык по самым оптимистичным прогнозам.

Переворот в Югославии – это было совсем не сложно, тем более что нечто подобное Старик давно уже замышлял – забрал у Гитлера полтора месяца. Оставив вместо четырех месяцев менее трех.

Нападать в таких условиях на Союз было самоубийством. Старик, имевший хорошие данные по экономике Германии, думал, что все. Пронесло. Не приняв – как и сам Сталин – в расчет еще один фактор. Авантюризм немецкого фюрера, пошедшего ва-банк.

Разведчик узнал про двадцать второе число первого летнего месяца – и успел об этом сообщить. Но и сам не очень-то верил в нападение в таких условиях. И тем страшнее и больнее ему было позже осознавать свою ошибку.

Но так или иначе СССР выстоял. Выстоял там, где рухнула Российская империя. Выстоял против врага, с легкостью сломившего сопротивление считавшейся до того сильнейшей французской армии. Выстоял в войне против всей Европы, до последнего дня работавшей на Рейх. Выстоял, потеряв миллионы своих граждан, тысячи деревень и сотни городов. Выстоял – и стал сильнее.

Он вернулся в Россию только после смерти вождя, не быв в ней сорок с лишним лет. Вернулся просто потому, что устал, безумно устал – как и тот единственный человек, который знал его настоящее имя.

Теперь это имя знали двое – к Берии присоединился Драгомиров.

Мальчишка разведчику понравился. Старик хорошо разбирался в людях – иначе в его профессии было нельзя – и сразу понял, что в нем увидел Сталин. Он буквально чувствовал, насколько великим правителем сможет стать Богдан. Чувствовал его страсть, его силу, его ум, его волю, его решимость.

Еще несколько лет – и цветок его таланта раскроется, раскроется на все сто, триста, тысячу процентов. Вот почему Берия и решил их друг другу представить. Чтобы дать Драгомирову шанс эти годы прожить.

Сам нарком умирал – и это Старик тоже видел. Нарком был на последнем издыхании, даже в глазах его уже сквозило понимание, что теперь – все. Больше не протянуть. Свой отсчет начали последние недели, и даже стальная воля железного министра была не в состоянии замедлить этот процесс.

— Не могу с вами не согласиться, — Богдан кивнул и отпил из высокого стакана в серебряном подстаканнике. Когда он поднял голову, Старик увидел, как в глазах генерального секретаря отразился свет лампы, на мгновение напомнивший отблеск адского пламени.

Вся фигура пилота, затянутого в неизменный темно-зеленый мундир без знаков различия, давила на окружающих. От нее буквально веяло властью. И угрозой.

"Пока что мальчик еще не до конца научился пользоваться этим… Но когда научится – одно его появление будет вызывать тишину", — Старик улыбнулся своим мыслям. С каждой минутой он все больше одобрял выбор Сталина. Перед ним сидел настоящий лидер страны, способный повести ее за собой. И пусть он еще не стал тем, кем ему суждено – Драгомиров уже более чем серьезный соперник. Для любого.

— Я вообще считаю, что в Европе нам следует перейти к обороне. И начать серьезное наступление в Азии. Вьетнам под американцами уже загорается – и нам следует помочь Хо Ши Мину. Да и Южный Китай мы от американцев оттянули, похоже, уже окончательно, — генсек сделал паузу. — Но не это меня занимает больше всего. Иран – вот где нас ждут самые большие проблемы. Потому что нам нужен выход в Индийский океан. Нам нужен Бендер-Аббас.

* * *

Московский Государственный Университет имени Ломоносова, лучший ВУЗ СССР и один из лучших в мире, стоял на ушах. Приближалось большая конференция, призванная обозначить для России и мира эффективность Драгомировской реформы финансовой системы СССР и его экономики и рассказать студентам и гостям о ее тонкостях.

Сама по себе реформа была не просто важна – она была важна исключительно. И вот почему.

Двухканальная финансовая система советского государства являлась уникальной и не имела никаких аналогов в истории человечества. Чем-то похожим была экономика Третьего Рейха, с векселями МЕФО – но ее двухканальность изначально рассчитывалась, как временная мера, да и война ускорила саму по себе кончину нацистского государства как такового – так что немецкий опыт тоже не годился. Но более того – созданная в СССР экономика не просто не имела аналогов в истории. Она вступала в такой разительный контраст со всем опытом, накопленным экономической наукой к тому времени, что даже понимание, как все это работает, было весьма затруднено.

И вот в чем была ее особенность. В рыночной экономике количество обращающихся денег должно соответствовать количеству товаров (иначе появляется инфляция или, в другом случае, спад производства). Да и сама по себе она основана на потребительском спросе – спрос растет, растет и экономика. Спрос падает – начинаются проблемы. То есть, фактически, вся производственная сфера в рыночной экономике оплачивается из средств, вырученных от продажи потребительских товаров и перераспределенных вверх по вертикали. Скажем, если фермер покупает трактор, то, в конечном счете, стоимость этого трактора оплачивает потребитель хлеба. А если фирма выпускает станки, то производство этих станков в итоге оплачивает не тот, кто их купил, а тот, кто приобрел продукцию, изготовленную на этих станках.

И так было во всем мире. И в СССР тоже. Вот только после революции и Гражданской войны уровень потребления – и производства – стал ужасающе низким. Металлургия, например, могла обеспечить каждое крестьянское хозяйство России менее чем сотней граммов гвоздей ежегодно.[13]  О каком строительстве социализма можно было говорить в таких условиях? Ситуацию следовало переломить – и переломить быстро. Но как? Ведь масштабная индустриализация требовала колоссальнейших инвестиций, невероятных, огромных денег. И где их взять?

Решение, найденное в Союзе, было гениальным. Без всяких преувеличений. Ибо меньше, чем за десять лет, производство выросло почти в четыре раза. В годы, когда во всем мире бушевала Великая Депрессия. И решение это в истории экономики еще не применялось нигде, никем и никогда: денежную массу разделили на наличную и безналичную части. Раздвоение на взаимно неконвертируемые части означало фактическое уничтожение денег как всеобщего эквивалента.

Получалось, что деньги в советской экономической системе никакого отношения к реальным, обеспеченным товарной массой деньгам не имели и служили средством распределения материальных благ вне зависимости от реальной производительности труда.

Это решение дало возможность избавиться от зависимости от потребительского сектора. Что и позволило стране совершить небывалый рывок, превративший вчерашнего сырьевого придатка в одну из ведущих промышленных держав.

Но эта система породила проблему, прямо вытекающую из задачи ее создания. Потребительский сектор оставался абсолютно неразвитым – даже более того, производство предметов потребления в удельном весе от всей промышленной продукции постоянно падало.

Фактически, Советский Союз имел экономику, способную производить объем потребительской продукции, эквивалентный одной денежной массе, и при этом сумму производств, инфраструктуру и системы социального обеспечения, финансовое обслуживание которых требует другой, более значительный ее объем.

Получалась перевернутая пирамида.

Драгомирову хотелось иметь более устойчивую конструкцию. Нет, не просто хотелось – требовалось. Значит, следовало развивать потребительский сектор – чего он и собирался добиться, используя кооперативы.

Однако тут был подвох, и подвох немаленький. Стоит стереться границе между наличными и безналичными деньгами – и пирамида развалится. Почти мгновенно. Надстройка, не обеспеченная потреблением, раздавит все своим весом. Каким-то образом это нужно было обойти. Богдану казалось, что решение найдено. И сегодня мир должен был его узнать.

Сначала генсек хотел оставить безнал (эдакий "производственный" рубль) для стратегических предприятий: энергетики, металлургии, авиастроения, ВПК… А остальное – вроде тех же одежных мастерских – перевести на наличку полностью. То есть, по большому счету, создать две отдельные экономики. Но сразу же возник вопрос об утрате контроля над финансовыми потоками и налогами, о появлении теневого ростовщичества, росте коррупции и прочих прелестях рынка.

Поэтому следующим шагом Драгомиров логично предположил, что "наличку" следует дополнительно детализировать. И контролировать объемы производства и потребления. В конце концов, такая идея пришла в тупик – к каждому гвоздю потребовался бы кассовый чек, раздутие штатов контролирующих органов стало бы огромным, поток информации попросту похоронил бы государство.

Это генерального секретаря, мягко говоря, не устраивало. Работу повели в другом направлении. Целый НИИ, освобожденный Богданом от необходимости находить для решения основу в марксизме, в принципе не подходившем уже к состоявшейся в Союзе двухканальной системе, работал на полную катушку. И таки выдал жизнеспособную идею.

Для начала, планировалось окончательно отделить "производственные" рубли от наличных. Предлагалось даже изменить название для упрощения понимания их природы. Долго думать не стали, выбрав в качестве такового не так давно отмененный червонец, формально ходивший аж до денежный реформы сорок седьмого…

Это был первый, самый простой шаг – официальное введение двух валют. Только безналичный червонец и наличный рубль.

Рубль, в принципе, мог существовать и в безналичной форме тоже – но факта "наличности" это не отменяло никак. Другими словами, кооператив или артель должны были иметь два счета в банке: в рублях и в червонцах.

Отношение стоимости валют было один к одному и на первых порах пересмотру не подлежало. В дальнейшем, однако, требования экономики вполне могли этот коэффициент и поменять. Получался удобный инструмент регулирования.

Итак, имелось два вида денег, первое время совершенно, вроде бы, равноценных. Вот только правила их использования были разными.

Расчёт с госпредприятиями со стороны кооперативов и артелей мог идти только в червонцах – никаких рублей. Только и только безнал. Хочешь что-то купить – пожалуйте в банк, за рубли покупайте червонцы, ими расплачивайтесь с предприятием. Обмен без проблем и в любом размере. А вот обратно червонцы на рубли не менялись. Вообще.

В государственном секторе запрещался уже рубль. Только на зарплату. Через банк. От государства. Причём напрямую принимать рубли от кооперативов или артелей за что-либо тоже запрещено.

Так и получалось, что сбагрить что-то "на сторону" кооперативам за рубли нельзя. Соответственно никакие "неликвиды" официально продать не получится. А для "неофициально" имелись правоохранительные органы. И новая статья в Уголовном кодексе. С гарантированной поездкой в прохладные места.

Единственно, что за рубли могла продаваться сверхплановая продукция – с отдельным контролем и дополнительной детализацией. И продаваться не напрямую кооперативам, а через конкретные сбытовые организации. Дополнительная мотивация, опять же – сделали больше, получили больше. Потратились на премии персоналу и дополнительное обновление фондов. Да и вообще, предприятия имели право, по задумке Драгомирова, самостоятельно распоряжаться частью прибыли. Им оставляли некоторое количество процентов от таковой и, соответственно, разрешали решать, куда ее направить. Примерно как в Югославии, но с некоторыми дополнительными условиями и отличиями.

Таким вот относительно нехитрым образом и получалось создать вторичную, частично рыночную систему, ориентированную на потребительский сектор и при этом не пробивающую дыру в барьере с безналом. Ибо поток двигаться мог только в одну сторону – из наличной формы в безналичную. И никак обратно.

Конечно, это были лишь только общие контуры реформ, призванных придать советской экономике больше гибкости и повысить ее эффективность. Но суть изменений финансовой системы оставалась именно таковой. Ее-то и собирался донести до граждан Драгомиров.

— Дорогие гости, Генеральный Секретарь Коммунистической Партии Советского Союза, Председатель Совета Народных Комиссаров Драгомиров Богдан Сергеевич!

Выходя на трибуну под гром аплодисментов, Богдан окинул зал быстрым, но внимательным взглядом.

Люди набились в помещение битком, свободных мест видно не было вообще. Студентам нечасто выдается возможность находиться с главой государства в одной аудитории, пусть и огромной. Да и немалое количество наркомов и просто известных всей стране людей здесь также присутствовало.

Тем временем гром оваций все никак не утихал – молодежь, хоть и насквозь сознательная (а какую еще могли пустить на такое мероприятие?) практически впала в экстаз при виде своего кумира.

Неудивительно – многие, если не все из них, были детьми во время Великой Отечественной. И вместо положенных детям сказок они часто слушали сводки Информбюро и читаемые взрослыми газеты. Те самые, где молодой лейтенант сбивал ненавистных фашистов одного за другим, те, где он сражался в небе родной страны с врагом, олицетворяющим самое страшное зло. Они росли под звуки подвигов героев, одним из которых был Богдан. А потом война закончилась, и вчерашний пилот стал громить взяточников с не меньшими усердием и эффективностью, чем асов Люфтваффе. А потом – обеспечивал поставки продовольствия. А потом – выполнял сложнейшие задания вождя одно за другим со столь же отличными результатами.

Высокий красавец, пусть и с уродливым шрамом на виске, он был примером. Тем самым идеалом коммуниста, в котором нуждалась пропаганда. Получившая, помимо всего прочего, еще и прямое указание на этот счет от стареющего Сталина и бросившая на весы человеческого сознания всю свою мощь.

В Драгомирова была влюблена чуть ли не каждая вторая девчонка страны. А каждый первый мальчишка хотел быть таким, как он. Так что реакция восторженного юношества была закономерна.

Богдан улыбнулся, добившись нового взрыва восторга, подождал еще секунд тридцать и рукой попросил зал затихнуть. Добившись тишины, он кивнул, благодаря собравшихся, и поправил микрофон.

— Добрый день. Все присутствующие приблизительно знают, зачем мы здесь сегодня собрались, — генеральный секретарь сделал паузу, словно о чем-то задумался. — Речь будет идти о дальнейшем пути развития нашей Родины.

Еще великий Ленин говорил, что марксизм – не догма, но руководство к действию. Догмы в науке – враг развития. Наука отличается от религии, в том числе, тем, что она не боится признавать ошибки и развиваться.

Само по себе условие перехода нашего общества в социализм, до которого мы пока еще не дошли, состоит в радикальном повышении производительности труда и эффективности нашей экономики. В то же время прямое планирование сталкивается все с большими трудностями, связанными, в первую очередь, со стремительно растущей номенклатурой производимых в нашей стране товаров.

Есть множество путей решения этой проблемы. И именно тот путь, который руководство Коммунистической Партии и Советского Союза считает наилучшим, мы и обсудим.

Мгновения прошлого. Сталинград, весна 1935-го года.

— Ну как вам, товарищ Малышев?

— Впечатляет. Очень впечатляет, — нарком, стоя рядом с директором новенького завода, похлопал по портфелю с документами и внушительно кивнул. — Хорошие у вас тут грузовики. По такой грязи – и так легко разъезжают! Да еще и с пятью тоннами нагрузки. Прямо сказка.

Директор, невысокий полноватый человечек по фамилии Петров, обладал, тем не менее, вполне себе характерными чертами лица уроженца Южного Кавказа, буквально кричащими о том, что в оригинале "Петров" звучало, как "Петросян". Сейчас означенный товарищ радостно улыбался, незаметно до того приложившись к фляжке с присланным из родных мест коньяком.

Построенный в Сталинграде автомобильный завод, должный стать младшим братом уже возведенного здесь же тракторного производства, только что выпустил первую, полностью "родную" партию грузовиков. Тяжелых, по-настоящему мощных чудовищ, вполне себе способных поднимать и шесть, и семь, и даже восемь тонн нагрузки.

Рисковать, правда, директор не стал – в жуткой грязи полигона машина, загруженная на все восемь тонн, вполне могла утонуть. Чего товарищу "Петрову" совершенно не хотелось.

Нарком, впрочем, маленькую хитрость разгадал, но пока решил этот вопрос не поднимать. И так сроки введения "зауреровского" завода в строй были сорваны – по первоначальным планам первая продукция должна была пойти еще осенью. Но то одна проблема, то другая… А после смерти Кирова, совершенно банально убитого сосулькой в заснеженном Ленинграде, Вождь стал гораздо более требовательным. И не раз уже интересовался судьбой этого немножко авантюрного проекта.

— А вот скажите мне, товарищ Петров, раз уж серия, наконец, пошла – сможете план выполнить? Не сорвете?

— Сделаем все возможное, товарищ Малышев! — коротышка попытался вытянуться и расправить плечи, словно становился по стойке "смирно".

— Ну, смотрите. Народному хозяйству грузовики не просто нужны – а нужны очень, очень сильно. Вы и сами догадываетесь. И не только народному хозяйству, но и родной Красной Армии. Из меня армейские товарищи буквально силком машины вырывают, — нарком поморщился, словно не хотел вспоминать о чем-то неприятном. — Так что вы уж постарайтесь.

Директор часто закивал, всем своим видом выражая понимание важности стоящей перед ним задачи и надеясь, что рабочие не подкачают и справятся. Зря, что ли, производство так тщательно проектировали и строили?

Товарищ "Петров" еще пока не знал, что его завод станет одним из крупнейших и важнейших автомобильных производств Советского Союза, а грузовики "САЗ-С" и "САЗ-Т" – одними из самых важных шестеренок в военной машине РККА, ломающей хребет нацистскому Рейху…

* * *

— И еще какие-нибудь вопросы? Или, может, пожелания? — Богдан, вот уже минут тридцать отбивающийся от многочисленных вопросов профессоров, партийцев и студентов, хитро улыбнулся. Вопросов все не было, и он уже решил, что пора прощаться, когда негромкий шум, заполняющий аудиторию, был разрезан громким девичьим голосом:

— А приходите к нам на танцы, товарищ Драгомиров! Мы все будем очень-очень рады вас видеть.

Кто это сказал, Богдан не видел – смотрел в этот момент в другую часть зала. Но "место дислокации" девушки он определил почти мгновенно, по громкому шепоту, отчетливо услышанному во внезапно наступившей тишине:

— Ты что, дура, спрашиваешь? Он же Драгомиров! Чего он на нашем балу забыл? — и только закончив фразу невысокая полноватая девица поняла, насколько хорошо ее слышно.

— Девушка, ну что же вы так о своей подруге? Правильно она спросила. Что же я, не человек? Обещать, что посещу ваше мероприятие, конечно, не могу – у меня очень много работы, но как минимум гарантирую, что попробую выкроить время и внимательнейшим образом рассмотрю этот вопрос.

Студенческая часть зала восторженно загудела.

— Молодец, Ленка! — скорее прочитал по губам, чем услышал слова крепкого паренька в сером костюме Драгомиров. Видимо, одногруппник или, может, однокурсник.

Но пресловутую "Ленку" Богдан рассмотреть так и не смог – появившийся рядом с трибуной молчаливый человек передал ему записку всего с одним словом. Записку, ознаменовавшую новую эпоху в жизни советского государства.

"Берия".

Железный нарком умер.

Глава 9

Вечером после похорон Богдан впервые в своей жизни напился. Заперся в кабинете на подмосковной даче – и напился. Просто опрокидывал в себя одну за другой рюмки с дорогущим коньяком – и почти плакал.

Было даже хуже, чем после смерти вождя. Ибо Сталин пусть и был к Богдану необыкновенно добр, оставался вождем, главой государства, лидером. Ни на секунду об этом не забывавшим. А Берия… Лаврентий Павлович стал для Драгомирова чем-то большим. В какой-то мере наставником. В какой-то – соратником. И, конечно, другом. Он олицетворял собою стену, человека, с которым можно было посоветоваться по любому вопросу – и получить достаточно компетентный ответ. Человека, которому можно было доверить любую задачу – и быть уверенным, что все, что возможно для ее решения, будет сделано.

И вот теперь его не стало. Не стало союзника, поддерживающего и защищающего от партийных интриганов. Не стало главы НКВД и, по совместительству, наркома Специального Строительства. Не стало того, кому советский народ был во многом обязан своим существованием как таковым.

Он не был святым, да и крови в его жизни случилось достаточно. Но таковой оставалась его доля – доля рыцаря плаща и кинжала, уничтожающего внешних и внутренних врагов государства и иногда ошибающегося на этом пути. Таковой оставалась его доля наркома, отвечающего за важнейшие проекты, от осуществления которых зависела сама жизнь Советского Союза.

И теперь Богдан чувствовал одиночество, неподъемной тяжестью давящее на грудь.

Даже пьяным Драгомиров контролировал свое поведение. Но поднимающаяся из глубин сознания темная бессмысленная ярость давала о себе знать. Вспомнилась погибшая в сорок первом в Киеве Татьяна. Умершая в оккупации мать. Фронтовые друзья, один за другим уходившие в вечность.

В какой-то момент Богдан обнаружил, что вытащил из ящика подаренный тульскими оружейниками "Стечкин" и заполняет магазин патронами.

Ярость была уже где-то близко к поверхности – и она буквально вопила, требовала выпустить ее наружу. Такого с бывшим пилотом не случалось с сорок четвертого. С ноября. С того самого момента, как он узнал, что в воздухе самолет с Гитлером.

На фронте эта тьма всегда получала свою жертву. Пилоты Люфтваффе, немецкие, итальянские, румынские или венгерские колонны… Но теперь рядом не было верной железной птицы, готовой нести врагам смерть. И не было врагов в пределах прямой досягаемости.

Ноги сами повели генсека в тир. Он стремительно шел по коридорам дачи – пьяный, но во все так же безукоризненно сидящей форме и с пистолетом в руке. Встретившаяся на его пути кухарка, только увидев пропитанный болью и безумием взгляд, испуганно прижалась к стене и задержала дыхание. И, уже пропустив Драгомирова мимо себя, осмелилась выдохнуть и перекрестилась. После чего, подумав несколько секунд, перекрестила спину удаляющегося пилота.

В тире Богдан задержался. Высаживал пули в мишени десятками, до тех пор, пока бумажные цели не кончились. А затем – просто стрелял в стену.

Начальник охраны, полковник Игнатенко, вызванный взволнованной кухаркой, понял все сразу, только заглянув в помещение. Понял, потому как прошел войну от первого дня до последнего, теряя на этом пути боевых товарищей и близких людей. И один взгляд на бездумно палящую в глубину тира фигуру, на позу Первого, на видимый в полумраке зала оскалившийся профиль знающему человеку сказал все необходимое.

Беспокоить или тем более успокаивать генсека полковник не стал. Просто поставил стул с другой стороны двери и терпеливо ждал, когда Драгомиров закончит. Ждал, когда в тире гремели выстрелы, ждал, когда оттуда не доносилось ни звука, ждал, когда Первый выйдет. Сам. Ждал – и никого не пускал.

Ночь у полковника Игнатенко выдалась бессонная.

* * *

Майкл Лоренц не двигался вот уже несколько часов. Будучи одним из немногих оперативников ЦРУ не просто высокого – высочайшего – класса, он заставил себя отключиться.

Майкл не имел позывного. Он вообще был человеком-призраком – в каких-либо документах Управления найти его следы было как минимум затруднительно. Как максимум – невозможно.

Довольно полезное качество – быть в состоянии небытия. Особенно если находишься на территории, где в случае поимки самым лучшим вариантом станет быстрая смерть. Все другие возможности были на порядок хуже.

Иран. Разделенный гражданской войной на две части, официально независимые, но на деле находящиеся под полным контролем своих кукловодов, он ненавидел чужаков. Попытки раскачать ситуацию на сопредельной территории предпринимались и Севером, и Югом – но ненавидели здесь всех. И американцев, и русских, и британцев. Всех.

Правда, в последнее время Советам удалось улучшить ситуацию на своей территории. Улучшить настолько, что угроза взорваться грозила накачиваемому оружием Югу гораздо в большей степени, чем кому бы то ни было еще.

В ЦРУ сидели далеко не идиоты. Анализ ситуации прекрасно показывал, что в случае, если русские выйдут к Индийскому океану и получат контроль над Ираном в полном объеме, стратегическая ситуация ухудшится чуть ли не на порядок. Поняли это довольно давно, а потому готовили меры противодействия.

Майкл должен был стать одной из таких мер.

Вокруг была только тьма. Тьма – и ничего больше. Казалось, что в ней нет воздуха, что это вакуум, но Лоренц знал, что дышит.

Конечно же, там не было звуков. Нечего видеть, нечего чувствовать. Только мрак.

И холод. Пустыня остывает очень быстро, и зарывшийся в песок оперативник это прекрасно знал. Но не делал никаких движений, пытаясь согреться или устроиться поудобнее. Он просто бархан. Маленькая кучка нанесенного ветром песка.

Бархан, ждущий движения. Движения на дороге, лежащей в сотне с лишним метров от места, где он находился. Движения, которое вызовет мельчайшее шевеление пальца, нажимающего на кнопку. И это шевеление отправит сигнал на прикопанный у дороги фугас.

Цель будет не в бронетранспортере. Даже не в закрытой машине. Обычный армейский "Виллис", в свое время обильно поставлявшийся русским по ленд-лизу.

На долю секунды Майкла охватило раздражение: американцы так много отдали, чтобы получить власть над миром – и получили вместо нее нового, гораздо более опасного противника, чем Рейх с их мерзким фюрером. Это казалось дикой несправедливостью.

Но ничего. Пусть сейчас у Советов на счету несколько тактических побед – но в итоге войну они проиграют. Не могут не проиграть.

Эти мысли быстро появлялись и незаметно исчезали. В этот самый момент оперативник был словно во сне. В пограничном состоянии между явью и дремой.

Иногда Майкл считал, что благословлен, ибо мог позволить себе спать где угодно и когда угодно. И он этому не учился, с детства получив такую способность. Просто говорил себе: "Спать". И так и получалось. Полезное умение, ведь в его работе приходилось спать в самых необычных местах и позах, в любое время. Вот как сейчас.

А еще Майкл умел слушать землю. Давно забытое людьми знание, способное очень помочь в самых сложных ситуациях.

Земля разбудила Лоренца мгновенно, передав еле уловимый звук работающего двигателя. Время ожидания закончилось – пришло время действовать.

Два правила, которые железно выучил в своей карьере один из лучших американских диверсантов, были просты: "оставайся тихим, оставайся невидимым". Просто запомнить. Непросто выполнять. Все всегда было довольно-таки ясно. Во Вторую Мировую нарушить эти правила значило быть пойманным гестапо. Что являлось синонимом для медленной и болезненной смерти. После войны, в длящемся до сих пор противостоянии с русскими это значило, в принципе, то же самое. С одним маленьким отличием.

Если после смерти от гитлеровских палачей оставался небольшой шанс получить какую-нибудь награду посмертно, то теперь, в случае, если некоего Лоренца поймают, правительство США будет отрицать сам факт его существования.

Четко и понятно. И серьезно мотивирует в выполнении вышеназванных правил.

Звук, тем временем, усиливался. Цель была уже на подходе.

Палец лег на кнопку. Теперь – только легкое движение. И все будет кончено.

Генерал Реза Ормид Фархад, командующий североиранской разведкой, несся навстречу своей гибели и никоим образом не мог ее предотвратить.

* * *

Над Тегераном сгущались сумерки. Солнце уже почти спряталось за горизонт, и казалось, что тени, становящиеся с каждой минутой все длиннее, поглощают свет, будто мифические чудовища.

Мужчина среднего роста и ничем не примечательного телосложения, с неопределенным темным оттенком волос и аккуратно подстриженной бородой, сидел в углу маленькой чайханы, сосредоточенно разглядывая исходящую паром кружку.

Рядом с ним жужжала муха, обследуя стену и потолок, словно маленький самолет-разведчик. В чайхане людей было немного – народ как-то притих после недавнего взрыва на площади и вечерами предпочитал сидеть дома и там же и встречаться, не рискуя нарваться на очередной акт террора повстанцев.

Спокойное, размеренное дыхание мужчины и его прикрытые глаза могли создать у наблюдателя впечатление, что уважаемый Ахмед спит. Но это было не так. "Уважаемый Ахмед" напряженно раздумывал.

Последняя операция прошла идеально. Фархад, нащупавший нити сплетаемого Джозефом заговора, умер, не успев поделиться своими выкладками с Советами. И это было хорошо. Вот только оставалось одно "но".

Конечно, Мерхед выполнил работу идеально. Стражински подозревал, нет, был уверен, что "Мерхед" – никакой не Мерхед. И не местный, чего бы там ни говорили в Управлении. Слишком высокий класс – иранцам до такого еще не один, и даже не два года. Но сколь идеальным ни было убийство, русские не могли не подозревать, что что-то не в порядке. Да, они уже привыкли к постоянным мелким атакам на своих людей, минам на дорогах. Но сочтут ли они смерть своей главной марионетки в этой стране прямой атакой? Или решат, что гибель Фархада – просто совпадение? Что-то подсказывало Джозефу, что мимо их внимания этот случай не пройдет и на совпадение списан не будет.

Оставалось надеяться, что смерть Берии спутает русским карты, заставив начать борьбу за власть, и отвлечет внимание Драгомирова на достаточное время, чтобы к моменту, когда на Иран обратятся пытливые взоры советских руководителей, следы исчезли окончательно.

План все еще не был готов. Не был, хотя Стражински потратил на него огромное количество сил и времени. И пусть дело дошло до последней фазы, оступаться было нельзя. Ни в коем случае.

— Ассалам алейкум, Ахмед, — присевший за столик седоватый толстяк сложил руки на груди и коротко кивнул.

— Ва алейкум ас-салам, брат, — Джозеф обратил внимание, что мизинец толстяка мелко, почти незаметно дрожал. — Что привело тебя сюда в столь поздний час?

— Дела, брат, дела. Торговля ныне тяжела, — толстяк пожал плечами, всем своим видом выражая удрученность.

А вот это было плохо. Это означало, что русские взялись за дело всерьез, все-таки начав, судя по всему, что-то подозревать.

— Понимаю, — цэрэушник наклонился вперед. — Дел так много, что порою некогда спать.

— Слава Аллаху, в моем случае все еще не настолько плохо, — облегчил состояние замершего оперативника его коллега. — Но тучи сгущаются…

"Фу-у-ух, — Стражински едва удержал внутри вздох облегчения, оставляя на лице маску вежливой заинтересованности. — Пока только разворачиваются. Ничего стоящего не нашли".

— И это зовет меня в дальнейший путь. Пусть Аллах будет милостив к тебе, брат, — закончивший фразу толстяк встал из-за столика и неспешным шагом удалился, по пути бросив несколько монет мальчишке-официанту.

— И тебя, брат. И тебя… — окончания фразы не услышал даже сам "Ахмед".

Мгновения прошлого. Англия, весна 1944-го года.

— Русские уже в Германии, господин генерал. Мы больше не можем медлить. И не будем, — Черчилль едва сдержался, чтобы не помахать кулаком у носа Эйзенхауэра. — Иначе к моменту высадки большевики будут встречать нас на берегу.

— Я согласен, господин премьер-министр. Остались последние штрихи – и высадка состоится. Остановить нас немцы не смогут. Их самые боеспособные части на Восточном Фронте. У них практически нет самолетов и поддержки местного населения. Операция "Молот" отложена не будет и состоится в четком соответствии с планом, — ответ американского полководца пролил бальзам на душу британского премьера.

— Это хорошо, — Черчилль довольно кивнул, победно посмотрев на стоящего рядом Монтгомери.

После неудачной попытки высадки в сорок третьем, "второго Дьеппского рейда", генерал скептически относился к десантам. Но вынужден был признать, что теперь их силы и правда выглядели достаточно мощно, чтобы буквально раздавить немецкое сопротивление.

Эта война с самого начала шла непредсказуемыми зигзагами. Проглоченная Гитлером Польша – и неожиданно быстро поставленная на колени Франция. Позорное бегство из-под Дюнкерка, бойня на Мальте, приведшая к ее утрате, драка за Крит, который отстояли с невероятным трудом… В то время начинало уже казаться, что бесноватого фюрера не остановить.

Чувство отчаяния усилилось, когда немцы вторглись в Африку, поддерживая итальянцев. Мясорубка в Ливии, бегство до самого Суэца и страшная, страшная битва за Александрию, унесшая жизни десятков тысяч британских солдат. И вот тогда казалось, что все, конец. Когда Ближний Восток, вполне себе пронемецкий, грозил взорваться в любую секунду, и череда отчаянных поражений от Роммеля казалась горящим фитилем в пороховой бочке…

Но неожиданно начались победы. Был потоплен "Бисмарк", разменянный на пару легких крейсеров. Случился разгром нескольких итальянских дивизий в Африке. Удалось удержать невиданными усилиями Суэц, повисший, однако, на волоске.

А потом Рейх атаковал русских. И вновь, когда уже виделось, как весы начали клониться на сторону нацистов – последовало сообщение о первом по-настоящему серьезном поражении Вермахта под Москвой. Тогда немецкие войска откатились аж до Смоленска, теряя танки, машины, людей и артиллерию. Газеты захлебывались от восторга и пафоса, рассказывая о невероятной по масштабам бойне, разворачивающейся на территориях от Белого до Черного морей. Битва за Харьков в сорок втором, уничтожившая город и сожравшая жизни сотен тысяч вышколенных немецких солдат, стала катастрофой. Для Рейха, естественно.

А в сорок третьем вновь начавшиеся в Африке победы закончились разгромом войск "Лиса пустыни", на тот момент уже отозванного в Европу – Гитлер так и не простил Муссолини следование конвенции Монтре. Летом того же года случился русский "Смерч" в Белоруссии, а американцы перешли в решительное наступление на Тихом океане, и после этого весы Фортуны окончательно встали на сторону Союзников.

Вот только изменчивая женщина сделала исключение для "второго рейда" – недооценив силу все еще стоящих во Франции немецких дивизий, Британия попытала удачи с высадкой, надеясь, что в случае везения через Английский канал^14 удастся перебросить гораздо более серьезную мощь.

Расчет не оправдался – хотя немцы и вели страшные по ожесточенности бои на Востоке, теряя дивизии, словно роты, они накинулись на англичан, как обезумевшие от жажды крови волки на беззащитных овец.

Открытие Второго Фронта пришлось отложить на год. За это время Союзники захватили Сицилию, закрепились на Сардинии и Корсике. И теперь они были готовы уже всерьез, решив атаковать немцев в мягкое подбрюшье. И ничто не поможет Южной Франции устоять перед десантными армадами англо-американских войск.

— Генерал?[15] — голос Черчилля вытащил задумавшегося Монтгомери обратно в реальность.

— Операция начнется в первые дни мая, господин премьер-министр. У нас абсолютное превосходство над противником в живой силе и технике. ВВС настолько количественно и качественно выше, что немецких самолетов опасаться нашим солдатам будет не нужно.

Первой фазой операции станет уничтожение немецких заводов синтетического топлива. Бомбежки начнутся уже послезавтра. Это серьезно нарушит снабжение механизированных частей противника. Затем авиация нанесет удар по практически всем известным нам аэродромам во Франции. На следующую ночь начнем массированную высадку воздушного десанта, а утром начнется основная фаза операции.

Превосходство в силах столь значительно, что останавливать нас немцам будет фактически нечем. Почти все их танки и лучшие или хотя бы хорошие части переброшены на Восточный фронт.

— Пора заканчивать эту войну, джентльмены, — Черчилль остановил речь генерала и положил руку на карту. — Сначала падет Южная Франция, затем мы заберем себе Париж, а потом дело дойдет и до Берлина. Пора показать, на что мы способны.

До самой масштабной десантной операции в истории человечества оставалось менее двух недель.

* * *

Солнце, выглядывающее из-за туч, освещало террасу относительно небольшой подмосковной дачи. Собравшиеся здесь, официально вроде как на очередные поминки по безвременно ушедшему Лаврентию Павловичу, обсуждали вполне себе мирскую задачу дележа власти. Разговаривали негромко, почти и не спорили. Учитывая, что "противная" сторона в переговорах участия не принимала по причине своего о них незнания – это было понятно.

— Никита, Меркулов станет заменой Берии, это даже и тени сомнения не вызывает. Нам фактов не изменить. А вот за Спецстрой можно слегка и повоевать…

— Думаешь? — Хрущев медленно потёр лысину. — А если Абакумова предложить? Он хоть и не наш кадр, но, в отличие от Меркулова, хотя бы способен договариваться.

— Оставьте! — еще один участник разговора, Николай Михайлович Шверник,[16] недовольно поморщился. — Вы вспомните, как этот самый Абакумов на Воскресенского компромат рыл! Хуже Мехлиса, честное слово. А ведь приятелями были. Думаешь, нас не сдаст?

— С потрохами, — закивал Микоян. — Если только мы сильнее не будем. Поэтому, Никита, торопиться не стоит. Видишь, Берия помер, дождались. И ничего делать не надо было.

Хозяин дачи фыркнул и долил себе в стакан чая из стоявшего рядом фарфорового чайника, белыми боками разбрасывающего по сторонам солнечных зайчиков.

— Маленкова, может, сможем перетащить? Он мужик неглупый да и явно чуть повыше залезть хочет… Глядишь, и согласится вопрос обсудить?

Хрущеву никто не ответил. Гости спокойно обдумывали идею, ожидая от Никиты Сергеевича продолжения.

— А поймать его сможем на осуждении.

— Кого?

— Берии. Скажем, что товарищ был, конечно, заслуженный и все такое прочее – но и грязи понаделал в жизни предостаточно. Учитывая, что Маленков после сорок седьмого эту сволочь терпел только из боязни, может и выгореть.

— А неплохая мысль, кстати… — Шверник оживился. — Вот только как через Драгомирова пробиваться будем? Он же стеной встанет?

— А выскочку на его словах и поймаем. Он же у нас любит рассуждать, что надо не бояться признавать ошибки. Вот пусть и признает, — Хрущев довольно потер руки. — В любом случае в выигрыше будем: признает, что Берия глупостей понаделал – потеряет часть доверия чекистов, не признает – тоже. Потому как будет замечен в лицемерии. Ха!

— Интересная идея. Но Триандафиллов к Берии всегда нейтрально относился. И на сторону Драгомирова встанет, это уж как пить дать, — Шверник постучал пальцами по столу и тоже заулыбался.

— А Молотов? — Микоян все еще с сомнением посмотрел на собеседников.

— А-а-а-а, забудь! — махнул рукой Хрущев. — Никуда не денется. Он против большинства не пойдет, сам знаешь. Да и не так он с Берией и дружен был… Кто у нас еще? Малиновский? Ну, этот понятно. Наш человек, практически. Так что надо только Драгомирова убедить.

— А если не согласится? — осторожный армянин, благодаря паранойе которого заговорщиков не взяли еще на "Булганинском" деле, все не унимался.

— Ну, тогда… — толстый секретарь ЦК задумался.

— Тогда и сковырнем гада! — неожиданно хохотнул Шверник. — Да! Вот оно!

— В смысле?

— Коля, ты о чем? — почти одновременно спросили удивленные партийцы.

— Он же против большинства попрет! Понимаешь, Никита? Помните, обсуждали еще, что он фанатик? Они именно на таких вещах и сыпятся! Нам только Маленкова перетащить, и насчет Молотова удостовериться, что за нас будет – и все! Он же против всего Президиума попрет! В одиночку, считай! Вот вам и повод его снимать! А тут уж Абакумов к нам в лодку запрыгнет – к бабке не ходи!

Снимем его со всех постов, чуть ли не единогласно – и отправим ветеранствовать. Пусть детям в школе рассказывает, как с фашистами дрался, да мемуары пишет!

И Микоян, и Хрущев – оба замерли от осознания того, что еще вчера казавшаяся абсолютно нереальной и несбыточной мечта неожиданно превратилась во вполне достижимую и ясно видимую.

— Стоп, — как всегда заосторожничал Микоян. — Мало. Надо еще, чтобы он и во внешней политике наломал дров. Тогда точно не вывернется. Никита, Коля, нужно ему такую паутину нацепить, чтоб в кокон замотало. Ну, чтобы совсем без шансов. Все ведь понимаем, что он с нами сделает, если победит?

Все присутствующие это прекрасно понимали – Булганина расстреляли не так уж и давно.

— Где мы ему мину подсунуть сможем? — старый интриган судорожно перебирал варианты. — Европа? Китай? Или, может…

— Иран! — это слово все трое буквально выкрикнули. Одновременно.

Пламя под геополитическим котлом начало набирать силу.

Глава 10

Мгновения прошлого. Франция, 1947-й год.

Им никогда нельзя было ошибаться. Абсолютно. Ибо ошибка обычно стоила очень дорого. В лучшем случае – смерть от собственной руки. В худшем – немецкие застенки, в которых расскажешь все, что от тебя захотят узнать эсэсовские палачи.

Поэтому они и не ошибались. Группа осназовцев, матерых бойцов невидимого фронта – они могли пройти под носом у патруля и остаться незамеченными. Перейти линию фронта, взять пленного и вернуться.

Для них война не закончилась. Не могла закончиться. Потому как они были карающим мечом советского государства, теми, кто сражался даже тогда, когда сражаться было вроде как и незачем.

Сейчас Андрею Нефедову нужны были все его способности и умения, чтобы выполнить задание. Ибо он должен был сделать невероятное и при этом уцелеть. Он и его группа должны предотвратить покушение на генерала де Голля. Человека, на которого Советский Союз возлагал далеко идущие планы.

Уйдя в тень в сорок шестом, генерал набрался сил, чтобы вновь попробовать взять власть. И это не нравилось американцам. Уж больно известным их критиком был французский лидер, к тому же отказывающийся ругать СССР и Сталина.

Опросы показывали, что созданная им партия, заключившая с коммунистами альянс, идет к грандиозному успеху на ближайших выборах. Это следовало предотвратить любым способом – и американцы решились на убийство.

Первой жертвой пал один из друзей де Голля – генерал Леклерк, разбившийся в авиакатастрофе в Алжире при таинственных обстоятельствах. Сам французский лидер в тот раз смерти избежал. Но у свежеобразованного ЦРУ была еще одна попытка.

Агентов в окружении генерала у них не было, а потому им пришлось обратиться к британцам. Оттуда информация просочилась в Союз. И теперь Сталин собирался получить еще один рычаг воздействия на независимого француза. Вот только времени у вождя оставалось слишком мало для серьезной подготовки. Пришлось пойти на риск.

Нефедов лежал на чердаке старого здания, каковых во французской столице хватало. Холод раннего парижского утра становился еще более пронизывающим от осознания того, что будет всего одна попытка. И нет права на ошибку.

Сам Андрей Шарля де Голля уважал. Хотя бы за то, что он не сдался и сумел-таки сохранить Францию более-менее самостоятельной страной. Сейчас, конечно, на ее территории все еще базировались американские войска. Но в случае победы голлистов на выборах можно будет не сомневаться, что янки придется уйти. Или окончательно объявить Францию оккупированной территорией. Что и требовалось СССР. И тот, и другой варианты были вполне себе достаточными для проведения нынешней операции.

К сожалению, плана ЦРУ Нефедов не знал. Имелась информация, что покушение произойдет во время выступления генерала перед своими сторонниками. А значит, предотвратить его можно было довольно легко – достаточно сорвать выступление. Как? А устроить покушение самим. Только с более благоприятным результатом.

Лежащая рядом винтовка была английским "Энфилдом". Отличное оружие, которое Нефедов смог еще и пристрелять. Оставалось дождаться небольшого кортежа.

Андре-Мари д'Овернь понятия не имел, что он делает. Он точно знал, что должен дождаться момента, как седоватый человек в бежевом пальто раскроет газету. Как только это произойдет, он должен снять кепку и почесать голову. После чего уйти.

Так он, собственно, и сделал. Даже и не представляя, что спас своему будущему президенту жизнь.

* * *

Настроение было ни к черту, и Богдан, наконец, понял, что пора бы уже и развеяться. В театр не хотелось, в кино тоже, спортивных мероприятий крупного масштаба тоже как-то не было, а потому перед главой крупнейшего государства планеты стал вполне логичный вопрос: "Куда пойти"?

Вспомнилась конференция в МГУ и приглашение, озвученное какой-то студенткой.

— Хм-м-м, а почему нет? — поинтересовался у Вселенной генсек. — Чего бы и не потанцевать?

Вселенная многозначительно промолчала. Генсек протянул руку к телефону:

— Юрий Григорьевич? Не подскажете, когда там бал будет, на который меня в МГУ приглашали?

К чести секретаря, тот ответил почти мгновенно, словно заранее знал о таких вот неожиданных желаниях шефа:

— Начнется в шесть часов, Богдан Сергеевич. Поедете?

— Да, разомнусь, пожалуй. Пообщаюсь с народом. Скажи Игнатенко, пусть машину подготовит. Часам к семи чтобы успеть. Пусть люди без меня хоть час отдохнут.

Ответа дожидаться не стал, повесив трубку.

Надо показать всему миру, что советский лидер силен и в норме. И коллегам партийцам тоже. А то, почувствовав слабость, накинутся, словно стая голодных псов. А этого СССР совсем не нужно.

Оделся лидер привычно – темно-зеленая форма, бежевая рубашка, галстук в цвет формы, черный берет, темные очки. Застегнул на запястье часы. Допил стоящую на столике чашку кофе и, поправив непослушные волосы, отправился на бал.

За руль сел сам – хотелось почувствовать в своей власти пусть не родной самолет, но хоть какой-нибудь суррогат. ЗИС-115Д для этой цели подходил не слишком, но Богдану было, в общем-то, все равно.

Разогнавшись на пустой трассе до предельных ста сорока километров в час, бывший пилот сосредоточенно рулил, пытаясь воскресить в памяти те чувства, которые он ощущал, управляя легким "Яком" в небесных вершинах. Чувства воскрешаться отказывались – и нога сама по себе нажимала на газ все сильнее и сильнее.

— Богдан Сергеевич, может, не надо так гнать? — Игнатенко, лично поехавший с Драгомировым, состояние командира видел. Но спросить все же рискнул – был обязан.

Богдан, однако, ничего не ответил – будто и не заметил полупросьбы-полувопроса своего начальника охраны.

— Богдан Сергеевич? Товарищ Драгомиров! — это подействовало, пусть и частично. Глубоко задумавшийся пилот вернулся в реальность и бросил взгляд на полковника. После чего согласно кивнул головой и сбросил скорость.

Водитель с трудом удерживающегося позади автомобиля-близнеца, Семен Липатов, побелевший от напряжения, с облегчением выдохнул.

Подкатили к высотке на Воробьевых горах без особых фанфар. Подъехали, остановились. Не дожидаясь кивка Игнатенко, Драгомиров вышел из машины и направился ко входу. Впрочем, это пока что было достаточно безопасно: визит не планировался, доехали быстро, даже очень – подготовить какую-нибудь акцию за столь короткое время практически невозможно.

Другое дело, что сам полковник очень не любил слово "практически" в таком вот контексте. Благо, война показала, что невозможных вещей не бывает. А потому начальник охраны Самого нервничал – периметр не контролировался.

— Липатов! Сявченко! Живо за Первым. Талулаев – у входа, Корнеев – у машин. Я к телефону.

* * *

Как ни странно, появление Драгомирова прошло практически незамеченным. Народ веселился, танцевал и даже пил-ел, благо фуршеты с недавних пор стали делом для Советского Союза хоть и не самым привычным, но и не чем-то особенным.

В углу играл оркестр, молодежь смеялась и активно перемещалась по здоровенному помещению, и все это выглядело столь мирно, что на несколько секунд Богдан просто прислонился к колонне и наслаждался зрелищем.

Но долго это, конечно, продолжаться не могло. Проходящий мимо студент, будучи слегка навеселе, сначала не поверил своим глазам, когда увидел, кто стоит рядом с колонной и улыбается.

— Здравствуйте? — неуверенно поздоровался паренек с человеком, очень сильно похожим на генерального секретаря.

— И вам не болеть, молодой человек, — доброжелательно ответил Драгомиров, одновременно прикидывая, где бы ему найти ту самую девушку, что его пригласила. А то как себя здесь вести, он представлял не очень…

— А вы… Ну, это… Вы прямо он? — окончательно сбившись с толку, пробормотал студент.

— Драгомиров я. Глаза не обманывают, — улыбнулся Богдан и похлопал парня по плечу, чем привел того в состояние полной прострации.

— А как, ну, это, просто вы, ну, здесь и…

— Как же. Позвали – пришел. Обещал же подумать над этим. Кстати говоря. Молодой человек, не знаете случаем, кто та храбрая девушка, что меня сюда позвала?

— Э-э-э, ну, вроде бы, как там, знаете, ну, в целом… — студент лихорадочно пытался сообразить, не принесет ли это Ленке неприятностей?

— Да не волнуйтесь вы так, товарищ студент. Нормально все. Хотел поблагодарить ее. Не знаете все же, где бы можно ее найти или хотя бы кто она вообще такая, как ее зовут?

— Ее Алена зовут, да. Алена Судновская. А последний раз ее видел рядом с музыкантами, вроде бы, — паренек начал приходить в себя.

— Спасибо, молодой человек. Было приятно пообщаться, — коротко кивнув, Драгомиров направился на другой конец зала, рассекая толпу, словно тяжелый крейсер.

Он привлекал внимание – но меньше, чем ожидал. Люди были слишком увлечены разговорами и танцами, чтобы обращать внимание на постороннего человека. Хотя, конечно, многие Богдана замечали – но восторженных воплей пока слышно не было.

Алену Богдан узнал, хотя ни разу не видел. Относительно высокая светловолосая девушка вместе с подругами над чем-то задорно смеялась. Пилот узнал ее голос и, недолго думая, подошел познакомиться.

— Добрый вечер, девушки. Не помешал?

Все три красавицы (ну, точнее, симпатичными были только две из них, а третья на вкус Богдана слишком уж полновата) смеяться мгновенно прекратили и захлопали ресницами. Недолго, впрочем. Две пары глаз уставились на Алену, словно стремились ее пробурить.

"А ничего себе девчонка. Очень даже симпатичная", — одновременно с мелькнувшей где-то в подкорке мыслью, Драгомиров протянул Лене руку и представился:

— Драгомиров Богдан Сергеевич. Хотя, наверное, вы это знаете, — студентка смотрела на руку генсека, словно не верила своим глазам. Пауза начала уже затягиваться, когда Богдан попросту взял ее ладонь и поднес к губам, хитро при этом улыбнувшись. — А вы, я так полагаю, та самая смелая Алена, что позвала меня на этот замечательный праздник?

— Да? — девушка все еще не пришла в себя.

— Тогда позволите мне пригласить вас на танец, как в каком-то смысле ответственную за мое появление здесь?

Девушка думала бы еще долго, но подруга, та самая полненькая студентка, незаметно подтолкнула ее в сторону генсека.

— Конечно, Богдан Сергеевич, буду рада, — Алена, наконец, очнулась и благосклонно заулыбалась.

— Ох, давайте просто Богдан? Я еще не столь стар, чтобы называть меня по имени-отчеству. Тем более – такой красавице, как вы. Договорились?

Вместо ответа девушка кивнула.

— Вспомнился зал мне с шумною толпою, личико милой с белою фатою, — кружащиеся в вальсе под немолодой уже романс пары напомнили Богдану славное время выпуска из авиационного училища.

Алена была напряжена, хотя, конечно, не так чтобы сильно. Потихонечку робость из нее уходила, когда она видела, что правитель страны Советов не мифический небожитель, а вполне себе приятный человек…

"И даже симпатичный. Очень, — девушка не подозревала, что мелькнувшая в ее голове мысль была донельзя похожа на недавние размышления генсека. — И танцует хорошо".

Глаза Алены зацепились за шрам.

"Наверное, очень больно было. И страшно. На таран ведь шел… Это надо таким смелым быть!.."

А Драгомиров просто наслаждался. Он не помнил, когда последний раз отдыхал. Вот так вот, душой. Танцуя с красивой девушкой и ни о чем не задумываясь.

На ум пришел какой-то анекдот. Старый еще, фронтовой, но Богдан все равно его девушке рассказал. Та рассмеялась.

Игнатенко разве что не вбежал в зал – оставлять Самого надолго он не хотел, пусть и понимал, что здесь Первый если не в безопасности, то достаточно близко к этому. Учитывая, что периметр появится всего через несколько минут, можно вздохнуть чуть легче. Но едва полковник появился в помещении, как сразу понял, что что-то не так.

Он увидел Липатова, стоявшего у колонны и напряжённо вглядывающегося куда-то дальше в зал. И понял, что там, в глубине что-то происходит.

"Спокойно, спокойно. Будь тут что-то совсем не в порядке, музыка бы спокойненько так не играла, да и Липатов бы так спокойно не стоял".

А там, среди других пар танцевал Драгомиров. И при этом широко улыбался, почти смеясь, как и его партнерша. Смотрелись эти двое очень красиво – высокий статный брюнет в форме и светловолосая стройная девушка в длинном платье. Двигались они в танце как одно целое.

"Узнать, кто такая. Все узнать", — профессионализм вернулся почти мгновенно, прогнав секундное благодушие.

Песня, тем временем, подошла к концу.

— Что, товарищ Драгомиров совсем не такой уж и страшный человек? — пошутил Богдан.

— Богдан Сергее… Богдан, — поправилась девушка, — да вас мы никогда страшным и не считали. Вы, наоборот, очень даже симпатичный.

— Ох, спасибо за комплимент, конечно. Но в сравнении с вашей красотой я не так уж и хорош, — засмеялся генсек.

— Товарищ Драгомиров?

Естественно, долго находиться в студенческой среде "просто так" генеральный секретарь не мог. О том, кто прибыл на бал, вузовское начальство узнало быстро, благо на входе сидели понимающие товарищи. Разумеется, что оставлять главу страны "в одиночестве" и не засвидетельствовать ему своего почтения было попросту невозможно.

— А, добрый вечер, товарищи, — улыбающийся Богдан протянул ректору руку. — Отличный праздник организовали, молодцы.

— Спасибо, товарищ Драгомиров. Но это наших студентов надо благодарить, они очень старались.

— Что вы, я и не сомневаюсь. У вас здесь ну просто замечательные кадры! — повернувшись к Алене, Богдан ей подмигнул.

— Может, скажете небольшую речь, товарищ Драгомиров?

— Нет-нет-нет, не сегодня. Сегодня у ребят праздник, зачем его разбавлять речами, правда? Так что давайте все же отдохнем от скучных будней и немножечко развеемся.

Оркестр тем временем заиграл танго.

— Ого. Прямо как в Германии, на фронте. Алена, дорогая, составите компанию еще разок? Позволите?

— Да-да, конечно, Богдан Се… Богдан, — девушка все никак не могла привыкнуть называть генсека по имени. Это казалось просто дикостью и чем-то невероятным.

— Тогда прошу, — вечер только начинался, а глава советского государства уже был в превосходном настроении.

В конце концов, он оставался молодым мужчиной, совершенно не равнодушным к красивым девушкам и приятной компании…

Глава 11

Последнюю неделю Богдан чувствовал себя помолодевшим буквально до двадцатилетия. Сердце пело, а душа радовалась так, что работа не то что спорилась – испарялась от прикосновения генсековских рук.

Тем временем, страда была в самом разгаре. До двадцатого съезда партии оставалось уже не так уж чтобы и много времени. А ведь именно на нем Драгомирову предстояло окончательно утвердить свою собственную власть, уже без поддержки Берии в качестве тяжелой артиллерии.

Понятно, что Богдан чувствовал себя несколько неуверенно – все же в одиночку он партией и страной еще не управлял. И вполне себе логично предполагал, что дождавшиеся смерти Лаврентия Павловича хищники бросятся в бой. И не факт, что хватит авторитета и умений защититься.

Собственно, поэтому генеральный секретарь и задумал ход конем. Ну, вообще-то авторство "фундамента" идеи принадлежало умершему наркому (хотя, пожалуй, даже и Сталину), а Богдан только лишь ее доработал и творчески развил. И понятно, почему ему пришлось этим заниматься – оппозиция, хоть и неявная, в партии имелась, и с этим что-то надо было делать.

Состояла идея в том, что Драгомиров собирался провести некоторые политические модификации советской системы, призванные укрепить его власть, ослабив при этом власть партии. Как? Усилив роль Советов и ослабив республиканские и областные комитеты. Причем ослабив радикально, путем их фактического уничтожения.

План был достаточно прост: если отбросить разнообразную словесную мишуру, вроде "укрепления единства партии и народа" или "улучшения качества оперативного управления", то его ядром оставалось предложение о фактическом упразднении областных и республиканских комитетов. Вместо них на уровне округов, объединявших по нескольку областей и республик, создавались комитеты окружные, подчиненные ЦК КПСС – и генеральному секретарю соответственно – напрямую.

Окружные комитеты получали власть над райкомами напрямую. А те, в свою очередь – расширенные полномочия.

Такой механизм увеличивал роль КПСС в рамках всего Союза, но значительно сокращал возможности местных партийных начальников, которых теперь можно было гораздо легче контролировать. Ибо, во-первых, они больше не могли опираться на конкретные административные образования, вроде тех же республик, а во-вторых – их становилось попросту меньше.

Кроме того, это позволяло улучшить качество контроля реального положения дел – ибо председатель окружкома не отвечал напрямую за провалы конкретной республики или области, а значит, был менее заинтересован скрывать их ошибки и недостатки. Теперь за состояние дел в них отвечали областные Советы, избиравшиеся, как ни странно, на основе альтернативного голосования.

Это тоже была необходимая мера – Драгомиров был вынужден перестраховываться, а значит, нужно бросить оппозиции кость. Ею стали профсоюзные организации, получавшие право на выдвижение собственных, отличных от партийных кандидатов. Естественно, в любом случае оба кандидата в КПСС состоять будут (в том же профсоюзе по-другому не продвинуться никак) — но выбор все же появляется. Наконец – какая-никакая, а площадка для дискуссий, ибо в самой партии фракционность запрещена и жестоко карается.

Понятное дело, что Богдана заботил здесь совсем не выбор простого человека. Оппозиции нужны были позиции для отхода и приятные и теплые посты. Естественно, что не только оппозиции, но и сторонникам Драгомирова.

Фактически, такая система вела к большей унитаризации государства, ведь партия теперь оказывалась вне республиканского деления и становилась гораздо более централизованной структурой, в значительно большей степени подчиненной генеральному Секретарю.

Мешать планам реформ после их озвучивания широким партийным – и народным – массам мгновенно становилось весьма затруднительным и неприятным делом. Любые такие попытки сразу могли наткнуться на обвинения в национализме, местничестве или бюрократизме. Учитывая, что в армии и НКВД авторитет Драгомирова зашкаливал, напрямую противостоять ему было практически невозможно.

Но совершенно очевидным оставалось и то, что просто так такие изменения через съезд протащить было невозможно – даже с поддержкой "силового блока". Просто потому, что угроза нависала над сотнями и тысячами весьма и весьма влиятельных партийных лидеров. А значит, напрямую выносить на съезд такие предложения было опасно. Оппозиция вполне могла организоваться – и победить. Чего, вполне понятно, Драгомирову явно не хотелось.

Поэтому-то он и решил "есть слона по кусочкам". Следовало озаботиться получением парочки дополнительных козырей. Что это означало? Ну, для начала Богдан собирался изменить конституцию СССР, введя в нее несколько новых статей и слегка модернизировав.

Плюсом этого предварительного шага было то, что уже на стадиях обсуждения и принятия нового "основного закона" плесень оппозиции будет вынуждена проявить себя. Просто потому, что иначе шансов на съезде КПСС у противников Драгомирова не останется вообще и они реально лишатся власти.

Получалось, что даже в том маловероятном случае, если новые статьи не примут в том виде, в каком их хочет внести Богдан, он все равно оказывался в выигрыше, зная "оппозиционеров" в лицо. Да и, опять же, можно будет выторговать отступные от партийцев в обмен на свои уступки.

А уже на съезде, воистину должном стать судьбоносным для страны, можно будет "валить" конкретных товарищей. Механизм был опробован еще в тридцать седьмом, а авторитета и влияния у генерального секретаря хватало как в армии, так и в НКВД.

Да и компромата, собранного за время работы в ведомстве Льва Захаровича Мехлиса, у Драгомирова оставалось на большую часть Политбюро и Президиума. Этого было достаточно, чтобы как минимум заставить противников реформ отступить на профсоюзные посты, специально, собственно, для этого Богданом и создаваемые.

И вот уже после этого генсек и собирался осуществлять задуманное. Остановить его в тот момент будет уже практически невозможно. А после того, как Богдан закончит – невозможно в принципе.

Но Конституция являлась только частью плана, даже этого явно не хватало. Помимо всего, молодому советскому лидеру нужен был и зримый внешний успех, и в этом бесценную помощь собирался оказать небезызвестный Старик, обладающий во Франции значительнейшими связями и немалым влиянием. Да и генералу де Голлю настала пора возвращать старый должок.

* * *

Солнце, столь долго висящее в небе над Парижем, наконец скатилось за горизонт, спрятавшись за стенами дворца. Темнеющее небо, нависающее над двором, должно было принести долгожданную прохладу. Однако даже в девять часов вечера температура воздуха не желала падать. Лишь редкий ветерок приносил оживление.

По всей стране французы собирались на выходные за город – или, наоборот, в город, на отдых – в то время как несколько мужчин, собравшихся в центре блистательной столицы, намеревались принять воистину судьбоносное решение для Франции, Европы и всего мира.

Заседание правительства в Елисейском дворце продолжалось вот уже несколько часов и заканчиваться явно не собиралось. Несколько раз на улице появлялись затянутые в костюмы хмурые мужчины – иногда курящие, иногда просто наслаждающиеся свободной минутой и разминающие спину, но ни разу никто не сделал попытки уехать.

На гравии двора застыли три десятка самых разных автомобилей – от респектабельных черных "Ситроенов", до несколько легкомысленного белого "Рено Альпин". Водители, сбившись в кучку у западной стены, там, где ветерок гулял чаще всего, лениво разговаривали, даже и не ругая начальство, давно уже привыкнув к тому, что большую часть рабочего дня им приходиться ждать своих высокопоставленных пассажиров.

— Господа, предложение советского правительства слишком хорошо, чтобы от него отказываться. Я в очередной раз здесь это говорю, — немолодой гладко выбритый мужчина, Мишель Дебре, являвшийся министром финансов Четвертой республики, практически обмяк на стуле, но говорил уверенно.

— Оно слишком хорошо, чтобы быть правдой. У нас и так полно проблем с Алжиром, чтобы приходилось ломать голову еще и над подводными камнями и вторыми смыслами, которые в этом предложении наверняка есть! — министр внутренних дел, месье Эдгар Фор, уступать не собирался.

На самом деле, предложение русских и правда взволновало кабинет. Совместные предприятия, научная деятельность – и даже совместные военные разработки. Драгомиров предложил очень много, и отказываться от этого не хотелось.

Разваливающейся от войны в Алжире экономике советская помощь бы пригодилась. Хотя, конечно, СССР и сам просил за свое сотрудничество немало.

Аргументов "за" и "против" прозвучало уже очень много. И если честно, то президент де Голль все больше склонялся к мысли своего министра финансов. Тем более что русские все больше начинали походить на нормальных людей, отказавшись от призывов к мировой революции и сосредоточившись на строительстве своего собственного общества… Он сам видел это не так давно, когда был в Союзе с официальным визитом в начале пятидесятых.

Вероятно, это нормальный путь развития для революционных республик – за идеалистами приходит Наполеон (в коем качестве французский глава видел Сталина), а за ним – нормализация и либерализация. И хотя Драгомиров либералом не выглядел совсем, политика СССР значительно смягчалась, постепенно отходя от языка воинственных угроз и ультиматумов. Даже по поводу Алжира последнее время от русских не было слышно традиционных осуждающих реплик.

Наконец, в половине десятого президент решился. Прервав недовольное брюзжание своих министров и "больших" промышленников резким хлопком по столу, "Генерал" покачал головой и, набрав воздуха в грудь, громко объявил:

— Я решил.

Кабинет замер. Войти в Союз Экономической Взаимопомощи с Советами и их сателлитами и союзниками было лакомым куском – но это значило серьезно обострить отношения с американцами и их поддакивающими друзьями. Но Америка все больше и больше теряла чувство такта, применяя меры прямого экономического давления. Сложный выбор. И – далеко не очевидный.

Пауза и молчание затягивались, когда, взвесив все в последний раз, Шарль де Голль громко, на весь кабинет заявил:

— Мы согласимся. Это наш шанс вернуть Франции то место в мире, которое она заслуживает. Я думаю, господа, вам стоит подготовить все необходимые документы и конкретные предложения для переговоров с русскими. Все свободны.

Во дворе громко рассмеялись водители, услышав особенно смешную байку в исполнении одного из охранников. Однако их веселье было прервано появлением швейцара за стеклянными дверьми дворца. Он подал знак, после чего расслабленные сотрудники службы безопасности подобралась, а водители, побросав недокуренные сигареты и втоптав их в гравий, разошлись по автомобилям.

Моторы железных коней уже урчали и фыркали, когда появились министры. Швейцар открыл дверь, и члены правительства Четвертой республики спустились во двор, обмениваясь пожеланиями хорошего отдыха и прекрасно понимая, что следующая неделя выдастся более чем напряженной.

Автомобили по очереди подкатывали к ступенькам, швейцар с поклоном открывал заднюю дверцу, министры рассаживались, и мимо отдающих честь гвардейцев машины выезжали на Фобур Сен-Оноре.

— Значит, жду от вас конкретики, мон ами, — министр иностранных дел Франции, месье Пино, пожал на прощание руку Мишелю Дебре.

— В понедельник с утра назначим совещание, я полагаю?

— Думаю, меня это устроит. Хорошенько подумаем, как бы посильнее заинтересовать русских. Удачных выходных.

— Приятного вечера, мон ами.

Пока министры прощались, никому и в голову не пришло понаблюдать за швейцаром, внимательно прислушивающимся к разговору.

Спустя десять минут двор практически опустел. Швейцар подождал еще несколько минут, после чего направился к телефону.

— Дорогая? Я сегодня зайду к Лефевру, пропущу пару стаканчиков? Напряженный день.

Дождавшись утвердительного ответа, с угрожающими, правда, нотками по поводу "стаканчика", швейцар спокойно завершил разговор. И действительно – зашел в означенное заведение на пути домой. Передал бармену несколько франков, расплачиваясь за пиво. И никто не знал, что на одной из бумажек было написано слово "Да".

Люди Старика выполняли свою работу. Всегда.

"Особенности внутренней и внешней политики Советского Союза в послевоенный период 1945–1955". Издательство "Editorial Ivrea", Буэнос-Айрес, 1984 год.

"…Развитие промышленности советского государства можно разделить на несколько крупных периодов. Одним из них как раз и является период послевоенный, от окончания Второй Мировой войны и до смерти Иосифа Сталина. Несмотря на то, что реформы Драгомирова начали сказываться только в самом конце 50-х годов, продолжение политики советского вождя после его смерти можно считать отдельным этапом "Драгомировской экономики".

Характерной особенностью послевоенной экономики СССР можно назвать стремительное восстановление и широкое распространение т. н. "артелей" – особых форм негосударственных предприятий, характерных для советского государства и строя.

Так, к моменту смерти Сталина в Советском Союзе действовало более ста двадцати тысяч мастерских и предприятий самых разных направлений.[17] От пищевой промышленности до металлообработки, от ювелирного дела до химической промышленности, от станкостроения до автомобильного производства.

К моменту прихода Драгомирова к власти на них работало более двух миллионов человек, которые производили 8 % валовой продукции промышленности СССР. Это явно демонстрирует, что столь часто используемое странами западного мира утверждение о всеобщей национализации неверно и является ложным.

Стоит отметить, что артели и кооперативы производили более 50 % мебели, около 70 % металлической посуды, 30–40 % (по разным оценкам) всего трикотажа, практически 100 % детских игрушек. В последнем случае стоит отметить, что знаменитой игрушке "Трансформер" мы обязаны именно артели из СССР, возглавляемой Дмитрием Олеговым, в годы Второй Мировой войны работавшим на танковым производстве, где он и познакомился с идеей унификации.

Продолжая анализ предпринимательского сектора советского государства, нужно сказать, что в нем работало около сотни конструкторских бюро, двадцать две экспериментальных лаборатории и даже два научно-исследовательских института! Более того, уже тогда в рамках этого сектора действовала негосударственная пенсионная система.

Эти факты ярко подтверждают, что стремительное развитие кооперативного движения при Драгомирове имело в своей основе работу Сталина, заложившего серьезнейший фундамент для развития в СССР аналога западного т. н. среднего класса.

Безусловно, аналогия не является абсолютной, однако количество общих черт позволяет нам так говорить.

Еще одной особенностью развития в Советском Союзе предпринимательства является его т. н. социальная нагрузка. В это понятие входило (и входит) предоставление кооперативами и артелями своим членам ссуд на приобретение скота, инструмента и оборудования, строительство жилья. Фактически, кооперативное движение развивало само себя, насыщая потребительский сектор советской экономики и подготавливая ее к резкому рывку на внешние рынки…

Очевидно, что фактически отдавая потребительский сектор на откуп частным производителям, Драгомиров действовал в рамках уже сложившегося на тот момент тренда, отдающего предпринимательству приоритет в означенных отраслях. Глава советского государства лишь привел этот процесс в несколько более упорядоченный вид, защищая систему и ее наиболее важные части от рисков и перегрузок…

…Несмотря на ориентацию на потребительский сектор, артели участвовали не только в нем. В частности, ярким примером служит изготовление в Ленинграде во время войны на кооперативных мощностях пистолетов-пулеметов Судаева и артиллерийских снарядов, что уже указывает на имеющийся в распоряжении негосударственных предприятий производственный потенциал.

Кроме того, уже после войны в СССР начали формироваться артели, занимающиеся выпуском оборудования. Основными потребителями их продукции долгое время оставались другие артели и кооперативы, однако необходимо отметить, что уже во второй половине пятидесятых годов многие государственные предприятия зачастую закупали технологическую оснастку у частных производителей…

…Так или иначе, к концу жизни Иосифа Сталина частный производитель уже занимал важнейшие роли в потребительском секторе советской экономики, фактически вытеснив оттуда государство. Драгомиров, осуществляя реформы, лишь только подтолкнул развитие промысловой кооперации и артелей, позволив им стать одной из важнейших опор социалистического общества. Несомненно, что при отсутствии у него базы, сложившейся под влиянием Сталинской экономической системы, данные реформы были бы невозможны или затруднены.

…Ставка Драгомирова на кооперативное движение вполне однозначно себя оправдала, о чем говорят высочайшие темпы роста внутреннего валового продукта СССР и стремительное развитие всей экономической системы социализма в целом…"

Мгновения прошлого. Москва, 1940-й год.

Кремль, возвышающийся стенами цвета крови над окружающим пространством, был непривычно тих и мрачен. Вождь, сидящий в глубоком кресле в своем кабинете, смотрел в окно, на затянутое дождевыми тучами темное небо. Мысли были невеселыми.

Война с белофиннами показала, что армия к большой войне в Европе не готова. И пусть она закончилась успешно – поставленные до ее начала цели достигнуты не были. Генералы, еще полгода назад утверждавшие едва ли не хором, что Финляндия рухнет от несильного пинка, сегодня осознали, насколько серьезно положение в войсках.

И пусть сейчас удалось полностью обезопасить Ленинград от угрозы с севера и отодвинуть границу, потери оказались слишком велики. В том числе и для авторитета Красной Армии.

Хорошо, конечно, что удалось проверить новый легкий танк в боевых условиях, где он показал себя столь удачной машиной. Все же правильное решение он принял тогда, когда решил взять курс на массовую дизелизацию советского государства. Грузовики, танки, тепловозы даже… Бензин требовался легковым автомобилям и самолетам, мазут – электростанциям. Дизельное же топливо было залогом выживания СССР. Или стало таковым.

Это было связано с несовершенством применяемого способа перегонки нефти, при котором на десять, от силы двадцать процентов бензина выходило практически столько же, если не больше, керосина, лигроина, соляровых масел и прочей, практически не используемой ерунды. Плюс мазут. Поэтому, когда в других странах стали изобретать все более дорогие и затратные способы перегонки остатков в бензин, Советский Союз принял решение о массовом внедрении двигателя, где они могли использоваться. Не было времени играть в нефтяную "гонку вооружений".

Ставка на дизель была не единственным рискованным решением вождя. Гораздо более серьезным риском – и порою это решение отзывалось в сердце болью – стал отказ от столь любимого им "Большого флота". Линейные корабли, по всем расчетам требовавшие огромных денег – миллиардов и миллиардов рублей – пришлось отложить на будущее. Пока что морякам придется обойтись эсминцами и легкими крейсерами. Разве что два построенных "антивашингтонца" выбиваются из этой среды относительно недорогих судов… Но теперь прекрасные короли открытого моря появятся в СССР только в конце сороковых годов. Но что делать – стране ресурсы необходимы на гораздо более приоритетные проекты.

Ведь если подумать, на сэкономленные только на отказе от тяжелого крейсера шестьдесят девятого проекта деньги удалось закупить несколько тысяч высококлассных американских станков и несколько заводов![18] Спасибо за это Старику, конечно, поскольку из-за финского вопроса Штаты торговать с Советским Союзом более не хотели… Ничего, скоро захотят обратно, никуда не денутся.

Но все равно – проблемы перед страной огромные. Не сегодня-завтра Гитлер договорится с англичанами, и орды завоевателей хлынут на советскую землю.

Иллюзий вождь не питал, прекрасно понимая, что отсидеться в стороне не получится. Рано или поздно война придет и в СССР. И это его задача – сделать так, чтобы подобное случилось как можно позже. Нужно время. Но время стремительно утекало. Надо было сделать так много в столь маленький промежуток времени.

Танковый завод в Омске вскоре войдет в строй, и легкий Т-50 пойдет в войска в возрастающих количествах. Как и совершенно новый танк, превосходящий все, что есть у врагов.

Сложности были с самолетами. У Поликарповского прототипа серьезные проблемы с запуском в серию. Заслуженный И-17 хорош и пока еще адекватен требованиям времени, но модернизировать его до бесконечности – не выход. Нужна принципиально новая машина. Яковлев обещает сделать то, что нужно – но справится ли?… Тот еще вопрос. Пока что не подводил.

Как же некстати вся эта война. Страна готовится, еще немного, и армия сможет ее защитить. Надо лишь исправить выявленные в финской кампании недостатки.

Но с каким удовольствием он бы направил эти ресурсы на строительство мирной жизни! С какой бы радостью читал о росте выпуска легковых автомобилей, обуви, тракторов… А не о танках, истребителях и винтовках. Одна отрада – тяжелые грузовики. Их замечательно можно использовать в гражданских отраслях.

Но об этом думать надо будет уже после войны. Приоритеты вождь расставлять умел.

Только бы успеть…

Глава 12

— Даня, солнце мое, просыпайся. Сегодня у тебя важный день. Просыпайс-с-с-ся-я-я! — голос давно погибшей подруги неожиданно превратился в противный звон будильника.

Резким движением выключив стоявший на прикроватной тумбочке пыточный агрегат, Богдан несколько секунд еще пытался удержать исчезающий в пробивающихся сквозь тучи солнечных лучах сон, в котором он был так счастлив и в котором его любовь все еще жила.

Это чувство, чувство счастья и даже какой-то эйфории казалось таким реальным, что Драгомирову потребовалось неслабое волевое усилие, чтобы вернуться в действительность, разом навалившуюся серой обыденностью.

— Полковник, встать! — скомандовал себе Драгомиров и тут же подчинился.

Снова мерзко заныл и задергался шрам – память о самом первом бое, закончившемся тараном.

"Опять будет дождь, — отстраненно подумал генеральный секретарь. — Еще и нога сейчас присоединится". И точно – прислушавшись к себе, уловил чуть ниже левого колена далекое неприятное ощущение.

Зайдя в ванную, он посмотрел на свое отражение. Из зеркала на Драгомирова глядел молодой еще мужчина с аккуратной бородой и усами "а-ля Генрих IV", с прямым носом и серо-зелеными глазами. Его черные волосы, посеребренные проседью на висках, выглядели как-то… аристократично, что ли, но, в сочетании с не самым красивым шрамом, придавали образу мрачность.

Еще не до конца отошедший от сна разум нарисовал рядом фигуру давно погибшей, но так и не забытой девушки. Ее соблазнительный образ трепыхался на краю сознания, вызывая почти физическую боль.

Представив, как бы они смотрелись вместе, Богдан, стиснув зубы, простонал. Образ никуда не пропадал. И вновь откуда-то из глубин сознания стала подниматься темная волна.

— Почему?! — ответ на выкрик раздался звоном лопающегося от удара стекла.

— Товарищ Драгомиров? — из-за двери донесся взволнованный голос охранника. — Товарищ Драгомиров, все в порядке?

Богдан ничего не ответил. Боль в порезанной руке отогнала боль душевную, оставив первое лицо советского государства наедине с разбитым зеркалом.

Стук в дверь участился и усилился, начиная уже перерастать в выламывание косяка, когда генсек коротко бросил:

— Отставить. Нормально все. Стекло лопнуло.

Распахнув дверь, он кивнул в сторону ванной.

— Скажите Нине Сергеевне, там прибрать надо. А мне слегка забинтоваться, — молодой вождь потряс кровоточащей рукой и направился в столовую, завтракать, оставив остолбеневшего сотрудника у спальни.

Уже позже, днем, накатила меланхолия. Не хотелось ничего делать – вообще ничего. На улице шел мелкий, противный до невозможности дождь. Здесь, в кремлевском кабинете, было тепло и, пожалуй, уютно. Но все портила гора бумаг, возвышающаяся на столе.

Что-то грустное, играющее из радиоприемника, также добавляло теней в и без того мрачное настроение.

Все было отвратительно. Стремительный рост экономики Союза присутствовал. Но люди – простые люди – жили плохо. Не все, далеко уже не все, да и не так уж и плохо, особенно если сравнивать с послевоенной разрухой, но от этого легче не становилось…

Народу нужно было буквально все. Не было голода – это да, дети ходили в школы, поднимались новые заводы. Росло потребление, рос уровень жизни среднестатистического советского гражданина, но этого недостаточно.

— Сколько еще лет нам потребуется, чтобы вылезти наверх? — Драгомиров подошел к окну и прислонился лбом к стеклу.

Стране требовалась легкая промышленность. В свое время ее развитие определили по остаточному принципу, и это понятно: приходилось готовиться к войне, было не до трусов и платьев. Но теперь она становилась все нужнее, а приоритетом по-прежнему оставались "производство средств производства" и тяжпром. И снова – оправданно. Не время шить тапочки, когда американцы и их друзья постоянно гоняют у границ армады бомбардировщиков, готовят планы атомного геноцида Союза и буквально провоцируют советское государство на войну.

Ракетные и атомные технологии тянут вверх целую армаду сопряженных отраслей – но не тянут легкую промышленность. Развивать все сразу – никаких ресурсов не хватит. Никаких.

Решение отдать ширпотреб на откуп кооперативам выглядело неплохо – и запланированные реформы уже начали показывать свои первые результаты, но нужен был резерв. План "Б" – на случай, если идея с частником провалится.

По идее, должна сыграть французская карта. Де Голль сломался под грузом неоспоримых доводов и согласился на сотрудничество. Пусть не столь широко, как ему предлагалось – но тем не менее…

Впрочем, здесь победа была запланирована. Слишком многое Союз бросил на весы. Генерал пришел к власти вместе с левыми силами, как и когда-то в сорок седьмом, но теперь, в отличие от того раза, избавиться от социалистов ему будет непросто – урок те выучили хорошенько и вот так просто себя из правительства устранить не дадут. Да и Старик подергал за свои ниточки. Плюс Алжир, высасывающий из Франции все силы…

Но имелись, конечно, и другие достижения – такие, какими та же Америка похвастаться не в состоянии. Они даже свой собственный спутник все никак не запустят. А ведь на дворе уже лето пятьдесят седьмого, больше года прошло с момента первого советского запуска. И сколько их было уже после этого?

Сейчас Королев вплотную занялся вопросом человека в космическом пространстве – по плану полет должен состояться в пятьдесят девятом году. И если "Спутник" вызвал столь резкое увеличение влияния, то что произойдет после появления в Космосе советского гражданина?

А еще электроника. Здесь с США был паритет – но что-то подсказывало Драгомирову, что именно на здоровенные считающие ящики надо делать ставку. Где-то в подкорке витала мысль, что рано или поздно они станут меньше – и при этом мощнее. А потом еще и еще. И любимый принцип: "Если работа может быть сделана машиной – она должна быть сделана машиной!" – получал здесь совершенно новые горизонты.

И пусть мысли эти были еще пока не оформлены – стоило отдать им должное.

Но как бы то ни было, чем дольше Богдан раздумывал над работами теоретиков и имеющейся статистикой, тем больше склонялся к мысли, что социализмом в стране Советов пока что даже и не пахнет. Ибо его характерной чертой должно быть резкое превосходство в производительности труда над капитализмом. Чего, к сожалению, не наблюдалось.

Но почему? Ведь все же делается согласно теории…

Богдану казалось, что он нащупал ответ. Дело было в "базисном классе" – новом классе, должном изменить существующий порядок вещей.

Ведь давайте посмотрим в историю. Рабовладельчество – феодализм – капитализм – социализм. Именно так должно развиваться общество. И что мы видим? Два противостоящих класса – рабы и их хозяева. Система рухнула под ударами варваров – третьего класса, напрямую в противостоянии не участвующего. Или вспомним феодализм – дворяне и крестьяне. Система рухнула из-за буржуазии – снова класс извне. Капитализм знаменовался борьбой пролетариата и буржуазии – и тоже должен был рухнуть от третьего класса. Но рухнул от пролетариата, бывшего одной из сторон конфликта. Налицо нарушение тенденции. Может, поэтому полноценного перехода в социализм и не произошло? Поскольку власть взята одним из прежних классов, а не каким-то новым?

Но каким он должен быть, этот третий, неизвестный класс?

Быть может, этот третий класс – технократы? Ученые, инженеры, конструкторы? Те, кто жизненной стезей выбрал путь знания, путь рациональности и логики?

Ведь машина, делающая за человека работу, все больше и больше будет снижать потребность в физическом труде. Рано или поздно – и, судя по развитию науки и техники, скорее рано – физический труд станет не нужен. Совсем. В отличие от труда умственного. Но как же тогда миллионы рабочих? Миллионы крестьян и колхозников?

И тут вдруг получаем революционную, по сути, ситуацию. Нехорошо.

Поэтому вводить автоматизацию следует не торопясь, постепенно наращивая темпы. Сначала только на критичных производствах стратегического характера. И идти по иерархии вниз.

Это даст Советскому Союзу время, дабы подготовить рабочих и крестьян к изменяющейся ситуации. Плюс подтянется материальная база. И люди.

Ведь машинам нужны наладчики и ремонтники. Да и сам станок резать не будет – нужны проектировщики, которые разработают технический процесс обработки. В классической теории коммунизма, если упростить, физический и рутинный труд выполняют машины, а человеку остаются творчество и наука – вот в каком направлении и следует двигаться.

И ведь если подумать, то стратегически это правильно. Чем больший процент операций могут выполнять машины, тем ближе тот самый момент, когда они смогут делать вообще все – от добычи ископаемых и выплавки металла вплоть до проектирования и изготовления изделия.

Хотя пока что это фантазии, конечно. Самые настоящие. Но когда-то и "20000 лье под водой" Жюля Верна казались – да и были, что уж там говорить – самой настоящей фантастикой. Прошло не так много времени – и вот океаны бороздят уже атомные субмарины. Когда-нибудь эти фантазии воплотятся в жизнь – и жизнь изменится. Изменится потому, что такая индустрия сможет сама по себе наращивать производственную мощность. И если она неограниченна, произвести можно все что угодно в любых количествах. А это значит, "каждому по потребности" станет реальностью.

Вот, собственно, подошли и к главному вопросу. Человек. Если у него будет все – еда, машины, драгоценности, одежда, дом, все что угодно – будет ли он совершенствоваться? Станет ли заниматься творчеством, наукой, исследованиями, придумывать что-то новое?

Ответ прост: подавляющее большинство нынешних людей – нет!

И с такой точки зрения становится очевидным, что главная проблема в построении коммунизма лежит все же не в плоскости производственных отношений. А в плоскости человеческого сознания. Именно оно является определяющим. Ибо когда-нибудь производственные проблемы решатся – производительность труда растет, наука стремительно развивается… Но без правильного человека, человека нового, мыслящего по-другому – коммунизм не наступит. Никогда.

— Пора начинать писать научную работу, — усмехнулся своему отражению в оконном стекле генеральный секретарь. — А то у товарища Сталина сколько трудов, у товарища Ленина, у многих других партийных товарищей. Один я с десятком статей, из которых половина – по тактике воздушного боя. Нет, действительно – пора. Вот прямо сейчас и начнем. Надо уже бронзоветь, да.

Но настроение и правда отвратительное. Надо себя отвлечь, что ли. Сходить в театр? Или… действительно, а почему бы не устроить свидание? С той же самой Аленой? Хорошая девушка.

"Да, так, наверное, и поступим. Живет она вместе с двоюродной сестрой у тетки, даже адрес помню", — Богдану вспомнилась последняя встреча с девушкой. Или, точнее девушками – в тот раз они прогуливались по набережной втроем, и генеральный секретарь угощал студенток мороженым.

Дарья, двоюродная сестра Алены, тоже была очень даже симпатична, хотя и выглядела диаметрально противоположно высокой блондинке. Миниатюрная брюнетка, она говорила не слишком много и даже улыбалась как-то смущенно – в отличие от бойкой Лены, не боящейся громко смеяться и засыпать Богдана градом вопросов.

Драгомиров вдруг поймал себя на мысли, что пытается понять, кто же ему больше по душе. Хохотушка Алена? Скромница Дарья?

— Отставить думать, полковник! — настроение генсека заметно поднялось. Отражение в стекле хитро подмигнуло своему хозяину. — Почему бы не заехать к красавицам в гости и не оценить вопрос на месте? В конце концов, человек я или нет?

* * *

— Отвратительно, — сенатор Джозеф Рэймонд Маккарти, расположившийся в глубоком кресле, стоявшем в роскошной гостиной его дома в Вирджинии, раздраженно швырнул журнал на столик. — Очередной пропагандистский ход.

Сенатор был раздражен – и это и неудивительно. После тяжелой автомобильной аварии, в которую он попал в самом конце пятьдесят третьего года, прошло уже немало времени, и его имидж "пострадавшего от коммунистов" все больше тускнел. А теперь, помимо всего, основателю маккартизма во внутренней политике США приходилось еще и наблюдать за восхождением ярчайшей политической звезды на мировом небосклоне.

Статья в "Тайм" была посвящена Богдану Драгомирову. Молодой лидер Советов, говорящий о мире во всем мире, о развитии космической программы… Добавьте героический ореол человека, уничтожившего Гитлера, хорошую внешность и советские успехи последних лет – и получите "человека года". Очень харизматичного "человека года" – сражаться против коммунистов становилось все сложнее.

Один раз карьеру сенатора от катастрофы спасла авария, выглядевшая исключительно подозрительно и случившаяся накануне публичных слушаний против армии США. Тогда выбывший из политики почти на полтора года Маккарти ушел в тень – но и не потерпел краха.[19]

По крайней мере, нападавший на него Эд Мэрроу, бывший воистину известнейшей фигурой на американском радио и телевидении, решил, что задача выполнена, после чего прекратил войну против маккартизма. А вернувшийся спустя почти два года "в бой" сенатор многому уже научился (полгода в неподвижности – хороший повод подумать над своими ошибками) и риторику серьезно смягчил, перенеся свою войну с коммунизмом вовне.

Но делать это было сложно. Разворачивающийся к русским де Голль, стремительно развивающийся экономический блок красных в Европе, космические успехи, которые старая добрая Америка все никак не повторит… И самое противное – молодой харизматичный лидер, увидеть в котором страшного злодея было довольно затруднительно. И что прикажете делать политику, вся карьера которого построена на войне с коммунизмом? Сначала – внутренним, потом – внешним?

Только одно – выворачивать ситуацию наизнанку.

Собственно, именно поэтому в гостиной сенатора сейчас расположился человек, возглавляющий ЦРУ. Человек, полностью взгляды Маккарти разделяющий и благодаря занимаемому положению проводящий соответствующую линию в работе своего ведомства.

— Нам нужно очернить его, Райан. Нужно очернить этот доставший уже до самых печенок образ ангельского СССР. И этого ублюдка очернить тоже. Максимально. Ты же видишь, что происходит, — Маккарти, бросив взгляд в окно, где солнце как раз закатывалось за горизонт, чертыхнулся и разлил по бокалам дорогущий виски "Краун Ройял".

Райан Холлс был со своим другом полностью согласен. А потому кивнул и ответил, что уже кое-что для этого делает.

— Что? Очередной пшик со сбитым якобы в нашем пространстве самолетом? Это уже никого не злит – только раздражает и выставляет нас идиотами, — сенатор вспомнил один из многочисленных случаев пересечения границ Советов американским самолетом, немедленно сбитым после всего одного предупреждения. Драгомиров не церемонился и, как и обещал, нарушителей сбивал нещадно, словно не боялся войны.

Впрочем, это как раз понятно – по словам разведки, у него минимум четыре десятка ракет, способных достичь территории США. И на каждой – термоядерная боеголовка, мегатонны на полторы. Он знает, что потерей такого количества мегаполисов и крупных городов Эйзенхауэр рисковать вот так вот запросто не станет. Потому что воевал. И в Африке, и в Европе. Видел, что такое разрушения. Как-никак, был одним из тех, кто капитуляцию немцев принимал. Вместе с Монтгомери, Жуковым и Тассиньи.

— Нет, Джозеф, не пшик. Я не могу сказать тебе все подробно, но удар будет силен. Очень. И сразу по нескольким направлениям. После этого святыми русских точно считать перестанут, — цэрэушник хмыкнул.

— Полыхнет хорошо? — голос хозяина дома слегка потеплел.

— Уверен, что да. Это будет настоящий смерч дерьма, который затянет коммунистов на все сто и испачкает так, что отмыться им будет ой как непросто.

— Очень на это надеюсь, Райан. Потому что все это становится хреновей и хреновей, — пробурчал Маккарти и залпом опустошил бокал.

Холлс мог только согласиться. Советский Союз, в котором вроде бы появились тенденции к замедлению экономического роста, неожиданно продемонстрировал всему миру приличную дулю, умудрившись добиться за последний год почти двенадцатипроцентного увеличения внутреннего валового продукта. Плюс эти гребаные запуски – первая вернувшаяся на Землю собака была слишком серьезным показателем, чтобы можно было заявить о случайности советского успеха.

В Пентагоне царила тихая паника, ибо появилась информация, что Советы разрабатывают в дополнение к своим ракетам еще и какой-то супертанк, по сравнению с которым все, что есть у НАТО, мгновенно устареет. Под этой маркой вояки умудрились выбить из Сената дополнительные деньги на тяжелые танки, которые рассматривались, как единственное средство для того, чтобы хотя бы затормозить армады Драгомирова, буде таковые ринутся завоевывать Европу. А советские МБР, пользующиеся своей уникальностью, гарантировали Америке немало неприятных последствий такого решения.

Если честно, Холлс вообще не понимал, почему Драгомиров до сих пор не атакует. Разглагольствованиям о миролюбии он ни на грош не верил, рассматривая ситуацию с геополитических и стратегических сторон. Единственное, что казалось ему более-менее реалистичной версией, так это страх советского лидера перед неизбежными потерями и желание подготовиться получше. Ведь советская экономика растет быстрее американской – а современные войны это уже не война армий как таковых, а война, в первую очередь, промышленности и науки.

Плюс затеянная генсеком военная реформа. В чем ее смысл и суть, директор ЦРУ не знал. Холлс всем своим существом ощущал, что Советский Союз в целом и Драгомиров в частности готовят какую-то подлянку, но какую именно, понять не мог.

И это пугало больше всего, ибо означало, что у русских есть козырь, о котором ЦРУ не знает ничего.

— Поверю тебе на слово, Райан. Нам срочно нужно хоть что-нибудь.

— Срочности не обещаю, — директор отрицательно мотнул головой. — Но мы Советам устроим такое, что мало не покажется. Торопиться не стоит – только спугнем. А нам этого совсем не надо…

Мгновения прошлого. Вашингтон, декабрь 1941-го года.

— Господин президент, — вошедший в Овальный кабинет генерал Маршалл выглядел не очень. Сводки начавшихся боевых действий с Тихого океана не внушали особенного оптимизма. Перл-Харбор стал исключительно неприятной пилюлей, а ведь были еще и другие поражения.

— Добрый день, Джордж. Собственно, у меня всего один вопрос. Насколько все плохо у русских?

Рузвельт задал этот вопрос неспроста. Немцы были уже не так далеко от Москвы, и если она падет, то ничего хорошего ждать не придется. Американский президент не был уверен в том, что после такого Советы смогут устоять.

Генерал, в свою очередь, вопроса ждал. Главе государства, очевидно, требовалась оценка происходящего со стороны профессионала, и пусть русские и немцы не самые большие любители делиться происходящим на фронтах, многое он сказать мог и из косвенных и открытых данных.

— На самом деле, все довольно неплохо, сэр. Войска СССР перешли в масштабное контрнаступление, и оно, насколько мы можем судить, развивается исключительно успешно.

— Я так понимаю, что они ввели в бой новые силы? — Рузвельт поправил очки и кивнул на карту, лежавшую на его столе.

— Да, сэр. Судя по всему, они перебросили большое количество дивизий из Сибири и ввели их в бой, создав локальный перевес на некоторых участках фронта. Немцы довольно быстро откатываются, пытаясь избежать окружения.

— Из Сибири… Ясно, — глава американского государства тяжело вздохнул. — Япония им больше не угроза, она занялась нами – следовательно, группировку на Дальнем Востоке можно ослабить. Еще какие-то причины таких успехов?

— Наши наблюдатели видели новый русский танк, сэр. И вместе с англичанами признали, что у нас нет ничего подобного, — генерал тяжело вздохнул.

— Это действительно так? Что, даже проектов сравнимых нет? — Рузвельт удивленно поднял брови.

— Да, сэр. У них в ходу три типа – легкий, средний и тяжелый, называемый ими еще "среднетяжелый". Все три хорошо бронированы, подвижны и обладают мощным вооружением. А их тяжелый танк для обычной противотанковой артиллерии практически неуязвим.

— Интересно, — Рузвельт о чем-то задумался. — А авиация? Лучше, чем у нас?

— Нет, сэр. Наши самолеты не хуже. И их больше.

— Это хорошо. Скажи мне такую вещь, Джордж. Как по-твоему, Сталин сможет опрокинуть немцев вообще? Разгромить их так, что Германия рухнет?

— Я не могу отрицать обратного, господин президент. Но должен отметить, что гораздо более вероятным предположением выглядит стабилизация фронта. Через некоторое время наступательный порыв русских выдохнется, и немцы смогут закрепиться и выровнять ситуацию.

— То есть ничего кардинально не изменится, я правильно понимаю, Джордж?

— Да, сэр. Если не считать кардинальным изменением исчезновение угрозы Москве.

— Да, пожалуй, вы правы, Джордж. Тогда давайте перейдем к нашим делам. Что у нас с переброской флота?

Ни президент Рузвельт, ни генерал Маршалл не знали, что немцам удастся поправить ситуацию только у Смоленска. Более того, в самом начале весны они даже перейдут в новое наступление, на Украине. Однако достигнутые в нем успехи будут их последними стратегическими достижениями. Уже летом сорок второго операция, разработанная Триандафилловым и Шапошниковым и блистательно воплощенная Жуковым и Рокоссовским, позволит Красной Армии заманить Вермахт в харьковскую ловушку, после которой начнется ее победоносное шествие на запад. И остановит она его лишь только в самом конце сорок четвертого.

Если бы президент США в тот момент это знал, то его решение о размерах ленд-лиза могло бы стать совсем другим.

Но он этого не знал.

Глава 13

Драгомирову хотелось застонать. Документ, названный "Стратегия развития общественного транспорта в крупных городах СССР" содержал в себе столько различных заумностей, что от них банально хотелось уснуть и не просыпаться. Вопросы там, конечно, поднимались важнейшие, но такими словами… "Трехэтажная латынь", не меньше.

Кое-как продираясь сквозь нагромождения канцеляризмов, Богдан вычленил одну из проблем, называемых в тексте важнейшими.

Надо было сделать выбор между метро и "дешевым метро", называемым также метротрамваем. Последнее гораздо более экономично в сравнении с первым и при этом ничуть не хуже в качестве общественного транспорта. А плюсов – полно. Во-первых, копать гораздо меньше. Во-вторых, можно использовать те же трамваи, что и для обычных городских линий – только вагонов сцеплять не по две штуки, а по четыре-пять, может, даже шесть. И нормально, для подавляющего большинства городов пойдет. Удобство токосъема, опять же – никаких тебе контактных рельсов, старые добрые провода. Что, помимо всего прочего, еще и безопаснее для пассажиров.

Драгомиров склонялся именно к этому варианту. Меньше затрат, меньше проблем, пусть и не так престижно. Ну и фиг с ним, с престижем. Главное – удобно и экономично. И вагонов для нормальной железной дороги больше останется. В смысле, мощностей для их производства…

Собственно, это становилось настоящим фетишем для главы советского государства: универсальные решения, работающие на перспективу – и при этом экономически выгодные. Зачем выдумывать что-то еще, если есть отличный выход, прекрасно подходящий по критерию соотношения затрат к эффективности?

Понятно, почему генсек стал фанатом унификации – это произошло еще на фронте. История была смешной и нелепой до невозможности: совершив вынужденную посадку из-за нехватки топлива на аэродроме соседнего полка, штурмового, с "Илами" на вооружении, молодой пилот-истребитель попросту не смог взлететь! И все почему: пусковые машины для Ил-2 не подходили к "Яку". Запуск двигателя стал целой историей, включавшей в себя поиски врача и добычу у него эфира, дерганье винта полуторкой и прочие приключения.

А таких случаев в армии и на флоте было полно! И это несмотря на то, что движение к унификации началось еще в тридцать девятом, с Кошкинско-Морозовского Т-42, на базе которого создали целую серию самых разных бронемашин – от разноклассовых танков и самоходок до тягачей и ЗСУ. Чего же говорить тогда про гражданские отрасли, если даже по идее строгая военная машина становилась подчас настоящим логистическим адом для снабжающих и планирующих органов?…

Тем не менее, Советский Союз стремительно двигался по шоссе стандартизации и унификации. И пусть на этом пути встречались частые и не всегда преодолимые препятствия, движение вперед СССР не прекращал.

Взять те же автомобили. Драгомиров последовательно добивался использования взаимозаменяемых агрегатов – как для бронетехники в войсках. Это позволяло значительно снижать темпы роста номенклатуры изделий и гораздо более логично подходить к созданию новых образцов, дабы они хоть как-то сочетались с предыдущими. Похожий подход был и для авиапрома – пусть там он ограничивался в основном требованиями к одинаковости или хотя бы похожести кабин летчика на разных машинах, отменяя разносортицу в системах управления.

Иными словами, генеральный секретарь нес в жизнь лозунг "эволюция вместо революции". Впрочем, революционные решения не отменяя.

Вообще, революции в технике нужны не всегда. Зачастую эволюционный путь гораздо выгоднее и дешевле, а бывает, что еще и намного эффективнее. Но иногда революция позволяет совершить буквально скачок, разом догоняя идущего далеко впереди тебя.

Ярким примером может служить история "Дредноута", ставшего настоящим основателем совершенно нового класса кораблей, заслуженно получившего название первого своего представителя. "Дредноут" был британским кораблем, но своим появлением едва не поставил на британском морском могуществе крест. Почему? Ответ прост. Новый тип военного корабля разом обесценивал всех его предков. А количественно англичане в додредноутных кораблях выигрывали у всех. И тут вдруг выяснилось – что не надо строить сотню кораблей, чтобы догнать британцев. Надо обогнать их только лишь в дредноутах – и все.

Именно этот простой факт породил дредноутную гонку начала века, когда этими, надо сказать недешевыми, кораблями обзавелись даже такие страны, как Бразилия и Аргентина… Англия тогда в этой гонке выиграла, но ее преимущество над Германией было уже не столь очевидным, как в случае с додредноутными крейсерами да броненосцами. И, как-никак, Британия на тот момент все еще была могущественнейшим государством планеты.

Но сам факт более-менее честного соревнования это не отменяет. Таким образом, всего один шаг может поставить вас с противником на одну ступеньку – и вы уже будете с ним на равных стартовых позициях, а не догонять его издалека…

— Ладно, — пробурчал генеральный секретарь. — "Метротрамваю" быть.

* * *

— Вы это видели? Нет, вы это видели? — Хрущев сорвался на крик и буквально швырнул газету на стол. — Это невозможно! Отвратительно!

Предлагаемая Драгомировым Конституция вызвала в груди Первого секретаря ЦК настоящую бурю возмущения. В том числе и потому, что хитрый интриган наперед видел, какие трудности создаст даже ее обсуждение.

Идиотом или дураком Никита Сергеевич не был. Интриганом, лизоблюдом, кем угодно – но только не идиотом. Потому что идиоты в окружении Иосифа Виссарионовича надолго не задерживались.

И сейчас он, на словах горячо Драгомирова поддерживающий, а сам потихонечку готовящий самый настоящий заговор с целью захвата власти, видел, какие проблемы начнутся у него и его сторонников, если Конституция будет принята.

С другой стороны, если ее заблокировать, Генеральный Секретарь в точности узнает, где его настоящие враги. И пока что с ним Хрущев сталкиваться лоб в лоб не хотел. Не чувствовал за собою достаточной силы, чтобы рискнуть. А лезть на рожон – увольте. Все прекрасно помнили судьбу Булганина, неосторожно решившего, что после смерти Сталина все можно. С другой стороны, тогда в силе был ныне покойный Берия, но даже и с его смертью Драгомиров вполне контролировал госбезопасность, НКВД и армию.

С армией было даже проще – теперь, после смерти "стального наркома", единственный крупный военачальник, способный поддержать заговорщиков – маршал Жуков – окончательно стал недоступным. А Малиновский, при всех его положительных качествах, надежно блокировался Рокоссовским и Черняховским, верным Драгомирову безоговорочно. Так что даже если наркома и удалось бы перетянуть на сторону "антипартийной группы", как заговорщиков, без всякого сомнения, назовут, если поймают или хотя бы заподозрят, сделать он все равно смог бы немного. Тем более что и воздушно-десантные части, и авиация стояли за Генерального горой. Но с другой стороны, хотя Триандафиллов в Генштабе был на стороне Богдана, вот там-то как раз и можно было половить рыбку в мутной воде сомневающегося и нередко недолюбливающего "выскочку" генералитета.

Но в любом случае, на поддержку военных "группа Хрущева" рассчитывать вот так вот запросто не могла. Генералы из Генштаба, в теории могущие выбрать сторону заговора, были пока призрачным и нестабильным фактором. Никаких гарантий – уж точно. Даже более того, Драгомиров имел, в принципе, реальную возможность призвать армию себе на помощь – и вот это надо было учитывать в полной мере.

На самом деле у партийцев, недовольных политикой нынешнего Генерального Секретаря (являвшейся, по большому счету, прямым продолжением политики Сталина), оставалось только одно поле, где еще хватало шансов на победу. Это поле партийное, партийного съезда.

По существу, всемогущий в условиях СССР съезд, однако, был не столь доступен для контроля. Почему Никита Сергеевич и злился – предлагаемая Драгомировым реформа однозначно вызывала усиление роли райкомов, коих в стране было значительно больше, чем обкомов. А значит, Генеральный Секретарь ЦК КПСС вполне мог рассчитывать на поддержку нижнего партийного звена.

Фактически это исключало из "стопроцентных" вариантов еще и съезд, оставляя Хрущеву возможности лишь для Политбюро, поскольку Меркулова в Президиум Драгомиров все же протащил и имел в нем как минимум три твердых голоса, помимо своего: Молотова, Триандафиллова и, собственно, Меркулова. Плюс Маленков на сторону Хрущева вставать также не торопился, на данный момент придерживаясь нейтралитета и старательно делая вид, что намеки Первого Секретаря не понимает.

Загнанный в положение, по-шахматному говоря, цугцванга, когда любой ход положение только ухудшает, Никита Сергеевич, тем не менее, сдаваться не собирался. А потому решил аккуратно прозондировать почву в Политбюро и в среде начальников областных и республиканских комитетов партии.

И если первое внушало не очень-то и много надежд, то последнее имело неплохие шансы на успех.

Кого Генеральный двинет на повышение в окружкомы, можно было только догадываться, а потому боящиеся за свои пригретые места номенклатурные боссы осторожные намеки подхватывать будут на лету. Никита Сергеевич, конечно, страховаться собирался максимально, но нет-нет, да и проскакивала у него мысль, что могут "товарищи на местах" ведь и сдать. А это – его последняя битва. И если он проиграет, других шансов уже не будет. В лучшем случае – выпрут из партии и со всех постов. В худшем – пуля в затылок. Но другого выхода все равно не осталось. Больше поддержки найти было негде.

Поэтому-то "группе Хрущева" требовался план. Причем, желательно, еще вчера. И последние поправки к Конституции, полученные Первым Секретарем только сейчас, не могли его не раздражать.

— Товарищи, надо чего-то придумывать уже, — Никита Сергеевич нахмурил брови. — И желательно побыстрее.

Шверник и Микоян промолчали, что окончательно вывело хозяина подмосковной дачи, становящейся настоящей базой заговора, из себя.

— Анастас! Коля! Ну, может, хватит уже? Делать надо дело, а у нас даже идей нет! Что за… — договорить глава заговорщиков не успел.

— А чего тут придумаешь, — буквально на днях переставший быть председателем Президиума Верховного Совета СССР Шверник, столь невежливо перебивший "старшего товарища", выглядел угрюмо, а сложившиеся под глазами тени намекали, что нормального сна он не видел уже несколько дней. — Видел, как он меня ловко заменил? Даже не запнулся, пока замом делал, на себя менял. И Пономаренко рядышком. Думаю, недолго мне в Президиуме осталось. И что прикажешь делать? Против этой его затеи выступить? Открыто? Сам же понимаешь, чего тогда случится. Нас съезд размажет, даже не заметив.

— Ну, пожалуй, насчет "не заметив" я не соглашусь, — Микоян отрицательно покачал головой. — Но с "размажет"… Тут вопрос бесспорный. Нам даже товарищи из областей не помогут.

Солнце, в этот момент спрятавшееся за тучку, словно согласилось с мнением заслуженного товарища. Хрущев обхватил голову руками и мрачно уставился на белую поверхность накрахмаленной до невозможности скатерти.

— Может, все же рискнуть? — Шверник пожал плечами и откинулся на спинку стула. — Или еще вариант: банально не рисковать вообще. Оставить все как есть. На пенсию выйти и спокойно себе дожить свой век. Мемуары, вон, написать. Назвать пафосно: "Фронтовые годы" там, или наоборот – "После войны". Партию похвалить посильнее, товарища Сталина, Берию, да и нашего дорого Генерального Секретаря тоже. И не мучиться. Коли уйдем, трогать не будут, тут я насчет Драгомирова уверен. Тем более что и не знает он пока про все эти наши шашни. Подозревает разве только.

— Думаешь, отпустит? — Микоян с сомнением посмотрел на коллегу и товарища.

— Да наверняка, — Шверник пожал плечами. — На кой фиг нас ему судить тогда? Он и подозрения даже отбросит. Ибо станем мы безопасны, аки какие-нибудь там мирные цветочки.

Над столом вновь повисло молчание. Молчание тяжелое, мрачное и очень, очень неуютное. Хрущев буквально чувствовал, как где-то в глубине начинает подниматься волна отчаяния, когда ты видишь, что вот она, опасность, надо ее обойти – а сделать ничегошеньки не можешь. И эта беспомощность, страх провала, какой-то подспудный ужас – все это вместе вдруг так напомнило ему времена Сталина, что глава заговора буквально взбесился.

Вспыхнувшее где-то в подкорке воспоминание о том самом дне, когда он бежал из Харькова от приближающихся немцев и должен был придумать хоть что-то – что угодно! — чтобы оправдаться перед Самим за бездарно сданный врагу город, снесло плотину самоконтроля и вызвало в Хрущеве настоящее состояние бешенства, чистой, первозданной ярости, как у каких-нибудь берсеркеров.

И, как и тогда, решение пришло неожиданно.

— НЕТ! — врезавший по столу Хрущев буквально рявкнул. — Мы не сдадимся! Ясно вам? Не сдадимся!!!

На Микояна, впрочем, вся эта экспрессия не произвела ни малейшего впечатления. Он только поднял голову и спросил:

— Делать-то что будем?

— Так, — Никита Сергеевич кое-как взял себя в руки. — Первым делом – главы обкомов. И республиканские комитеты тоже. Сначала заручимся их поддержкой.

— И что это нам даст? — уныло поинтересовался Шверник.

— Само по себе – ничего. Но! Попробуем оттянуть начало съезда.

— Время вообще-то на этого работает, — бывший председатель Президиума не хотел фамилию Драгомирова даже произносить.

— Это пока. А мы попробуем через местных товарищей на глав райкомов подействовать. Есть же у них там свои, верные и надежные кадры? Не может не быть, — с каждым словом Никита Сергеевич все яснее видел блуждающий где-то в тумане план.

— И-и-и?… — Микоян пристально уставился на коллегу.

— И перетянем на свою сторону еще и некоторое количество райкомов. Делегатов на съезд все равно через меня утверждать будут… А уж я постараюсь отобрать правильных людей.

— Хм-м-м, — Микоян, человек во внутрипартийных интригах понимающий едва ли не больше всех в стране, глубоко задумался, явно что-то прикидывая.

— А знаешь, Никита… Может ведь и получиться. А на съезде уже не одни будем. И глядишь, даже и не в меньшинстве. Надо, конечно, подумать еще, посчитать, посмотреть, что к чему, но пощупать обкомы можно будет.

— Только надо бы еще и Политбюро уравновесить. И президиум хоть частично на себя перемкнуть, — Шверник задумчиво почесал затылок.

— Провал нам нужен, — Хрущев, увидевший надежду, стремился план проработать до максимума возможного, ибо дамоклов меч советского правосудия мотивировал неплохо. — Как и хотели. С Ираном. А то из-за французиков больно успешным выскочка выглядит. Надо ложку дегтя в бочку добавить.

— Уж лучше половник, — неуклюже пошутил Шверник.

— Думать давайте. Какую гадость еще к нему привязать? И как?

— Может, попробовать затянуть обсуждение Конституции в Верховном Совете? — подал идею Микоян. — Сами знаете, пока проект не утвердим, референдума не будет. А не будет референдума – не будет и утверждения народом. Проблема исчезнет. Без нее вся эта его задумка с окружкомами через съезд не пройдет.

— Попробуем, только аккуратно, дабы не переусердствовать. Как метод потянуть время пойдет, — закивал Хрущев. — Еще что-нибудь?

Новых идей не последовало.

— Ладно, первые наброски у нас есть. Значит, так. Коля, поработаешь с Советом. Я пока начну потихонечку товарищей на местах подбирать. Ну а тебе, Анастас – самое сложное, Иран. Сам понимаешь, без него шансов гораздо меньше, — Никита Сергеевич с легкостью поделил фронт работ. Возражений, впрочем, не последовало.

* * *

Нефедов с нежностью перебирал пальцами детали разобранного пистолета Стечкина, ставшего последнее время практически частью руки. Тяжелый, крепкий пистолет. И довольно-таки красивый. Была в нем мрачноватая элегантность холодной беспощадной смерти.

Сам по себе майор тоже выглядел неплохо. Хоть и относительно невысокого роста, он обладал мощью вошедшего в силу медведя. Широкая грудная клетка, квадратные плечи, длинные руки. Кожа Андрея была смугловатой – подарок от смешения всех возможных кровей, как и у множества граждан страны Советов. Здесь присутствовала и татарская кровь, и славянская, и что-то от народов Сибири и Кавказа. Черные вьющиеся волосы оставались коротко подстрижены – рациональность, не более того.

— Садись, друг, — негромко произнес Андрей вошедшему в комнату забытой на окраине Бендер-Аббаса развалюхи. — Я рад, что Аллах позволил тебе прибыть вовремя.

Молодой перс, как ему и сказали, осторожно присел на грубый табурет, стоявший рядом с дверью. После чего выпрямил спину и сложил руки на коленях, на какую-то долю секунды оказавшись донельзя похожим на радивого студента, слушающего лекцию.

Его звали Фарид. И в прошедшей гражданской войне он потерял семью. Отца, мать, двух братьев и сестру. И сейчас все, что ему было нужно – это месть. Месть, осуществить которую могли помочь русские.

К русским Фарид относился хорошо. По многим причинам. Одной из них было воспоминание про немолодого русского солдата, подкармливавшего его и его друзей в годы Большой войны, когда Иран был занят советскими и английскими войсками.

Другой причиной стало обучение. Советские люди научили его обращаться с оружием. Научили правильно двигаться и правильно думать. Научили его, как отомстить. И за это он был им очень благодарен.

Сидящего перед ним воина, с прикрытыми глазами перебирающего детали разобранного пистолета, Фарид побаивался. Потому что один из членов его, Фарида, тройки, немолодой уже курд как-то негромко посоветовал слушать внимательно и смотреть во все глаза. И то, как он это сказал, заставило молодого еще парня не отводить от "большого русского" взгляда.

Нефедов тем временем молчал. Он ждал прибытия еще двоих членов ячейки, напряженно раздумывая.

Первая настоящая операция на территории Южного Ирана. Первый серьезный укол по узурпаторам, не желающим отдать народу право на распоряжение собственной землей.

Планов Москвы, всей картины в целом, Андрей не знал. Лишь некоторые наметки плюс то, что подсказывали ему собственные аналитические способности и опыт. Очевидным для майора было только, что в деле каким-то образом замешаны курды.

Впрочем, приказ не требовал невыполнимого – речь шла о наказании, сиречь убийстве, генерала Теймура Бахтияра. Человек, ответственный за многочисленные преступления против курдов и неоднократные покушения на шаха, должен был умереть. И то, что его голову потребовали именно представители курдского населения, а не шах, Андрею виделось абсолютно ясным. Курды хотели гарантий перед переговорами. И одной из таких станет голова ненавидимого ими основателя САВАК.

Операция была сложна – генерала хорошо охраняли, в том числе и обученные американскими специалистами телохранители. На людях он практически не появлялся, по сомнительным местам не ходил… Вот только такие мелочи не могли служить оправданием для представителя Специального Управления "А" НКГБ СССР.

Подойти к вопросу устранения "цели" Нефедов решил аккуратно и последовательно.

Единственными местами, где генерал бывал регулярно, оставались штаб-квартира САВАК и его дом. Дом можно было исключать сразу – он находился в правительственном квартале, и подобраться к нему возможным не представлялось. Много охраны, американское посольство – традиционно для "горячих" стран охраняющееся чуть более чем хорошо…

А вот штаб южно-иранской службы безопасности располагался в отдельном здании, стоявшем на площади Свободы, появившейся после гражданской войны. Мрачная громада на полпути между портом и аэропортом напоминала всем жителям столицы Южно-Иранской Демократической Республики о том, какая организация является в стране главной.

Но легкой прогулкой данный вариант тоже не являлся. Бахтияр всегда перемещался в кортеже, в разных машинах, активно использовал двойников. Само по себе здание при этом оставалось настоящей крепостью. Будучи спроектированным фирмой из США, оно было готово отразить штурм целой армии или, как минимум, взять за свое падение обильную дань кровью, словно какие-нибудь там Рейхсканцелярия или Рейхстаг…

Одной из особенностей здания был подземный гараж. Именно там всегда останавливался кортеж генерала, не желающего стать жертвой снайпера. Кроме того, это же не позволяло определить, находится ли глава САВАК в здании вообще – кортеж частенько ездил и без него.

Тем не менее, только штаб-квартира и ее окрестности являлись константой. Дом генерала, как уже говорилось, оставался крепостью в крепости, а потому именно площадь Свободы должна быть орошена его кровью.

Нефедов вспомнил фотографии. Зрелище не для слабонервных. Он-то, конечно, своего насмотрелся еще на фронте. Немцы палачами были знатными, творившими такие зверства, что стыла кровь при одном их упоминании знающему человеку. Не удивительно, что Драгомиров их так ненавидел…

Майор улыбнулся уголком рта, вспомнив свою первую встречу с нынешним Генеральным Секретарем. Это было в сорок третьем, на фронте. Летчик-герой тем вечером слишком устал, чтобы обращать внимание на неприметных людей, грузящихся в транспортник. А капитан – тогда еще капитан – отошел от самолета буквально на пять минут – и едва ли не нос к носу столкнулся с засыпающей на ходу легендой. Драгомиров тогда буркнул что-то вроде "извините" и ушагал к казарме. Да и Андрей после о встрече особо не вспоминал – в немецком тылу были вещи и поважнее…

Как бы то ни было, иранская гражданская война "Север против Юга" оказалась богата на жестокость. Да и при подавлении восстаний и мятежей на южных территориях САВАК действовала не самым гуманным образом.

Тем временем в комнате появилось еще два человека. Тройка Фарида была в сборе.

— Ну что же, братья, пришло время для удара. И, Аллах свидетель, мы его нанесем.

* * *

Мгновения прошлого. Москва, декабрь 1945-го года.

Вторая Мировая война осталась позади. Вот уже больше года прошло с момента капитуляции Германии. Полгода, как сдалась Японская Империя. Но эта страшная, не видевшая в человеческой истории даже и малейшей аналогии бойня была лишь первым таймом схватки за господство над миром. Схватки, участвовать в которой Советский Союз начал слишком рано. Не по своей воле – но все же.

"Полуфинал" остался позади. Пришло время финального матча. И здесь пощады уже не будет. Победитель получает все, проигравший – все теряет. "Горе побежденным" – древние римляне знали, о чем говорили.

Советский Союз, оккупировавший Иран вместе с британцами, уходить из своей части не собирался. Слишком уж подозрительную возню устроили там, на юге, извечные враги России. СССР был нужен буфер, было нужно предполье – и вождь сдавать его вот так просто не собирался.

В Европе задача построения пояса "дружественных государств" фактически уже решилась. Германия практически полностью под контролем СССР. Союзникам досталась только Бавария – тоже, без всякого сомнения, немало, но не идет ни в какое сравнение с остальной территорией. Конечно, из-за этого пришлось уйти со своей части Японских островов – лишь Северный Хоккайдо удалось оставить за собой. Но – договор есть договор. США получает практически всю Японию, СССР – почти всю Германию. Честная сделка.

Так что и в Азии все относительно неплохо. Корею тоже удалось поставить под свой контроль – пусть пока не полностью, из-за отвратительнейшего поступка американцев, высадивших свои войска на южной части полуострова в самом конце июня уходящего уже года… Безумие, если подумать – но безумие хорошо продуманное и подготовленное.

В Китае все еще бушевала гражданская война, но стороны уже готовы были сесть за стол переговоров. А вот Маньчжурия в братоубийственной войне не участвовала, оставаясь суверенным просоветским государством. И вместе со значительно увеличившей свою территорию Монголией укрепляла восточные границы СССР неимоверно, отдаляя опасность от сибирских городов с новыми заводами.

А значит, последним местом, где ситуация все еще не определилась, оставался Иран. Южное подбрюшье Советского государства.

И американцы, и англичане, и их марионетки требовали вывести войска. Пока еще мягко, но тон с каждым днем становился все жестче, а призывы звучали все воинственнее. Иностранные газеты захлебывались желчью в своих статейках по поводу государства рабочих и крестьян, а западные политики стремились набрать как можно больше очков на обвинении СССР во всех смертных грехах. Словно и не было многих лет фронтового, скрепленного кровью союза против Гитлера и его шавок…

Что ж, такой исход не казался чем-то из ряда вон выходящим. Еще Даннинг писал про "любое преступление капитала за триста процентов прибыли". А сейчас на кону стояло мировое господство. Что здесь могли значить слова о союзе и дружбе, что здесь могла значить совместно пролитая кровь, совместная, общая Победа над нацистским чудовищем?…

Поэтому выхода у товарища Сталина не оставалось. Иран должен был стать советским – и никак по-другому.

Впрочем, шах уже согласился на все поставленные ему условия. А его армия обучалась под руководством командиров, прошедших ад Великой Отечественной и бравших Кенигсберг, Варшаву, Вену, Берлин… И оружие, которое по-хорошему следовало бы списать или, как минимум, положить на склады, широкой рекой потекло в части Иранской Национальной Армии – той самой, что создавалась Советским Союзом для Иранской Народной Республики.

Тоже, кстати, та еще ирония – в советизируемой стране, называемой республикой, существовала монархия, на троне восседал шах. И здесь, в Кремле, были с этим согласны…

А молодые персы учились обращаться с заслуженным пистолетом-пулеметом Шпагина, пистолетом-пулеметом Судаева, трехлинейными карабинами и пулеметами Дегтярева, разъезжали на "пятидесятках" и на "сорок вторых", покоряли небеса на третьих "МиГах" и "Яках".

На Юге, впрочем, англичане и американцы не отставали. Вождь, сейчас задумчиво глядевший в окно, на падающий огромными хлопьями снег, прекрасно знал, что и "народное правительство" уже ими создано, и в процессе формирование своей, "южной" армии, и даже идеологическая работа среди населения проводится…

Война была неизбежна, и самый главный вопрос состоял в следующем: перехлестнет ли она за границы Персии или останется внутри? Перерастет ли в следующий этап мировой войны?

Этого не хотелось, совсем. Страна только-только начала отходить от разрухи. Шутка ли, Белоруссия и Украина разрушены чуть менее чем полностью, РСФСР тоже досталось – миллионы людей погибли, сотни городов и сел сожжены… Восстановление займет как минимум несколько лет. И большая война Советскому Союзу сейчас не нужна. Но вот оставят ли ему выбор?

Радует только одно – американцы и англичане пока не собираются атаковать СССР напрямую. Попытаются использовать своих марионеток. А значит, тоже не стремятся к очередному витку бойни.

Что ж, выбор сделан. Из Ирана Союз не уйдет.

— Товарищ Молотов, — вождь повернулся к напряженно ожидающим его решения людям. Тем, кто еще совсем недавно был основой Государственного Комитета Обороны. — Передайте нашим иранским друзьям, что мы согласны поставить им еще сто сорок самолетов, сто десять полковых орудий, триста двадцать ротных минометов и двадцать тысяч винтовок. Как они и просили.

Завязка нового акта мировой драмы состоялась.

Глава 14

Их было двенадцать. Двенадцать человек, имеющих более чем веские причины для мести. Курды, персы, арабы и даже азербайджанец. И во главе них – русский командир. Офицер, который поведет их на смерть.

Нет, шансы выбраться всегда остаются. Но в этот раз они выглядели особенно плохо. Потому, что с недавних пор в составе кортежа шефа САВАК появился грузовик с солдатами. Еще восемь бойцов с автоматическим оружием. Учитывая, что и без того в кортеже было три машины – пусть и легковые, но по три-то охранника в них сидело (два – в машине самого генерала), включая водителей – и американский бронетранспортер, атака на маршруте казалась самоубийством. Но даже и это не являлось основной проблемой. Самым главным и, пожалуй, что и неразрешимым вопросом был другой: как узнать, едет ли Бахтияр в машине?

Единственным вариантом в таком случае оставалась атака генерала на пути из штаба САВАК, с площади Свободы до дома, поскольку в обители "объекта" агентов у Нефедова не было, в отличие от здания южно-иранской службы безопасности…

Впрочем, шансы на успех у диверсионной группы имелись, и довольно неплохие.

Вооружены бойцы были до зубов: несколько ППШ, два пулемета Дегтярева и даже противотанковое ружье Симонова, находившееся в распоряжении самого Андрея. Плюс американская базука, прямиком с армейских складов – в конце концов, солдаты и офицеры в охране тоже хотели хорошо и сытно кушать…

План был прост до безобразия – человек Нефедова в САВАК звонком в неприметную лавку кодовой фразой подтверждал наличие в кортеже генерала, после чего Андрей занимал позицию с ПТРС.

Дальше все элементарно: расстрел головного бронетранспортера из ружья, из базуки – замыкающего грузовика с солдатами, а пулеметы и автоматы высаживают все, что у них есть, по легковушкам. Затем в дело идут гранаты и дымовые шашки, а уже за ними – отход.

Но это только на словах выглядело легко. На деле в план могли вмешаться любые факторы. Кроме того, полиция и войска спать не будут, а вполне себе попытаются помешать скрыться нападающим.

Поэтому особняком стоял вопрос выбора места атаки на генеральский конвой.

Как ни странно, с этим Нефедов определился быстро. На стадионе, построенном вскоре после войны на другой стороне делившей город надвое реки, должно было состояться мероприятие, которое Бахтияр пропустить не мог никоим образом. И состояться оно должно было вечером того же дня, что и встреча генерала со специальным американским посланником. А это означало, что днем глава САВАК будет в своей штаб-квартире. Имея столь удачные базовые условия, выбрать место для атаки было попроще – ехать на стадион кортеж мог только через Южный мост. Что оставляло не так уж и много вариантов.

Действовать Андрей решил у самого въезда на мост, дополнив план использованием грузовичка "Додж", из тех, что массово поставлялись американцами в свою часть Ирана. Он должен был перегородить одну из полос, не оставляя генералу шансов для побега. На всякий случай, однако, майор его заминировал, использовав приличную часть имеющейся у него в распоряжении взрывчатки и превратив бензобак машины в бомбу.

Дни мелькали слово в кино. Рассвет сменялся закатом, а дата акции приближалась гораздо быстрее, чем этого хотелось советскому диверсанту. Однако он успел все подготовить. И теперь смотрел на лица тех, кто пойдет с ним в этот бой. Бой ради них самих. Ради их страны в первую очередь. Иногда Андрею приходило в голову, что это не его война. Впрочем, такие мысли он старался прогонять сразу.

"Это моя Испания", — часто говорил себе Нефедов. Если бы Франко не победил, то, может быть, и не было бы никакой войны, или она шла бы совсем по-другому… Вряд ли, конечно, но кто знает…

А теперь перед ним стояли двенадцать человек и смотрели на своего командира с надеждой. Надеждой на то, что именно сегодня он скажет им, что время пришло. Лица были скрыты, поскольку в лицо они должны были знать лишь партнеров по своей тройке и самого Нефедова. Поэтому их эмоции, их надежду, их решимость майор читал в глазах.

Тройка Фарида. Все трое – мстят за свои семьи.

Тройка Миро – тридцатитрехлетнего невысокого курда. Все трое – братья, похожие как близнецы. Друг друга не бросят и не предадут. Курдские националисты, сотрудничающие с СССР в надежде на обещанную их народу землю.

Тройка Салмаса – еще одного курда, имеющего, однако, в своей ячейке интернационал из азербайджанца и араба. Идейные коммунисты.

И последняя тройка – тройка Бахмана. Толстяка-перса, обладающего неимоверной физической силой и звериной жестокостью. Он и его коллеги – бывшие служащие армии шаха. Мстили за потерянных на войне друзей. Самая возрастная команда – но и самая опытная. Они воевали еще в сорок шестом, с самого начала гражданской. Именно Бахман получит базуку – другим ее доверить Нефедов не мог. Боялся, что промажут. А вот опытный перс, жегший танки американцев в настоящем аду, с заданием справиться мог вполне.

— Время пришло. Завтра мы покараем преступника. Одного из тех, что терзают эту землю. Завтра мы покараем генерала Теймура Бахтияра, — сказал Андрей и увидел радостно вспыхнувшие глаза своего отряда.

До нынешнего момента они не знали, на кого идет охота. Для безопасности, понятное дело. Но теперь смысла что-то скрывать майор не видел.

— Работаем следующим образом. Фарид оставит рядом с полосой въезда на мост грузовик и уйдет на позицию. Сделать это надо после полудня. Далее, ждем генерала. Незадолго до въезда на мост я остановлю кортеж с помощью противотанкового ружья. В этот момент Бахман выстрелит по грузовику с солдатами охраны из базуки. Помни, шанс будет только один, поэтому не промахнись.

После этого все открывают огонь по автомобилям кортежа. Я буду поддерживать вас из-за моста снайперским огнем. Долго не возимся – расстреляли барабаны или диск, бросили гранаты, за ними – дымовые шашки. И отход. Контроль – Салмас, по возможности. Сейчас распределим позиции и маршруты отхода. Сначала Фарид.

Юный перс шагнул вперед.

Над Бендер-Аббассом сгущались сумерки. Клонящееся к горизонту солнце последний раз смотрело на мирную жизнь южно-иранской столицы.

* * *

Генерал Бахтияр с самого утра чувствовал себя неважно. Отвратительное настроение дополнялось головной болью, не унявшейся даже после нескольких чашек кофе. Обычно это помогало, но сегодня проверенный способ не сработал.

Встреча с американцем еще и разозлила. Янки вообще не особо стеснялись в средствах и выражениях, но нынешний их представитель умудрился выделиться даже на этом фоне, потребовав "прислушиваться к рекомендациям посла Диксона внимательнее". Что они вообще о себе возомнили?! Они что, думают, будто генералу некуда деться?! Да ничего подобного! Стоит ему только намекнуть русским, что он готов сдать им систему обороны Южного Ирана за гарантии жизни – и его примут с распростертыми объятиями!

"Они-то примут. А курды – нет. Не простят мне карателей в сорок девятом… Будут охотиться по всей стране, — отрезвляющее соображение мысли о предательстве американцев, однако, не остановило. — Хотя, конечно, можно вообще куда-нибудь в Европу сбежать. Думаю, это тоже вполне возможно оговорить…"

Впрочем, дальше таких вот крамольных мыслей генерал себе идти пока что не позволял. Американцы не требовали чего-то невыполнимого, взамен оказывая более чем серьезную поддержку, поэтому менять хозяина прямо сейчас казалось однозначной глупостью. Пусть янки и раздражали своей наглостью и бесцеремонностью.

— Что у меня еще сегодня? — уже спустившись на автостоянку, поинтересовался Бахтияр у адъютанта.

— Выступление президента на стадионе Пророка, господин генерал, — помощник не думал и секунды.

— Ах да… — идея отправить на это скучное сборище своего двойника с сожалением была главой САВАК отвергнута. Больно много там ожидалось важных и нужных людей. Еще начнут между собой договариваться. Нельзя не ехать. Но это мерзкое предчувствие, надо же с ним что-то делать…

— Скажешь Али, чтобы со своими людьми присоединился к конвою по пути, — решившись, Бахтияр отправил помощника ругаться по рации с командиром специального патруля, вообще-то положенного президенту… Но тот не станет возражать. А генералу просто необходима страховка.

— Господин, — один из охранников учтиво приоткрыл дверь машины. Черный "Линкольн", даже в полумраке подземного гаража выглядящий по-королевски, гостеприимно принял Бахтияра внутрь. Удобно устроившись на обитом настоящей крокодиловой кожей сиденье, генерал коротко приказал ехать на стадион.

Тяжелые стальные створки ворот разошлись в стороны, выпуская кортеж на солнечный свет. Взревевшая двигателями колонна неспешно начала движение через город.

* * *

Эту квартиру Нефедов снял давно, больше двух месяцев назад. Тогда он и подумать не мог, что использует ее для нападения на одно из самых влиятельнейших лиц Южного Ирана. Первоначально это место понравилось ему совсем по другим причинам – с пятого этажа стоявшего на небольшой возвышенности дома было исключительно удобно наблюдать за противоположным берегом реки и за движением через Южный мост. Учитывая, что он являлся чуть ли не единственной дорогой, связывающей две части столицы, казалось абсолютной глупостью пренебрегать подобным преимуществом. Но теперь наблюдательный пункт превратился в лежку снайпера – если, конечно, человека с противотанковым ружьем можно так назвать. По крайней мере, подготовился майор знатно.

Стрелять он собирался из глубины комнаты, во избежание преждевременного обнаружения. Для удобства соорудил себе целый помост, на котором намеревался установить ПТРС и улечься сам. Подготовил несколько пачек^20 – пусть и не собирался использовать их все, но кто знает, как все сложится… Рядом на столе, только руку протянуть, лежала винтовка – американская М14 в снайперском исполнении. Тоже подарок "своего" человека с армейских складов. Завершал картину подготовленного к бою арсенала пистолет Стечкина, удобно пристроенный в самодельной кобуре.

Оставалось только ждать. Окна выходили на восток и позволяли просматривать ведущую к мосту дорогу на несколько километров. Движения было немного, поэтому Нефедов спокойно сидел на полу, облокотившись на светлую отштукатуренную стену, изредка оглядывая лишенную почти всей мебели комнату.

Без пятнадцати шесть Фарид припарковал "Додж" и, никуда не спеша, удалился. Андрею, наблюдавшему эту сцену в прицел американской винтовки, хотелось похлопать в ладоши – столь невозмутимым и спокойным оставалось лицо юноши. Учитывая, каким количеством взрывчатки и бензина загрузили грузовик, выдержке парня оставалось только завидовать.

В пять минут седьмого свою позицию занял Бахман – майор видел его мотоцикл, припаркованный у одного из домов. Остальные находились на местах с самого утра, как и сам Нефедов.

А в двадцать восемь минут седьмого вдали показался кортеж генерала. Андрей встал, потянулся плавным и тягучим движением и подошел к окну. Сдвинул, а затем убрал шторы, зная, что за ним наблюдает Миро.

И верно – тот понял сигнал и, поднявшись со скамейки, направился в дом, подав тем самым знак остальным. Дело оставалось за малым.

* * *

Бронетранспортер уже подъезжал к мосту, когда управляющий им водитель снизил скорость. Припаркованный рядом с въездом грузовичок почему-то внушал подозрения. Иррациональное чувство, интуиция, какое-то подсознательное ощущение опасности буквально кричали о том, что что-то не в порядке.

— Что такое? — командир, сидевший чуть позади, проорал вопрос со злейшим выражением лица. Его тоже можно было понять – генерал терпеть не мог задержек, а гуманностью его методы улучшения дисциплины не отличались.

— Подозрительный грузовик и… — водитель попытался объяснить свою точку зрения. Сделать это, однако, он не успел.

Нефедов взялся за ружье, тщательно прицелился в "Додж" и, обеспокоенный торможением бэтээра, начал обратный отсчет.

— Пять, четыре, три, два, один… — проговорив положенные секунды, он плавно выжал спусковой крючок, выстрелив по машине-ловушке.

ПТРС дернулся, посылая бронебойно-зажигательную пулю в огромную бомбу на колёсах, стоящую рядом с замершим бронетранспортером. Еще одна, вторая… Четвертая не потребовалась – "Додж", и без того продержавшийся на два выстрела дольше, чем требовалось, рванул с такой силой, что даже здесь, на пятом этаже дома, стоявшего от места взрыва более чем в двух сотнях метров, вылетели стекла.

БТР взрывная волна перевернула на бок, отшвырнув в кювет. Какой-либо угрозы он представлять собою не мог никак, уже занимаясь грязным, чадящим огнем. Из него не вылез никто.

Тряхнув головой, майор продолжил стрелять, расчетливо перенеся огонь на лимузины кортежа. Один из них, впрочем, тоже никуда уехать не мог, пострадав от взрыва ненамного меньше американского броневика.

Наконец, когда у Нефедова остался в магазине последний уже патрон, взорвался замыкающий колонну грузовик – Бахман не подвел, всадив реактивный снаряд точно в цель. А еще несколько секунд спустя, по запертым на улице машинам ударил шквал огня из десятка автоматов и пулеметов, в воздух полетели гранаты и "зажигалки".

На такой дистанции шансов выжить не было ни у кого – в течение минуты по кортежу выпустили около тысячи пуль, не оставляя шансов даже на подобие сопротивления. Единственного выжившего солдата из грузовика последним патроном из ружья добил сам майор. Пуля, предназначенная для борьбы с легкими танками и бронетехникой, беднягу просто разорвала, отшвырнув в сторону от возвышающейся на тротуаре бетонной тумбы.

И вот тут все резко пошло не по плану – из-за перекрестка, находящегося метрах в двухстах позади атакованного кортежа, вылетел самый настоящий танк.

Андрей понятия не имел – да и не мог иметь – о приказе шефа САВАК, отданном буквально в последнюю минуту. И о том, что предназначенный для президента патруль из легкого американского "Бульдога"[21] и двух бронеавтомобилей, занят номинальным главой южно-иранского государства не будет.

Увидеть их заранее майор тоже оказался не способен, поскольку отряд полковника Али приближался по параллельной реке улице, скрытой от глаз наблюдателя плотной застройкой. А потому появление на поле боя бронетехники в таких количествах привело к коренному изменению обстановки.

Об отходе Нефедову на некоторое время пришлось забыть – нужно было прикрыть ребят, не имевших фактически ничего для противостояния такой огневой мощи. ПТРС опять нашлась работа.

Четкими движениями зарядив магазин ружья, Андрей попытался выцелить маневрирующий танк. Не самая простая задача, учитывая количество дыма от горящих автомобилей.

Тем не менее, первый выстрел майор сделал точно. Но на движениях танка это, однако, никак не сказалось. То ли пуля срикошетила, то ли не повредила ничего важного…

Где-то вдали уже ревели сирены полиции, ситуация буквально вопила о том, что пришло время отхода, а Нефедов все стрелял, понимая, что еще чуть-чуть, и всякие пути побега перекроют. Последние пять выстрелов он равномерно распределил по автомобилям кортежа. Контроль оказался невозможным, приходилось импровизировать на ходу.

Стрельба уже закончилась – его бойцы все еще пытались действовать по плану, исключая, конечно, контроль, в данной ситуации ставший просто невозможным. В ход пошли дымовые шашки и "коктейли Молотова" – улицу окончательно затянуло дымом, и рассмотреть там хоть что-нибудь возможным не представлялось.

С сожалением бросив взгляд на ПТРС, Андрей опрокинул пару канистр с бензином стоявших до этого в коридоре на пол, а содержимое еще одной вылил на помост и столь славно послуживший ему инструмент. После чего чиркнул зажигалкой и проследил, чтобы язычок огня побежал в сторону обоев. Убрал в чехол снайперскую винтовку, спрятал кобуру со "Стечкиным" под одежду и направился к выходу.

Уже у двери, оглянувшись, майор с удовлетворением отметил, что огонь времени не терял, за минуту набрав более чем приличную силу. Швырнул заранее приготовленный "коктейль Молотова" на стену маленькой прихожей и стремительно покинул помещение. На лестницах уже толпились люди, пытающиеся понять, что происходит. Все же стрельба в доме из фактически маленькой пушки – не самое тихое занятие. Плюс взорвавшаяся полуторатонная бомба…

Не торопясь спустившись на пару этажей ниже, Нефедов огляделся и, поняв, что на него внимания пока что не обращают, продолжил путь к выходу из здания. Уже на первом этаже его настиг истошный женский вопль, на фарси:

— Пожар! Пожар! — после которого он кинулся вниз, изображая испуганного человека. Дым, пробивающийся на лестничную клетку, добавил паники, немало помогая смешиваться с толпой.

Выскочив во двор, Андрей быстрым шагом переместился через дорогу, к соседнему дому, где уселся на спрятанный в кустах мопед. Бросив взгляд на возбужденных людей, высыпающих из дверей "наблюдательного пункта", он покинул эту часть города, процентов на девяносто уверенный, что операция закончилась успехом.

Это был первый крупный провал в карьере Нефедова.

* * *

Выжить генерал Бахтияр не мог. Никак. Не имел шансов – один на десять миллионов не в счет. И пусть, когда атака началась, его лимузин ехал последним и оказался прикрыт от "Доджа" дистанцией и машинами, ему, как наименее пострадавшему от взрыва, досталось больше всего внимания от диверсантов.

Три патрона от Нефедова, несколько сотен выстрелов из ППШ и пулемета, несколько рядом взорвавшихся гранат и лопнувших бутылок с зажигательной смесью – это должно было гарантировать смерть главы САВАК. Должно. Но не гарантировало.

Нет, невредимым он не остался. И пуль ему досталось штук десять, и осколков, и пламени. Порезанный, подстреленный, обожженный, он истекал кровью, когда его вытаскивали из машины.

Но ненавидимой всем населением Северного Ирана и доброй половиной Южного фигуре, видимо, рано было умирать. Небеса то ли давали ему еще один шанс, то ли решили, что попадать на тот свет еще пока не время, или, быть может, он этой чести не заслужил – но пускать к себе отказались наотрез.

Иначе сложно объяснить такое количество совпадений, спасших Бахтияру жизнь. Начиная от дурного предчувствия, мучившего генерала все утро, и заканчивая оказавшейся в распоряжении правительственных медиков делегации американских врачей, прибывших в страну-союзника обмениваться опытом. При этом в составе этой миссии оказался врач не просто с опытом, но с опытом колоссальным – пожилой уже доктор начинал свою практику еще на фронтах Первой Мировой войны, побывал и на Второй. Пожалуй, он был одним из немногих в мире людей, способных спасти Бахтияра от смерти.

В любом случае, шеф южно-иранской службы безопасности выжил. И хотя он находился в тяжелом состоянии, факт оставался фактом.

Повторять покушение не следовало даже и пытаться. Генерал находился в клинике правительственного квартала, приблизиться к которой даже и на полкилометра оставалось в эти дни задачей абсолютно невозможной. Целая армия охраны – причем из фанатичной гвардии, проникнуть в которую ни ГРУ, ни НКГБ пока еще не удалось. Блокпосты, патрули, бронетехника, собаки… "Жертва коммунистической тирании" оказался слишком нужен как южно-иранскому правительству, так и их покровителям из Вашингтона.

В Кремле оценивали даже возможность нанесения авиаудара, но от такой идеи быстро отказались – это неминуемо приводило к полномасштабной войне, которая никому нужна не была, да и выглядело буквально подтверждением авторства этого покушения. Поэтому Москва официально заняла позицию "случившееся есть акт сопротивления народа Ирана, страдающего под игом захватчиков". Впрочем, слово "тирания" применялось и здесь. Правда, использовалась приставка "империалистическая" вместо "коммунистической".

Драгомирову, однако, вопрос о Бахтияре на одной из больших "встреч с народом и прессой" задали. Глупо, конечно, но корреспондент лондонской "Таймс" решил, что стоит хотя бы попытаться.

И вдруг получил ответ. Правда, совсем не тот, что ожидал:

— Если бы Советский Союз захотел убить Теймура Бахтияра, то тот уже бы умер. Но смерть этого человека в планы СССР не входит. Мы последовательно добиваемся его выдачи для открытого международного суда за военные преступления. И попыток своих прекращать не собираемся, — на лице советского лидера застыло все то же выражение слегка расслабленного человека, ведущего беседу о дожде или видах на урожай. Разве только добавилось хмурости и грусти… Но ответ точно не напоминал раскаяние или оправдания. Скорее, сожаление о том, что у советского государства отобрали – точнее, попытались отобрать – право зарезать барана самостоятельно. — Не секрет, что означенное лицо ответственно за множество самых страшных преступлений. Среди них казни военнопленных и мирных жителей, пытки и другие карательные акции. Этот же случай с нападением просто показывает, что иранский народ устал ждать правосудия от лица мирового сообщества и попытался взять его в свои руки. Осуждать людей за это я не могу.

Англичанин попытался продолжить тему, но оказался перебит многочисленными китайскими и восточно-европейскими журналистами. Других шансов задать "острый" вопрос ему не предоставили. Что, впрочем, не значило, будто Драгомирова не интересовала возникшая проблема. Нормальные переговоры с курдами оказались сорваны – они требовали голову Бахтияра, и попытки его убийства их не интересовали. Только результат.

Но теперь добиться желаемого стало чем-то почти нереальным. По крайней мере, не в ближней перспективе. Судоплатов клятвенно пообещал сделать все возможное, но генеральный секретарь и так не сомневался в том, что тот болеет душой за дело. Вот только смущали вполне себе объективные трудности, ясно видимые даже из Москвы.

Как бы то ни было, сейчас оставалось только ждать.

Терпения, впрочем, бывшему летчику-истребителю, одному из самых опасных хищников прошедшей не так и давно Второй Мировой войны, было не занимать.

Мгновения прошлого. Германия, сентябрь 1944-го года.

Великий фюрер германской нации в подавленном состоянии находился уже неделю. Каждый день с фронтов приходили сводки одна хуже другой. Вот и сегодня Кейтель принес ужасные новости. Русские отразили удар Вермахта у озера Балатон и перешли в контрнаступление. Это буквально кричало – все! Конец! Финита!

Останавливать советский бронированный каток было нечем и некому. Отчаянная попытка отбросить Красную Армию за Дунай только ухудшила положение – потери в авиации, танках, артиллерии и живой силе оказались непозволительно велики. Если бы операция завершилась успехом, то оно бы того стоило, но войска Сталина выстояли. И более того – ответили ударом на удар.

Однако хуже всего на фюрера подействовало не это. Отход эсэсовских войск без команды – вот что пугало и лишало последних надежд. Их боевой дух иссяк. Окончательно. Нет, оставались еще в распоряжении Генерального Штаба хорошие, боеспособные соединения – но веры в победу больше не было. Даже самые фанатичные прекрасно понимали, что провал на Балатоне означает потерю Австрии и Южной Германии. Учитывая, что русские уже не так далеко от самого Берлина… Это конец.

В окружении все еще сражалась шестая танковая армия СС, но жить ей осталось от силы несколько дней.[22] Русские уже захватили превосходство в воздухе, установили внешнее кольцо – и последняя серьезная сила на их пути лишилась всяких надежд на спасение.

Усилить фронт хоть кем-то, хоть как-то, хоть сколько-нибудь Гитлер тоже не мог. Потому что плохо было везде. В Италии и Франции стремительно наступали американцы и англичане, на востоке – русские, югославы, а с недавних пор еще и болгары…

Вермахт отступал на всех фронтах. Раз за разом попытки стабилизировать ситуацию проваливались, оставляя все меньше и меньше надежд на хоть сколько-нибудь благополучный исход войны. Вспомнился Бек, взятый гестапо за подготовку переворота. "Мы проиграли войну в сорок первом. Сорок второй и сорок третий просто лишили нас шансов на выживание", — эти слова из протокола допроса, прочитанные фюрером, сейчас жгли то, что заменяло нацистскому вождю душу.

— Нет! Германия будет сражаться! — попытки убедить себя у Гитлера всегда получались неплохо. — Мы их остановим!

До окончания Великой Отечественной войны оставалось меньше двух месяцев…

Глава 15

Последнее время Богдан все чаще ловил себя на мысли, что с нетерпением ждет каждой субботы. Время, которое он раньше тратил на размышления перед камином или на террасе, смотря на огонь или звезды, с недавних пор генеральный секретарь проводил несколько по-иному.

Все началось после той памятной конференции в университете и не менее памятного студенческого бала. Так до сих пор и не ответив себе, кто из девушек ему нравится больше, Драгомиров рассудительно отложил этот вопрос на потом. А пока что наслаждался их компанией, твердо пообещав себе сделать выбор к концу августа.

Однако это было лишь частью происходящих в его жизни изменений. Помимо прочего, подмосковная дача генсека потихоньку превращалась в место, где субботними вечерами встречались те самые представители "технократии", в которой он видел будущее СССР. И, помимо "технократов" состоявшихся, сюда могли получить пропуск и те, кто только постигал науки в московских университетах. Естественно, не все – только лучшие из лучших. Те, кому, опять же, такое право доверили сами студенты.

А потому суббота из дня тихого превратилась в день шумный, наполненный общением с будущей – и настоящей – элитой страны.

Начавшиеся на более-менее регулярной основе лишь весной, причем поздней, эти встречи, однако, довольно заметно сказались на результатах летней сессии. Попасть в гости к человеку, олицетворяющему собой Советский Союз, первому лицу государства как такового, плюс возможность пообщаться со знаменитыми конструкторами и учеными, артистами и военными… Не надо объяснять, чем это казалось молодым людям, особенно тем, кто только недавно выбрался в Москву из какой-нибудь деревни или маленького провинциального городка. В университетах мгновенно организовалась самая настоящая гонка. В учебе, спорте и даже самодеятельности.

Алена с Дарьей в обстановку вписались идеально. Обе были отличницами, обе имели заметные успехи во "внеклассной деятельности": Дарья выступала за физтех в гимнастике, а Алена играла в студенческом оркестре МГУ на рояле. Так что одним выстрелом Драгомиров убил сразу целую толпу зайцев. Поднял собственную популярность в народе (пусть и казалось, что ей расти уже некуда), в очередной раз представил СССР в ангельском свете перед остальным миром (ибо встречи эти никакого секрета из себя не представляли, а потому на них пару раз засветились даже и иностранные гости) и улучшил успеваемость в столичных вузах. Побочно получив великолепный предлог приглашать к себе на дачу обеих девушек.

Последнее, впрочем, в каком-то смысле играло ему на руку. Мужики, ухмыляясь, понимающе кивали головами: "Я б тоже мучился – из таких-то выбирать. Тут же голову сломаешь". Женщины смотрели на ситуацию с другой стороны – ведь это так романтично! Одинокий рыцарь в сияющих доспехах ведет себя как джентльмен и не может выбрать, какая из них является "той самой". И как раз активно обсуждали этот выбор. Учитывая, что в Советском Союзе традиция льстить начальству все еще была сильна, в "Правде" как-то появилась хвалебная ода высшим учебным заведениям. В частности – московским. И рассказ об успехах студентов тоже. И некоторых студенток… Потом, конечно, сверху прилетел втык – но дело уже было сделано. Народ намек понял и сплетничать принялся еще активнее. В конце концов, в пятидесятых годах мыльных опер в СССР по телевидению не показывали…

Так что образовалось сразу три партии, всегда проявляющиеся в кухонных разговорах. "Алены", "Дарьи" и "кто-нибудь еще, а то эти Самому явно не пара". У мужиков, кстати, все три фракции тоже присутствовали. Даже на бутылку забивались, кого выберет генсек.

Сплетни – чего с ними-то поделаешь…

* * *

— Понимаешь, Лена, сейчас впервые в истории настал такой момент, когда переход человечества на следующую ступеньку цивилизации возможен относительно мирно, — вечерняя прохлада уже чувствовалась здесь, в лесочке рядом с подмосковной дачей Драгомирова. Легкий ветерок, треплющий непослушные волосы, делал его гораздо менее серьезным на вид, добавляя к вечно строгому образу какой-то молодецкой удали.

Разговор, впрочем, шел довольно серьезный. Прогуливаясь с Аленой под сенью зеленых крон, Богдан пытался объяснить ей, каким видит будущее советского государства:

— У нас есть шанс доказать, что война для этого не нужна. Нам надо лишь только выиграть соревнование двух столь антагонистичных друг другу систем без пролития лишней крови. Выиграть убеждением, своими достижениями и успехами, а не войной.

— Но ведь товарищ Сталин писал про то, что при приближении победы противоречия будут нарастать? — Лена поправила спадающую на глаза челку и задиристо улыбнулась.

— И был прав. Но наша задача лишить эти противоречия разрушительной составляющей. В конце концов, Маркс писал, что противоречия суть основа развития. А без развития нам никуда…

Драгомиров помолчал, наслаждаясь отличной погодой и компанией прекрасной девушки.

— Но как? — студентка, однако, желания "послушать тишину" пока что не испытывала.

— Непросто. Даже, пожалуй, очень сложно. Ведь наш путь – это не путь конфронтации, нет. Его смысл в другом. Раскрытие потенциала каждого человека, его заинтересованность в труде, творчестве, самосовершенствовании. И заинтересованность искренняя, а не напускная.

Основа нашего развития – это борьба с собой, со своими слабостями и пороками. Ведь только неустанный труд на благо общества приведет нас к торжеству коммунизма. Когда-нибудь, — Богдан усмехнулся. Потом покачал головой и коротко хохотнул. Алена удивленно на него посмотрела.

— Скажи мне вот кто-нибудь еще лет двадцать назад, что я доживу до момента, когда в космос полетят советские ракеты, тот молодой Драгомиров решил бы, что говорящий это свихнулся.

Лена хихикнула и на секунду прижалась к Богдану.

— Точно. Может, еще лет через двадцать будем смеяться по поводу каких-нибудь невероятных машин. О которых сейчас даже не задумываемся. Уникальное время, да?

Драгомиров кивнул:

— Знаешь, Пушкин как-то написал: "Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческой мыслью", — процитировав поэта, генсек показал рукой вверх, на небо, расцвеченное садящимся солнцем в необыкновенные оттенки багрянца. — Не так уж и долго остается ждать до момента, когда туда, в космос, отправится советский человек. И это будет очередным шагом к тому обществу, о котором мы мечтаем.

Понимаешь, Лен, коммунистическая экономика и коммунистическое общество возникнут не вот так вот, не в один час и не в два дня. Они станут результатом эволюции нашей нынешней системы. Всей в целом, понимаешь? Культура, экономика, образование и образ жизни. Сама наша жизнь должна измениться. Не только в смысле новых каких-то вещей быта – но в самом нашем к ней отношении. Должен появиться новый человек, чтобы такая экономика могла зародиться в недрах социализма. А без этого – не получится.

— И поэтому, если мы справимся с собой, то никакой войны и не потребуется?

— Именно, — закивал Драгомиров. — И-мен-но! Наш враг не там, он здесь, в нас самих. И если победим его – тот, внешний противник, не сможет ничегошеньки поделать. Проиграет просто по определению. Ну, как у родоплеменного строя не было бы шансов против, скажем, феодального. Просто потому, что тот находится на другой, гораздо более высокой ступеньке развития. И единственный шанс справиться с феодализмом у родоплеменного государства остается только в развитии. То есть оно тоже должно стать феодальным. В той или иной мере – если, конечно, хочет выжить.

— Интересная мысль, — прокомментировала девушка и попыталась сменить тему: – Богдан, может, пойдем обратно? А то что-то еще потанцевать захотелось…

Отказать даме в такой малости офицер не мог.

По дороге Алена увидела лужайку, буквально забитую цветами. Радостно взвизгнув, она мгновенно соорудила себе небольшой венок. Богдан, прислонившись к дереву, наблюдал, как девушка веселится, когда его взгляд опустился на спрятавшийся чуть в стороне роскошный цветок. Анемон необычайного, невероятно яркого и насыщенного цвета – удивительного оттенка фиолетового – нескромно возвышался неподалеку от Драгомирова, словно всем своим видом говорил: "Подари меня".

Аккуратно его сорвав, Богдан спрятал цветок за спиной и, улыбаясь, смотрел на весело смеющуюся девушку, уже, казалось, забывшую о желании потанцевать.

— Смотри, какая красота, — она, наконец, закончила с венком и теперь хвасталась им перед генсеком.

— Думаю, не хватает маленькой детальки, — привстав на колено, Драгомиров торжественно произнес:

— Одной из самых красивых девушек на земле, — после чего протянул ей анемон.

Алена замерла на мгновение, после чего осторожным движением приняла подарок, выдохнув при этом:

— Какая красота! Спасибо! — и кинулась встающему Богдану на шею.

Равновесие тот еще не восстановил, а потому пятьдесят килограммов, благодарно в него влетевших, парировать не сумел. И завалился на спину, утягивая за собой и радостно хохочущую студентку.

Полковник Игнатенко, находящийся метрах в пятидесяти позади, понимающе улыбнулся и приближаться не стал.

Генеральный секретарь отдыхал.

* * *

— Пронесло, — Джозеф Стражински облегченно выдохнул, когда двое патрульных, одетых в форму шахской гвардии, отошли от его грузовичка.

Очередная проверка, затеянная службой безопасности Северного Ирана, началась неожиданно – источник поляка предупредить его не успел. Плотная сеть, наброшенная на Тегеран контрразведкой, представляла собой вполне серьезную опасность.

Судя по всему, кто-то настучал о готовящейся акции возмездия. Хотя, конечно, саму ее возможность сбрасывать со счетов было ну никак нельзя в любом случае. Все-таки столь серьезная операция, как покушение на главу САВАК, не могла остаться без ответных действий. Если, конечно, южно-иранская госбезопасность хоть что-то из себя представляла. А она представляла, даже более чем, и потому спускать с рук соседу подобное не собиралась.

Вот только страдал от "благородной мести" сам Джозеф. Ибо в его планы подобная активность северных коллег, развернувших охоту на предполагаемых террористов-мстителей, не входила.

Самым отвратительным во всей этой кутерьме являлось то, что приостановить задуманную операцию Стражински не мог никак. Будучи рассчитанной буквально по дням, если не по часам, на последнем этапе она требовала высочайшей слаженности проводимых для достижения результата действий. Действий ныне как минимум затрудненных, а вполне возможно, что частично и вовсе невыполнимых в складывающейся после покушения на генерала Бахтияра обстановке.

Вот и сейчас патрульных удалось обмануть лишь чудом: раньше в грузовичке провозилась взрывчатка, и, судя по всему, имевшаяся при них собака ее почуяла. Отбрехаться получилось только потому, что в кузове лежало мясо, выглядевшее для четвероногого служителя правопорядка гораздо более интересным объектом, чем что-либо еще. Отшутившись от серьезных гвардейцев, поляк, однако, вынужденно сменил место назначения – ехать напрямую к складу теперь стало невозможным, пришлось срочно запутывать следы, одновременно проверяя, нет ли слежки.

Но в этот день шпиона судьба хранила – он не знал, что реакция голодной собаки показалась патрульным логичной. А поскольку каждый из этих двоих был молод и неопытен, в четкую стойку собака не встала, в грузовичке оказалось мясо, да и господин Ахмед не выглядел похожим на злобного шпиона – ловцы не посчитали персону цэрэушника хоть сколько-нибудь заслуживающей интереса.

Наиболее опасный волчара без малейших проблем сбежал из ловушки, с легкостью обойдя сигнальные флажки. Их он уже давно не боялся…

* * *

— Интересная идея, товарищ Драгомиров. Но навскидку дороговато выходит. Сложнее, — Лазарь Моисеевич Каганович отложил в сторону целую кипу бумаг и устало потер лоб.

Будучи одним из последних "сталинских гигантов", как иногда то ли шутя, то ли всерьез называли Микояна, Молотова, Маленкова и Кагановича в партийных кулуарах, он на данный момент занимал должность народного комиссара транспорта и путей сообщения.

Порой нарком чувствовал, что начинает отставать от жизни. Все-таки возраст перевалил уже далеко за шестьдесят, вокруг оставалось все меньше "старых товарищей"… Годы брали свое – те, кто проводил индустриализацию, те, кто руководил Советским Союзом в войну и после нее, постепенно сходили со сцены. На смену им шла молодая поросль, из сформировавшихся в годы войны руководителей. Одна из основных опор такого же, как они, Драгомирова.

Естественный ведь процесс. Засобирался на пенсию казавшийся бессменным Молотов, умер Берия, еще раньше тихо ушел из жизни Малышев – а ведь ему-то и было-то всего пятьдесят пять, но так же, как и Лаврентий, облучился при испытаниях… Навевало грусть. А вперед рвалась молодежь. С революционным блеском в глазах, с жаркой верой в идеалы Октября, в братство и свободу. Идеалисты, умудряющиеся при этом быть жесткими прагматиками и циниками – странный результат страшной закалки Великой Отечественной войной.

Чем-то они напоминали старику его поколение. Оно закалялось революцией и гражданской бойней, годами НЭПа и индустриализации… Видимо, не зря. Достойная смена уже готова принимать – и постепенно принимает – знамя старика Ленина.

Вспомнилось возмущение пятьдесят четвертого, когда нарком осознал, что Сталин выбрал Драгомирова в свои преемники. "Как же так", "выскочка", "молокосос"… Время показало, что старый вождь в очередной раз оказался прав. Выбери он кого-нибудь из них – и грызня становилась неминуема. Да и опять же, молодые кадры еще долго не получили бы дорогу в жизнь – в том смысле, в каком они ее получили теперь. Потому что его поколение – оно опирается на себя. Не на молодежь. Нет, передача власти бы шла, но с какой скоростью? Тот еще вопрос.

— Дороже, сложнее – это понятно, — Драгомиров, подсвеченный заходящим уже солнцем, а потому выглядевший буквально как на картинке, пожал плечами и откинулся на спинку кресла. — Но согласитесь, товарищ Каганович, в любом случае надо насыпь делать, так? Ну, сделают шире там, где она нужна. Но и выигрыш-то зато какой! Вон, у вас в синей папке расчеты лежат. Понятное дело, что пока приблизительные, но согласитесь – цифры исключительно приличные!

Лазарь Моисеевич устало вздохнул и вытащил означенную папку из стопки ее сестер.

На первый взгляд идея и правда была неплоха – отказ от строительства однопутных железнодорожных магистралей. Строить не менее двух. Получалось, конечно, дороже, но логистика значительно упрощалась. Вагоностроительные заводы работают на износ, в три смены – ибо стремительно растущая советская экономика пожирала поезда с какой-то фантастической скоростью. И понятное дело, что столь быстро увеличивающаяся нагрузка порою устраивала железнодорожникам настоящую мигрень. А простаивание поездов на запасных путях – это простаивание производств, для которых они везут материалы, оборудование, ресурсы. Рост издержек, проблем, срывов планов – кому это надо?

"Двухпутный" проект теоретически мог помочь. Как минимум, хотя бы с пассажирскими поездами разруливать ситуации станет легче, благо в таком случае у него всегда будет своя линия, и товарняк перестанет простаивать, пропуская везущий граждан состав. Плюс, бесспорно. Но вот класть вторую линию – это же не бесплатное удовольствие. Совсем не бесплатное.

С другой стороны, развивать инфраструктуру все равно надо. И новые пути нужны. Хоть вот в тот же Иран стройку готовим. Всегда "двухпутка"? Ну, до абсурда только не доводить, кое-где она особенно-то и не нужна, но в целом за основу можно принять. Напряженная работенка. А усталость свое уже берет.

— Товарищ Драгомиров, можно личную просьбу? — нарком по-стариковски вздохнул. — Я по этой проблематике все организую, конечно. Но устал очень. Отпустите через годик-другой на пенсию? — и улыбнулся, словно оставлял себе еще шансы на превращение всей фразы в шутку.

Генеральный секретарь, однако, воспринял это серьезно. О чем-то задумался, повернув голову и глядя на окрашивающееся темным цветом небо. Покивал своим мыслям, что-то посмотрел в блокноте. Наконец, поднял глаза на сидящего перед ним человека:

— А давайте так, Лазарь Моисеевич. Как почувствуете, что все – баста, силы подводят, так и отпущу. Сразу. Только по-честному – не надо последние жилы рвать. Вы свое уже отбарабанили. Только кадры, надеюсь, после себя оставите? — и тоже раздвинул губы в улыбке, больше, однако, похожей на оскал.

"Вот так вот просто. Хоть сейчас, Лазарь, говори, что больше не можешь – и свободен. На даче посидишь, с внуками повозишься, — старый большевик даже представил себе эту картину, когда второй волной накатили совсем другие думы. — И оставить этих юнцов на съедение всяким там американцам? Нет уж, мы еще поборемся".

— Спасибо, товарищ Драгомиров. Тогда как только – так сразу. Нам, дореволюционным кадрам, молодежь пока еще есть чему поучить. А как уж придет время, так и отправимся на заслуженный отдых.

Лазарю Моисеевичу Кагановичу, человеку, организовавшему эвакуацию промышленности во время Великой Отечественной войны и спасшему тем самым миллионы жизней, предстоял еще не один год тяжелой работы.

* * *

Василий Скрыльник был ошарашен. Выставка достижений народного хозяйства потрясала воображение, выглядя чем-то фантастическим и непредставимым. Тем более для вчерашнего колхозника из глухой вятской деревни.

Казалось, что здесь можно найти все – от булавки, выпускаемой на маленьком заводе, до полномасштабной модели ракеты, отправившей в космос Спутник. Но не это ввергло степенного мужчину в ступор, а макеты зданий отдаленного и не очень будущего, показывающие, как будут выглядеть города и поселки страны советов уже скоро.

"Дом деревенский, стандартный, типа 6А" влюбил в себя Василия сразу. Информация на табличке, которую, шевеля губами, прочитал колхозник, гласила, что в течение ближайших десяти лет такие дома будут строиться в деревнях и поселках СССР десятками тысяч. И "малая Родина" Скрыльника являлась одной из экспериментальных местностей, где впервые будут применять новые подходы к массовой застройке.

Это буквально кричало о том, что полюбившийся с первого взгляда домик вполне может оказаться в его собственном распоряжении.

Прикидывая, как и что он сделает внутри, Василий одновременно представлял, как обрадуется жена. Мария Сергеевна их нынешним домом особенно-то и не гордилась, благо тот представлял собою довоенное еще строение, пока крепкое, но уже демонстрирующее признаки увядания и развала.

А вот этот, "тип 6А" – он да, подошел бы на все сто. Все ведь продумано-то как… Прям как у немчуры, что на фронте видал.

Василий понятия не имел, что за основу "домов деревенских, стандартных" советские строители взяли распространенный еще в довоенной Германии проект, слегка его изменили для возможности применения новых технологий и подготовили к массовому производству.

Хотя, конечно, без вмешательства генсека и здесь не обошлось. Благо на немецкие дома он тоже насмотрелся в свое время. После того, как ему на стол положили первоначальный вариант "улучшенного" проекта, Драгомиров едва ли не онемел. Поскольку памятные ему приличные дома неожиданно превратились в нечто очень похожее на барак.

Вдумчивое рассмотрение выявило вопиющие проблемы с пониманием некоторыми архитекторами вопроса технологичности. Почему-то они решили, что достаточно выкинуть все "лишнее", максимально удешевить – и получится гораздо лучше. Действительно, зачем советскому колхознику подвал? Или, там, канализация? Деды их без всяких канализаций и сантехник жили – и ничего, нормально…

Попытка Драгомирова выяснить авторство этой "замечательной" во всех отношениях парадигмы успеха не принесла. Все пожимали плечами и кивали друг на друга. "Всегда так делали", "что в этом такого", "логичный же подход". Как строительство бараков для собственного населения может быть логичным, Богдан не понял, а потому медленно, но верно приходил в бешенство.

На счастье товарищей от жилого проектирования среди них нашелся умный человек, Марк Владимирович Гайзен, довольно быстро сообразивший, к чему идет полемика, и вызвавшийся "дом стандартный" перепроектировать в минимальные сроки. С задачей он справился просто блестяще, заработав Государственную премию в качестве материального поощрения и многочисленные благодарности простого населения в качестве поощрения духовного. И немолодой архитектор не знал, что в пошедшей другим путем истории он должен был умереть еще в сорок первом году, сражаясь в рядах ополчения против наступающих немецких войск.

Мгновения прошлого. Ноябрь 1941-го года, Берлин.

Мрачное здание Рейхминистерства авиации, серой скалой возвышающееся над окружением, сегодня, вопреки обыкновению, фюрера только лишь расстроило. Мелькнула мысль перенести совещание куда-нибудь еще, но железной волей была отброшена в сторону.

Армия, флот, авиация, разведка – опозорились все. К данному моменту это стало очевидным даже для дилетантов, в военном деле не понимающих почти ничего. Наступление на Москву выдохлось, и взять ее до конца года возможным уже не казалось. Обещаниям Кейтеля Гитлер верить более не хотел и осознавал, что пришла пора брать руководство Вермахтом в свои руки.

Большевики оказались неожиданно сильны. Никаким "колоссом на глиняных ногах" даже и не пахло – русские унтерменши дрались как одержимые, обильно поливая немецкой кровью каждый метр отдаваемой ими земли. Одержимые Сталиным, точно.

Опозорилась еще и промышленность. Танки, основная сила и мощь современных армий, у комиссаров тоже оказались лучше. Правда, они уступали числом, но это только пока. Сколько Сталину потребуется времени, чтобы произвести на своих заводах тысячи и тысячи подобных машин? Полгода? Год? Два? А ведь за Ла-Маншем есть еще и эти шакалы, ждущие удачного момента для удара в спину… Грязные ублюдки. Как и эти, "промышленные короли". Не смогли сделать танк лучше, чем у большевиков! Это же в голове не укладывается! После всего, что им дал народ Рейха!!!

И это властителя Германии просто выводило из себя. Вот и сейчас одна мысль о русском Т-42 привела Гитлера в бешенство, заставив сжать кулак и ударить по сиденью уже заезжающего в гараж автомобиля.

Рядом мерно дышал верный Борман, единственный человек, которому фюрер доверял хоть немножко. Этот не врал, не коверкал факты и не пытался навязать своего мнения. Верный человек. Вот и сейчас, практически мгновенно почувствовав изменение настроения хозяина, он подобрался, готовясь отвечать на любой вопрос, могущий возникнуть в голове вождя германской нации.

— Мартин, в каком состоянии проекты Адерса и Порше?

— Весной обещают выдать прототипы на испытания. Доктор Порше продвинулся гораздо дальше, уже испытывает трансмиссию. Тодт заявляет, что разрабатываемая машина – исключительно перспективная в качестве танка прорыва или качественного усиления, — Борман, как обычно, сообщил фюреру голые факты, подкинув, однако, свиней сразу и Тодту, и "Хеншелю".

— Долго, как же долго! — раздраженно бросил Гитлер в пространство.

Комментировать эту реплику помощник фюрера не стал. Не зная, что именно в этот момент разозленный немецкий вождь решил, что в производство однозначно пойдет тот танк, что ему представят первым. Слушать завывания военных о достоинствах русских Т-42 он больше не мог – превосходство оружия германского народа должно стать всеобщим. И точка.

Так "Тигр" Фердинанда Порше получил дорогу в жизнь. Вермахт, однако, это не спасло.

Глава 16

— Нам надо продемонстрировать, что мы уверенно контролируем ситуацию. Нужен как минимум кто-то из Президиума. Других вариантов нет – в мире и том же Иране нас просто не поймут, — Громыко, только-только занявший место ушедшего в отставку Молотова, жарко отстаивал свою точку зрения.

Драгомиров внимательно его слушал, изредка бросая взгляды на членов Политбюро, напряженно внимающих каждому слову молодого наркома иностранных дел.

Отделанный деревом кабинет, в котором с недавних пор проходили большие совещания высшего руководства СССР, сегодня был мрачноват. Видимо, из-за нахмуренного вида его хозяина, разозленного неудачей в ликвидации южно-иранского военного преступника и провала переговоров с курдами.

— Думаю, я соглашусь с мнением товарища Громыко, — неожиданно подал голос Хрущев. — Дело говорит. Нам и так вся эта возня с Южным Ираном боком выходит – а тут хоть лицо не потеряем. Вроде как и не было ничего.

— Интересная постановка вопроса… — протянул генеральный секретарь. — И какие есть варианты?

— Ну, лучшим, безусловно, будете вы сами, товарищ Драгомиров, — Микоян пожал плечами, словно извинялся за неудобное предложение. — Все-таки вы партиец видный, авторитетный, большой руководитель, Генеральный Секретарь – как лучше-то уважение иранскому народу продемонстрировать?

— И мир, опять же, заткнется сразу, — Шверник активно закивал. — Мы всегда сможем сказать: "Какая нестабильность, какой развал – у нас сам Генеральный Секретарь, сам товарищ Драгомиров с визитом в страну ездил". И все – аргументов-то не останется.

— Не стоит недооценивать наших капиталистических "друзей", товарищ Шверник, — с сарказмом произнес Богдан. — Не останется – придумают. Они на это большие мастера. Думаю, все про это должны помнить.

Зал для совещаний промолчал.

— Но я такую мысль обдумаю. Еще предложения? Товарищ Громыко?

— Обязательно нужно визит привязать к большому событию. Продемонстрировать успехи социалистического строительства в Иране, нашего социалистического сотрудничества, опять же… Открытие электростанции, например, или еще что-нибудь в таком духе.

— Закладка новой железной дороги, — выдал с места Микоян. — Как по мне, так отличный повод. И символичность, опять же, большая. Дороги людей объединяют. А мы их, так сказать, строим. Со всех сторон сплошные плюсы.

— Сложно не согласиться, повод действительно достойный, — Драгомиров покрутил в руках карандаш. — Давайте пока примем это рабочей версией. Товарищ Громыко, проработайте вопрос подробнее, доложите в следующую пятницу.

Кивнув, глава НКИД сел.

— А теперь, товарищи, к французским делам. Основные договоры заключили, верно?

— Да, уже началась совместная работа, — Микоян тяжело поднялся и, открыв папку, лежащую перед ним на столе, вытащил несколько листков. — Предложение о урегулировании царского долга в принципе принято их парламентом, некоторые мелочи сейчас еще утрясаем. Нам повезло, что сейчас позиции левых сил во Франции сильны.

— А я считаю, зря мы им эти преференции даем, — снова высказался Хрущев. — Мы их задницы спасли в войну, могли бы и простить долги Николашки.

— Значительную часть они нам и простили, еще когда мы после войны вместе работали. А то, что есть – мы же им не золотом отдаем. А небольшими перекосами в расчетах в совместной работе. И нам такое сотрудничество выгодно. Мы получаем доступ к их технологиям, они – частично к нашим, причем стратегические интересы Советского Союза остаются нетронутыми.

Прокомментировать ответ генерального секретаря никто не решился – тон Драгомирова явно стал раздраженным, и рисковать никто не захотел.

— Кубинские дела как?

— Заключили договор с товарищем Кастро. Открыто ему мы, понятное дело, помочь не сможем, но оружия подбросим и на международном уровне, когда придет время, прикроем, — снова встал Громыко.

— Хорошие у него шансы на успех? — Богдан кубинской революцией заинтересовался сразу, благо возможность заполучить под боком у американцев союзника выглядела более чем хорошей идеей.

— Критический период они прошли, поддержка движения растет. Так что как минимум неплохо. Но особых гарантий никто, конечно, не даст. Правительственные войска гораздо сильнее.

— Может, нам стоит отправить советника-другого? Уж больно заманчиво выглядит перспектива дружественной Кубы… — Драгомиров бросил взгляд на Меркулова.

— Рассмотреть такой вопрос, безусловно, стоит, товарищ генеральный секретарь, — нарком пожал плечами. — Но к самой такой идее стоит относиться со всеми предосторожностями. На данный момент США не оценивают Кастро, как угрозу. Но стоит им хотя бы заподозрить наше вмешательство, и они мгновенно окажут режиму Батисты максимально возможную помощь.

— Логично, — не стал спорить Богдан. — Но рассмотреть вопрос все-таки стоит. Товарищ Микоян, как еще дружественная Куба сможет нас… отблагодарить?

— Мы провентилировали вопрос о возможности предоставления отдыха советским гражданам, — Микоян хитро улыбнулся. — Думаю, никто не будет отрицать, что возможность отдыха на тропических островах выглядит отличным стимулом.

Собравшиеся закивали.

— Вот, часть путевок будем предоставлять отличившимся работникам, часть – продавать на рынке, открыто, так сказать. Благо кооперативное движение наверняка выдвинет некоторых людей, которые смогут себе это позволить. А на Кубе инфраструктура для отдыха хорошая.

— И военную базу, опять же, организовать не проблема – уже потихонечку даже и проектирование начали, — добавил Малиновский.

В кабинет заглянул секретарь и, увидев кивок Самого, подошел. Наклонившись к уху Богдана, что-то ему прошептал, после чего тот надолго задумался. Потом кивнул, отпустил помощника, и, поднявшись, прочистил горло.

— Грхм. Товарищи, на сегодня предлагаю закончить. Товарищ Громыко – на следующей неделе расклад по Ирану подробнее. Товарищ Меркулов, останьтесь. Всем спасибо.

Дождавшись, когда за последним уходящим закроется дверь, Драгомиров кивком пригласил наркома внутренних дел и государственной безопасности в соседний, "уютный", кабинет. Там их уже ждали два человека. Два маршала. Черняховский и Рокоссовский.

— Добрый день, товарищи, — Драгомиров протянул заслуженным полководцам руку. Затем налил себе чаю, бухнув в стакан дольку лимона и пару ложек сахара, после чего долго и сосредоточенно его размешивал.

Оба военачальника, вольготно расположившиеся в неглубоких креслах, молчали. Молчал и Меркулов, несколько удивленный составом собравшихся. Об отношениях Драгомирова и Черняховского и том, что они были и оставались друзьями, он, конечно, знал. Как и о том, что Рокоссовский молодому генеральному тоже, в общем-то, благоволил и вполне открыто его поддерживал. Но зачем здесь? И почему сейчас? В таком составе? О какой проблеме› собирается говорить правящий Советским Союзом человек?

На эти вопросы у наркома ответов не было. Поэтому он и предпочел молча сидеть на диване и ждать, когда ему, наконец, разъяснят суть происходящего.

— Вы, Всеволод Николаевич, наверное, гадаете, зачем это я вас сюда позвал? — Драгомиров поставил стакан и развернулся к Меркулову, спиной прислонившись к шкафу. — Я вам поясню. Это несложно на самом деле.

Генсек сделал паузу, словно нагнетал обстановку.

— Понимаете, появились такие подозрения, что смерть Лаврентия Павловича заставила некоторых товарищей решить, будто теперь им все можно. В том числе и создавать антипартийные группы, планировать заговор против советской власти… Нехорошо.

"Тридцать седьмой, — мысль, промелькнувшая где-то в глубинах сознания, едва не заставила главу НКВД вспотеть. — Точно, собирается свой собственный тридцать седьмой устроить…И смотрит ведь как, как Хозяин почти… Глаза только темные до черноты – а выражение один в один".

Следующей мыслью стала простая идея, что небольшая чистка может пойти на руку собственному положению – добавить влияния и веса, упрочить под собой наркомовское кресло. Возникший из подсознания страх почти улетучился, когда голову Меркулова посетило еще одно сравнение.

Ежов. Человек, осуществивший кровавый тридцать седьмой – и затем беспощадно за этот самый тридцать седьмой Сталиным наказанный.

"Нет, Ежовым не назначит. Не зря Берию упомянул. Слишком уважал старика. Рискнуть? Рискнуть", — нарком оставался профессионалом, и сейчас на его лице почти ничего не отразилось.

Тем не менее, внимательно всматривающийся в глаза соратника генеральный что-то там увидел и улыбнулся:

— Вы ответственный человек и исключительно компетентны, Всеволод Николаевич. Поэтому-то нам и нужна ваша помощь в борьбе с означенными личностями.

— Какими, простите, личностями, товарищ Драгомиров?

— А вот это нам с вами и предстоит узнать, — Богдан снова улыбнулся. Вот только на прежнюю добродушную ухмылку выражение его лица больше не походило, а напоминало, скорее, оскал.

Оскал почуявшего добычу хищника.

* * *

— Он согласится, — Хрущев самодовольно ухмыльнулся и повторил еще раз, словно пытался добавить своим словам веса:

— Согласится. Никуда не денется. Он сейчас без Берии как кутенок.

Микоян, сидящий в соседнем кресле, недовольно покачал головой. Ему не нравился слишком уж легкомысленный настрой товарища. И, судя по лицу Шверника, третий заговорщик тоже был не в восторге.

Но все же следовало признать, что Первый Секретарь прав. Драгомирову действительно необходимо съездить в Иран. Иначе может показаться, будто он трусит. А на такое этот выскочка никогда не пойдет.

— Ва-банк ведь идем, — Шверник устало потер лоб. — Если генерал подведет…

Фразу он не закончил, но все прекрасно понимали, чем именно рискуют. Драгомиров уже показал, что может быть не менее жестоким и жестким правителем, чем Сталин, и сомневаться не станет. Более того, смерть Берии его ожесточила – опасаясь показаться слабым, генеральный вполне способен показать характер во всю мощь. Чтобы всех интересующихся достало до самых печенок.

— Власов в деле, это однозначный вопрос. Он не меньше нас подставляется. А то и больше – уж ему-то точно никаких, даже теоретических, послаблений не дадут, — Хрущев пожал плечами.

— Ну и хорошо. Значит, до конца пойдет, не спрыгнет в последний момент, — добавил Микоян.

— Да какое там спрыгнет! — замахал руками Хрущев. — Мы тут все по самую макушку. На три расстрела уже хватит.

И именно в этот момент старый большевик осознал, насколько ему страшно. Страшнее даже, чем когда был еще жив Берия.

Потому что когда "стальной нарком" стоял на посту, все разговоры и намеки о перевороте оставались намеками и разговорами. Ничем другим они стать не могли в принципе – до нынешней стадии все просто бы не доползло. А сейчас, пока Меркулов еще не утвердился окончательно в кресле, еще не все дела принял, шансы были. И они трое попытались схватить удачу за хвост. Неимоверно при этом рискуя.

Но – других вариантов взять власть не оставалось. Совсем. Еще несколько лет, и Драгомирова свалить станет невозможно физически. Принципиально. Где-нибудь в шестьдесят втором это станет аналогом… ну, как если кто-нибудь попытался бы свалить Сталина в сорок пятом. Таких вот "переворотчиков" и "свальщиков" даже не заметят. Раздавят мимоходом.

Иран стал той соломинкой, за которую и схватились утопающие. Их последний шанс. Провал с ликвидацией Бахтияра вызвал волнения на севере и яростное порицание на международной арене. Последовавшие акции возмездия – взрывы на площадях и рынках Северного Ирана – зашатали шахский трон. А вместе с ним ослабили и положение возглавляющего СССР Драгомирова. Как же – союзника упускает. А капиталистов-французов в страну пускает. И кооперативам широкую дорогу дает, вместо национализации.

В общем, вопросы имелись. Но стержнем оставался Иран – просто потому, что являлся самой большой неудачей молодого руководителя.

— Генерал не подведет, — Хрущев выпрямился и стукнул кулаком по столу. — Не подведет.

Уходящее за горизонт солнце, окрасило веранду подмосковной дачи в багровые тона. Словно знало цену победы. И поражения.

* * *

Молодой пилот-истребитель, старший лейтенант Иван Семенович Радимов очень радовался своему назначению в 1-й Гвардейский Истребительный авиаполк. А как же – здесь служили лучшие из лучших, сопровождающие самолеты высших лиц советского государства.

Но последнее задание его слегка смутило – часть полка перебазировалось на юг, к кавказским горам. Да и Славка Семигин, однокашник, ныне тянущий лямку в 3-м Гвардейском, тоже что-то упоминал про перебазирование…

Увидь молодой лейтенант всю картину "перебазирований" в целом, то обнаружил бы весьма занимательную вещь.

Вплоть до иранской границы тоненькой цепочкой вытянулись эскадрильи трех гвардейских авиаполков, расположившиеся на аэродромах и базах, находящихся под командованием фронтовых знакомых Драгомирова. А особыми отделами на этих аэродромах заведовали безгранично преданные еще Берии люди…

Радимов также не знал, что неподалеку от Сталинграда развернулся отдельный десантный полк, сидящий разве что не на чемоданах.

Но вот что старшего лейтенанта удивило бы гораздо больше, так это то, что обо всех этих "танцах" не имел ни малейшего понятия народный комиссар обороны товарищ Малиновский. И что выделение транспортных самолетов десантниками вообще прошло по линии госбезопасности с грифом "совершено секретно"…

Но это еще ничего – мало ли перемещений войск по территории СССР происходит в последний летний месяц, особенно когда в стране постоянно происходят учения разной степени интенсивности. А вот то, что в Тегеран нелегально отправилась группа "товарищей", о выделении которых из недр войсковой разведки Третьей Ударной Армии генерала Власова не знал уже Меркулов – вот это было уже серьезно.

В любом случае, внимательный наблюдатель вполне мог бы заметить, что что-то затевается. Вопрос состоял лишь только в том, что именно.

* * *

А тем временем, жизнь в Советском Союзе шла своим чередом. Страна, больше походившая на огромную стройку, стремительно набирала вес. Экономический, военный, политический. Еще два старта, один из которых отправил на орбиту (и вернул обратно на земную поверхность) уже и обезьяну, вполне себе намекали на советскую мощь.

Кроме того, начала давать результаты вторая фаза "Сталинского плана преобразования природы". Стремительно укрепляющаяся продовольственная база СССР буквально кричала о том, что грядут гораздо более сытные времена.

Народ, ясное дело, все это видел. Растущая на глазах экономика, дешевеющие продукты (Сталинскую практику ежегодного снижения цен Драгомиров пока что не отменял, за счет повышения производительности и снижения издержек все равно оставаясь в плюсе), все большее количество автомобилей на дорогах, новые красивые дома и расцветающие города – это не могло не вызывать в людях энтузиазма.

Драгомиров выигрывал здесь вдвойне, ибо рост уровня жизни, причем рост стремительный, был основан на вполне себе сталинском наследии, но связывался, в первую очередь, с именем нового руководителя советского государства…

Учитывая его вполне себе демократичное поведение – генеральный секретарь не стеснялся вот так сходу заходить в самые обычные магазины и гастрономы, разговаривать с простыми людьми на заводах, да и про "Драгомировские вечера" в народе хорошо знали, — популярности молодого руководителя оставалось только завидовать.

После очередной его поездки по стране, с митингами и демонстрациями, на которые абсолютно добровольно стекались огромные толпы ликующих людей, стало ясно, что шансы заговорщиков на "мирный переход" власти минимальны. Снять Драгомирова не получится – даже с кадровыми ресурсами Первого Секретаря ЦК КПСС такая попытка выглядела политическим самоубийством. Поэтому оставался только один метод и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Убийство. Представленное, понятное дело, как деяние внешнего врага. Самое то.

Другое дело, что все это прекрасно понимал и сам Генеральный секретарь. Единственной проблемой являлась неизвестность – кто именно возглавляет оппозицию оставалось секретом. Нет, подозрений-то хватало – но не более того. С этой точки зрения поездка в Иран казалась очень даже логичным шагом – при должной подготовке она позволит выявить тех, кто стоит за всеми непонятными телодвижениями в партии и ЦК.

Путь провокации был, безусловно, опасен, но Драгомирову жизненно требовалось уничтожить любую серьезную угрозу его власти, поскольку он буквально кожей ощущал, как мрачнеет международная обстановка.

Американцы все никак не могли повторить космический успех СССР, и фактическая уязвимость территории Штатов (впервые за многие десятилетия, если не столетия!) перед межконтинентальными баллистическими ракетами с ядерными головными частями их, мягко говоря, беспокоила. Как и серьезнейшие достижения Советского Союза в экономике и на международном поприще.

"Предатель" де Голль, вышедший из военных структур НАТО, что стало для всего западного мира невероятным потрясением, и "продавшийся" русским под влиянием сильнейших в его нынешнем правительстве левых, пробил в Альянсе дыру более чем приличных размеров. В Италии коммунистическую партию вообще пришлось запретить – ибо существовала серьезная опасность, что на следующих выборах она возьмет парламент под контроль.

Еще хуже обстановка была на арабском востоке. Социалистическая партия БААС набирала политический вес и на фоне успехов СССР, активно демонстрируемых всему миру, существовала вполне себе приличная вероятность того, что рано или поздно она возьмет власть. Мягко говоря, неприятная перспектива.

В Африке рушилась колониальная система. "Взорвать" застывший в более-менее уравновешенном состоянии трехгосударственный Китай все никак не удавалось, индусы под руководством Неру в американские союзники тоже записываться не желали, и даже более того – склонялись к тесным отношениям с Советами.

Все это вместе создавало в правительстве США тревожное ощущение угрозы. Нападение на СССР, после столь убедительной демонстрации тем ракетной мощи, стало невозможным без гибельных последствий, промышленность и сельское хозяйство русских демонстрировали впечатляющий разгон, дипломатические провалы тоже не радовали… Поэтому Соединённым Штатам просто необходим был хоть какой-то успех. Неудавшаяся ликвидация главы САВАК стала тем знаменем, которое пропаганда Белого Дома выдвинула на первый план. Естественно, во всем обвинялись русские. Не только в, собственно, покушении, на "ведущего борьбу со злом рыцаря", но и в многочисленных жертвах среди мирного населения – из моргов подвезли достаточное количество тел, в том числе и детских, чтобы журналистам было что снимать. Все же американский резидент в Бендер-Аббасе должность занимал совсем не просто так, а за действительно высокий профессионализм.

И вот такими вот непростыми путями Иран на какое-то время становился центром пристального внимания самых разных сил…

Мгновения прошлого. Ленинград, январь 1940-го года.

— М-да. Как-то все печально, товарищ Жуков, — Триандафиллов поднял брови и разгладил карту, словно пытался этим простым движением изменить на ней положение отметок войск и соединений. И вместе с ними – их реальное положение.

Финны дрались, мягко говоря, упорно. Продвижения войск не то чтобы не было, но в сравнении с тем, каковым оно должно быть, картина выглядела безрадостно. Снятый с поста Мерецков, экстренным порядком замененный на героя Халкин-Гола Жукова, откровенно противника недооценил. И теперь двум лучшим военным умам Советской России предстояло придумать, как в кратчайшие сроки переломить ситуацию в свою пользу.

Радовали новые танки – Т-50 – в отличие от неповоротливого СМК неплохо держащиеся на снегу. Да и в количестве они, ясное дело, выигрывали. Все же серийный экземпляр в отличие от экспериментального чудовища.

Не радовало взаимодействие родов войск. Артиллеристы не слышали пехоту, пехота – танкистов, танкисты – артиллеристов. Порочный круг какой-то, честное слово. Но Георгий Константинович Жуков был не тем человеком, что отступает перед какими-то там неприятностями. Будь те вызваны рукотворными или природными причинами.

— Здесь ударим, товарищ маршал, — ткнул указкой в расправленную главой Генштаба карту Жуков. — Я уже группировку собрал. На корпус танковый наберется. Причем группа сильная – и "двадцать восьмые" есть, и "двадцать шестых" полно, и БТ-7, и Т-50. И артиллерии подбросил. Как прорвем финский фронт, тут же в прорыв брошу "семерки" и "пятидесятые". И дивизию Доватора.

— Хотите отрезать…

— Всю эту свору на линии Маннергейма. Даже штурмовать не буду. Прорвем в одном месте, с гарантией, обойдем и блокируем. И посмотрим, как они дальше воевать будут. Без боеприпасов и подкреплений. А Выборг никуда не денется.

— Идея хорошая. Авиация как?

— По планам. Часть повешу в воздухе, доты высматривать. А то Мерецков даже банальной разведкой себя утруждать не захотел, — Жуков едва удержался, чтобы не выругаться.

— Как отношение к десантам? Желания попробовать, случаем, нет?

— Товарищ маршал, я ваш труд внимательно изучил. Честно скажу, не уверен, что массовые диверсионные операции в тылах в данном случае нам помогут или даже нужны. Основная проблема – линия укреплений. Без нее Маннергейму делать будет нечего – на равнине, в чистом поле мы его просто раздавим. Заставим капитулировать войска на линии – получим всю Финляндию. И никуда она не денется.

— Тактику попробовать надо в боевых условиях, товарищ Жуков. Людей с опытом получить. Война в Европе уже вовсю полыхает, не сегодня-завтра до нас докатится… Подготовленных, опытных диверсантов много не бывает. Так что рассмотрите уж вопрос, хорошо? Уверен, что есть, где их применить, есть, где им разгуляться. Да и авиаторам, опять же, опыт лишним не будет.

— Хорошо, товарищ маршал.

— Давайте теперь поподробнее о месте прорыва, может, еще чего-нибудь придумаем, — Триандафиллов снова повернулся к карте.

До победоносного окончания Зимней войны оставалось несколько недель.

Глава 17

"Развитие Вооруженных Сил Советского Союза в послевоенный период. Реформа Драгомирова, ее истоки и предпосылки". Москва, Издательство Наркомата обороны, 1995 год.

"…В развитии Вооруженных Сил Советского Союза мобильные силы всегда получали много внимания. Еще во времена Гражданской войны на красную кавалерию, тогда бывшую самой, без всякого сомнения, мобильной частью РККА, возлагались важнейшие задачи…

…Маршал Тухачевский, трагически погибший в тридцать пятом году, придавал мобильности большое значение, будучи одним из апологетов массовой механизации в войсках. Тогда еще генерал Триандафиллов, развивая свою "Теорию глубокой наступательной операции", также считал повышение мобильности войск одной из важнейших задач построения современной армии…

…Неудивительно, что при таком внимании к данной проблеме лучших военных умов Советского Союза, мобильные силы всегда считались в каком-то смысле элитой и получали самое современное вооружение, всегда оставались на переднем крае военной науки и техники…

…Перед Великой Отечественной войной реформа Триандафиллова-Шапошникова привела к тому, что фактически к мобильным частям относилось три категории войск. Это воздушно-десантные войска, бронеавтомобильные бригады и легкотанковые дивизии. И если первая и последняя категории вытекали из самой логики развития РККА (интерес к воздушным десантам в то время зарождался во многих государствах, а легкие танки были – и на момент начала Второй Мировой войны оставались – основой танковых войск) то вторая являлась детищем "доктрины Триандафиллова".

…Стоит отметить, что сам состав – бронеавтомобили БА-45, танки БТ-7М и Т-50, большое количество грузовиков – говорил о задачах, для которых создавались данные бригады. Задачи наступления, прорыва фронта и удара по тылам, в том числе и на стратегическую глубину…

…Первый раз мобильность продемонстрировала свое значение в современной войне в январе 1940-го года, в кампании против Финляндии. В прорыв фронта, организованный под руководством Г.К. Жукова силами Ленинградского военного округа, было введено несколько подвижных соединений, в том числе и 89-я бронеавтомобильная бригада. Ее жертвами стали многочисленные штабы финской армии, не ожидавшие высочайших темпов наступления, продемонстрированных подвижными соединениями РККА. Организовать оборону маршалу Маннергейму и его генералам оказалось просто не под силу. "Скальпель" бронеавтомобильных и легкотанковых бригад в умелых руках мог творить чудеса…

…Но Великая Отечественная война – точнее, ее первый этап – нанес по мобильным силам серьезный удар. Генерал Павлов, бросивший столь грозное оружие в лобовые атаки на подготовленные рубежи немецкой обороны, фактически его уничтожил. В результате уже в августе в распоряжении Ставки оставалось лишь только две бронеавтомобильные бригады из девяти имевшихся на 22 июня 1941-го года…

…Применение десантных частей и легких танков также желало лучшего командования – потери превышали всякие разумные рамки, а польза от их использования оказалась невелика…

…Тем не менее уже под Москвой подвижные части взяли реванш – в результате их действий фашистские войска потеряли четыре пехотные дивизии, что привело к практическому развалу фронта, спасать который пришлось в пожарном порядке. Восстановить линию обороны Вермахту удалось только у Смоленска…

…Уже в сорок втором году стало ясно, что мобильные (или, точнее, "сверхмобильные") войска – войска специфические и далеко не универсальные, их следует использовать с умом, далеко не везде и далеко не всегда. Подобный подход принес свои плоды: успех Харьковской и Белорусской наступательных операций, катастрофа Вермахта у озера Балатон в Венгрии, многие другие операции – все это результат, в том числе, и умелого использования советскими генералами своих мобильных частей…

…Апофеозом успеха мобильных частей во Второй Мировой войне стало пленение императора Маньчжурии Пу И советскими десантниками…

…Таким образом, войну мобильные войска закончили именно с репутацией "скальпеля", и послевоенное их развитие от тенденции не отклонялось…

…Однако, сменились акценты – на первый план вновь вышли воздушно-десантные войска. Существовало множество причин, почему это произошло, но к важнейшим можно, пожалуй, отнести две: Богдан Сергеевич Драгомиров был фронтовым летчиком и уделял развитию авиации очень много внимания, и само развитие авиастроения и промышленности позволило придать ВДВ совершенно новые, ранее невозможные свойства. Так, на вооружение "крылатой пехоты" уже в 1950-ом году стали поступать артиллерийская установка АСУ-57, вооруженная автоматической 57-миллиметровой пушкой, и легкий бронетранспортер. Это позволило совершить действительно важный скачок в развитии – теперь в течение нескольких часов имелась возможность сосредоточить на необходимом участке группировку войск, вооруженных в т. ч. и бронетехникой…

…Вторым, несомненно важным, поворотом в развитии "мобильных сил", стало появление на мировой сцене вертолетов. Уже в середине пятидесятых годов в результате так называемой "второй реформы Триандафиллова" (также иногда называемой "реформой Триандафиллова-Драгомирова") в составе Советской Армии появились бригады мобильной пехоты, оснащенные транспортными вертолетами. Алжирская война, в которой Франция первой применила похожие воинские формирования в бою, показала нужность таких соединений, а Иранские события 1957-го года правильность такого мнения только подтвердили. Поэтому уже к началу шестидесятых годов количество десантно-штурмовых бригад в составе ВС СССР превысило десять штук.

…До сих пор ДШБ остаются одними из самых боеспособных подразделений Советской армии…"

* * *

"Любить тебя, как звезды, любить – как солнца свет, как будто завещали предки, как будто вижу я рассвет", — неуклюжие стихи молодого лейтенанта, с некоторых пор активно Алену добивающегося, вызвали на лице красавицы улыбку.

Девушка буквально напоказ не дожидалась, пока глава советского государства наконец решит, кто ему подходит больше – она или Дарья, и "закрываться" от мира не спешила. Внимание к ней, конечно, оставалось повышенное – но "официальных" отношений с Драгомировым не было, а потому студентка не желала видеть каких-либо препятствий к общению с другими представителями мужского пола.

По крайней мере, Алена надеялась вызвать в, без всякого сомнения, интересном мужчине некое подобие ревности и заставить его, наконец, решить. Ну, желательно, в ее пользу, конечно.

Но вот уже несколько недель ее внимание настойчиво завоевывал молодой офицер, буквально засыпающий ее цветами, стихами и маленькими презентами. Парень видный: высокий, широкоплечий и довольно симпатичный. Не Драгомиров, конечно, но зато по возрасту гораздо более ей подходящий. И умеющий улучшить настроение, не без того.

Вот и сейчас красивая алая роза вместе с прикрепленным к ней посланием вызвали душевный подъем.

— Может, и правда погулять с парнишкой? А то Богдан все никак намеков не понимает. Или понимает, но неправильно. А так хоть догадается, что пора уже как-то, наконец, решить. А то как мальчишка, честное слово. Вот как надо, — Алена потрясла конвертом.

Пустая квартира, однако, промолчала.

"В конце концов, чего я теряю? Просто прогуляемся. Даже на танцы не пойдем. А Богдан пусть знает: долго будет думать – уведут!" – и, рассмеявшись, девушка решительно направилась к шкафу с платьями. Предстояло сделать действительно нелегкий выбор.

* * *

— Товарищ Драгомиров, помимо вас и товарища Кагановича нужно, наверное, еще и товарища Микояна в делегацию включить, как ответственного за внешнеторговые договоры. Достаточно солидно и ни в коем случае не излишне. Покажем иранскому народу, что относимся к его чаяниям серьезнейшим образом, и потому на подписание столь важного документа у нас отправляются лучшие из лучших, — Громыко посмотрел на Генерального Секретаря, пытаясь понять, как тот отнесется к идее.

— А как к такой идее отнесется сам товарищ Микоян? — Богдан расслабленно откинулся на спинку стула, всем своим видом выражая скуку и желание избавиться уже от тянущегося четвертый час совещания.

— Я не против, товарищ Драгомиров. Партия сказала: "Надо!". Микоян ответил: "Есть!".

Шутка вызвала лишь слабое подобие улыбок на лицах собравшихся ответственных руководителей. Генеральный секретарь выражения лица вовсе не изменил.

— Давайте, товарищи, все же сделаем небольшой перерыв. Где-нибудь минут на тридцать-сорок или на час. Покушаем, ноги разомнем.

Возражений не последовало. Зашумели отодвигаемые стулья, захлопали закрываемые папки, наркомы потянулись к выходу.

"Интересно, Громыко в курсе или его банально используют?" – лениво подумал Богдан, наблюдая, как глава НКИД широкими шагами покидает кабинет.

То, что все произойдет тогда, когда он будет в Иране, становилось все более очевидно. И активнее всех усердствовал в "выталкивании" генсека именно Громыко. Хрущев вот, наоборот, как-то засомневался в идее дружественного визита. Хотя еще недавно вроде был "за". Узнал чего-то? Или заподозрил? Или, наоборот, отводит от себя подозрения?

Малиновский молчит, словно ему этот вопрос безразличен. Остальные тоже кто куда… Непонятно. Никак не удавалось определить, кто же именно составляет ядро оппозиции. И это точно нехорошо. Нельзя идти на Съезд, не зная, кто именно твой враг.

"Поэтому в Иран ехать все же придется. Ну никак не обойтись, — Драгомиров поморщился. — Ладно, прорвемся. В случае чего – на самолете в Москву вернусь. На спарке, не на официальном борте. А ребята прикроют. В конце концов, на фронте и похуже ситуации случались".

Ел Драгомиров вместе со всеми, а не как обычно, в кабинете. Уж очень не хотелось ему сегодня "отрываться от коллектива". И пусть среди наркомов присутствовал верный Меркулов – все равно не хотел.

Еда, однако, подняла настроение и отвлекла от насущных дел. Повар расстарался на славу, приготовив фантастически вкусное мясное рагу. Мозг отказался работать в таких условиях, затребовав для начала сполна насладиться "пищей богов". Чашка красного чая – подарок Мао – добавила бодрости, и на совещание генсек вернулся в самом, что ни на есть, боевом настроении.

Долго, правда, в этот раз не заседали. На удивление легко согласившись с составом делегации, Богдан предложил утвердить план действий. Возражений не последовало.

Генеральный секретарь отправлялся в Иран.

* * *

— Это правда? — Райан Холлс поднял от расшифрованного листочка голову и уставился на собеседника немигающим взглядом.

— Да, сэр. Информация от источника "Альфа".

Русский лидер, этот молодой и надоедливый выскочка, пролезший каким-то образом наверх в борьбе за власть, едет в Иран. Едет скоро, в конце сентября. И это шанс.

Опытный политик, директор ЦРУ сразу просчитал, что эта поездка Драгомирова может стать единственным шансом завершить подготавливаемую Стражински схему просто идеально.

В Иране обстановка напряженная – уж об этом американская разведка позаботилась. Еще напряженнее она стала после неудачного покушения на Бахтияра. Воистину – русские сами подложили себе свинью. И теперь в Северном Иране можно делать все, что угодно – все равно почти любые действия легко списать на "месть Южного Ирана", на "восстание курдских племен, угнетаемых Советами", на "бандитскую вылазку" какого-нибудь псевдопророка.

И Драгомиров в план укладывался вообще великолепно. Убийство его вместе с шахом – задача, конечно, непростая, но над устранением шаха, как последнего препятствия к делегитимизации власти в Северном Иране, Стражински работает уже давно. Наработки есть, люди тоже, оружия целые горы… Отличный вариант. Выполнимый.

Эскалации директор не боялся. Просто потому, что прекрасно знал – первым делом начнется грызня за власть. Это же не старая добрая Америка, где все давно определено, нет. Это же русские – переход власти у них должен готовиться заранее, на много ходов вперед. Их властные кланы и группировки должны договориться, получить гарантии, заручиться союзниками… Да еще и простой народ там где-то еще болтается. Поэтому смерть Драгомирова может на год (а то и на значительно более долгий срок) лишить СССР внятного управления – а в экономике со столь большим процентом госсектора это вполне себе однозначно означает замедление роста. А то и его остановку. Плюс, могут наделать ошибок, которые скажутся уже через много лет. И пока русские будут разбираться между собой, они прохлопают мир – или, по крайней мере, его часть. И так, фактически, они подмяли под себя значительный кусок Евразии. А если будут такими темпами наступать, как сейчас, то лет через двадцать подомнут уже всю. Уж если французы делают им шаг навстречу…

Тут еще эта Куба. Но Батиста вроде утверждает, что с кучкой революционеров справиться в состоянии – значит, этот вопрос можно отложить. В конце концов, помощи пока не требует.

И при большом везении "Альфа" может вообще стать новым советским лидером… В конце концов, никто не ожидал, что он умудрится пролезть так высоко. А уж то, что переживет паранойю Сталина, а затем Берии – это вообще ни в какие ворота. Вероятность, близкая к нулю. А справился. Так что чем черт не шутит, глядишь, вообще получим почти своего человека на главном посту у русских.

Холлс откинулся на спинку кресла и уставился в светлый потолок.

Еще раз прикинул шансы на эскалацию.

"Нет, вопить, русские, конечно, будут громко. На весь мир. Но Стражински профи суперкласса – Борман его работа, даже тела не нашли. И вряд ли найдут. Следов не оставит", — кивая своим мыслям, директор встал и прошел в маленький закуток своего кабинета, к мини-бару. Посмотрел на бутылки со спиртным, бросил взгляд на часы. Стрелки "Брайтлинга" показывали четыре часа вечера.

Вздохнув, Холлс направился к кофеварке. Еще несколько минут спустя он стоял у окна и, маленькими глоточками поглощая эспрессо, смотрел на видневшиеся невдалеке деревья.

Риск был. Даже в случае успеха. Просто потому, что русские – непредсказуемы. Этот Драгомиров достаточно популярен, чтобы из-за него начать войну? Вряд ли. Но именно, что "вряд ли". А если да? Если они начнут? Если они ударят своими ракетами по Америке? Да, Штаты выживут, но ущерб… ущерб будет чудовищен.

С другой стороны – большие риски несли огромную выгоду. Фактически, если сейчас удастся приостановить советский рост – это как минимум тактическая победа. А если "Альфа" придет к власти, то и стратегическая.

Особняком здесь стоял космический вопрос. Русские добились настолько впечатляющих успехов, что если их не притормозить хоть немножко, то через некоторое время американская мощь будет выглядеть еще более блекло, чем сейчас. Уж слишком сильным пропагандистским эффектом обладало космическое пространство.

"Решено, — допив свой кофе, Холлс с громким стуком поставил чашку на подоконник. — Стражински должен будет действовать".

Лавина мирового кризиса начала свой сход.

Глава 18

— Это будет нечто, — по-арабски пробормотал Джозеф, читая шифровку.

Когда он увидел, что от него хотят в Лэнгли, он едва не решил сматывать удочки. Но затем, подумав, понял, что делать этого не будет. Нет, он отдавал себе отчет в том, что его попробуют убрать – люди, хранящие такие секреты, долго не живут. Но ненависть к большевикам пересиливала логику. Да и Драгомиров всегда Стражински раздражал. Именно что своей героичностью. Он вообще считал, что настоящие герои всегда незаметны. А "капитанам Америка" место только лишь в комиксах и не более того.

Однако с логикой дорогого правительства и родного начальства агент был согласен далеко не полностью. Да, убийство лидера советского государства руками "исламского фундаментализма", усилиями самого Стражински поднимающего голову, вне всякого сомнения русских приостановит. Но оно также даст им светлую фигуру мученика, не запятнанную никакими ошибками или преступлениями и с которой связывают только лишь хорошее.

В то же время, с точки зрения тактики, да, хороший ход. Может даже и очень хороший. По крайней мере, Северный Иран вполне можно будет всколыхнуть и, если все сработает так, как планируется – присоединить к Южному. Получив в результате дружественное Штатам государство у самого брюха СССР.

— Господин Ахмед, машины починили, можно ехать, — подручный, смышленый паренек лет двенадцати-тринадцати, прибежал из гаража своего дяди, принеся важную, пожалуй, новость.

— Хорошо, Реза, передай отцу, завтра утром зайду, заберу.

— Да, господин, — мальчишка исчез быстрее, чем затих звук его голоса.

Грузовик готов. Люди тоже готовы. И несколько недель на планирование. Три недели, если быть точным. А точным быть надо более чем когда-либо в жизни – на кону стоит слишком многое. Даже убийство Бормана на этом фоне выглядело не самой сложной операцией. Хотя… Она, пожалуй, такой и была. Да, Берлин тогда оставался наводнен советскими войсками – но это даже в плюс пошло. Никто не останавливал мрачного полковника, идущего куда-то по своим делам. А местоположение лежки адъютанта Гитлера Джозеф знал. Пришел-прикончил-ушел. Поджег домик только, да и все. Сложность – лишь в советских патрулях на каждом шагу.

Здесь так не будет. Охранять Драгомирова станут не хуже, чем Сталина в сорок третьем. Шах, опять же, и его гвардия тоже в стране присутствуют не просто так. Да и такого количества людей у Джозефа здесь нет.

"Зато я готовлюсь уже долго. Гораздо дольше, чем следовало бы, по-хорошему говоря. Но надежно", — уверенность пришла вместе с превращением мелко изорванного кусочка газеты в пепел.

Уничтожив шифровку, пусть даже всего несколько человек в мире и могли ее опознать в этом клочке бумаги, "Ахмед" глубоко вздохнул. Все же прибытие Драгомирова задачу усложнило чуть ли не на порядок – и на это следовало отреагировать.

Итак, есть три недели. Выступление советского лидера и шаха на площади – через двадцать два дня. Вручать клинок будут. Самое, казалось бы, время для атаки.

Но именно этого и будут ждать все спецслужбы. Атаки именно во время публичного выступления. И невольно расслабятся, запихнув Драгомирова с шахом в лимузин – русский без перса не поедет, оскорбление же.

Именно на пути с площади Сталина акция и должна состояться. Со взрывами, стрельбой и прочими радостями жизни. А напоследок – всегда есть страховка-снайпер, ждущий шанса в девяти сотнях метров от посольства Советского Союза.

Проблема в том, что снайпер сможет сделать только один "чистый" выстрел. А цели вполне может быть две – шах и Драгомиров. И в кого прикажете стрелять?

По идее – в шаха. Все-таки первичной задачей Стражински являлся Иран. А возглавляющий Советы русский подвернулся, по большому счету, случайно и от главной задачи отвлекать не должен бы. Но это именно что стратегический выбор. Драгомиров или шах? Шах или Драгомиров? Что важнее – притормозить Советы сейчас, но не получить Иран, или получить Иран, но только лишь уверить русских в правильности пути?

За убийство именно Драгомирова было множество аргументов. Одним из важнейших, в рассматриваемом цэрэушником варианте, оставался тот, что смерть шаха могла, в общем-то, к победе и не привести. Если русские войска среагируют оперативно, то переворот закончиться не успеет. И озверевшие большевики снесут к чертям собачьим всякое сопротивление.

С другой стороны, если шах останется жив, то переворота не будет вообще. Ну, или, по крайней мере, он будет более чем затруднен. Ибо основная масса войск вполне способна сохранить трону верность. Ведь одно дело, когда трон пуст, и совсем другое – когда на нем сидит легитимный, в общем-то, правитель.

Так или иначе, дать ответ на этот вопрос Джозефу предстояло в ближайшие дни.

Мгновения прошлого. Москва, декабрь 1937-го года.

— Как это понимать? — Сталин задал этот вопрос таким тоном, что даже самому недалекому человеку стало бы ясно, в каком вождь бешенстве. — Как. Это. Понимать.

Ежов в данный конкретный момент ответить не мог. Потому что не было у него ответа. Если честно, то от страха он не мог даже говорить. Вообще.

— Враг народа? Враг народа?! А этот враг народа, между прочим, товарищу Сталину жизнь спас! Дважды! Один раз – так и вовсе, собою прикрыл! И вдруг – враг народа. Ви, товарыщ Ежов, получаэтса, хотытэ сказат, что враг народа товарыща Сталина спасал, значит, и товарыщ Сталин тоже враг народа?

Акцент, особенно усилившийся и показывающий, насколько разозлен вождь, главу НКВД добил. Втянув голову в плечи, он попытался хоть что-нибудь ответить, но на выходе получилось лишь только невнятное бормотание.

— Что? Ви, товарыщ Ежов, может, громче скажетэ? Чтобы все слышали? Ваше замэститэль спысок составлял? А подпысь почэму ваша стоит? Нэ зналы?

Состояние Сталина было понятно. Узнать о том, что человек, спасший тебе жизнь, причем – как говорилось – неоднократно, расстрелян как враг народа по очевидной глупости… Да, человек непростой, с характером, мягко говоря. Но и угрозы от него – ни малейшей. А тут – расстреливают, да еще и докладывают задним числом. И ведь случайно глаз за фамилию зацепился…

Более того, конкретно про него, про Драгомирова, сказал же – не трогать. Ни при каких обстоятельствах. И теперь это… Плевок в лицо. Практически публичный.

"Все, доигрался Ежов. Лаврентий уже докладывал, насколько тот замарался. А теперь еще и это. Ну Сергея-то за что, сволочь такая? И знал ведь, что тот меня спасал, пулю мою поймал. И Триандафиллов теперь как смотреть будет? И ведь с Сергеем в отличных отношениях, даром тот фамилию жены взял. Стоп, а у него сын ведь есть? — мысль вождя привычно свернула с дорожки "как все плохо", на дорожку "как исправить". — Точно, будущий пилот. Молодой совсем. Надо присмотреть…

А с этим мерзавцем пора заканчивать. Надо Лаврентию намекнуть, пусть готовится дела принимать".

— Ви, товарыщ Ежов, можэтэ идты. Подумать над отвэтом. Ми с вами еще поговорым, позже.

И, наблюдая за бледным, обильно потеющим человечком, покидающим его кабинет, вождь все пытался вспомнить, как зовут сына старого товарища.

"Борис? Вроде да… Хотя нет, по-другому. Бронислав? Точно нет, откуда вообще вылезло… Богдан? Точно, Богдан!"

Народный комиссар внутренних дел, жить которому оставалось несколько недель, понятия не имел, что, подписывая очередной расстрельный список, радикально изменил историю Советского Союза.

* * *

Серое сентябрьское небо над Киевом начинало ронять первые капли дождя, когда Генеральный Секретарь ЦК КПСС вышел из машины.

На могиле родителей Богдан задерживаться не любил. Слишком тяжело он здесь себя чувствовал, слишком укоризненно смотрел с памятника отец.

В столицу Украины Драгомиров прилетел ненадолго – до поездки в Иран оставалось совсем немного времени, а к правильному проведению провокации готово было далеко не все. Но время зайти на кладбище он выбрал.

Принес цветы. Налил в рюмку коньяк – отец принципиально не любил водку. Мама не пила вообще – ей Богдан налил сока. Не самое традиционное поведение, да. Но как-то так уж у него повелось.

Посидел на скамеечке, молча. Сидел под моросящим дождем без движения, долго – минут пятнадцать-двадцать. Потом тяжело поднялся и налил коньяку и себе. Отсалютовал отцу, улыбнулся маме. Выпил.

— Знаешь, батя, как все надоело. Эти интриги, эта политика. Нет, порой интересно, конечно, но устаешь от этого сильно, — Драгомиров разговаривал негромко, словно боялся, что стоящий в трех десятках метров охранник его услышит. — И девчонки еще. Никак не решусь. Вроде Алена нравится, причем сильно так, аж голову кружит. Но и Дарья тоже ничего. Тихая, спокойная…

Снова помолчал, прислушиваясь к тишине. Улыбнулся, будто что-то услышал.

— Знаю, что дурак. Иран этот, провокация. На кой мне все это нужно? Сидел бы себе в Москве, делал бы дело. Рано или поздно вылезли бы, мерзавцы. Но нельзя. Никак. Не могу я на съезд с этим идти, решить все надо… И с девчонками тоже.

— Боишься? — прошелестел ветер.

— Боюсь. Особенно с Аленой. Такая она вся… заводная. Таня тоже такой была. Ей бы она понравилась.

На могилу к Татьяне Драгомиров не ходил ни разу. Даже не пытался – понимал, что не сможет. Даже полтора десятка лет спустя. Слишком сильно любил. До сих пор.

Похоронена она была не так и далеко. Место он знал, и сейчас ему вдруг почудилось, что сможет. Сможет подойти и вот так же поговорить.

— Я, наверное, пойду, родные. Извините, что нечасто захожу. И ненадолго, — положил руку на памятник, погладил. Кивнул отцу, улыбнулся маме. — Я уж постараюсь вас не подвести.

Развернулся и не оглядываясь зашагал к дорожке.

Охранник, уже собиравшийся садиться в автомобиль, черный ЗиС-115, удивленно повернулся, наблюдая, как Драгомиров свернул в сторону.

— Леха, а мы разве не? — наклонившись к водителю, вопрос он, однако, задать не успел.

— За Первым давай, живо. Я Игнатенко скажу, — шофер возил еще Сталина и привычен был ко всему, а потому среагировал быстро.

А Богдан решительно шел к могиле Татьяны. Шел, с каждым шагом преодолевая растущее смятение.

— Оставить мандраж, полковник! Бывало и хреновей, — тут Богдан себе соврал. Так плохо, как в момент, когда он понял, что Тани больше нет, ему не становилось. А сейчас давно замороженные и погребенные где-то в глубине души чувства рвались на поверхность, вызывая на глазах пилота слезы.

Могила любимой девушки появилась как-то внезапно. Вроде и прошел-то всего ничего, а она уже вот, рядом…

— Ну, здравствуй, родная, — тяжесть в груди как-то вдруг ушла, оставив только лишь грусть и печаль. — Извини, что без цветов. Родителям оставил. Они же тут неподалеку, знаешь.

— Да и вообще – я ж постоянно без цветов. Традиция, считай, да? — Богдан грустно улыбнулся. — Никогда спланировать наши с тобой встречи нормально не мог. Как тогда, в тридцать девятом, когда в отпуск приехал и на каток затащил. Я же еще тогда признаться в любви хотел. Но струсил.

Помнишь, как я едва-едва ногами по льду перебирал? Кататься же не умел вовсе. А ты меня возила, от бортика отрывала, учила ноги правильно переставлять… Знаешь, я ж так больше на каток-то и не ходил ни разу. Не мог. О тебе все вспоминал. Скучаю, честное слово. Иногда так плохо, что просто сил никаких нет…

Драгомиров замолчал. Дождь, накрапывающий все это время, стал затихать. Одинокий луч солнца, прорвавшийся сквозь облака, осветил куст шиповника, прошелся по лицу пилота и остановился на памятнике.

— А я вот девушку встретил. Двух, если точнее. И все решиться не могу. Знаю ответ, душой и сердцем знаю – а не могу. Боюсь.

— Чего? — прошуршала листва.

— Потерять. Открыться, полюбить всем сердцем – и потерять. Не хочу больше такого испытывать. Совсем не хочу. Знаю, что все мы смертны, просто… Вот недавно Лаврентий Павлович умер. Такой человек… Да-да, тот самый. Берия. Я же теперь большим человеком стал. Страной вот руковожу. Пытаюсь, по крайней мере. Вроде получается.

Девушка на фотографии смотрела строго, но в уголках рта угадывалась улыбка. Богдан еще помолчал. Потом вдруг встряхнулся весь, словно пес, выходящий из воды, тряхнул непослушными волосами, вновь выбившимися из-под фуражки, и твердо сказал:

— А знаешь, ты права. Никогда ведь не был тряпкой… А тут, честное слово, хлюпиком заделался. Спасибо, родная. Я еще приду. С цветами, обещаю. А ты – спи спокойно. Прощай.

Полковник Игнатенко, вызванный водителем Богдана и только-только примчавшийся к его машине, увидел, как по аллее поднимается совсем другой Драгомиров – тот, которого он не видел со дня похорон Берии.

Стальной лидер могучей державы вернулся. И горящий в его глазах огонь вполне себе намекал, что врагам – не поздоровится.

* * *

— Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Раз. Два. Три. Четыре. Пять, — мерное дыхание подтягивающегося на перекладине Драгомирова и голос считающего Игнатенко были единственными звуками в небольшом спортзале подмосковной резиденции Генерального Секретаря.

Богдан работал словно заведенный. Казалось, что мускулы на жилистых руках пилота не напрягаются вообще – с такой легкостью вытягивал он свое тело к турнику.

За собой руководитель государства следил. Правильно питался, постоянно делал физические упражнения – от бега до обычных подтягиваний и работы с железом. Сжигал в тире десятки патронов, расстреливая невидимого противника – и делал он это все с такой отдачей, с такой яростью, будто готовился к заброске за линию фронта.

Последнее время эта одержимость стала для Игнатенко более заметной. Ежедневный час тренировок как-то плавно растянулся на два, еженедельные семь километров пробежки превратились в пятнадцать, а воскресный поход в тир вместо прежней сотни патронов сжигал уже полторы.

Это определенно было связано с намечающейся поездкой в Иран, но особенно проявилось после возвращения Драгомирова из Киева. Столица советской Украины явно что-то изменила в Генеральном Секретаре – полковник, неотрывно находящийся рядом, уже давно не видел его таким уверенным и целеустремленным. Таким резким в движениях, отрывистым и четким в приказаниях.

Степан, бывший механик, прослуживший рядом с нынешним руководителем советского государства всю войну и живший тут же, в Москве, на вопрос полковника, приехавшего посоветоваться, только покачал головой и ничего не ответил. Сказал только, что если Богдан начал себя накачивать, то кому-то мало не покажется.

— Он же всегда таким был, сколько его помню. Всегда настороже, всегда к чему-то идет. А как увидит цель – все. Вцепится, пока не получит. Хищник, одним словом.

Сейчас, глядя на подтягивающегося Драгомирова, Игнатенко с пожилым соратником пилота не мог не согласиться. Первый напоминал медведя, набирающего силу после спячки. Еще пока худого, но удивительно сильного, ловкого и быстрого. Который может выглядеть умильно, но по праву назван лесным хозяином. И действия которого очень сложно предсказать.

— И хватит, пожалуй, — Богдан отцепился от турника и спрыгнул на пол. Подобрал со скамеечки полотенце, вытер шею и направился к выходу. — И это, Ефим Петрович, я сегодня к девчонкам поеду. Часам к десяти вечера.

— Машину подготовим, товарищ Драгомиров.

— Угу.

В конце концов, в Иран уезжать послезавтра, чем все закончится – одному Богу известно. Надо, наконец, объясниться. Хватит вести себя как школьник. Пора уже расставить точки над "ё".

"А может, отложить? Чего до Ирана дергаться вообще? А как вернешься – так и объяснишься? — вылезшая из глубин сознания мысль показалась Богдану настолько логичной, что он даже приостановился. — Сказать, что ли, Ефиму, чтобы не готовил машину?"

И сразу же пришла следующая мысль. Злая и рассерженная, словно принадлежала другому человеку:

"Отставить! Ты чего вздумал? От бабы на фронт сдернуть? Один раз уже сбежал – напомнить, чем все закончилось? Победа-то пришла – вот только она ее не дождалась! — Драгомиров даже поморщился, осознав секундную слабость. — Нет уж, поеду. Чтобы уже все закончить. И в октябре все станет понятно".

— Товарищ Драгомиров? — верный секретарь возник будто из ниоткуда, вынырнув из бокового коридора.

— Да?

— Товарищ Черняховский приехал.

— О, отлично. Пусть в кабинете подождет пять минут. А я сейчас подойду. Сменю, так сказать, антураж, — спортивная форма действительно как-то не очень подходила для деловой встречи.

Минута в душе, тридцать секунд вытереться, сорок – на одевание, двадцать – причесаться, плюс время на ходьбу туда-сюда – Драгомиров появился в своем кабинете даже раньше назначенного им самим срока.

Черняховский, сидящий на диванчике, вскочил при виде входящего в дверь Богдана. Пожал протянутую тем руку и замер, глядя на генсека.

— Юрий Григорьевич, организуйте нам, пожалуйста, чаю.

Секретарь испарился.

— Давай пока присядем, Иван Данилович.

— Но…

— Не волнуйся ты так. Успеем все. Вот, на, почитай, — Богдан подошел к столу и, выдвинув один из ящиков, достал из толстенной пачки бумаг несколько листочков. Вернулся к дивану и протянул их маршалу.

Черняховский углубился в чтение. Быстро пробежав глазами документ, он удивленно поднял брови и вопросительно посмотрел на Драгомирова.

— Да-да. Я тебя без прикрытия не оставлю. Внимательнее читай.

Документ, который держал в руках командующий Московским округом, впечатлял. Фактически он предписывал войскам занять столицу Советского Союза и блокировать все более-менее важные ее точки.

Второй документ снимал с должности наркома Малиновского и ставил на его место Рокоссовского. Ну а замом автора "Смерча" назначался Жуков.

— Иран станет финалом всей этой комедии, Иван Данилович. Или трагедии. Тут как повезет. Ваши с Рокоссовским задачи вы знаете. Аресты будет проводить Меркулов и его люди.

Богдан замолчал. В дверь кабинета постучали, после чего в проеме появилась голова секретаря. После кивка он сноровисто расставил на столе чайник, чашки и тарелки с легкой закуской.

— Спасибо, Юрий Григорьевич. Никого не принимаю, никаких звонков. Я занят.

— Ясно, товарищ Драгомиров.

Дождавшись, когда за верным помощником закроется дверь, генсек вновь повернулся к маршалу.

— Меркулов также обеспечит передачу записанного мною сообщения по радио. У него их два десятка, на все случаи жизни. В общем, ваша задача – удержать оппозицию от резких действий. Пока они будут решать, что делать, я успею вернуться из Тегерана. Прикрывать меня будут ребята-гвардейцы, маршрут готов. Так что особенных препятствий возникнуть не должно.

— Триандафиллов не в курсе?

— Нет. Он на Дальнем Востоке сейчас, и выдергивать его оттуда ради всей этой катавасии я не стану. Поскольку уверен, что если оппозиция считает, будто я готовлюсь действовать, то главу Генштаба они в расчет брать обязаны. А раз я с ним не связываюсь, то и особых причин волноваться нету. Ведь куда же я без "маршала Победы", куда же я без него? — Богдан пожал плечами. Подошел к столику, налил себе еще чаю. Подумав, бросил в чашку дольку лимона и пару ложек сахара. Сосредоточенно помешал. Подумав еще, соорудил себе из нарезки и хлеба здоровенный бутерброд.

— Но, Богдан, как же – он ведь не поймет. Подумает, что ты ему не доверяешь или еще чего. Вдруг против тебя как-нибудь используют?

— Да поймет он все! План-то зародился, когда он уже, считай, уехал. Отзывать его – практически доказать этим мерзавцам, что я что-то готовлю. А этого нам не надо. Пусть до конца не будут уверены ни в чем. Это раз. И два: у Меркулова рядом есть верный человек – он передаст маршалу мое сообщение. Но вообще – другого по поводу Владимира Кириаковича боюсь.

Вместо ответа Черняховский вновь поднял брови.

— Эти оппозиционные ублюдки могут попробовать как-нибудь воду замутить. И на всякий случай моего сторонника устранить с доски. Так-то они, понятно, власть возьмут – а ну как Триандафиллов не согласится? Как народу объяснить, что "маршал Победы" – плохой? Да никак. Вот и грохнут.

— Ну, это вряд ли. Скорее на пенсию попробуют отправить.

— Вот именно. Но мало ли. Поэтому ты, это, с Чуйковым-то свяжись. Пусть маршала своими людьми прикроет. Только как обычно – по-тихому.

— У меня как раз группа инструкторов во Владивосток поедет. Надежные товарищи. Передадут.

Драгомиров дожевал бутерброд и хохотнул:

— Честное слово, подумать только, глава страны и высшее военное начальство фактически готовят переворот в собственном государстве! Сойти с ума можно. Как какая-нибудь Банания, честное слово.

— Контрреволюционеров сажать будем, Богдан. Это не переворот – это антипереворот, — не согласился Черняховский. — Нечего им, гадам, даже шанса давать. Они тут нам нарулят. И так проблем хватает – американцы снова наглеть начали. До провокаций пока не доходят, но все как-то неспокойно. Южный Китай, опять же, чего-то мутит. Читал тут докладную, по ним. Все никак не успокоятся. Вроде договорились уже обо всем – а они опять. Как будто мало им ядерного подарка от американцев было в сорок восьмом.

— Конечно. Гоминьдан от Мао тогда только тем и спасся. Если бы Трумэну на выборы идти не надо было – "победитель коммунистов" хренов – то фиг бы американцы атомную бомбу на войска КПК скинули бы. А взрывали-то на территориях Чан Кайши. Но того это тогда не волновало. Думаешь, волнует теперь?

— Ну, время-то прошло уже. Он же с гораздо более приличной промбазой, чем Мао, гражданскую проиграл, по большому счету, — Черняховский пожал плечами. — Должен бы поумнеть.

— Так или иначе, увидим. Но головной боли, чувствую, будет немало. Еще Иран этот… И ведь не пошлешь все в… далекое место. Стратегически важная страна. Э-эх, турков бы к себе перетянуть… — Драгомиров мечтательно закатил глаза.

— Не получится, — маршал отрицательно качнул головой. — Они на американских деньгах уже плотно сидят. Больше, чем они – только итальянцы и Южная Америка.

— И немцы, — добавил генсек. — Баварские.

— Вроде того. Но те – на штыках больше, чем на деньгах. Их мнение вообще никого не волнует. Чего в Вашингтоне скажут, то они и сделают. И даже пытаться возражать не будут.

Богдан подошел к окну, приоткрыл его и глубоко вдохнул. Ворвавшийся в комнату ветер зашевелил листья на многочисленной зелени, придающей кабинету генсека столь домашний и уютный вид.

— Дождем пахнет, — Драгомиров задумчиво посмотрел на неспешно темнеющее небо, после чего сделал еще одну ходку к еде. Долго выбирал, с чем сделать себе бутерброд. Выбрал, однако, яблоко. Сдвинул на "большом" столе бумаги, уселся прямо на него и канцелярским ножом стал снимать с плода кожуру. — Н-да. А ведь как с турками вначале-то хорошо было! Две молодые республики! Дружили! Помогали друг дружке!..

Черняховский никак не прокомментировал эту ремарку Генерального. Пожал плечами и, подойдя к почти уже опустевшему подносу, стал намазывать на хлеб сливочное масло. Справившись с этой задачей, поверх масла добавил меда. Откусил кусочек и закатил глаза, словно ел что-то необыкновенное.

— Ладно, — улыбнулся Богдан. — Пожалели, помечтали о несбыточном – и хватит. Давай по частям конкретным пробежимся, кого куда.

Солнце уже клонилось к горизонту, а два выдающихся человека все еще обговаривали детали операции "Хронос".

Глава 19

— Богдан? — Алена, открывшая дверь квартиры, удивленно смотрела на стоящего с огромным букетом роз мужчину.

— Он самый. Это тебе, — широко улыбнувшись, Драгомиров вручил ей цветы и легонько поцеловал в щеку. — Прогуляемся?

— Сейчас?

— Угу, — кивнул Богдан и еще раз улыбнулся.

— Но…

— Возражения не принимаются! — пилот шутливо погрозил девушке пальцем. — Беги, одевайся. Я подожду.

После этих слов Драгомиров прислонился к косяку и показательно посмотрел на часы. Алена, что-то пискнув, испарилась, исчезнув в глубинах квартиры.

"Итак, как ей это сказать? Сразу или мягко как-то подвести? А как я это всегда делал? А… Никак?" – и только сейчас до Богдана дошло, что он еще никому не признавался в любви. Никогда. До Татьяны не чувствовал ничего подобного, ей признаться банально струсил, а после – опять не чувствовал.

"Ну ничего себе открытие, товарищ полковник! М-да-а-а. До сороковника осталось-то всего ничего – и тут такое. И чего делать?" – в данный конкретный момент генеральный секретарь уже не очень-то и хотел, чтобы Алена справилась с задачей одевания быстрее обычного.

Нервно крутя в руках фуражку, Драгомиров отчаянно пытался сообразить, что ему делать. Волевым усилием отогнав зарождающееся в душе смятение, он сделал глубокий вдох и на миг отключил мысли вообще, будто находился на аэродроме, в кабине родного "Яка", перед вылетом на задание.

"Соображать будем на лету, товарищ полковник. А сейчас – собрался, тряпка!" – резким движением выпрямившись, Богдан еще раз вздохнул и расправил плечи.

— А я готова, — появление Алены почему-то окончательно успокоило пилота, каким-то образом уверив, что все будет хорошо.

— Ну, тогда пойдем, красавица, — Драгомиров галантно пропустил девушку вперед.

Уже внизу, выходя из лифта, он вдруг поймал себя на мысли, что совершенно спокоен и ни о чем не волнуется. Абсолютно.

А Алена этим вечером выглядела просто восхитительно. Легкое желтое платье, длинные, чуть вьющиеся волосы, лежащие на плечах, радостная улыбка… Студентка просто сверкала обаянием и красотой.

До набережной идти было недалеко – всего минут пять-десять, и неторопливо вышагивающий генсек обстоятельно обдумывал, как именно ему стоит подвести разговор к интересующей его теме.

— Вот, так что у нас последний год остался – и все! Работа-работа-работа! — рассказывающая о своей учебе девушка отвлекла Богдана от глубоких мыслей, буквально заставив обратить на себя все внимание целиком.

— Так не терпится заняться трудовой деятельностью?

— Конечно! Учеба уже поднадоела, хочется самой решать какие-то важные задачи!

— Поня-я-ятно, — протянул Богдан. — Правильный подход к делу.

"Как? Как к этому подвести-то, Боже ж ты мой? — мечущиеся мысли, однако, никуда не делись, время от времени вырываясь на поверхность. — Опять струсить? Снова? А-а, хрен с ним. Пойду напролом!" – решение далось мужчине как-то неожиданно легко.

— Алена, я хотел с тобою серьезно поговорить, — простые слова как-то сразу заставили девушку замолчать. — В общем, я на днях улетаю в Иран. Дружественный визит, так сказать. И до этого отлета хотел все прояснить.

Студентка все так же молчала, в напряжении прислушиваясь к каждому слову Драгомирова.

— И не буду тянуть. Ты мне не просто нравишься. Ты… ну, в общем, много для меня значишь, — скомканный конец фразы заставил пилота продолжить: – Очень много. И я честно скажу, для меня это нелегко. Потому что приходилось мне в жизни терять близких людей… И на войне, и после нее. И мне тяжело привязываться к кому-то. А любить – тем более. И я, как бы так сказать, ну, то есть, конечно…

"Он так еще десятилетие говорить будет", — Алена улыбнулась, наконец дождавшись от "стального Драгомирова" проявления вполне себе настоящих чувств.

В общем, дожидаться, пока многократный Герой Советского Союза разродится точной формулировкой, она не стала – женское сердце все уже поняло. Поэтому девушка просто потянула его за руку, останавливая и разворачивая к себе, и поцеловала. Просто и незамысловато.

Проходящая невдалеке пожилая уже супружеская пара обратила на них внимание – уж больно завораживающе выглядели влюбленные. Мужчина заулыбался и даже хотел что-то сказать или крикнуть, но был остановлен тычком в бок от своей спутницы, маленькой сухонькой женщины, всем своим видом выражающей благонравие.

А еще секундой спустя и он, и она узнали в стащившем с себя фуражку пилоте Генерального Секретаря ЦК КПСС, председателя Совета Народных Комиссаров СССР, Председателя Президиума Верховного Совета СССР Драгомирова Богдана Сергеевича. Мужчина, помимо всего прочего, узнал еще и девушку. И радостно зажмурился – ибо только что выиграл не один и не два спора.

Все же сторонников "партии Алены" было немало…

* * *

Борт №1 советских ВВС, заходящий на посадку, смотрелся просто фантастически. Огромный авиалайнер – гражданская версия бомбардировщика Ту-95 – выглядел настоящим гостем из будущего. На его фоне даже стандартная восьмерка сопровождающих "МиГов" осталась незамеченной.

Аэропорт Тегерана, ожидающий прибытия лидера СССР, затих, наблюдая за приземлением турбовинтового исполина. Ювелирно притерев самолет к полосе, пилот четко коснулся земли и уверенно повел его к зданию аэровокзала.

— Ничего себе, — британский посол, находящийся здесь совершенно неофициально, с трудом удержался, чтобы не выругаться. — Впечатляет.

Его американский коллега промолчал.

А вот простые люди, прильнувшие к стеклам, сдержанности не проявляли, громко комментируя и восхищаясь происходящим.

Тем временем закончивший рулежку лайнер остановился, и к нему бодро покатился самоходный трап. Один из двух, имеющихся в столице Северного Ирана.

Мгновенно выстроился почетный караул, на воздухе появился и сам шах – все же встречать такого гостя, как Драгомиров, кому-то не столь значительному было бы как минимум неуважительно, если не оскорбительно.

Охрана, занимавшая значительную часть аэропорта, напряглась, когда из самолета появился советский лидер.

Солнце, стоящее в зените, позволяло видеть все в самых мелких подробностях. И подтянутая фигура Генерального Секретаря ЦК КПСС, им освещенная, выглядела достаточно величественно даже на фоне авиагиганта.

— Товарищ Драгомиров, народ Ирана рад приветствовать вас на своей земле, — шах улыбнулся и протянул спустившемуся на землю русскому руку.

Пожав ее, Богдан совершенно серьезным тоном ответил на чистейшем фарси:

— Я благодарю иранский народ за гостеприимство и уверен, что мое здесь пребывание будет исключительно продуктивным и полезным для отношений между нашими странами. Сейчас и в будущем.

Эту фразу Богдан отрабатывал долго. И пусть она оставалась единственной, которую он произносил практически без акцента, более-менее понимать местный язык Драгомиров наловчился. И даже мог на фарси объясняться. Все же к поездке он готовился не со вчерашнего дня, причем под руководством, в том числе, опытных востоковедов и лингвистов.

И никто не обратил внимание на немолодого мужчину в толпе встречающих, внимательно рассматривающего как Генерального Секретаря, так и советский Борт №1. Внешне этот человек абсолютно ничем не отличался от остальных представителей восторженной толпы. Что и не удивительно – Джозеф Стражински был из той категории профессионалов высшей пробы, что способны стать незаметными как в толпе, так и в пустыне.

Американец буквально обшарил советскую машину взглядом. Первый зарубежный полет нового авиалайнера очевидно должен был произвести фурор – и, судя по всему, русские такого эффекта добились. По крайней мере, шаху явно хотелось заполучить себе такого же красавца. И, зная Драгомирова, можно вполне уверенно утверждать, что иранский правитель желаемое получит. Вот только что он за это отдаст?

"Не получит, — злорадно подумал поляк. — Ни в коем разе. Просто не доживет. А даже если и доживет – то к тому моменту большевикам будет уже не до него и его желаний".

Тем временем приветственная церемония завершилась и лидеры государств и советская делегация начали рассаживаться по машинам.

До часа "Икс" оставалось совсем немного времени…

* * *

— Все готово?

— Да. Коля, хватит уже. Дороги назад нет. Тут – или пан, или пропал, — Хрущев сохранял удивительное (учитывая обстоятельства) спокойствие. — В любом случае, отменить мы уже ничего не можем. С людьми Власова все равно никакой связи нет. Даже у него самого.

— Да я все понимаю, — Шверник, нервно расхаживающий по комнате, вдруг остановился и, словно что-то для себя решив, подошел к буфету. Налил в обыкновенный граненый стакан грамм пятьдесят водки и одним глотком опрокинул в себя.

Первый секретарь ЦК только покачал головой. Ему, конечно, было страшно – но он старался себя контролировать. Именно эта способность, способность сохранять разум даже в условиях сильнейшего стресса не раз спасала ему жизнь. Что в революцию, что в Гражданскую, что в тридцать седьмом, что в войну, что после нее. Он надеялся, что и сейчас у него получится выкрутиться и, наконец, сорвать банк.

Но, будучи неглупым человеком, Никита Сергеевич готовил и пути отступления, на случай, если переворот провалится. И то, что Шверник так нервничает, играло Хрущеву на руку. Поскольку козлы отпущения нужны будут всегда. Да и даже если все получится: делить власть на троих Первый секретарь не собирался.

Нет, с Микояном еще можно, но с Коленькой… Да ничего подобного! Так, на первое время…

— Николай, все уже обговорено. В Генштабе есть сочувствующие, Малиновский Власову мешать не будет и даже слегка подмогнет… Прорвемся, в общем.

— Боюсь я, Никита. Сил просто никаких уже не осталось. На волоске ведь висим.

— Да никаких волосков! Берия помер, а Меркулов в другом весе совсем. Вон, Драгомиров с Триандафилловым не общался уже с месяц, наверное. Значит, не в курсе. А даже если и подозревает что-то – активных действий пока не готовит. Думает, по Конституции спорить будем. Там возни ждет. А вот так, напролом – не ожидает, почти наверняка. Выскочка. Рано ему еще в такие игры играть, — все-таки Хрущев нервничал, иначе столько бы не говорил.

Пытаясь успокоиться, подошел к окну. Посмотрел на голубое подмосковное небо. На немногочисленные облачка, неравномерно по нему разбросанные. Вдохнул запахи недалекого осеннего леса, после дождя источающего самые разные ароматы.

"Должно получиться. Должно. Все ведь просчитали. Главное, чтобы Абакумов перебежал. Тогда точно победим. Просто, как с карточным домиком. Нейтральные товарищи мгновенно переметнутся к нам, стоит весам хоть чуток на нашу сторону склониться. А там – один за другим, по нарастающей. Но как страшно-то, — Никита Сергеевич сделал несколько глубоких вдохов. Не помогло. — Может, последовать примеру Коли? Выпить? Нет, не выход. Но как трясет-то, хоть успокоительное глотай", — мысли разбегались испуганными тараканами.

Это состояние первый Секретарь ненавидел более всего. Состояние, когда от тебя, по большому счету, уже ничего не зависит. Все, что мог, ты сделал. Теперь надо ждать действий других людей, и уже их успех (или неудача) будет определять твои достижения. А в данном случае – жить предстоит, причем хорошо жить, или умирать.

"И ведь ничегошеньки сделать не могу. Тут уже как Власов себя проявит. И его люди, конечно. Хоть бы не облажались… — Хрущев все никак не мог прийти в норму, и идея присоединиться к Швернику казалась уже не такой и глупой. — Нет! Надо голову трезвой сохранить. Мало ли чего… Еще понадобится чего-нибудь решать, а я не в состоянии. Нет, пить не буду", — одернув себя, Никита Сергеевич отошел от окна и предложил коллеге-заговорщику прогуляться.

Лавина событий уже набрала ход и стремительно неслась вниз.

* * *

А в это время за сотни и сотни километров от Подмосковья Майкл Лоренц устраивал себе снайперскую позицию. Точнее – наводил на нее последние штрихи.

Ему предстояло сделать выстрел, который будет просто обязан войти в анналы. И хотя диверсант прекрасно понимал, что его имени в этом рассказе не будет, сам факт принадлежности к воистину грандиозному событию, пускающему поезд истории по другому пути, приятно щекотал его эго.

Ему предстояло совершить сложнейший выстрел, а затем уйти от советских и иранских спецслужб, которые однозначно устроят облаву.

Убить первое лицо государства… Да, немногим выпадает в жизни такой шанс. За тысячелетия такой чести удостаивались единицы.

Кроме того, Майкла донимало чувство собственного величия. Ибо он будет решать, кому жить, а кому умирать. Он. Не разведший здесь свой, стоит признать, неплохой, балаган цэрэушник. Не директор из далекого Лэнгли. Не господин президент из Овального кабинета Белого Дома. Не какой-нибудь жалкий конгрессмен или сенатор. И уж тем более – не генерал или адмирал.

Решать Драгомиров или шах будет он, Майкл Лоренц. Нет, конечно, у него уже были приказы и все такое прочее – но на них можно наплевать. Потому что за "ошибку" ему никто ничего не сделает. Ибо обвинить в неточном выстреле в таких условиях невозможно даже самого лучшего снайпера, даже самого лучшего диверсанта. Да и какое там обвинять – его попробуют убить. С такими тайнами не живут.

Но этого Майкл не боялся. Сделав дело, он исчезнет. Навсегда. И его не найдет ни одна спецслужба планеты.

И поэтому именно он, нажимая на курок своей уникальной винтовки, изготовленной в одном-единственном экземпляре, с длиннющим стволом и тяжелой пулей, сыграет роль Господа Бога и его карающей длани.

И это чувство, чувство почти безграничной власти над судьбами мира казалось – да и что там говорить, было – прекрасным. Оно пьянило и ободряло, расслабляло и подстегивало одновременно.

Окно уже обзавелось красивым отверстием приблизительно пятнадцатисантиметрового диаметра – Майкл собирался стрелять из глубины комнаты. Но пока что аккуратно вырезанный кусочек стекла оставался на своем месте – ему предстояло его покинуть буквально за несколько минут до, собственно, самой акции.

Лежка, бинокль, винтовка (любимая "Мария"), вода – Лоренц фактически приготовился. Оставалось только лишь ждать.

* * *

— Этот клинок выкован из стали штыков солдат, бравших Рейхстаг. И я с радостью дарю его нашим иранским друзьям, как символ мужества, отваги и храбрости. Как символ нашего братства по оружию и будущих успехов.

Драгомиров, протягивая шаху саблю, знал, что тому подарок понравится. Все-таки на Востоке культ оружия всегда был силен. А ведь изначально планировали подарить щенка – детеныша первой вернувшейся на Землю собачьей пары. Хорошо еще, что Старик и его знания никуда не делись, иначе вполне могло получиться очередное оскорбление мусульманского, в большинстве своем, населения Иранской республики.

Так или иначе, ошибку эту не допустили, заменив щенка клинком. И сейчас, на площади, лидер СССР вручал почетное, без всякого сомнения, оружие лидеру Ирана, выказывая ему тем самым уважение и почет.

И действительно, персидский властитель принял подарок с радостью, в ответ вручив кинжал кого-то из древних парфянских правителей. На этом длинная церемония встречи подошла к концу – на повестке дня остался лишь прием Драгомирова в советском посольстве.

— Прошу вас, — Богдан учтиво пригласил шаха в машину. Тот, довольно кивнув и одернув мундир, в нее сел. За ним внутрь забрался и сам советский лидер, после чего колонна из нескольких авто двинулась к выходу с площади.

В этот момент Джозеф Стражински опустил бинокль и, бросив взгляд, передвинул несколько рычажков на необычно выглядящем устройстве, отправив сигнал своим подручным и включив обратный отсчет на взрывном устройстве, с такой заботой и любовью вмонтированном в стену одного из домов. Четырех сотен килограммов тротила должно было хватить на весь кортеж целиком.

— Только бы получилось… — вновь подняв бинокль к глазам, прошептал поляк. — Должно, должно, должно!

Несмотря на дважды резервированную цепь подрыва, американский агент нервничал, причем нервничал сильно. Поскольку собирал он ее в спешке, из того, что смог достать за тот короткий срок, который ему отвели в Лэнгли. И в Кремле, конечно – кто же еще определял график поездок советского лидера?…

И вот теперь мина просто обязана была сработать. Нет, оставался еще снайпер, но на него Джозеф не очень-то и надеялся. Уж больно сложный тому придется делать выстрел.

Кортеж покинул площадь. Рука поляка вновь легла на пульт.

— Три, два, один, — Стражински щелкнул рычажком взрывателя и невольно зажмурился, ожидая яркой вспышки.

Но ничего не произошло. Вообще ничего.

— Пся крев! — впервые за очень долгое время выругавшись на родном языке, поляк еще несколько раз переключил взрыватель. Взрыва по-прежнему не было. Двойное резервирование подкачало, надежда оставалась только на таймер обратного отсчета.

Цэрэушник понятия не имел, что часовой механизм испорчен одним из его подручных местного происхождения. Не из злого умысла – просто отец паренька трудился часовщиком и не имел ничего против некоторых дефицитных деталей. Тем более – из швейцарских часов.

— Ну же, ну давай же, сволочь! Ну! — от бессилия Стражински хотелось завыть. Две цели одним выстрелом уложить не удалось. Тщательно продуманная схема из-за спешки на последнем этапе ее выполнения дала сбой. Нет, на частичный успех надежда еще оставалась, но максимальный результат теперь был недостижим.

Очередь переходила к агенту-призраку с уникальной винтовкой, ждущему своего шанса.

* * *

— Поэтому извини, Алексей, но пойти с тобой на танцы я никак не могу, — Алена ободряюще улыбнулась и добавила: – Я уверена, что ты найдешь себе отличную девушку. Ты хороший парень.

Студентке показалась правильной мысль, что теперь, когда с Богданом все, наконец, прояснилось, можно спокойно объясниться с добивающимся ее внимания молодым человеком. Зачем давать ему лишние надежды или вводить в заблуждение?

Подходящий предлог для серьезного разговора нашелся сам собой – лейтенант позвонил и предложил погулять и сходить на танцы. Алена договорилась встретиться с ним в небольшом парке, скорее даже скверике недалеко от собственного дома. Молодой командир, конечно же, сразу согласился, еще не зная, что ему дадут вполне решительный и бесповоротный отказ.

И все бы ничего, да вот только Алексею Даненко на Алену было наплевать. Как на женщину. Он просто выполнял приказ своего начальства. И на встречу пришел совсем не с целью заманить девушку потанцевать.

— Извини, красавица, ничего личного, — все-таки он не хотел ей вредить или делать больно. Но работа есть работа. Родина сказала: "Надо!"

— Что? В смы…? — договорить студентка не успела. Закричать тоже. Пережатая сонная артерия – и она осела прямо Алексею в руки.

Группа прикрытия, выделенная Меркуловым, сделать хоть что-то тоже не смогла – против них работало втрое больше людей, причем столь же компетентных и опытных профессионалов. Готовых убивать и имеющих на то вполне определенные приказы. В войне за власть над Советским Союзом проигравший терял все. И жизнь в том числе. Поэтому церемониться заговорщики не собирались. Заложник – это лишний козырь в той грязной смертельной игре, что они затеяли.

Наличие плана "Б" никогда не помешает.

О смерти своих сотрудников нарком внутренних дел и государственной безопасности узнал меньше, чем через полчаса. Совершенно случайное совпадение: на трупы в машине наткнулся милиционер, знавший одного из прикрывающих и имеющий вполне себе четкое представление, где тот работает. Доложил, все как полагается. Но заодно позвонил другому своему фронтовому товарищу, в госбезопасность. А тот знал, кого именно охраняли погибшие коллеги. Знал – и потому ломанулся в кабинет Меркулова напролом.

Такие совпадения просчитать невозможно. Поэтому один из ближайших соратников Драгомирова информацию получил. Получил и сразу понял – началось!

Но даже этих минут, что оставались у заговорщиков в запасе, им могло хватить.

Могло. Вот только они не знали, что последний шанс на мирное урегулирование конфликта интересов испарился ровно в то самое мгновение, как бесчувственная девушка упала на руки лейтенанта Даненко. Они понятия не имели, какую дверь открыли, в какую бездну заглянули. Ницше как-то сказал: "Если долго всматриваться в бездну – бездна начнет всматриваться в тебя".

Ответного взгляда этой бездны заговорщики не ожидали.

* * *

То, что ожидание закончилось и настает время действовать, Майкл буквально почувствовал. Понял, следя за засуетившимися работниками советского посольства и напрягшейся охраной. Они прекрасно были видны через мощнейшую оптику отличного цейсовского бинокля. Хищно оскалившись, опытный диверсант плавно встал, разминая мышцы. Подошел к прикрытому легкими шторами окну. В стекле неясно отражались полупустая комната и сам Лоренц.

Потомок сицилийских итальянцев, он сейчас выглядел практически неотличимо от местных уроженцев. Смуглая кожа, борода – аккуратная и недлинная. Нос с горбинкой и блистательное знание фарси. А еще арабского, турецкого и десятка других языков, в той или иной степени. Свободная светлая одежда, не сковывающая движений, позволит исчезнуть, смешавшись с толпой. А еще прекрасно спрячет его фигуру на фоне беленых стен и серого пола.

Вдалеке показался кортеж с правителями Ирана и СССР. Время пришло.

Накатившее чувство величия не помешало, однако, Майклу аккуратно извлечь вырезанный кругляш оконного стекла и отложить его в сторону. Затем понадобилось чуть-чуть раздвинуть шторы. Нужное их положение он установил опытным путем еще несколько дней назад. Вернулся к винтовке и осторожно поставил ее на подставку. Взобрался на помост и глубоко вдохнул, после чего приложил приклад к плечу. Тот лег идеально – а как же иначе, делался ведь под вполне конкретную анатомию. Его, Майкла, анатомию. Наклонил голову и посмотрел в закрытый все еще прицел. Нет, солнце вглубь комнаты не проникало, и блика можно было, в общем-то, не бояться – но Лоренц не прожил бы за линией фронта множество лет, если бы оставлял шансы глупой случайности или судьбе. Он всегда действовал наверняка.

Бросил взгляд на незакрытую шторами узкую полоску окна. Улыбнулся и еще раз глубоко вдохнул. Двигаясь все так же плавно и не торопясь, словно до самого сложного выстрела в его жизни оставалось гораздо больше трех-четырех минут, протянул руку в сторону и, не глядя, пододвинул воду. Сделал два глотка и убрал флягу на место.

Если бы кто-то прислушался сейчас к дыханию диверсанта, он бы поразился. Тот дышал абсолютно спокойно, глубоко и размеренно, будто занимался медитацией, а не собирался совершить один из самых одиозных террористических актов в истории человечества.

Тем временем в прямой видимости появились мотоциклы правительственного кортежа. За ними потянулись и солидные лимузины – в том числе и тот, в котором сидела цель Лоренца. Майкл снял защитные колпачки с прицела и замер.

Оставалось сделать самое простое и сложное одновременно. Решить, в кого он будет стрелять.

* * *

— Все запомнили? — Анатолий Иосифович Лаврентьев, Чрезвычайный и Полномочный посол СССР в Северном Иране, нервно расхаживал перед персоналом посольства. Он не поехал на площадь после встречи Драгомирова в аэропорту, сразу направился в свою вотчину, стремясь нанести последние штрихи на ее облик.

Посол нервничал, причем нервничал сильно. Не ожидал такого прибытия. Огромный лайнер советского лидера потряс, в том числе, и его воображение. Как и огромные толпы на улицах, скандирующие имя "Богдан". А ведь Анатолий Иосифович повидал в жизни немало…

И теперь молодой, но уже блистательный глава государства ехал сюда, в посольство, на большой прием.

Невольно вспомнилось, как выглядело это самое здание в конце сороковых, после гражданской войны. Комплекс, только-только восстановленный после бойни лета сорок первого, когда прогерманская верхушка, изгнавшая шаха, "наводила революционный порядок", а затем пыталась сражаться против советских и английских войск, получил новые повреждения. Несколько раз в него "случайно" попадали бомбы, его регулярно обстреливали из минометов… В общем, бывали для него и лучшие времена.

Но затем иранская междоусобная война оказалась заморожена женевскими соглашениями. Мир, пусть хрупкий и нестабильный, вернулся на персидские земли. Что не замедлило сказаться на внешности Тегерана и, соответственно, на советском посольстве.

Однако, еще вчера вполне довольный как фасадом, так и общей готовностью комплекса, сегодня Афанасий Иосифович был уже не так уверен в своей способности организовать прием такого масштаба. В политическом смысле, конечно.

— Товарищ Лаврентьев, кортеж подъезжает, — замер рядом один из секретарей, ожидая реакции начальства. — Будет через две минуты.

— Все слышали? — посол оглядел выстроившихся перед ним сотрудников. — Чтобы без сучка, без задоринки все прошло! Не облажайтесь тут мне!

Сделав несколько глубоких вдохов, Афанасий Иосифович отправился на улицу, встречать Драгомирова и шаха.

Уже снаружи, критическим взглядом окинув обстановку, он признал, что неплохо поработал. Все-таки за последние несколько лет здание привели в порядок, достроили еще парочку, разбили красивый сад…

"В грязь лицом не ударим", — удовлетворенно кивнул своим мыслям Лаврентьев, старательно давя в себе нешуточное волнение.

Тем временем вереница автомобилей достигла, наконец, посольства и начала проезжать в ворота. Массивный лимузин, остановившийся точно напротив расстеленной красной дорожки, выглядел достаточно представительно, дабы перевозить на себе лидеров сразу двух государств.

Подскочивший к машине работник открыл дверцу и замер. Выстроившиеся вдоль дорожки бойцы почётного караула, казалось, перестали дышать.

Афанасий Иосифович сделал шаг вперед:

— От лица всех наших работников хочу сказать, что это большая честь – принимать вас здесь, товарищ Драгомиров, товарищ шах, и мы рады, что нам представлена такая прекрасная возможность послужить на благо добрососедских отношений между Советским Союзом и Ираном.

Звука выстрела посол СССР даже не услышал.

* * *

Майкл хорошо видел, как лимузины подкатили к советскому посольству, бампер к бамперу выстроившись у красной ковровой дорожки, ведущей к парадному входу.

На небольшом, своеобразном то ли крыльце, то ли террасе, обрамленной высокими стройными колоннами, стоял посол. Неподалеку от него, справа и слева, сгрудились сотрудники посольства, дипломаты и приглашенные иранские чиновники в самых разных костюмах.

Вдоль красной дорожки вытянулся ряд почетного караула – сегодня он был смешанным, персидско-советским. Оркестранты стояли чуть позади и левее посла – на самом краю крыльца-террасы.

Напротив, на другой стороне дороги, собралась немаленькая толпа людей – зевак и любопытных, желающих хоть одним глазком увидеть Драгомирова и, в меньшей степени, шаха, в выходной день набралось довольно-таки много.

Последнее Лоренцу понравилось. После выстрела начнется паника, охрана в любом случае будет отвлечена мечущимися людьми. Про него подумают далеко не сразу, а потому времени на отход будет навалом.

Майкл одним движением передернул затвор и поднял приклад к плечу. Перед тем, как склонить голову к прицелу, еще раз оглядел комнату, словно запоминал мельчайшие детали. Что было понятно – этот момент, момент своего величайшего триумфа, он собирался вспоминать до конца жизни.

На сероватом ковре ярко виднелось прямоугольное солнечное пятно от падающих через неприкрытую шторами полоску окна лучей. Остальная часть комнаты утопала в полумраке – и это практически гарантировало, что Лоренц был невидимым для любого стороннего наблюдателя. Коих в этот день на улицах и крышах однозначно хватало.

Посол тем временем заканчивал свою речь, и сейчас пришёл черёд Драгомирова выступать с ответным словом. Рядом с советским лидером стоял шах. Его очередь – третья.

Майкл чуть-чуть наклонил голову и прильнул к окуляру прицела. Плавным движением навел винтовку на ближайшего к Драгомирову солдата из почетного караула, затем – на многочисленные флаги, которых на территории как посольства, так и всего Тегерана в этот день было немало.

Очень удобное украшение столицы – понятно, какое где направление ветра.

Затем Майкл перевел прицел на Драгомирова. Через мощнейшую оптику он ясно видел лицо советского вождя. Выразительные черты, темные брови и глаза, выбивающиеся из-под фуражки волосы. Просто журнальная картинка.

На долю секунды захотелось нажать на курок. Прямо сейчас. Сразу. Достойная цель, ха?

Но диверсант сохранял над собой абсолютный контроль, наслаждаясь чувством собственного величия.

Драгомиров или шах? Шах или Драгомиров? Рискнуть развязыванием Третьей Мировой войны или решить "иранский вопрос"? Первое уж точно притягательнее… Но зато слишком очевидно. А Майкл не любил принимать очевидных решений.

Обе цели стояли рядом, буквально в метре друг от друга. Пришло время решать. Окончательно и бесповоротно.

Майкл Абрахам Лоренц Младший, сын итальянских эмигрантов, выросший в Техасе, сделал свой выбор. Прицелился. И нажал на курок.

Эпилог

Мгновения прошлого. Российская империя, Карсская область, март 1894-го года.

— Семен! Семен!

— Чего раскричалась, баба? Здесь я, — чинящий телегу мужик, бородатый, с длиннющими руками и выглядящий абсолютно нескладно, степенно поднялся и отложил молоток.

— Скачи к Кириаку, быстрее! — женщина начала успокаиваться и аккуратно убрала выбившиеся из-под платка волосы.

— А чего спешка-то? Чего случилось?

— Жена его рожает, вот чего! Дохтур, хорошо, проезжал, помогает. Но говорит – тяжело чего-то. Бабка Настасья говорит, что может, и двойня будет! А она в таких делах… Сам знаешь!

— Как двойня? — мужик удивленно почесал затылок.

— Так! Как Господь послал – так и двойня! Скачи давай!

— А чего спешить? Чем Кириак-то сподобит?

— Дурак, что ли, совсем, прости Господи?! — женщина всплеснула руками. — Дохтур говорит, помереть баба его может.

— Ох ты ж нехорошо, — помяв шапку в руках, Семен водрузил ее на голову и потопал к лошади.

— Ну быстрее, ну!

— Не понукай, не кобыла! Видишь, запрягаю.

Погода была не очень, да и не вовремя как-то отъехал грек. Но туч на небе не осталось – разошлись. Ярко светившее солнце совсем не обещало проблем и неприятностей. Мимо, к дому Триандафилловых, степенно прошагал поп. Видать, тоже прослышал про радость. Или, может, беду – пока что было неясно.

— Стой, дура! — окрикнул Семен жену, уже собиравшуюся убегать обратно. — Где искать-то его? На полях?

— Ой! — та, осознав, что чуть не убежала, не сообщив столь важной новости, прижала руки к груди. — Нет, он в Ефимовку поехал, к кузнецу!

— Ясно. Лады. Н-ну-у, пошла! Пошла! — Семен направил повозку в ворота. Лошадка неспешно потрусила, понемногу набирая ход.

А тремя часами позднее в родной дом ворвался побледневший грек, по дороге едва не вышибивший дверь в собственные сени. Ворвался – и остановился, видя радостных повитуху и священника, а также степенное лицо незнакомого врача.

— Как? Как? — в груди что-то сдавило, и нормально задать вопрос крестьянин не смог.

— Двоих сыновей тебе Господь отмерил, — Настасья, принимавшая еще самого Кириака, ободряюще улыбнулась. — И супружница твоя живая. Спит сейчас.

— Да, именно. Сильная у вас жена, — закивал врач. — Но я рекомендую ей покой, минимум неделю. И травы ей надо будет позаваривать. Настасья Ильинишна знает, я с ней подробно сей вопрос обсудил.

— А вы…

— Владимир Сергеевич я, Лестинов, доктор медицины. К Тофорову Сергису Марковичу еду. Вот, проездом через вас.

— Бог послал, — Настасья ткнула перстом в "красный угол". Кириак послушно перекрестился.

— Владимир Сергеевич? Спасибо огромное. И вам, Настасья Ильинишна, тоже. Дай вам Бог счастья.

— Думай, как сыновей называть будешь. А мне еще в город ехать надо. И сходи в церковь, свечку поставь. Не проезжай тут дохтур, не вытянула бы я всех.

— Да что вы, Настасья Ильинишна, — пожал плечами врач. — Это мой долг – помогать страждущим.

— Как знаете, — проворчала бабушка, уже накидывающая на плечи шаль. — А тебе еще раз говорю – свечку поставь.

— Конечно, поставлю. И имена придумаю. Хотя… А чего думать-то! Младшего Владимиром назову, в честь вас. Ну а старшего – Сергеем, как батюшку вашего. Вы не против?

Врач, молодой еще мужчина, только лишь смущенно покраснел и развел руками.

Подарок Владимиру Триандафиллову от судьбы в виде старшего брата-близнеца стал, пожалуй, первым поворотом Вселенной с, казалось, намертво предначертанной ей дороги.

Поворотом, из-за которого история планеты Земля пошла совсем другим путем.

Комментарии

Сейчас также не самым известным фактом является тот, что в годы Депрессии многие американцы ехали в СССР на заработки.

Опять же, реальный факт из нашей с вами истории. Малоизвестный, к сожалению.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

26.05.2012

Примечания

1

В 1931-ом году – заместитель начальника штаба РККА. Великолепный военный теоретик, фактически заложивший основы теории глубокой наступательной операции – прообраза знаменитого "блицкрига". В нашей с вами истории трагически погиб в авиакатастрофе 12.07.1931

2

Учитывая, что в рассматриваемой автором альтернативе Ворошилов и Тухачевский погибли еще в 35-ом году, Уборевич, погоревший на критике действий К. Ворошилова на посту наркома обороны и поэтому относившийся к "группе Тухачевского", вполне мог быть обойден стороной репрессиями 37-го года.

3

Принятый по инициативе И.В. Сталина план. В соответствии с ним предстояло посадить лесные полосы, чтобы преградить дорогу суховеям и изменить климат на площади 120 миллионов гектаров, равной территориям Англии, Франции, Италии, Бельгии и Нидерландов вместе взятых. Центральное место в плане занимало полезащитное лесоразведение и орошение. Проект, рассчитанный на период 1949–1965 гг., предусматривал создание 8 крупных лесных государственных полос в степных и лесостепных районах общей протяженностью свыше 5300 километров. Осуществлённые мероприятия привели к росту урожайности зерновых на 25–30 %, овощей – на 50–75 %, трав – на 100–200 %. Производства мяса и сала в 1951 г. по сравнению с 1948 г. возросло в 1,8 раза, в том числе свинины – в 2, производство молока – в 1,65, яиц – в 3,4, шерсти – в 1,5. В результате существенно увеличилась доля общественного животноводства колхозов и совхозов в производстве животноводческой продукции: в 1950 г. она составила 33 % по мясу, 25 % – по молоку, 11 % – по яйцам.

Однако со смертью Сталина в 1953 году выполнение плана было свёрнуто. Многие лесополосы были вырублены, несколько тысяч прудов и водоёмов, предназначенных для разведения рыб, были заброшены, созданные в 1949–1955 годах 570 лесозащитных станций были ликвидированы по прямому указанию Н.С. Хрущева.

4

Прозвище Дуайта Дэвида Эйзенхауэра, американского военного (генерал армии, верховный главнокомандующий экспедиционными силами союзников в Европе) и политического (34-й президент) деятеля.

5

Действительно, в нашей истории в 1939-м году компания "Дженерал Моторс" хотела продать завод дизельных двигателей, но не смогла – попросту не успела. СССР выражал готовность его купить, но из-за "морального эмбарго", наложенного в связи с Зимней войной, не имел такой возможности.

6

В нашей истории МиГ-21 – самый массовый, пожалуй, сверхзвуковой самолет в мире – изначально действительно был принят на вооружение только лишь с двумя ракетами в качестве боевой нагрузки. Лишь в последующих модификациях была добавлена пушка и еще две ракеты.

7

Сейчас – г.Тольятти

8

Сейчас немногие знают, что при Сталине существовало фактически частное производство. Не в тех формах, что сейчас, конечно – оно, в основном носило характер промысловой кооперации, но были и крупные заводы, не принадлежавшие государству. К примеру, в 1924 году была основана небольшая артель "Юпитер" по выпуску товаров народного потребления. Позже, в 1944 году, после освобождения Гатчины, артель переименовали в "Гатчинский металлист", предприятие специализировалось на выпуске необходимых для восстановления страны товаров, таких как грабли, вилы, замки, гвозди, фонари. С 1948 года здесь изготавливали алюминиевую посуду, фляги, стиральные машины, небольшие сверлильные станки, прессы! Национализировано оно было в конце 50-х годов. И таких примеров огромное количество.

9

К сожалению, в нашей истории переделывать рыбоподъемник не стали. В результате, очень сильно пострадала проходная рыба Каспийского моря, идущая на нерест в верховья Волги. Особенно тяжелый ущерб пришелся на белугу, русского осетра, волжскую сельдь, белорыбицу.

10

Действительно, технология строительства таких домов была разработана, опробована и подготовлена для запуска в серию. Но – вместо нее в ход пошли те самые, известные всем "хрущобы", проекта К7. Более дешевые – но гораздо менее технологичные, да и долговечностью не отличающиеся. Не говоря уже о внешнем виде и внутреннем обустройстве квартир.

11

Патрон 7,62×25 мм ТТ. Автор в курсе, что пистолет Стечкина был разработан под патрон 9×18, но позволил себе предположить, что в данном варианте истории стремление к унификации не приведет к разработке нового пистолетного патрона.

12

Это, кстати сказать, действительный факт и из нашей с вами истории. С 47-го по 50-й год в Советском Союзе не существовало смертной казни. А про существование промысловой кооперации автор уже упоминал.

13

Известный исследователь Ю.Емельянов писал, что если бы развитие промышленности и впредь оставалось на таком уровне, то крестьянин, купив в 1924 году плуг и борону, мог бы рассчитывать приобрести себе эти предметы еще раз только в 2045 году. И вот эта страна, с такими проблемами, через пятнадцать лет была уже второй экономикой мира благодаря гениальным решениям с финансовой системой.

14

Британское название Ла-Манша

15

Звание фельдмаршала Монтгомери получил только в сентябре 1944-го.

16

В нашей истории – номинальный глава СССР (председатель Президиума Верховного Совета) в последние годы жизни И.В.Сталина, член Специального Судебного Присутствия Верховного Суда СССР, приговорившего Л.П.Берию к расстрелу. Возглавлял "комиссию Шверника", занимавшуюся реабилитацией репрессированных при И.В.Сталине членов партии.

17

В нашей с вами истории это число на 1953-й год равнялось 114000. Ста четырнадцати тысячам негосударственных предприятий! Автор только лишь немного экстраполировал имеющуюся тенденцию. Причем предприятий не только кустарных, но и более чем серьезных. В частности, в постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 14 апреля 1956 года говорилось следующее: "ЦК КПСС и Совет Министров СССР отмечают, что в настоящее время многие предприятия промысловой кооперации перестали носить характер кустарно-кооперативного производства и по существу не отличаются от предприятий государственной промышленности". Т. е. в СССР при Сталине существовал огромный частный сектор. Не самый известный факт в наше время, не так ли?

18

В нашей с вами истории стоимость иностранных закупок для довоенной программы "Большого флота" превысила 110 миллионов долларов. Для сравнения, стоимость 8-шпиндельного станка-автомата Bullard на тот момент составляла всего 19 тыс. долларов, а стоимость полного оснащения завода "Радиолампа" в Фрязино оборудованием фирмы RCA с покупкой лицензии на радиолампы не превысила и 8 миллионов долларов.

19

В нашей с вами истории поворотной точкой, после которой начался окончательный закат маккартизма, стали публичные слушания против армии США. Они транслировались в прямом телевизионном эфире, и общественности стали очевидны недостатки риторики сенатора.

20

В данном случае под "пачкой" понимается аналог обоймы.

21

Легкий танк М-41 "Бульдог", выпускался с 1951 года. Поставлялся многим американским союзникам. На вооружении некоторых стран состоит до сих пор.

22

В нашей с вами истории, шестая танковая армия СС после боев на озере Балатон в окружение не попала.

Content

Сергей Артюхин
«Эффект истребителя». «Сталинский сокол» во главе СССР

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Примечания