Клаудия Грей

Обреченная

Глава 1

9 апреля 1912 г.

«Еще не поздно повернуть назад», — сказала я себе.

На меня с вожделением пялились какие-то матросы. Я скрестила руки на груди и пожалела, что у меня такое потрепанное пальто. Хотя наступила весна и днем уже было довольно тепло, вечера оставались холодными, а резкий морской ветер продувал тонкую ткань насквозь.

Вечерело, и на улицах Саутгемптона становилось все темнее. Впрочем, ни солнце, ни что-либо еще такое же ободряющее не пробивалось между окружавшими меня высокими зданиями. Мои ноги привыкли ходить по грязным дорогам родной деревни и к натертым до блеска полам Морклиффа, и я спотыкалась на булыжниках мостовой. Мне нравится считать себя девушкой уравновешенной, но незнакомая обстановка и люди выбивали меня из колеи. Город казался опасным, а сумерки — более зловещими, чем полночь дома.

Я могла вернуться обратно в номер отеля, где ждали мои хозяева. Могла просто сказать, что лавка уже закрылась и мне не удалось купить шнурки. Мисс Ирен ни капли не рассердится, она вообще не хотела посылать меня в город одну. Но леди Регина придет в бешенство даже из-за такой малости, как моя неспособность купить в путешествие дополнительную пару шнурков для ботинок. Ярость леди Регины выплеснется, превратившись в наказание миссис Хорн. Я боюсь ходить по городу одна, но еще больше боюсь, что меня уволят до того, как я доберусь до Америки.

Так что я расправила плечи и торопливо зашагала по улице. Длинное черное платье служанки, дополненное белым передником и пышным льняным чепцом, сразу выдавало во мне ничтожную представительницу низшего класса. Но при этом оно говорило о том, что я служу в богатом доме, где могут позволить себе прислугу. Это мне на руку, — возможно, окружающие мужчины поймут, что я работаю на важных людей и, если со мной что-нибудь случится, мои хозяева рассердятся и потребуют правосудия.

К счастью, эти подвыпившие матросы не знали леди Регину. Ее единственной реакцией на мою смерть будет досада — ведь придется искать другую горничную, которой подойдет моя форменная одежда, чтобы не платить за новую.

Над головой пролетело что-то темное — наверное, чайка, решила я и вскинула руку, чтобы отогнать ее. До этого дня я ни разу в жизни не видела чаек, но уже начала ненавидеть этих громкоголосых жадных птиц.

Впрочем, это была не чайка. Я успела разглядеть острые углы трепещущих крыльев. Наверное, летучая мышь. Это еще хуже. Я сразу вспомнила готические романы, в которые тайком заглядывала в семейной библиотеке Лайлов: «Франкенштейн»[1], «Дракула»[2] и «Удольфо»[3] — все очень страшные, такие, которые приятно читать в теплой, хорошо освещенной комнате. Но когда идешь одна в почти полной темноте, они начинают казаться чересчур правдоподобными.

Я как-то не ожидала увидеть летучую мышь на улицах Саутгемптона, но, с другой стороны, что мне известно про мир за пределами Морклиффа и моей родной деревни? Я всего раз в жизни уезжала оттуда, и то лишь на один день, когда была очень нужна Дейзи.

А сейчас планирую большое путешествие…

Не надо думать об этом сейчас. Будешь волноваться, когда окажешься па корабле.

Тогда будет поздно повернуть назад.

Я решительно продолжала идти в сторону лавки. Матросов стало меньше, хотя улицы по-прежнему казались многолюдными. Я понимаю, что придется к этому привыкать, раз уж мы едем в Нью-Йорк, по сравнению с которым Сауттемптон наверняка покажется всего лишь небольшим городишком.

И все равно я испытала искреннее облегчение, свернув с главной улицы и, как мне казалось, срезав путь к лавке. Переулок был таким старым, что булыжники в центре поистерлись и я в подбитых гвоздями башмаках ковыляла по ним очень неуклюже. О, за пару легких нежно-серых ботиночек мисс Ирен из такой мягкой кожи, что просто невозможно натереть мозоли, вместо тяжеленных…

Летучая мышь снова пролетела у меня над головой, так низко, что я решила, будто она хочет сорвать с меня чепец.

Я вздрогнула, но не позволила воображению разгуляться, — наоборот, сосредоточилась на практической стороне и крепко вцепилась в чепец. Если какая-нибудь дурацкая летучая мышь утащит часть моей униформы, Лайлы удержат часть моего жалованья.

А сколько времени? Впрочем, этого я не знала — у меня никогда не было ничего шикарного вроде наручных часов, а церковной башни с часами я нигде поблизости не видела. Наверняка в это время ни одна лавка уже не работает, но леди Регина уверена, что в городах все происходит по-другому. Повернув за угол, я увидела небольшую компанию мужчин. Разглядев, что это не грубые матросы, а джентльмены в хороших шляпах и пальто, я воспрянула духом. Они не тронут меня.

Я ускорила шаги и оказалась всего в нескольких футах позади них. Вроде бы они направлялись в ту же лавку, если из скупых грубоватых объяснений консьержа в отеле я правильно поняла, куда идти. По крайней мере последний отрезок пути я пройду хоть под какой-то защитой. Вздохнув спокойнее, я уплыла мыслями в завтрашнее путешествие — впервые в жизни увидеть океан, впервые в жизни покинуть Англию…

И если все получится так, как задумано, я больше никогда не увижу свою родину…

— Любишь подслушивать?

Растерявшись, я посмотрела на повернувшегося ко мне джентльмена. Он, как и все остальные в этой группе, резко остановился. Я торопливо сделала книксен:

— Нет, сэр. Я не слушала, сэр. Прошу прощения, сэр.

— Причем это чистая правда: первое, чему ты учишься, став прислугой, — пропускать мимо ушей ненужные тебе разговоры, иначе можно с ума сойти от скуки.

В сгустившихся сумерках я толком не рассмотрела его лицо, увидела только темную бородку клинышком, выделявшуюся на чересчур бледной коже, и зловещий блеск глаз. Дорогие карманные часы стоимостью в мое десятилетнее жалованье свисали из кармашка жилета, слишком потрепанного для такой бесценной вещи. Он слегка склонил набок голову, изучая меня:

— Просишь, говоришь?

— Прошу прощения, сэр, — повторила я и поспешно протиснулась мимо них, не дожидаясь ответа.

Обычно я не веду себя с джентльменами так грубо, но эти были мне незнакомы и, возможно, собирались потешиться, глядя, как я перед ними унижаюсь. Благодарю покорно, мне некогда.

Я опасливо оглянулась в ожидании насмешек, но мужчины исчезли. Словно испарились.

Занервничав, я стала припоминать, что же они такое говорили, если так разозлились, поняв, что я могла их услышать. И хотя не обращала на них внимания, сумела вспомнить несколько отдельных слов и даже фраз: «Бесценное влияние» и «должен быть неподалеку». Имя: «Марлоу». Еще что-то насчет «дать ему понять, что за ним наблюдают».

Все это и вправду звучало довольно подозрительно, но они должны понимать, что простая девчонка-служанка никак не сможет им помешать, что бы они ни задумали.

Я попыталась снова сосредоточиться на своем поручении. Где нужно было повернуть в последний раз? Как называется улица? Я нигде не видела таблички с названием. Минут через десять окончательно стемнеет, а тогда будет очень сложно отыскать дорогу назад.

И тут я услышала шаги, тяжелые, отчетливые. И они приближались.

Я оглянулась, но никого не увидела. Шаги приближались из темного закоулка, и я ничего не могла рассмотреть. Вероятно, тот, кто оттуда идет, тоже меня не видит и то, что он направляется прямо в мою сторону, — простое совпадение. Но это по необъяснимой причине тревожило меня. Я повернулась, чтобы идти дальше, и громко ахнула, поняв, что уже не одна.

Передо мной в переулке стоял мужчина — не из той напугавшей меня компании, а просто молодой человек, всего на несколько лет старше меня, с пышными каштановыми кудрями, как у поэта, и широкими плечами, как у фермера. А глаза — как у затравленного преступника.

Неужели я услышала его шаги с другой стороны? Незнакомец словно пытался что-то разглядеть во тьме. И уж явно был встревожен сильнее, чем я.

— Пойдем со мной, — сказал он.

— Прошу прощения, сэр, но я не могу.

Он что, принял меня за проститутку? Ужас какой! Но при этом выглядит очень прилично, костюм хороший, ботинки сверкают. Наверняка должен понять, что означает мое форменное платье.

— У меня важное поручение…

— Да к черту твое поручение! — Голос звучит грубо, широкая рука сжимает мое предплечье. — Если не пойдешь со мной прямо сейчас, ты труп.

Он что, угрожает мне? Похоже на то, да еще он бесцеремонно тащит меня за собой, быстро шагая по переулку в сторону главной улицы. И все-таки мне не кажется, что он опасен. Но в чем дело, я пока не понимаю.

— Сэр, — запротестовала я, — отпустите меня. Я и сама могу найти дорогу на главную улицу.

— Без меня ты не пройдешь и десяти шагов. — Его рука, сжимающая мое предплечье, очень теплая, даже не теплая, а горячая, будто его сжигает лихорадка. Я услышала, как приближаются наши преследователи. — Не отходи от меня и шагай быстрее. И ради всего святого, не оборачивайся!

Я удивилась, почему он не предлагает побежать, но тут же поняла, что он едва держится на ногах и все время спотыкается, но не так, как спотыкается Лейтон Лайл после пары бутылок вина. Скорее всего, у него что-то сильно болит. Но при этом пальцы его впивались в мою плоть с почти сверхъестественной силой.

Тут шаги у нас за спиной изменились. Они теперь стали мягче, что-то клацало по булыжникам…

Не в силах вырваться из хватки моего похитителя, я решила хотя бы обернуться. И увидела волка.

Из моей груди вырвался отчаянный вопль. Темная тварь прыгнула, своим огромным телом словно выключив дневной свет. В последний момент молодой человек дернул меня в сторону, прижал к стене ближайшего здания и закрыл собой, встав ко мне спиной.

— Что происходит? — выдохнула я.

Волки, нападающие в центре большого города? И это… это громадное существо, рычащее и мечущееся перед нами взад и вперед? Я даже не представляла, что волки могут быть такими большими.

— Уходи от нас, — произнес юноша, словно волк мог его понять, — Убирайся немедленно!

Волк наклонил голову вбок — не как пытливая собака, а почти по-человечески. Клыки обнажены, из пасти капает горячая слюна. В груди его рокотало рычание, золотистые глаза в упор смотрели на меня, а не на моего защитника.

— Убирайся сейчас же! — Теперь голос юноши звучал почти безнадежно, как и должно было быть.

Я ощущала, как тяжело и быстро вздымается и опускается его грудь при каждом прерывистом вдохе и выдохе, ощущала под вцепившимися ему в плечи ладонями напряженные мышцы.

Каким-то образом это подействовало. Волк просто помчался прочь.

— Что, черт возьми, это было? — спросила я, когда мой спаситель слегка расслабился и отодвинулся от меня. — Похоже на волка.

— Волк и был. — Его голос звучал изнуренно.

— Но с какой стати волк оказался…

Здесь, в Саутгемптоне, лесной зверь сумел отыскать глухой переулок и отступил, повинуясь приказу человека? Бессмыслица какая-то. Но я все видела своими глазами и знала, что этот парень для меня сделал.

— Спасибо, сэр. За вашу доброту и помощь.

Взглянув на него, я поняла, что приветливым его не назовешь. Он выглядел даже более жестоким, чем тот волк.

— Уходи, — сказал он. В его глазах снова появился зловещий блеск, хотя теперь юноша выглядел не таким затравленным. — Если не уйдешь прямо сейчас, ты покойница.

Не знаю, предостерегал он меня или угрожал. Так или иначе, мне не потребовалось говорить дважды. Я выскочила из переулка в сторону лавки и не оглядывалась до тех пор, пока не добежала до ее дверей. Разумеется, она была закрыта.

Всю дорогу обратно в отель, все то время, пока миссис Хорн отчитывала меня за задержку и за то, что я плохая горничная для леди, я мысленно все еще находилась в том переулке, снова и снова перебирала в памяти все случившееся и пыталась побороть страх, охватывавший меня при попытке хоть немного во всем разобраться. Я не понимала, что произошло в переулке, что там делал волк, что было на уме у молодого человека, который вроде бы спас меня, но при этом угрожал. Даже укладываясь в постель, я все еще обдумывала это. Должно быть, волк — это своего рода необычная случайность, а человек, который меня спас… ну, вполне возможно, что это все-таки матрос. Одетый лучше, чем другие, но точно так же любящий выпить лишнего.

Нo я не могла выкинуть происшедшее из головы до тех пор, пока внезапно не сообразила, что это моя последняя ночь в Англии.

Эта мысль резко вернула меня в настоящее. Я аккуратно подоткнула под себя тонкое одеяло и стала думать о том, что покидаю навсегда. Мою родную деревню. Маму. Поля пшеницы, где играла когда-то. Дейзи и Мэттью. Всю мою прежнюю жизнь. Предстоящее путешествие мне казалось теперь более опасным и пугающим приключением, чем то, что случилось в переулке.

И все же я знала, что мне наконец-то выпал шанс начать новую жизнь. Возможно, единственный шанс.

Нет, еще не поздно повернуть назад. Но я этого не сделаю.

Глава 2

10 апреля 1912 г.

Прекрасное весеннее утро на морском побережье — я мечтала об этом всю свою жизнь. В романах подобные сцены описывают такими словами: воздух свеж, а на голубой воде пляшут солнечные зайчики. На своем темном чердаке я представляла себе такую картину тысячу раз, и сегодня утром первое, о чем я подумала, — что наконец-то я увижу океан!

Но так близко к земле океан вовсе не голубой. Он того же коричневого илистого цвета, что и мельничный пруд, с одной только разницей — волны жутковато-зеленого оттенка. Порт для молодой девушки вовсе не мирный оазис, тут людей больше, чем было вчера на вечерних улицах. Люди бедные, люди богатые, изящные кружева против грубых домотканых платьев, а вместо запаха моря в воздухе висит тяжелый запах пота. Люди что-то кричат друг другу, кто радостно, кто сердито, но лихорадочная энергия толпы не дает отличить одно от другого. Гавань забита судами до отказа, и среди них наш лайнер — самый большой из всех. Этот пароход — единственное украшение порта. Черный с белым, ярко-красные трубы почти достают до неба. Он такой громадный, такой грациозный, такой безупречный, что трудно представить себе, будто он создан руками человека.

Скорее, он похож на горную гряду. По крайней мере, на то, как описываются горные цепи в романах. Я-то сама ни разу их не видела.

— Хватит бездельничать, Тесс, — говорит леди Регина, жена моего хозяина, виконта Лайла, обожающая всем обо всём напоминать. — Или ты хочешь, чтобы тебя оставили в порту?

— Нет, мэм.

Опять поймали на витании в облаках. К моему счастью, сегодня леди Регина не набрасывается на меня так, как обычно. Может быть, заметила кого-нибудь из своих светских знакомых и не хочет, чтобы ее застукали за тем, как она устраивает служанке публичную головомойку.

— Мама, вы забыли. — Ирен, старшая дочь, примерно моего возраста, некрасивая, но с умным лицом, неуверенно мне улыбается. — Раз уж она моя горничная, вы должны называть ее Дэвис. Это более уважительно.

— Я буду уважать Тесс, когда она этого заслужит.

Леди Регина уставила на меня свой длинный нос, пока я торопливо их догоняла, поудобнее перехватывая свою ношу; шляпные коробки сами по себе не тяжелые, но нести четыре одновременно — это немножко слишком. В этом году модные шляпы чересчур велики.

— Это кто, Перегрин Льюис? — спрашивает Лейтон, единственный сын и наследник семейства Лайл, длинный и тощий, почти костлявый, с острыми плечами и локтями. Он всматривается в окружающую нас толпу и улыбается так, что у него изгибаются усы. — Полагаю, провожает тетушку. Начищает ее сундуки и умоляет присылать ему открытки. Только гляньте, как он вылизывает ее башмаки и лебезит перед ней! Противно.

— Он не унаследует состояния родителей, поэтому должен быть внимателен к родственникам. — Ирен, сжав ручки в кружевных перчатках, поднимает глаза на брата. Она всегда такая робкая, даже когда пытается за кого-нибудь заступиться. — У него нет твоих преимуществ.

— И все равно нужно иметь хоть какую-то гордость, — настаивает Лейтон, как всегда совершенно забывая о том, что сам-то бежит вслед за матерью, как послушная собачонка.

Нед рядом со мной пробормотал:

— Вермишелина.

Мне пришлось прикусить губу, чтобы не расхохотаться. Это прозвище Нед дал Лейтону внизу, в помещении для прислуги, и оно к нему сразу прилипло. Лейтон как раз такой: тощий, бледный и вялый. Во время учебы в университете Лейтон был даже привлекательным и немного мне нравился, но потом я стала постарше и во всем разобралась. Да и цветение юности поблекло в нем куда быстрее, чем это случается с другими.

— Вам повезло вообще получить какое-то место с вашей-то непочтительностью. — Миссис Хорн, еще более раздраженная, чем обычно, сердито посмотрела на нас обоих, подгоняя вперед свою подопечную — малышку Беатрис, рожденную леди Региной под самый климакс. Несмотря на свои всего лишь четыре года, Беатрис уже носила соломенную шляпку с лентами стоимостью в мое годовое жалованье, даже немного дороже. — Вы оба, двигайтесь поживее! Большая честь, что вас взяли в такое путешествие, да и вообще, ничего более возбуждающего вы за всю жизнь больше не увидите. Так что потрудитесь как следует выполнять свою работу!

«Это не будет самым возбуждающим из того, что я увижу за свою жизнь!» — поклялась я себе. Взять хотя бы вчерашний вечер, и встреча с волком и тем привлекательным молодым человеком — уж не знаю, как это можно назвать, но что оно возбуждало, так это точно.

И потом, я уже настроила себе планов на будущее — планов куда более захватывающих, чем все, что эта Хорн может себе вообразить.

Но улыбаться нельзя. Я представила себе старые картины маслом, что висят на стенах в Морклиффе, тех заплесневевших предков, одетых по моде прежних веков и заключенных в массивные багеты, с которых буквально сочится позолота. Мое лицо должно быть таким же безмятежным, как у них. Непроницаемым. Семейство Лайл и миссис Хорн ничего не должны заподозрить.

Мы с Недом послушались миссис Хори и поспешно зашагали вслед за семейством, являясь такой же частью демонстрации их богатства и власти, как и их одежда. Он — лакей Лейтона. Такую работу я не пожелала бы и своему злейшему врагу, уж не говоря о славном дружелюбном Неде. У него длинное худое лицо, рыжие волосы и похожие на ручки молочного кувшина уши, но он все равно совершенно очарователен. Нед — один из немногих знакомых мне молодых людей. Один из тех, с кем я вообще знакома. Но мы с ним никогда не увлекались друг другом. Честное слово, после стольких лет совместной службы он мне как брат.

Миссис Хорн я знаю столько же, сколько Неда, так что, наверное, должна сказать, что она мне как мать. Да только вряд ли она может быть кому-то матерью. Невозможно представить себе, чтобы женщина холодная и угрюмая, как миссис Хорн, подарила кому-нибудь жизнь или занималась тем, чем обычно занимаются, чтобы обзавестись ребенком. (Мы зовем ее миссис, но это просто почетный титул; совсем не обязательно иметь мужа, чтобы называться «миссис», достаточно быть по-настоящему старой, считает миссис Хорн.) Она горничная леди Регины, а по существу выполняет роль экономки в Морклиффе. Выше ее по рангу только дворецкий, но он настолько дряхлый, что с ним мало кто считается.

Большую часть времени миссис Хорн запугивает меня. Она обладает абсолютной властью над моей жизнью, решает, что и сколько мне нужно съесть, сколько часов спать, должна ли я остаться в доме и работать или меня следует вышвырнуть прочь и позволить умереть с голоду.

«Но больше никогда, — подумала я, стараясь не улыбаться прямо в ее самодовольное сморщенное лицо. — Еще неделя, и все изменится».

Чем ближе мы подходили к пароходу, тем легче становилось идти. Сначала пришлось пробираться среди обычных любопытствующих зевак, но теперь все шли в одном направлении, стремясь на борт. Пароход нависал над нами, выше, чем церковный шпиль, выше, чем все, что я видела до сих пор. Он казался больше и величественнее, чем грязный океан.

Леди Регина помахала кому-то из своих светских друзей и произнесла слишком небрежным тоном:

— Хорн, ты должна знать, что вы трое поплывете в третьем классе. Полагаю, стюарды покажут вам, как туда попасть.

Мы с Недом не удержались и испуганно переглянулись. Даже тонкие губы миссис Хорн искривились в неудачной попытке скрыть разочарование. Когда семейство Лайл отправилось в морское путешествие в прошлый раз, десять лет назад, слуги жили с ними в первом классе: «Пуховые перины, мягкие, как облака, — рассказывали они, — а еды больше, чем вы видели на своем столе за всю жизнь». Мы тоже на это надеялись. Некоторые хозяева заставляют своих слуг путешествовать вторым классом, но третий класс — это неслыханно.

— Мы будем заперты там, внизу, с кучей чертовых иностранцев, — пробормотал Нед.

Это и вправду звучало ужасно, но я напомнила себе, что на самом деле это ничего не значит.

Лейтон помахал своим друзьям — те как раз приближались. Наверняка тоже пассажиры. У них будет несколько дней в океане на разговоры, но, конечно же, им требовалось немедленно обменяться комплиментами. Пока они разговаривали, у меня заболели руки, и я просто мечтала поставить шляпные коробки на землю. Ирен будет не против, зато миссис Хорн такого не допустит. Я понадеялась, что мышцы, наработанные за много лет, пока я скребла полы, меня не подведут.

Тут леди Регина сказала:

— Тесс, поставь шляпные коробки. О них позаботится миссис Хорн.

Миссис Хорн выглядела оскорбленной, возможно, потому, что теперь ей придется управляться с маленьким ребенком и четырьмя шляпными коробками. Я тотчас же выполнила распоряжение леди Регины и приготовилась к очередному поручению, — ясное дело, нет никакого смысла спрашивать, не заметила ли она, как я устала. Ей плевать. Единственная причина, по которой мне велено отложить какое-то дело, — это дать мне другое.

Леди Регина щелкнула пальцами, и один из нанятых ею носильщиков протянул мне резную деревянную шкатулку, куда тяжелее, чем все шляпные коробки, вместе взятые. Ну вот что у них там может лежать? Я сумела ухватиться за небольшие железные ручки, хотя изгибы металла нестерпимо врезались мне в ладони.

— Да, миледи? — спросила я.

Слова вырывались прерывисто, будто я только что взбежала по склону холма; прошлой ночью я слишком перенервничала из-за странного случая с волком и толком не выспалась, так что сегодня устала быстрее, чем обычно.

— Это нужно отнести в нашу каюту немедленно, — заявила леди Регина. — Мне не нравится, что она слишком долго находится в порту, здесь вокруг чересчур много всякого сброда. Стюарды на борту покажут тебе, куда идти. Мы распорядились насчет сейфа в нашей каюте, в него ты и поставишь шкатулку. И не вздумай оставить ее на столе. Ты меня поняла?

— Да, миледи. — Мне не полагалось говорить ей ничего, кроме «да» и «нет».

Леди Регина уставилась на меня так, будто я каким-то образом нарушила правила. Она красивая женщина, но ее яркая красота — роскошные каштановые волосы и резкие черты — не передалась дочери. Шляпка с широкими полями, густо украшенная плюмажем и шелковыми цветами, составляла разительный контраст с моим потрепанным черным платьем горничной и белым льняным чепцом.

— Мне не хочется отправлять тебя туда одну, — резко произнесла она. — Но не думаю, что ты сможешь унести столько коробок, сколько Нед, и, кроме того… ты ведь не сбежишь, нет?

— Нет, миледи.

Ее полные губы изогнулись в высокомерной усмешке.

— Полагаю, ты все же немного лучше своей сестрицы.

Мне показалось, что меня обварили кипятком или, быть может, вышвырнули на улицу в метель в самый холодный зимний день. От ярости кожа моя запылала, словно оказалась тесна для моего тела, а во рту пересохло. Я бы с радостью сорвала эту шляпку с головы леди Регины. А вместе со шляпкой вырвала бы ей клок волос.

Но вместо этого я сказала:

— Да, миледи.

Отойдя от них, я ощутила странный прилив страха — словно снова стояла в том переулке. Вряд ли здесь, среди толпы, будет разгуливать волк. И все-таки я чувствовала неприятное покалывание в шее и спине, — наверное, именно так мышка и понимает, что за ней следит кот.

Тяжелая шкатулка оттягивала мне руки, но оно того стоило — хоть на несколько минут избавиться от их присмотра. Или я просто убеждала в этом себя. Сказать по правде, мне было немного страшно остаться одной в этой толпе. Тут собралось людей больше, чем я когда-либо видела в одном месте, и все они толкались и пихались. Кроме того, я не знала, куда мне идти. Вот вход для пассажиров первого класса, а вот другой — для третьего класса, и они ведут на разные палубы. Я посмотрела на свою ношу. Что перевешивает — я или вещи моих хозяев?

И тут я снова это почувствовала — шею опять начало покалывать. Охотник смотрит на свою жертву. Я оглянулась, рассчитывая увидеть… кого? Вчерашнего волка? Юношу, который спас меня, а потом велел убегать, чтобы сохранить жизнь? Но никого из них не увидела. Конечно, в этом столпотворении я их и не увижу, но тогда и они меня заметить не смогут. Но кто-то же смотрит!

И в глубине души, в месте, не поддающемся ни разуму, ни логике, чисто звериным инстинктом я точно знаю, что он здесь.

Кто-то из этой толпы незнакомцев наблюдает за мной.

Кто-то на меня охотится.

— Заблудились, мисс? — спросил грубоватый на вид мужчина с румяными щеками и небесно-голубыми глазами.

Услышав его голос, я аж подпрыгнула, но тут же обрадовалась. Он был одет, как я поняла, в офицерскую униформу и почему-то заговорил со мной. Голос и лицо показались мне добрыми, и не важно, кто он такой, я сразу почувствовала себя в большей безопасности.

— Мне нужно отнести это в каюту моих хозяев, — сказала я. — Я служу в семье виконта Лайла.

— Значит, вам в первый класс.

— Но я-то плыву третьим классом!

Он нахмурился:

— Немного прижимистые, а?

Мне бы следовало поджать губы и оскорбиться за семью, в которой я работаю, но я с трудом подавила смешок.

— Я понимаю, что это несколько… необычно. Но теперь мне непонятно, как взойти на борт.

— Думаю, первым классом. Теперь я вспоминаю, что слышал разговоры стюардов, — есть договоренность выдать вам ключи, чтобы облегчить передвижение между первым и третьим классом. Это и впрямь необычно, но чего не сделаешь для семьи виконта. — Язвительная нотка в его голосе прозвучала едва заметно, позволяя мне либо не обратить на шутку внимания, либо порадоваться ей. Я выбрала второе. — Стюарды покажут вам, куда идти. Уверены, что не хотите позвать кого-нибудь из них и отдать им эту штуку? Она кажется мне слишком для вас тяжелой.

Он не мог сказать мне ничего приятнее, и я с удивлением ощутила в горле небольшой комок. Нo я знаю свой долг и знаю, каковы могут быть последствия.

— Миледи хочет, чтобы я отнесла это лично. Но все равно большое спасибо вам, сэр.

Он прикоснулся к фуражке и пошел дальше, выполнять неизвестные мне обязанности, отложенные, чтобы помочь мне. Я торопливо зашагала к трапу первого класса, надеясь, что тот, кто следил за мной, пойдет к третьему. Наверняка какой-нибудь иностранец.

А может быть, это просто воображение играет со мной шутки, выманивая наружу мои страхи. У меня хватает причин нервничать. Это путешествие, эти следующие несколько дней должны полностью изменить всю мою жизнь.

Трап первого класса больше напоминал променад. Люди никуда не спешили, разглядывая окружающих и демонстрируя себя другим. Леди поворачивались то в одну сторону, то в другую, стараясь показать свои широкополые шляпки в самом лучшем свете, и держали в руках зонтики из тонкого кружева, отбрасывающие витые тени. Трости и ботинки джентльменов сверкали. Не будь среди них нескольких слуг, тяжело дышавших под тяжестью своих грузов, это можно было бы принять за показ мод. Мы двигались так медленно, что я даже рискнула на несколько секунд поставить шкатулку. Давая мышцам отдохнуть, я сунула руку в карман платья и стиснула маленький фетровый кошелек, собственноручно сшитый из обрезков. Работать приходилось ночами, а мне разрешали брать к себе на чердак только одну свечу, так что вряд ли этот кошелек был образцом моего швейного мастерства. Но никто его не увидит, кроме меня.

Он увесисто лежал в руке. Несмотря на ткань, я чувствовала тяжесть монет и скольжение банкнот. В течение прошедших полутора лет я экономила каждый грош. Даже утаила фунтовую банкноту, которую нашла на лестнице утром после званого обеда, — здорово при этом рискуя. Если бы кто-нибудь узнал, меня уволили бы тут же.

Я накопила достаточно, чтобы продержаться месяца два. Это не много, но куда больше, чем у меня имелось за всю мою жизнь, с тех пор как я в тринадцать лет бросила школу и поступила на службу. Этого достаточно.

Достаточно для того, чтобы, как только пароход доберется до Соединенных Штатов, я смогла уйти, ускользнуть от леди Регины и миссис Хорн и никогда, никогда не возвращаться назад.

Мы снова зашаркали по трапу, и я подняла шкатулку. Она показалась мне еще тяжелее, чем раньше, но я выдержу. До свободы осталось всего несколько дней.

«Все, что нужно сделать, — это пережить плавание», — думала я, сходя с трапа и ступая на борт парохода «Титаник».

Глава 3

Боже мой, этот пароход прекрасен!

Для пассажиров первого класса проход внутрь корабля начинался от их обеденного зала. Лестница, что вела вниз, превосходила великолепием весь Морклифф. Сверкая полированным деревом, она дважды изящно изгибалась. На площадке стояли изумительной красоты резные часы. Такое предполагаешь увидеть в шикарном особняке, но не на пароходе. Даже ковер цвета беж у меня под ногами толще и мягче, чем любой обюссонский ковер.

Или я слишком наивна? Отправляясь в это путешествие из единственно известной мне жизни, я остро осознавала собственную ограниченность. Так кто я такая, чтобы судить об этом пароходе и его великолепии? Может быть, все это вполне обычно, а мои восторги только показывают всем, какая я невежественная деревенская девчонка.

Но нет. Присмотревшись к окружавшим меня богачам, утонченным и высокомерным, я прочла восхищение в их глазах. Хорошая служанка быстро учится читать по лицам и ловить малейшие изменения в настроении своих хозяев, а здесь такие тонкости и не требовались. Они восхищенно смеялись, удовлетворенно улыбались друг другу и с наслаждением проводили руками по тонкой резьбе перил. «Титаник» производил на них такое же потрясающее впечатление, как на меня. Никто здесь не остался равнодушным к его великолепию…

Погодите. Кое-кто остался. Точнее даже, этих «кое-кого» целых двое.

Сразу за дверью, не замеченные большинством прогуливавшихся пассажиров, стояли два джентльмена. Оба необыкновенно высокие и широкоплечие. Один чуть постарше, пожалуй около тридцати, с бородкой клинышком, черной как смоль… Он очень походил на того мужчину, что прицепился ко мне на улице, хотя я увидела его тогда настолько мельком, что могу и ошибаться. Второй… Его я тоже видела, но уж лицо-то его не забуду никогда. Второй был тот самый вчерашний молодой человек.

Он оказался моложе, чем я думала. Старше меня всего лишь года на четыре или на пять… вероятно, двадцати двух лет? И сейчас, когда мы оказались на свету — светило яркое солнце и сияли элегантные лампы «Титаника» с «морозным» стеклом, — я смогла его как следует разглядеть. Упиться им.

Челюсть крепкая, угловатая, скулы высокие, рельефные. Хорошо очерченный рот, полные губы, каким могла бы позавидовать любая девушка. Широкие плечи, узкие бедра, угадываются крепкие мускулы. Я помню, каким твердым показалось мне его тело, когда он прижал меня к стене. Неукротимо вьющиеся волосы насыщенного каштанового цвета с легким оттенком рыжины, который только подчеркивает его темно-карие глаза, — я никак не могла решить, то ли это его единственный недостаток, то ли главное достоинство. Он не собирал волосы, как сделали бы на его месте большинство джентльменов, а просто распустил свою шевелюру — насколько мне известно, так принято среди художников и богемы. Впрочем, он не похож на представителя богемы и на матроса тоже, как подумала вчера я. Хорошо сшитый костюм говорит о богатстве и привилегиях.

Я замедлила шаг. Шкатулка внезапно перестала казаться мне тяжелой, — во всяком случае, руки больше не болели. Я никак не могла опомниться от того, что вижу его снова, вижу его здесь, не могла преодолеть то мощное воздействие, которое он на меня оказывал.

Мне казалось, что он должен меня заметить, словно та непонятная мощная сила, соединившая нас вчера вечером, взывает к нему так же властно, как и ко мне, но он даже не обернулся. Он и его спутник не замечали ничего вокруг. Они близко склонились друг к другу, будто не желая, чтобы их подслушали. Мой спаситель непроизвольно отодвигался от мужчины с бородкой, словно хотел от него уйти. Но они разговаривали так напряженно! Ссорятся Или сговариваются о чем-то? Я не понимала. А ведь обычно я неплохо догадываюсь, что происходит…

Разговор между ними резко оборвался: спутник моего спасителя, тот самый, с бородкой, посмотрел прямо на меня, будто это он был привязан ко мне, а не его товарищ. Его ледяные голубые глаза едва скользнули по мне, но этого хватило, чтобы меня снова пронзила дрожь.

Он смотрит так, будто знает меня. И он меня ненавидит. И в его взгляде есть что-то такое… зловеще знакомое. Да тот ли это человек, с которым я столкнулась вчера вечером?

Я поспешно отвернулась. Наверняка его враждебность всего лишь раздражение богача. Он застукал меня за попыткой подслушать их разговор, сунуть нос в дела тех, кто намного выше меня по положению. Если он пожалуется эконому корабля или, того хуже, леди Регине, следующие пять дней за мою жизнь и гроша ломаного не дашь.

И я снова ощутила спиной его взгляд. Он был таким же реальным, как моя одежда. Холодный, злобный, он преследовал меня все то время, пока я подходила к ближайшему стюарду, чтобы выяснить, куда идти.

Люкс Лайлов располагался на палубе А, что, судя по выражению лица стюарда, было особенно роскошно. Всех пассажиров первого класса провожали к своим каютам, ну а про меня стюард решил, что я отлично доберусь сама. Он не предложил забрать у меня шкатулку и не стал искать никого другого, чтобы донести ее, да и с какой стати? Поэтому, пока мы разговаривали, я поставила ее на пол. Мне без колебаний выдали ключ от их апартаментов и сообщили комбинацию цифр для сейфа; я не смогу быть полезной служанкой, не имея доступа к тому, что может потребоваться моим хозяевам.

Затем стюард вытащил еще один ключ:

— Это дает тебе возможность ходить из третьего класса в первый. — Он состроил кислую мину, — Нам не разрешается раздавать их всем и каждому. По правилам Соединенных Штатов эти двери всегда должны быть заперты, и, если мы обнаружим, что это не так, ключ у тебя заберут моментально, а супруге виконта придется какое-то время обходиться без своей прислуги.

Совершенно очевидно, что стюард просто не знаком с леди Региной. Она бы уничтожила его на месте одним взглядом. Но предполагается, что я должна быть запугана и серьезна, так что я кивнула, опустила ключ в карман и наклонилась за своей шкатулкой.

— Да, сэр. Я буду аккуратна, сэр.

Он тоже кивнул и жестом велел мне уходить, стремясь скорее заняться людьми куда более достойными. И я осталась одна.

Я украдкой оглянулась, желая убедиться, что бородатый джентльмен с холодными голубыми глазами больше за мной не наблюдает, и нигде его не увидела. И все-таки я продолжала ощущать на себе взгляд охотника. Вздрогнув, я поспешила к лифту, стараясь убраться от преследователя как можно дальше.

Даже коридоры на «Титанике» роскошны. В ковре, на этот раз красном, с цветочным узором, мягко утопали мои уставшие ноги, новенькая белая краска на стенах блестела. После шумного порта тишина здесь просто оглушала. Рядом со мной никого не было. И на какое-то короткое мгновение мне показалось, что корабль полностью в моем распоряжении.

Что бы я делала, оставшись на нем совершенно одна на целых пять дней? Ну, еще, конечно, с командой, потому что без нее я вряд ли сумела бы уплыть далеко. Я бы каталась по величественным перилам той роскошной лестницы. Сидела бы в шикарном обеденном зале и щелкала пальцами, требуя одно за другим изысканные блюда, которые дома могла попробовать только тогда, когда повар их портил настолько, что уже не мог подать Лайлам. А во что бы я одевалась? Раз уж тут останется только команда и некому будет мною распоряжаться и меня осуждать, я не стану больше носить это потрепанное форменное платье. Я представила, как срываю с головы белый чепец и он слетает с палубных поручней прямо в океан. Пусть бы его акулы слопали.

Грезить наяву было так приятно, что я не замечала его до тех пор, пока он не оказался рядом.

Это он. Не мой спаситель с каштановыми волосами, а старший, с бородкой клинышком. Теперь я точно знала: он — тот самый, что прицепился ко мне вчера вечером. И это не просто неудачное совпадение. Он смотрит прямо на меня, решительно стиснув зубы.

— Значит, ты любишь подслушивать разговоры других людей. — Он говорил низким рокочущим голосом, причем с незнакомым мне акцентом — может быть, русским? Лайлы слишком редко приглашали к себе иностранцев, так что я не могла сказать точно. — Вчера вечером, а теперь еще и сегодня утром! Это хороший способ услышать много интересного, но очень плохие манеры. Очень, очень плохие манеры.

Я испытала искреннее облегчение, поняв, что передо мной просто неприятный человек, который терпеть не может, когда его подслушивают. Он стоял так близко, что я видела — он тоже довольно привлекательный, точнее, был бы привлекательным, если бы не противоестественный холод в бледно-голубых глазах.

— Прошу прощения, сэр. Я ничего не подслушивала. Пожалуйста, простите меня.

Ничего не говори, ничего не говори.

— Не подслушивала? Опять? Причем на этот раз ты уделила мне слишком пристальное внимание.

— Там было очень шумно, сэр. Прошу прощения, сэр.

Иногда, если ты совершишь подобную промашку, настоящую или надуманную, аристократы хотят от тебя только одного — смешать тебя с грязью, заставить унижаться так, чтобы они почувствовали свою власть, и на этом все. Но чем больше я перед ним извинялась, тем сильнее он злился. Окутывавшая его энергия становилась все темнее, и я чувствовала себя по-настоящему выбитой из колеи. Хорошо, хоть я уже успела дойти до каюты Лайлов, оставалось лишь успокоить его настолько, чтобы оказаться по другую сторону двери.

Его взгляд переместился на шкатулку в моих руках.

— Какая у тебя тяжелая ноша!

— Не особенно, сэр,

— Герб виконта Лайла, я не ошибся?

Нет ничего необычного в том, что один знатный джентльмен узнает герб другого.

— Да, сэр.

— Я так и подумал.

Он шагнул еще ближе ко мне — слишком близко, — и могу сказать, что от него пахло чем-то похожим на древесный дымок. Скупая натянутая улыбка пряталась в черном клинышке его бородки, а зубы показались мне какими-то странноватыми.

— Должно быть, ты очень устала. Позволь тебе помочь?

Он говорил почти дружелюбно и этим напугал меня сильнее, чем раньше. Не могу сказать, что именно так сильно нервировало меня в этом человеке, но, доверяя своим инстинктам, я шагнула в сторону:

— Нет, сэр. Спасибо, сэр.

— Нет, так не пойдет. — Теперь в его голосе клокотал гнев.

Одна из обтянутых черными перчатками рук вцепилась в железную ручку, но я успела отдернуть шкатулку за долю секунды до того, как он бы вырвал ее у меня.

Спотыкаясь, я отступала назад до тех пор, пока не уткнулась спиной в дверь каюты. Мне хотелось закричать, позвать на помощь, но, я никого не видела, и… я же просто служанка. А он джентльмен. И если между нами возникли разногласия, ему поверят, а мне нет. Но почему джентльмен собрался меня ограбить?

Его ухмылка сделалась шире.

— Похоже, гадкая вороватая горничная собралась в такую минуту ограбить своих хозяев! Дай им только палец — так говорят в Англии? Взяв тебя служанкой в большой дом, тебя вырвали из скромного жилища и привычного образа жизни. Сдернули с подобающего тебе места в обществе. И ты превратилась в коварную воровку.

— Сэр, вы ошибаетесь. — Глупо, конечно, такое говорить, но мне больше ничего не пришло в голову. Даже сейчас я не должна его оскорбить. — Я ничего не украла. Это шкатулка моей хозяйки, и я должна убрать ее на место, сэр. Прошу меня извинить.

— А что они подумают, когда откроют сейф и не увидят там шкатулки?

Я должна отстоять свои права, но как? Мне хотелось пнуть его в ногу, но, если я нападу на джентльмена, не хватит слов, чтобы описать, какие неприятности меня ждут.

— Сэр, ничего подобного не случится. Полагаю, мне следует позвать стюарда.

— Не думаю, что он придет вовремя и успеет спасти маленькую служанку, — протянул он. Этот ублюдок развлекался! — Отдай мне шкатулку, девочка. Или я получу массу удовольствия, отнимая ее у тебя.

Он поднял обтянутую перчаткой руку и провел пальцем по моей щеке. Его взгляд впился в мой, и меня пронзил страх — не просто нервозность, а настоящий ужас.

Это его глаза следили за мной в порту! Он заметил меня задолго до того, как я увидела их вдвоем с тем молодым человеком!

Это и есть охотник. И охотится он на меня. Собственно, уже поймал. «Отдай ему шкатулку, — подумала я. — Отдай ему шкатулку и скажи, что ее украли, и, даже если тебе не поверят, в тюрьму они тебя не посадят. Или посадят? И все, что я увижу в Америке, — это тюремная камера?»

Как ни была я испугана, сдаваться так легко я не собиралась. Господи, я ненавижу тех, кто издевается над слабыми!

— Нет, сэр, — сказала я и вздернула подбородок, провоцируя его на худшее.

И он принял вызов.

Его руки схватили меня за плечи и дернули вперед так, что я потеряла равновесие, а его лицо оказалось вплотную к моему. От него пахло так, словно он недавно ел недожаренное мясо. Потом он толкнул меня обратно к двери, причем так сильно, что я больно ударилась головой. На какое-то мгновение я учуяла запах крови.

Он прошипел:

— Что пугает тебя больше всего?

— Отстаньте от меня!

Я попыталась оттолкнуть его, но тяжелая шкатулка в руках мне мешала.

— То, что тебя уволят и ты начнешь голодать? — Он все еще сжимал мои плечи, при этом описывал большими пальцами круги и втискивал их в мою плоть — ласка с целью причинить боль. — Когда тебе делают больно? Или делают больно тому, кого ты любишь? Что бы это ни было, я тебе это устрою.

Я не знала, что ему сказать. Не знала, что делать. Я только знала, что ненавижу его. И я плюнула ему в лицо.

Слюна повисла у него на бородке, и ледяные голубые глаза внезапно запылали огнем. Мой ужас усилился… я поняла, что пока до худшего еще не дошло… но дойдет прямо сейчас-

Тут чей-то голос произнес:

— Прекрати.

Мы разом повернулись и увидели его — второго, юношу, спасшего меня вчера вечером и снова спасающего сейчас. Я с облегчением привалилась к двери. Лицо бородатого исказилось, словно досада расплавляла его, как воск.

— Оставь нас, Алек.

Алек не шелохнулся:

— Не время и не место для твоих игрищ, Михаил. Оставь бедную девушку в покое.

Охотник Михаил ответил:

— Однажды ты поймешь, что любое время хорошо для того, чтобы с удовольствием воспользоваться своим правом. — Но плечи мои отпустил.

И тогда между этими двумя что-то пробежало, какое-то понимание, знание, недоступное мне.

Так они что, друзья? Как это вообще возможно? Михаил меня ужасает, но Алек… он действует на меня как-то совершенно по-другому. Неужели я должна бояться Алека так же, как Михаила? Красота не является залогом доброты, леди Регина — достаточное тому доказательство. Я ничего не понимала и хотела только одного: чтобы все это поскорее закончилось.

Михаил кинул на меня еще один взгляд, от которого все в животе сжалось, прикоснулся к шляпе, насмехаясь то ли над приличными манерами, то ли надо мной, и отошел.

А я вдруг поняла, что ничего не закончилось.

Взгляд Алека тоже изучал меня, но по-другому. Во всяком случае, я реагировала на него по-другому. Когда на меня смотрел Михаил, я холодела. От внимания Алека моя кровь теплела, а щеки вспыхивали. При этом не могу сказать, что он смотрел на меня с вожделением, или презрением, или… не знаю. Не могу постичь глубины его напряженного взгляда.

Он грубо кинул мне:

— Будь осторожней.

Не знаю, предостережение это или угроза. Зато знаю без тени сомнения, что я спасена.

Прежде чем я успела произнести хоть слово, Алек пошел прочь, очень быстро, словно был преступником, убегающим с места преступления. Я потрясенно смотрела ему вслед, не в силах понять, что тут произошло и что могло произойти, не появись Алек так вовремя.

Потом ощутила в потной ладони ключ, прижатый к шкатулке, и обругала себя дурой. Торопливо заскочив в каюту, я заперла дверь и почувствовала себя в безопасности — пока.

Глава 4

Сердце билось уже медленнее, дыхание постепенно успокаивалось, и я попыталась понять, что же только что произошло в коридоре, но не смогла.

Теперь я знаю, что именно Михаил следил за мной, когда я поднималась на пароход, и, если бы Алек не появился вовремя, дело могло обернуться очень плохо. Но больше я ни до чего не додумалась.

Михаил хотел эту шкатулку — ту самую, что сейчас стоит на полу в каюте. Наверняка в ней лежат неисчислимые сокровища. Я уверена, что там и лучшие драгоценности леди Регины, и те немногие безделушки, что принадлежат Ирен. Более того, в Морклиффе, в комнате для прислуги, ни для кого не секрет, что семейство Лайл уже давно не такое богатое, как раньше. Ходят слухи, что это путешествие предпринято в основном ради того, чтобы подыскать Лейтону богатую наследницу какого-нибудь промывшенника, которая купится на его титул, — сам-то он никого очаровать не сможет. Конечно же, Лайлы предпочли бы выдать замуж Ирен, а сыночка и наследника женить на аристократке, но прелести Ирен слишком скромны, чтобы устроить подходящий брак. Поэтому Лейтону придется жениться на дочери какого-нибудь филадельфийца, который прокладывает железные дороги, или на девушке из Бостона, унаследовавшей состояние, заработанное на «заказах почтой».

Короче говоря, семейство Лайл намерено произвести впечатление на людей, которыми обычно пренебрегает, но у них ничего не получится, если они не будут путешествовать с шиком. Значит, в шкатулке лежат бесценные фамильные драгоценности, которые семейство виконтов Лайлов хранит вот уже четыре столетия, а сейчас намерено продать. Достаточно причин для ограбления. Но Михаил плывет на «Титанике» первым классом. Миссис Хорн говорит, что билеты стоят несколько тысяч фунтов — такую сумму я вряд ли увижу за всю свою жизнь, уж не говоря о том, чтобы потратить ее на единственное путешествие в Америку. Зачем человеку, который в состоянии заплатить такие деньги за одно-единственное плавание, кого-то грабить? Должно быть, он невероятно богат и почти наверняка богаче, чем Лайлы.

А то, как он на меня смотрел — ледяной взгляд, от которого кровь в жилах стыла, — это потому, что он решил, будто я подслушала что-то, не предназначавшееся для моих ушей, вчера или сегодня? Я уже поняла, что и наше вчерашнее столкновение вряд ли было случайным. Михаил выслеживает Лайлов, поэтому оказался рядом. Его первоначальная цель вовсе не я.

Но, возможно, теперь его целью стала я.

Быстро пряча шкатулку в железный сейф, я прогнала это леденящее ощущение. Разумеется, это просто наваждение. Если Михаил не вор, значит он просто из тех мужчин, которые считают, что могут поступать со служанками по своему усмотрению — угрожать им, издеваться, укладывать к себе в постель и избавляться от них за ненадобностью. Не так уж это необычно среди состоятельных джентльменов. После нескольких лет службы, когда мне приходилось уклоняться от похотливых дружков Лейтона по Кембриджу, я не нахожу в подобном отношении ничего удивительного. Как только я исчезну на нижней палубе, в своем третьем классе, Михаил обратит внимание на какую-нибудь другую невезучую горничную на корабле, а я смогу заняться своими делами.

И хотя я не особенно верила в такое разумное объяснение, все равно заставила себя принять его.

Дверца сейфа, громко лязгнув, захлопнулась, я тяжело опустилась на роскошную кровать, и мысли мои перетекли на более приятный предмет.

Я хотела думать про Алека, и только про Алека. То, что я узнала его имя, каким-то образом приблизило меня к нему. И он дважды спас меня от опасности. Если бы только я додумалась поблагодарить его! Я представила, как мои пальцы запутываются в его густых каштановых кудрях, он наклоняется, губы мои приоткрываются…

От этих грез щеки мои раскраснелись, а сердце бурно заколотилось. Наверняка я веду себя глупо, как любая другая служанка, которой вдруг выпал шанс остаться наедине с привлекательным мужчиной. Весь уклад домашнего хозяйства не давал нам, девушкам-служанкам, особых возможностей встречаться даже с мужчинами нашего круга — предполагалось, что мы не должны влюбляться и выходить замуж, а только все выполнять и выполнять нашу тяжелую работу, пока окончательно не истощимся, поседеем и потеряем все зубы. А я сейчас веду себя как идиотка и размечталась о молодом человеке, который не питает ко мне ни малейшего интереса, а то, что он вступился за меня, так поступил бы любой порядочный человек.

В особенности если учесть, что сегодня-то он меня защитил, а вот вчера вечером угрожал. Конечно, скорее всего, он не настолько опасен для меня, как Михаил, но это не значит, что Алек сам не представляет собой никакой опасности.

Пуховая перина такая мягкая — куда мягче бугристого тюфяка, на котором я спала последние четыре года. И это покрывало кремового цвета — вряд ли шелковое, но такое гладкое и приятное на ощупь, что вполне может быть из шелка. Эта спальня такая же элегантная и роскошная, как любая комната Лайлов в Морклиффе. Даже лучше.

На какое-то время я представила себя знатной леди, с шиком путешествующей на «Титанике». Вообразила, что на мне надето красивое неглиже из венских кружев, а не мрачное черное платье служанки. Я лежала на спине на мягкой-мягкой перине, мечтала закрыть глаза и уснуть. А затем открыть глаза и увидеть лежащего рядом Алека.

Не будь дурой, одернула я себя. Ты даже не знаешь его фамилию. Не знаешь, хороший он человек, плохой или что-то посередке. Ты ничего о нем не знаешь, кроме того, что у него скверная компания, он странный и грубый и достаточно богатый, чтобы плыть первым классом, а это значит, что от служанки он может хотеть только одного.

Но пока я лежала на мягкой постели, кожей ощущала шелковую ткань и предавалась той единственной соблазнительной мысли…

Я резко села и заставила себя вскочить с постели. На тумбочке уже стоял кувшин с прохладной водой, так что я побрызгала кодой на лицо и пришла в себя. Мне хватит времени грезить наяву, мечтать о любви и обо всем прочем, когда я доберусь до Нью-Йорка. А пока лучше всего придерживаться суровой реальности и думать о своих обязанностях.

В первом классе стояла почти полная тишина, зато третий класс гудел как улей.

— Permesso, permesso[4] — повторял смуглый мужчина, наверное итальянец, проталкиваясь сквозь толпу.

За ним пробирались его жена и не меньше пяти ребятишек, причем все болтали одновременно. Мужчины и женщины всех возрастов, размеров и форм толкали друг друга, разыскивая свои каюты. Здесь, на палубе F, пахло не полированным деревом и кедром, здесь честно пахло потом и нафталином.

Я предполагала, что этот бедлам вызовет во мне отвращение, но вместо этого он заряжал энергией. Пусть эта толпа была странной, зато счастливой. Я поняла, что впервые в жизни меня окружают люди, имеющие одну со мной цель — начать все сначала в Америке. Потому что огромные сундуки, которые они тащили, узлы с одеждой, которые прижимали к себе женщины, вовсе не походили на припасы для морского путешествия. Это основа для новой жизни.

Кроме того, даже третий класс на этом пароходе впечатлял. Конечно, он ни под каким видом не был таким же роскошным, как первый, но полы здесь были из полированного дерева, а стены свежевыкрашены белой краской. Медная арматура сверкала, а большое объявление извещало нас, что к ужину будет подан овощной суп, мясо, хлеб, сыр и сладости. Так много всего! Держу пари, сегодня ночью я не почувствую себя голодной. Все это куда лучше, чем моя сырая холодная каморка на чердаке, оставшаяся в Морклиффе, или хлеб с маслом, которым мы чаще всего должны были обходиться на ужин.

Наконец я увидела номер своей каюты. Стюард сказал, что меня разместили не с миссис Хорн, что уже само по себе везение. Я осмелилась надеяться, что окажусь в каюте одна; говорили, что во время первых плаваний любого парохода никогда не продаются все билеты, потому что люди предпочитают подождать, пока за один-два рейса не исправят все возможные неполадки. После того как мне много лет пришлось делить постель с одной, а то и двумя служанками, иметь спальню в собственном распоряжении казалось мне верхом роскоши.

Я открыла дверь. Увы, не повезло.

По обе стороны комнаты стояли белые железные двухэтажные койки. На одной из нижних коек сидела девушка, вероятно всего на год-два старше меня. И хотя я ожидала увидеть попутчицу, очень удивилась, поняв, что меня разместили в одной комнате с иностранкой.

Мне даже не требовалось спрашивать, иностранка ли она, я и сама поняла. Очень смуглая кожа, густые волосы такого черного цвета, что буквально отливают в синеву, юбка с великолепной вышивкой и шаль — ничего подобного я у англичан никогда не видела.

Но я всегда слышала, что иностранцы грязные, а эта девушка грязной не была. Одежда на ней хоть и странная, но чистая и довольно красивая. Лично мне нравилась красота «английской розы»: хрупкое сложение, бледная кожа, розовые щечки и белокурые локоны. Это описание тоже мне подходило, точнее, подходило бы, если бы мне хоть когда-нибудь удалось как следует отмыться и надеть что-нибудь нарядное. И все-таки эта девушка, темная, смуглая и статная, намного симпатичнее меня. Что еще более удивительно, она не вскочила, чтобы поздороваться со мной, попросить прощения или пригласить в комнату. Наоборот, она выглядела более недовольной тем, что нам придется плыть в одной каюте, чем я. Хотя я англичанка — как будто весь мир не равняется на Англию!

— И кто ты? — требовательным тоном спросила она. С сильным акцентом, но на хорошем английском.

Я подбоченилась:

— Я Тесс. А ты кто?

— Мириам Нахас. Зачем ты на этом корабле? — Это прозвучало так, будто она спрашивала, как я осмелилась сюда явиться!

— Я горничная достопочтенной Ирен Лайл, дочери виконта Лайла, которая плывет с матерью и братом, чтобы провести светский сезон в Нью-Йорке. — Я произнесла это так величественно, как могла. По крайней мере, их титулы должны придать мне некоторый вес. Но этого не произошло. Мириам ничуть не впечатлилась. Тогда я рявкнула в ответ: — А ты зачем на этом корабле?

— Я уехала из Ливана к своему брату и его жене в Нью-Йорке. — Она буквально сияла от гордости, но при этом я видела, как сильно она устала. Ну да, проделать весь этот путь из Ливана, а теперь еще пересечь океан. — У брата там одежный бизнес, и дела идут прекрасно. Я могу для них шить. Может, для таких, как ты, это и не изысканно, но мне подходит.

Это звучало прекрасно. По правде сказать, я завидовала. Мириам оказалась на этом корабле по той же причине, что и я, — эмигрировать в Соединенные Штаты, но, в отличие от меня, ее ждет семья и работа.

Может, это меня в ней и раздражало. А может быть, то, что она не повела себя почтительно и покорно, как я могла бы ожидать от девушки-иностранки. Но скорее всего, причина в том, что она с самого начала приняла в штыки меня — непонятно почему. Мы, прищурившись, уставились друг на друга, и я почуяла борьбу двух сил.

— Я заняла одну из нижних коек, — добавила Мириам. — Когда корабль плывет, они меньше шатаются.

— Значит, я займу вторую.

— Сюда придут и другие пассажиры. И тоже захотят нижнюю койку.

— Значит, им не повезет.

Она прищурилась:

— Они попытаются прогнать одну из нас, и это буду не я.

Я демонстративно уселась на вторую нижнюю койку:

— Не собираюсь соглашаться на худшее ради того, чтобы тебе было удобно.

— Я тоже.

— Послушай-ка меня. Я англичанка, и это английский пароход. — Этого должно быть достаточно.

Однако Мириам скрестила на груди руки и вздернула подбородок, и, несмотря на мое раздражение, я не могла не обратить внимания на ее безупречный профиль.

— Ты прислуга, — презрительно хмыкнула она. — А я отвечаю только за себя.

От гнева щеки мои вспыхнули, я открыла рот, собираясь высказать ей все, что думаю о наглых иностранках, но тут дверь каюты распахнулась и на пороге появились еще две наши спутницы. Первая дама была совсем древней, лет семидесяти пяти, а вторая — еще старше. Они проковыляли внутрь, держа в руках только по гобеленовому саквояжу. Их белоснежные волосы были заплетены в косы и уложены вокруг головы. Я не поняла, на каком языке они разговаривают, но на одном из саквояжей заметила значок вроде бы с норвежским флагом. На их морщинистых лицах появились улыбки, а то, что они говорили, звучало очень дружелюбно.

И разумеется, даже речи не могло быть о том, чтобы они заняли верхние койки.

Я мгновенно забралась на одну из верхних и повернулась, чтобы приказать Мириам сделать то же самое, но она уже тоже лежала наверху. Мы уставились друг на друга и потрясенно поняли, что, несмотря на наши резкие характеры, на самом деле мы вовсе не плохие девушки. Это было почти смешно. Будь мы знакомы чуть лучше, наверняка бы расхохотались.

Я легла на спину. Здесь кровать не такая мягкая, как в первом классе, но все равно лучше, чем та, что дома. И вполне удобная. Я представила себе, что это ковер-самолет, который унесет меня в другой, прекрасный мир.

— В Ливане рассказывают сказки про ковер-самолет? — спросила я Мириам, когда мы с ней шли по коридору палубы F.

— Мне кажется, ты отстала от жизни на несколько веков, — ответила она довольно дружелюбно.

Хотя я все равно считала ее грубой, а она до сих пор задирала передо мной нос, на несколько дней плавания можно с ней и поладить. Поскольку мне не нужно было возвращаться к Лайлам до тех пор, пока корабль не отплывет, я решила прогуляться по нижним палубам, а она ко мне присоединилась. Может быть, мы сумеем поговорить про эмиграцию в Америку — она первый человек за мою жизнь, у кого та же цель, что и у меня.

Конечно, я не собираюсь рассказывать ей про мою цель. Никто не должен знать, пока мы не доберемся до Нью-Йорка, но я все равно смогу что-нибудь выяснить.

Хотя в коридорах все еще суетились, все же здесь стало немного спокойнее, потому что почти все отыскали свои каюты и теперь устраивались. Среди толпившихся в коридоре людей я вдруг увидела корабельного офицера, и это меня удивило — мне казалось, что вниз будут спускаться только стюарды. Что еще лучше, я его узнала. Это был тот самый дружелюбный человек, который помог мне в порту. Он меня тоже вспомнил:

— Вижу, вы уже во всем разобрались.

— Да, сэр, все хорошо, спасибо.

Тут он глянул на Мириам — бросил на нее один-единственный взгляд — и пропал. Ее красота захватила его, словно муху мед. Я сразу заметила, что и Мириам он понравился, но она не стала перед ним лебезить, вести себя глупо и кидаться завязывать разговор, как делала я в те несколько раз, когда мне удавалось поболтать с молодыми людьми в деревенском пабе. Она просто улыбнулась ему в ответ, медленно и тепло и совсем неторопливо. Определенно это гораздо более правильный способ обращаться с мужчинами. Нужно запомнить на будущее.

Офицер снял фуражку, будто мы аристократки:

— Джордж Грин, седьмой лейтенант, к вашим услугам.

— Мириам Нахас. — Она едва заметно наклонила голову, не отрывая от него взгляда.

— Тесс Дэвис, — сказала я, просто чтобы они не забыли про меня. — Прелестный корабль.

— Самый лучший во всем флоте компании «Уайт стар лайн». Лучший в мире, если вы спросите меня. — Джордж показал на двери в дальнем конце коридора, те самые, через которые мы не должны были ходить. — Не желаете немного осмотреться? Времени у меня не много, но я моту провести вас, леди, по нижним палубам и все показать. Здесь, внизу, всего намного больше, чем кажется на первый взгляд.

Мириам заколебалась, не зная, что ответить, и он поспешно добавил:

— Здесь, внизу, у нас есть и удобства для первого класса, так что это будет полезно вам, мисс Дэвис. Я имею в виду, знать, как разбираться между двумя разными классами парохода, раз уж вам придется много бегать туда-сюда.

Очень приятно, когда тебя называют «мисс Дэвис», будто ты настоящая леди. И не думаю, что он просто пытался произвести впечатление на Мириам, во всяком случае не этим. В голубых глазах Джорджа светились искренняя доброта и вежливость.

— Будет очень интересно посмотреть на пароход, — сказала Мириам, словно сам Джордж не имел никакого отношения к ее решению пойти с ним.

Джордж, стремясь угодить, повел нас по палубе F, для начала показав столовую третьего класса. Длинные деревянные столы тянулись от одного конца огромной комнаты к другому. Она тоже была веселая и яркая, гораздо лучше, чем столовая для слуг в Морклиффе.

— Для вас имеются и наружные палубы, — сказал он. — Вы не будете заперты внизу все время путешествия, как это происходит на большинстве кораблей. На «Титанике» есть прелестная палуба для пассажиров третьего класса, так что вы сможете дышать свежим воздухом.

Мириам скрестила на груди руки:

— Какое особое отношение к людям, которым проверяли волосы и что-то выбирали из них, как у собак.

Проверяли волосы пассажирам третьего класса? Искали вшей, дошло до меня. Как оскорбительно. Слава богу, Джордж разрешил мне подняться на борт по трапу для первого класса.

Бедняга не знал, как извиниться:

— Умоляю о прощении, мисс Нахас. Это грубое и низкое обращение, и можете быть уверены, что причина не в политике «Уайт стар». Это все американские законы. Вы просто не поверите, до какой ерунды они доходят с карантином и всяким таким.

— Понятно. Во всем виноваты американцы. — Мириам тряхнула волосами, слегка (но не слишком) успокоившись. — Разумеется, скоро и я стану американкой.

Как бедняга Джордж выберется из этого? Взглянув на него, я не удержалась от улыбки. Но этот славный человек быстро собрался с мыслями:

— В таком случае, полагаю, они очень скоро исправятся, правда, мисс?

Ничего не ответив, Мириам лишь улыбнулась. Я ощущала себя лишней, но все равно шла рядом, скорее ради озорства.

Потом он огляделся, желая убедиться, что за нами никто не подсматривает, и подвел нас к тяжелой двери, отделявшей этот коридор от первого класса:

— Не могу провести вас тут, опять эти американские постановления, но при необходимости вы сможете проходить здесь, мисс Дэвис.

— А я не помешаю пассажирам в каютах?

Здесь нет никаких кают, — произнес Джордж тоном, ясно дававшим понять, что богатые люди ни за что не поплывут здесь, внизу, где ощущается движение парохода. — Только особые удобства для пассажиров. Вроде турецких бань.

Я недоверчиво рассмеялась. Мне почему-то всегда казалось, что подобные вещи существуют только в старых романах об экзотических странах.

— Парилки и все такое, — подтвердил он. — Такие же прекрасные, как те, что находятся в Стамбуле.

— Вы бывали в Стамбуле? — с сомнением взглянула на него Мириам.

— Только однажды, мисс Нахас, и очень недолго. Но знающие люди рассказывали мне, что оснащение здесь самое лучшее. Фарфоровая плитка, опахала из перьев, шезлонги — только назовите, и все это тут есть.

— Вы много путешествовали. — Мириам больше впечатлилась Джорджем, чем турецкими банями, и он буквально засветился, когда понял это.

Я сдержалась и не возвела глаза к небу.

— А что там еще имеется? — спросила я, в самом деле желая узнать. Один бог знает чего могут потребовать леди Регина и Лейтон из предлагаемых тут услуг.

Джордж усмехнулся:

— Не желаете сыграть в сквош?

— В сквош?! На океанском лайнере?! — Я расхохоталась недоверчиво, но при этом восхищенно, и Мириам меня поддержала.

«Титаник» походил на отдельный плавучий мир.

— Все, чего только душа пожелает, — поклялся Джордж. — И не нужно бояться, что волны помешают игре. Чувствуете, как ровно мы плывем? Все равно что скользим по гладкому стеклу.

Я перестала смеяться:

— Мы уже в море?

— Отплыли больше четверти часа назад.

— Я опоздала!

Боже милостивый, Лайлы ждут меня уже полчаса!

— Мне нужно идти. О черт, а как я попаду на верхнюю палубу? Стоп, нет, он у меня тут.

— Не бойтесь, — сказал Джордж, глядя, как я отпираю ключом дверь, которая приведет меня в первый класс. — Вы окажетесь там в мгновение ока.

— Спасибо! — крикнула я, обернувшись, и помчалась в коридор первого класса.

Дверь с лязгом захлопнулась. Наверняка Джордж и Мириам просто счастливы, что остались вдвоем. Намного счастливее, чем будет леди Регина, когда я в очередной раз к ней опоздаю.

Я шагнула в лифт, решетчатая дверь за мной закрылась, и тут я увидела кого-то в коридоре — темную мужскую фигуру.

И моментально поняла, что это Михаил.

Лифт поплыл вверх, стирая эту картинку, я привалилась к стенке и перевела дыхание. Лифтер, мальчик на несколько лет моложе меня, вроде бы ничего особенного не заметил. Он бы увидел тут пассажира первого класса, верно? И придержал бы для него лифт.

Значит, это всего лишь мое воображение. Михаил не преследовал меня внизу.

И вообще, он больше на меня не охотится.

Я изо всех сил старалась в это поверить.

Глава 5

Яркое дневное солнце позолотило палубы корабля, словно вместо обычных украшений тут были золотые. Я могла бы поклясться, что «Титаник» скользит над поверхностью океана, потому что двигался он ровно, как бывает, когда летаешь во сне. И сам океан наконец-то выглядел так, как я его себе представляла: бездонный, темно-синий, с пенистыми волнами…

— Тесс, — рявкнула леди Регина, — не отставай!

Вот вам и грезы наяву.

Я шла в нескольких шагах позади леди Регины, Лейтона и Ирен и несла шали дам на случай, если они потребуются. Вероятно, во время морского путешествия бывает и холодно, хотя сегодняшний день холодным не назовешь никак. Пароход плыл в сторону Шербура, чтобы забрать там последних пассажиров. Так что если леди к тому времени останутся на палубе, я смогу хоть одним глазком увидеть берег Франции.

Я пыталась думать обо всем этом: подбирать красивые метафоры для корабля, волноваться о том, что впервые в жизни увижу другую страну, — лишь бы не думать о Михаиле. Сейчас я нахожусь в первом классе, как раз в его части парохода. Он может пройти мимо в любую секунду, и тогда я постараюсь убедиться, мое ли это воображение, или он… или он в самом деле на меня охотится.

И тогда, возможно, я смогу кому-нибудь рассказать, хотя кто мне поможет? Джордж Грин кажется добрым человеком, но он, конечно же, поверит слову джентльмена, а не служанки. Может быть, Нед? Но что Нед сделает?

Нет, я должна справляться одна.

Платье цвета слоновой кости очень хорошо сидело на Ирен благодаря моему умению шить, а голубые ленты, стягивавшие воротник и рукава, очаровательно трепетали на ветру. Я по-настоящему жалела, что леди Регина не прислушалась к моему совету насчет шляпы своей дочери. Широкополая, с высокой тульей, последний писк моды, она перегружала хрупкую фигурку Ирен. Я относилась к Ирен очень хорошо, но не могла не признать, что сейчас она слегка походит на гриб. Огромная шляпа покачивалась у нее на голове, пока Ирен оживленно щебетала что-то насчет волнения на палубе, когда «Титаник» покидал порт, — там случилось какое-то происшествие, а мы с Мириам пропустили его.

— Говорят, мы прошли в каких-то четырех футах от буксира и чуть с ним не столкнулись, — настаивала Ирен. — Человек на палубе сказал, что это дурное предзнаменование. Говорит, что сойдет в Шербуре.

— Чушь и предрассудки! — фыркнула леди Регина. — Ах, посмотри-ка туда! Графиня Ротская. С ней стоит познакомиться.

Ирен вздохнула так тихо, что леди Регина сделала вид, будто ничего не услышала. Зато Лейтон сердито бросил:

— Она вряд ли старше тебя, однако сумела о себе позаботиться, а? Брала бы с нее пример.

— Надеюсь, графиня вышла замуж по любви, а не по расчету, — отозвалась Ирен.

— Она удачно вышла замуж, — отрезал Лейтон. — Была начеку. И ты бы могла попытаться сделать то же самое, Ирен, вместо того чтобы вечно прятаться в библиотеке.

Иногда я пряталась в библиотеке вместе с ней, но чаще ходила туда сама. В Рождество Ирен разрешила мне брать оттуда любые книги, хоть про Шерлока Холмса, хоть про что, а если кто-нибудь в семье случайно заметит, она поклялась, что скажет, будто сама дала мне эту книжку прочитать. Это было очень мило с ее стороны, хотя мы обе знали, что вряд ли кто-нибудь в этом семействе обнаружит отсутствие на полке какой-нибудь книги. Сомневаюсь, что те трое читали что-либо более сложное, чем «Книга пэров» Берка.

— Хм. Кажется, это и есть те самые Штраусы. — Леди Регина сморщила нос, словно унюхала что-то неприятное. — Невероятно богатые американцы. Они владеют сетью магазинов в Нью-Йорке — «Мейсис», вот как они называются. Полагаю, никто даже не догадывается, что владельцы — евреи.

Я украдкой взглянула на Штраусов. До сих пор я ни разу не видела евреев, и мне было любопытно. Но они ничем не отличались от других. Сказать по правде, это была очень милая пожилая супружеская пара, прогуливавшаяся рука об руку по палубе. Когда они проходили мимо, леди Регина высоко вздернула голову, не желая с ними здороваться, и Лейтон последовал ее примеру. От этого откровенно грубого поступка щеки Ирен порозовели. К счастью, Штраусы вообще ничего не заметили. Они полностью погрузились в беседу, увлеченные друг другом, чего многие годы (а может быть, и никогда) не происходило между виконтом Лайлом и леди Региной.

Леди Регина ткнула локтем Ирен:

— А вон там идут американцы, вполне достойные знакомства с нами. Говард Марлоу из компании «Сталь Марлоу» — очень крупный концерн. Один из новых титанов промышленности в Соединенных Штатах. А это, должно быть, его сын Алекандр. Очень подходящий холостяк… и, похоже, исключительно привлекательный внешне.

Я перестала пялиться на Штраусов, взглянула на красавчика… и ноги мои внезапно приросли к палубе. Я не могла шевельнуться, не могла вдохнуть. Подумать только, Алекандр Марлоу — это Алек!

Наши глаза встретились. Его взгляд был мрачным и всепоглощающим. Он смотрел на меня, и в его глазах что-то пылало, но я не могла понять, гнев или желание. У меня перехватило дух.

— Мистер Марлоу! — воскликнула леди Регина, шагнув вперед и протянув руку. Поразительное поведение по отношению к человеку, которого она знать не знает, в особенности не к члену высшего общества. — Я жена виконта Лайла, леди Регина. Как приятно с вами познакомиться.

— Право же, мадам, я польщен. — Говард Марлоу был таким же высоким, как его сын, но густые кудри Алек явно унаследовал от матери — его отец лыс, как яйцо. — А это мой сын Алек. Два последних года он учился в Париже. Будет славно снова увидеть Чикаго, верно, сын?

— Да. — Алек отвернулся от меня, и я впервые увидела на его лице улыбку — слабую и унылую, но все-таки улыбку. Почему-то, улыбаясь, он делался еще красивее. — Я скучал по дому.

Я мысленно цеплялась за каждое слово, словно добавляла драгоценные монеты в свой тайник. Его зовут Алекандр Марлоу. Он из Чикаго. Его отец — стальной магнат. И хотя это последнее делало более чем очевидным тот факт, что Алек никогда, ни под каким видом не будет моим, я все-таки что-то о нем узнавала. Знание — вот то единственное, чем я могу обладать, когда речь идет об Алеке.

Мистер Марлоу, его отец, просто рассыпался в любезностях к леди Регине, но при этом не лебезил перед ней, как делают многие. Похоже, титулы его не волновали, он и так прекрасно понимал, кто чего стоит.

— Могу я просить о чести представить меня вашим детям?

— Мой сын, достопочтенный Лейтон Лайл. Моя дочь, достопочтенная Ирен Лайл, — произнесла леди Регина, отступая немного назад, будто демонстрировала племенных пони, а не собственных детей. Ирен, всегда застенчивая с незнакомцами, все же сумела кивнуть и улыбнуться. Этого бы хватило, но леди Регина продолжала: — Ирен только что завершила свой светский сезон в Лондоне, и мы хотим показать ей мир.

— Прекрасная мысль, — отозвался мистер Марлоу.

— И мы как раз разговаривали о Чикаго! — (Я уставилась в пол палубы не только для того, чтобы не смотреть на Алека, но еще и для того, чтобы не расхохотаться над откровенным враньем леди Регины.) — Как бы нам хотелось посетить этот чудесный город!

— Есть где поохотиться? — На мгновение Лейтон стал выглядеть почти симпатичным, как бывало всегда, когда он думал о немногих приятных ему вещах, в частности о том, как отстреливать головы уткам, чтобы почувствовать себя более мужественным. — Вроде бы Чикаго находится прямо на границе с дикими неосвоенными землями.

Алек не ответил ни шуткой, ни приглашением, как поступило бы большинство молодых людей из высшего общества.

— Я не охочусь. И Чикаго уже давно не является западной границей.

Мистер Марлоу бросил на сына короткий взгляд, словно предупреждал не грубить, хотя Алек разговаривал вполне прилично.

— Чикаго теперь настоящий большой город. Даже вы наверняка слышали про Всемирную колумбовскую выставку! У нас есть музеи, театры — все, что только пожелаете.

В обычной ситуации леди Регина уже презрительно фыркнула бы, услышав, что в Америке может быть что-нибудь утонченное, но сегодня она просто светилась и сияла:

— Похоже, Чикаго исключительно захватывающий город, мистер Марлоу. Если в следующем месяце мы до него доберемся, надеюсь, можно нанести визит вам и милому Алеку, чтобы вы представили нас в обществе?

— Ну разумеется, мадам. Почту за честь. — На этот раз мистер Марлоу улыбнулся довольно скованно, и кто его за это обвинит?

Леди Регина попросту навязывала ему дружбу, и только дурак не поймет почему. Напрямую упомянув, что ее дочь уже дебютировала в высшем обществе, леди Регина, по сути, объявила, что предлагает Алеку посмотреть на Ирен как на свою будущую невесту.

Это саднило, как тысяча порезов. Это саднило, потому что леди Регина вела себя грубо и откровенно. Это саднило, потому что Ирен оказалась в таком неловком положении, такой беззащитной, а ведь все, что ей требуется, — это хороший человек, который будет ценить ее доброту, а не деньги. И помимо всего, это саднило, потому что я понимала: Алек будет принадлежать какой-нибудь богатой женщине и никогда не станет моим.

Зато именно на меня он смотрит своими темными глазами.

И именно ко мне обращается.

— У вас… больше не возникло никаких сложностей? — спросил Алек.

Мои щеки загорелись.

— Нет, сэр. Спасибо, сэр.

Леди Регина гневно уставилась на меня, будто надеялась, что сумеет взглядом испепелить меня на месте.

— Тесс, ты докучала мистеру Марлоу?

— Ни в коем случае, мэм. — Алек шагнул вперед, оказавшись между леди Региной и мной.

То ли он защищал меня от нее, то ли демонстрировал мне, как легко может отделить меня от других. Находясь рядом с ним, я испытывала и влечение, и страх. Не знаю, какое из двух чувств было настоящим, а какое иллюзией. Может быть, оправданны оба.

— Она несла предмет, слишком для нее тяжелый. И нуждалась в помощи, чтобы отыскать свою каюту. Я имею в виду — вашу каюту.

Он не сказал, что Михаил угрожал мне. И кого он оберегает — меня или Михаила?

— Тесс часто прикидывается, что ей требуется помощь. Надеюсь, вас она не провела. — Леди Регина легко рассмеялась. — Со слугами всегда так. Они увиливают от своих обязанностей сразу же, стоит только отвернуться.

Она пыталась посрамить меня, но я не стыдилась. Я-то знала правду. И Алек тоже. Он уже так много знает обо мне… пожалуй, больше, чем мне бы хотелось. И это не придает мне ощущения безопасности.

Несмотря на свою застенчивость, Ирен попыталась сменить тему:

— Мистер Марлоу, вы уже видели Джона Джекоба Астора? Он в самом деле на борту?

— В самом деле, — ответил мистер Марлоу, заметно обрадовавшись смене разговора. — Со своей новой женой. Она ненамного старше вас.

Леди Регина не могла устоять перед сплетней, и вскоре вся компания пошла дальше. Родители и Лейтон вели светскую беседу, а Ирен брела вслед за матерью. Алек отстал на несколько шагов и шел пусть не рядом со мной, но ближе ко мне, чем к остальным. Его присутствие волновало меня как не очень приятный жар, когда стоишь слишком близко к огню.

Когда все завернули за угол и направились на корму, Алек повернулся ко мне. Теперь он стоял так близко, что я ощущала его горячее дыхание у себя на щеке.

Он резким голосом произнес:

— Ты им ничего не сказала.

— Нет.

— Ни про меня, ни про Михаила.

— Нет. Клянусь.

Алек наклонился еще ближе, впился в меня взглядом и прошептал:

— Если тебе дорога жизнь, молчи. Это единственное, что может тебя спасти. Ты меня слышишь, Тесс?

И пошел вперед так спокойно, будто вообще никогда со мной не разговаривал. Он даже улыбнулся, когда отец помахал ему, подзывая к себе. Я не знала, что и думать, но шагала следом, как и полагается послушной служанке.

Сказав мне, что Михаил нанесет удар, если я расскажу кому-нибудь о нем, пытался Алек меня защитить? Или это угроза?

Хоть так, хоть этак, он лишь подтвердил то, от чего я пыталась отмахнуться весь день. Мне угрожает опасность.

— Как ты могла повести себя так нахально, Тесс? — Леди Регина швырнула свою шляпу на диван в каюте Лайлов. — Вот так высунуться вперед! Попытаться завладеть вниманием Алекандра Марлоу!

— Мама, он сам заговорил с Тесс, — попыталась вставить Ирен, но леди Регина не обратила на нее никакого внимания.

Она отчитывала меня довольно долго, но я ее почти не слушала. Я стояла и вовремя кивала, но мысли мои были заняты угрозой Алека. Или предостережением — я все еще не знала, чем именно. И еще я не могла не думать о холодных глазах Михаила.

Я говорила себе, что свою часть сделки выполняю. Я никому ничего не сказала. Алек пообещал, что это меня защитит, и зачем бы ему врать? Молчать, никому не рассказывать про себя правду — до сих пор мне это помогало, верно? Значит, просто нужно помалкивать еще об одном случае.

Леди Регина допоздна выплескивала на меня свою злость, а потом мне пришлось одевать Ирен к обеду. Пока я помогала ей надеть синее, как васильки, вечернее платье, она не переставала извиняться передо мной за свою мать.

— Она просто нервничает, — говорила Ирен, как будто эта коровища вообще умеет нервничать. — В последнее время мама занята… очень многими делами. И поэтому сердится. Пожалуйста, не принимай этого на свой счет.

— Вам не нужно передо мной извиняться, — ответила я, зачесывая ее бесцветные волосы наверх и закалывая их гребнями с драгоценными камнями. По крайней мере это придаст им хоть какой-то блеск. Хорошо, хоть она уже достаточно повзрослела, чтобы носить высокие прически, это помогало мне скрывать, насколько прямые у нее волосы. — Я ваша прислуга и знаю свое место.

— Это не значит, что с тобой можно скверно обращаться. — Ирен посмотрела на свое отражение в зеркале и вздохнула. — О, ну какой в этом смысл?

— Сегодня вечером вы выглядите очень славно. Только нужно немного подбодриться. Улыбнитесь. Уверенность в себе — наполовину выигранное сражение, мисс.

Она в самом деле выглядела этим вечером лучше, чем обычно, — ей очень идет этот цвет и простой покрой платья. В любое другое время я бы гордилась своим мастерством. Как горничная леди, я должна следить за тем, чтобы Ирен выглядела с лучшей стороны. Когда ее мамаша мне не мешает и не напяливает на Ирен оборки, в которых тонет ее хрупкая фигурка и бледные «чистые» краски лица, Ирен бывает… ну, не восхитительной красавицей, но вполне хорошенькой. Может, я и стала горничной при леди, будучи слишком юной и не имея никакого опыта, но я быстро всему научилась.

Впрочем, сегодня вечером я не могла от души наслаждаться своим триумфом. Мне казалось, что я не слышу ничего, кроме шума крови в ушах и шепота Алека.

Молчи.

— Ну, не так уж и плохо, — протянул Лейтон, вошедший в комнату. Ирен нахмурилась. Она любит уединение, но ее брат уважает его так же мало, как всё (и всех) остальное. — По крайней мере сегодня вечером нам не придется тебя стесняться.

За его спиной я увидела Неда, чье веснушчатое лицо гневно пылало. Он терпеть не может, когда Лейтон цепляется к Ирен. Но Нед спросил только:

— Это все, сэр?

— Абсолютно. — Лейтон и вправду выглядел безукоризненно в смокинге без единой морщинки. — Весь вечер можешь быть свободным.

— И ты тоже, Тесс, — слегка улыбнувшись, сказала Ирен.

Но тут из соседней комнаты послышался голос леди Регины:

— Тесс, ты останешься здесь. Хорн занимается мной. Уложи Беатрис спать.

Мой желудок ныл от голода и страха, но что я могла поделать? Что мне приказывают, то я и должна выполнять.

— Да, миледи.

К тому времени, как я умыла малышку Беатрис, уложила ее спать и леди Регина меня отпустила, я уже ничего не боялась. Хотя всякий раз, как я вспоминала про угрозу Михаила или думала об Алеке, меня охватывала слабость, но голод все же преобладал. Мне казалось, что если я просто поем, то смогу выдержать все что угодно.

Но когда я добралась до своего третьего класса, время чаепития давно прошло. Во сколько в следующий раз накроют стол? Я торопливо зашагала по длинному коридору, ведущему, как мне казалось, в столовую, и наткнулась на Мириам, которую (что весьма интересно) сопровождал Джордж.

— Разве вы не должны заниматься делами корабля? — выпалила я, прежде чем успела прикусить себе язык.

Когда Джордж краснеет, он становится просто очаровательным — по крайней мере, для Мириам, уклончиво улыбнувшейся ему.

— В это время я не на дежурстве, мисс. Подумал, что мы с мисс Нахас можем прогуляться по палубе третьего класса.

— Конечно, мы будем рады, если ты пойдешь с нами. — Мириам кинула на меня испепеляющий взгляд, означавший, только попробуй, и умрешь сегодня же ночью.

Могла бы и не беспокоиться — у меня имелись совершенно другие планы.

— Спасибо за приглашение, но мне необходимо хоть что-нибудь съесть. Чаепитие еще не закончилось, правда? Я знаю, что здорово опоздала на первую смену, но… — Тут я прочитала правду по их испуганным лицам. — О нет!

Джордж поправил свой форменный китель:

— Послушайте меня. Идите на кухню. Персонал там как раз занимается уборкой. Назовите им мое имя, и они непременно вас покормят. Не переживайте, еды всегда остается полно.

Может, он сказал это только для того, чтобы красиво выглядеть перед Мириам, но я так не думала. И, честно говоря, мне было плевать.

— Седьмой лейтенант Джордж Грин, — повторила я на всякий случай. — Спасибо!

— Желаю тебе хорошо провести вечер! — крикнула вслед Мириам. Возможно, она говорила искренне.

Я помчалась по коридору, расталкивая нескольких запоздавших пассажиров, вроде бы возвращавшихся после чая, но уже начала сомневаться. Этого поворота я совсем не помнила, а коридор напоминал лабиринт. Я не привыкла ориентироваться в незнакомых местах, потому что впервые покинула дом, в котором проработала последние четыре года, а до этого провела всю свою жизнь в деревне.

Оглянулась, надеясь увидеть Мириам с Джорджем, но они уже скрылись из виду. Судя по внешнему виду, вокруг больше никто по-английски не говорил. Двое мужчин рядом походили на китайцев. Вот и спрашивай, куда идти!

Тогда я решила вернуться назад, к двери, которая ведет в первый класс. Может быть, оттуда я сумею найти дорогу в столовую?

Едва я подошла к двери, в желудке заурчало. Я понадеялась, что это ненадолго, но тут дверь распахнулась.

Из нее вышел Михаил.

Мне показалось, что от шока все мое тело превратилось в ледышку. «Все-таки он охотится на меня», — подумала я, но ошиблась — он выглядел не менее удивленным.

Но всего мгновение. Потом лицо Михаила посуровело. Он схватил меня за предплечье, причем довольно больно:

— Дурой будешь, если закричишь.

— Отпустите меня!

Он потащил меня сквозь дверной проем — откуда у него ключ? Я пыталась сопротивляться, но он был намного сильнее. И хотя мне хотелось закричать, я помнила слова Алека: «Молчи».

Когда мы оказались в пустом коридоре первого класса, Михаил придвинулся ко мне, пригвоздив меня к стене, и попытался нависнуть надо мной, но я для этого слишком высокая.

Это его ничуть не расстроило.

— Как приятно снова увидеться с тобой.

— Я никому не рассказывала про… про то, что случилось раньше, — выпалила я. — И не собираюсь!

— Возможно.

У него такие холодные глаза, что я снова ощутила ту дрожь. Трудно стоять вплотную под взглядом охотника. Он уперся руками в стенку по обеим сторонам от меня:

— Когда я увидел тебя в первый раз, решил, что ты просто искушение. Отвлечение от моей миссии.

«Шкатулка, — сквозь панику промелькнуло у меня в голове. — Он крался за мной в тот первый вечер, потому что уже нацелился на шкатулку Лайлов». Михаил еще сильнее приблизился ко мне, и я учуяла странный, звериный запах его кожи.

— А может быть, способ убить часок-другой до того, как я приступлю к своему дельцу с Лайлами.

Не знаю, имел ли он в виду провести этот «часок» со мной в постели или потратить его на то, чтобы уложить меня в могилу.

И тогда я настолько испугалась, что вообще перестала бояться. Я пришла в бешенство. Оттолкнула Михаила, уже не думая, попаду ли я в беду из-за того, что задела его.

— Если попытаетесь еще раз меня ограбить, я сообщу офицеру! И оставьте меня в покое!

Не успели слова сорваться с языка, я поняла, что совершила ужасную ошибку. Не потому, что толкнула, и даже не потому, что пообещала пожаловаться. Выражение лица Михаила изменилось в тот миг, когда я сказала «меня ограбить». В тот самый миг, когда я призналась, что знаю: то, чего он на самом деле хочет, находится в сейфе у Лайлов.

Он прыгнул на меня, схватив одной рукой за предплечье, а другой зажав рот. Я так сильно ударилась спиной о стенку, что из меня вышибло дух. Михаил удерживал меня на одном месте, как беспомощную куклу. Его сила превышала все мои представления, она была почти нечеловеческая.

— Очень разумный план! — шипел он, пока я пыталась вдохнуть. — Но я не допущу, чтобы моему делу помешала какая-то девка. Так почему бы не позаботиться о том, чтобы ты уже никому ничего не смогла рассказать?

Я обезумела. Я пыталась вцепиться в него ногтями, пыталась оттолкнуть, выворачивала шею, невзирая на боль. Но даже когда мне удалось завизжать, я понимала, что на помощь никто не придет. Эта часть палубы первого класса уже опустела. Возможно, пассажиры третьего класса что-то и услышат сквозь дверь, но ключа у них все равно нет.

Михаил схватил меня за волосы, и это было так больно, что из глаз брызнули слезы. Он поволок меня по коридору, а я все пыталась схватиться за что-нибудь, хоть за что-то, но бесполезно. Мы добрались до какой-то двери, он распахнул ее, и перед тем, как втолкнул меня внутрь, я успела прочитать вывеску: «Турецкие бани». Я пролетела сквозь тьму, сквозь жар и рухнула на четвереньки на пол, выложенный влажной зеленой и белой плиткой. Вокруг клубился банный пар, будто меня швырнули в густой туман. Я ничего не видела и не могла дышать. Свет падал только из коридора, очерчивая силуэт Михаила. Он вошел внутрь и захлопнул за собой дверь.

Я ожидала, что меня изобьют, изнасилуют или убьют.

Волка я не ожидала.

Глава 6

Сначала я увидела глаза. Золотисто-зеленые. Тусклые, но отражающие свет. Было так темно, что я едва различала какие-то очертания, по крайней мере поначалу, но весь свет, имевшийся в этом помещении, сверкал во взгляде зверя.

Я ахнула. Горячий, тяжелый от пара воздух обжег легкие, и я закашлялась, пытаясь отодвинуться от этих глаз, но обо что-то ударилась. О кого-то. Михаил. Он стоял прямо у меня за спиной.

Хохот Михаила эхом отразился от плиток помещения. Я отползла подальше, в угол, но его взгляд преследовал меня. Когда мои глаза привыкли к темноте, среди клубящегося пара возникли очертания огромного зверя. Заостренные уши, широкие плечи, мускулистые ноги, густая рыжая шерсть.

«Волк», — подумала я в тот миг, когда он зарычал.

— Он голоден, — сказал Михаил. Сам он ничуть не боялся. — Думаю, самое время его покормить. Согласна?

Волк прыгнул на меня, и я завизжала.

Я сумела увернуться, но всего на несколько дюймов. Когда он пролетел мимо, я ощутила и его вес, и скорость и заметила длинные белые зубы. Я быстро вскочила на ноги и помчалась через роскошное помещение бани, разыскивая другую дверь, не ту, возле которой стоит Михаил. Но двери не было. Вдоль одной стены вытянулся ряд небольших деревянных кабинок — вероятно, для переодевания. Мне было плевать. В них имелись двери, возможно, я сумею запереться.

Заскочив в кабинку, я чуть не выругалась вслух. Дерево такое тонкое, такое хрупкое. Но на что я рассчитывала? Кабинки предназначены для того, чтобы обеспечить уединение, а не защиту. Впрочем, это все, что у меня было. Я собралась с духом, придавила спиной дверку и вздрогнула — волк мчался прямо ко мне. Сейчас он проломит дверь и…

Но волк не ударился о дверь. Он резко остановился рядом с кабинкой. Я посмотрела себе на ноги, испугавшись, что он просто проползет в узкую щель под дверкой или укусит меня за щиколотку. Но и этого не случилось. Волк заметался взад и вперед. Взад и вперед. Я слышала, как он тяжело дышит, как клацают о плитки пола его когти.

И хотя я боялась так, что дрожала всем телом, у меня появилась возможность несколько секунд подумать. А что волк делает на корабле? Наверняка на борт корабля не должны грузить диких животных, а если и погрузили, то в клетке и в багажное отделение. Совершенно очевидно, что это дело рук Михаила, но я не представляла, с какой целью.

Тот ли это зверь, которого я видела в Саутгемптоне? Нет — этот худее и рыжий. В любом случае это волк, и в любом случае опасный. Если бы только здесь появился Алек и снова меня спас! Алек или еще кто-нибудь. Но, кроме Михаила, тут никого не было.

Он снова засмеялся, но намного тише — скорее, захихикал. Словно забавлялся так не менее тысячи раз.

— Как по-твоему, долго еще эта дверь тебя будет защищать? Три минуты? Пять?

Я не ответила. Мне нечего было сказать этому гнусному ублюдку.

— Волк уже совсем близко, — произнес Михаил. — Настолько близко, что чует твою кровь. Но он больше не помнит, каково это — быть волком. Если бы помнил, он тебя уже сожрал бы.

Волк замедлил шаги. Я слышала его дыхание.

В кабинке имелась невысокая скамеечка. Продолжая руками придерживать дверку, я забралась на нее. Теперь рыжий волк не сможет вытащить меня наружу, ухватив за лодыжки. Кроме того, я вижу Михаила. Он все еще стоял недалеко от двери и… снимал сюртук. Воздух тут был влажным, и белая рубашка прилипла к его телу. У него оказались такие крепкие, выпирающие мускулы, что он выглядел настоящим монстром. Ничего удивительного, что я не смогла его оттолкнуть. Теперь он разувается. Заметив, что я за ним наблюдаю, Михаил широко ухмыльнулся и распахнул на себе рубашку, обнажив заросшую густой шерстью грудь. Я отвернулась, чтобы не дать ему восторжествовать надо мной. Понятно же, что у него на уме, но как он собирается добраться до меня, если между нами дикий волк?

Михаил сказал:

— Если он забыл, что такое быть волком, придется ему напомнить.

Он зарычал, и этот низкий звук был очень похож на звериный рык. В точности как звериный. А потом он пронзительно закричал.

Я снова повернулась, почти ожидая, что рыжий волк напал на Михаила. Но волк оставался у моей кабинки, вздыбив шерсть, и из его глотки тоже вырывалось глухое рычание. Михаил, теперь совершенно голый, кричал все громче и громче…

И менялся.

Это пар играет надо мной шутки. Темнота. Мой собственный страх. Но нет. Я видела это. Оно в самом деле происходило.

Тело Михаила дергалось и изгибалось, лопатки сильно выдались вперед, спина изогнулась так резко, словно он сломал позвоночник. Он упал на четвереньки, изогнув шею назад, а лицо его искажалось, и он издавал кошмарные звуки, напоминающие то, как мясник пилит хрящи. Челюсти его росли. Зубы торчали наружу. А кожа темнела. Нет. На его теле вырастали черные волосы. Шерсть.

«Волк», — подумала я. Еще один волк, такой же огромный, как первый, только черный как смоль. Именно этот волк преследовал меня вчера вечером в Саутгемптоне, я его узнала. Только сейчас я поняла, что Михаил — монстр, существо из сказок, которыми пугают детишек, только настоящее. И он охотился на меня еще до начала путешествия, а сейчас… сейчас он собирается меня убить.

Черный волк рванулся к моей кабинке, я испуганно завопила и прижалась спиной к двери, ожидая, что он ворвется внутрь в любую секунду. Но тут я услышала еще один рык, и зверь схлестнулся со зверем.

Я выглянула над кабинкой и увидела, как рыжий волк прыгнул к глотке черного.

Теперь они напоминали дерущихся собак — рвали плоть друг друга, лязгали зубами и рычали. В густом паре я толком не видела, что происходит, но черный волк был крупнее, я почти не сомневалась в его преимуществе. Но рыжий волк не отступал, он вонзил клыки в плечо черного волка и не отпускал его.

В какой-то миг мне показалось, что рыжий волк меня защищает. Какая глупость! Он всего лишь хочет сам заполучить добычу.

— Помогите! — кричала я. — Кто-нибудь, помогите! — Мой голос эхом отражался от зеленых и белых плиток, но никого не было рядом.

От пара снова перехватило горло, я стащила с головы белый чепец, влажный от сырости, и прижала его к лицу.

Казалось, что сражение длится целую вечность, хотя, скорее всего, прошло лишь несколько минут. Я больше не ощущала течения времени. В мире не осталось ничего, кроме моего лихорадочного, сильно бьющегося пульса и трясущихся конечностей. С самого утра я чувствовала себя уставшей, а сейчас, ослабев от страха, понимала, что сил хватит только на то, чтобы не упасть. Но я продолжала удерживать дверь.

Наконец черный волк отступил. Он пятился от рыжего, тяжело дышавшего. Я снова услышала этот тошнотворный звук, волк неистово изогнулся и рывком встал на задние лапы. Черная шерсть исчезала, прячась под появившуюся кожу. И хотя я знала, что это Михаил, что все это время он был Михаилом, все равно с потрясением увидела возникшее жестокое лицо. Его плечо кровоточило, но рана заживала прямо у меня на глазах.

Его взгляд метнулся в мою сторону, и я опять увидела тусклые звериные волчьи глаза.

Захохотав, Михаил сгреб в охапку свою одежду и начал одеваться.

— Только посмотри на себя, — хохотал он. — Настолько тупая, что даже не понимаешь, что видела. Не можешь оценить показанное тебе чудо. Хорошенькие золотистые кудряшки прилипли к лицу. Красивая и тупая — очень аппетитная.

— А ты всего лишь цирковой урод, — крикнула я в ответ с напускной бравадой.

Это его взбесило. Михаил зарычал так же свирепо, как делал это, когда был волком.

— Ты не понимаешь, кто стоит выше тебя. Ты даже Бога не узнаешь, если Он перед тобой появится.

— Ты не Бог!

— Мой сородич как раз нагулял аппетит, — произнес Михаил, застегивая рубашку. — И я думаю, он хочет сам тебя заполучить. — Он открыл дверь, впустив внутрь узкую полоску света. — Не беспокойся. Утром я приду, чтобы обглодать твои кости.

Дверка захлопнулась, я услышала, как в замке поворачивается ключ. Я по-прежнему сидела в западне наедине с рыжим волком.

Он не кинулся на меня сразу. Может, он и проголодался, как сказал Михаил, но я видела, что он хромает и у него явно что-то болело. На полу виднелись капли крови, не только из раны Михаила. Он ранен. Сильно?

Достаточно сильно, чтобы я смогла убежать?

Я робко спустилась на пол и медленно открыла дверку кабинки, но, едва хотела сделать шаг наружу, волк повернулся и уставился на меня. Его золотисто-зеленые глаза ярко сверкали сквозь клубы пара. Волк низко опустил голову, как любое раненое существо, и я вспомнила, что рассказывал мне в Морклиффе садовник: раненые животные и есть самые опасные.

Я не решилась рисковать. Я метнулась обратно в кабинку и захлопнула дверку. Волк подошел ближе, снова пометался перед моей дверью и остановился достаточно близко, чтобы я слышала его затрудненное дыхание.

Я тряслась всем телом от изнеможения и страха, но заставила себя рассуждать разумно. Зверь ранен.

Ослабел. Возможно, ему уже не хватит сил, чтобы проломить дверку кабинки, а снизу он не проползет, слишком большой. Несомненно, он оправится, и тогда будет очень голоден, но на это потребуется время. А время на моей стороне.

Джентльмены из первого класса завтра захотят сходить в турецкие бани. Вероятно, бани открываются после завтрака. Это значит, что смотритель явится сюда, чтобы все подготовить, во время завтрака, а то и раньше. Помощь придет. Мне нужно только подождать.

Жара была невыносимой. Я сильно вспотела, кожа стала липкой, дышалось с трудом. Я боялась раздеться, мне казалось, что тогда я стану совсем уязвимой, но оставаться в мокрой, отяжелевшей одежде в этой удушающей жаре было еще ужаснее. Я с трудом стянула с себя промокшее форменное платье, оставшись в тонкой сорочке и нижней юбке. Стало немного легче.

Я подтянула колени, чтобы лечь на узкую скамеечку, и подсунула платье под голову. Рейки сильно врезались в тело, но я не обращала на это внимания. Волк снаружи улегся прямо под дверкой. Я видела только его рыжую шерсть. Он ждет. Он не собирается меня отпускать даже во сне.

Мысль ужасала, и я еще долго дрожала и кашляла. Но в конце концов сон взял надо мной верх, и я забылась.

11 апреля 1912 г.

Я проснулась, понимая только, что мне неудобно, все тело затекло и очень хочется спать дальше. Тут я открыла глаза, и странная обстановка, а также невероятные воспоминания, объяснявшие ее, заставили меня мгновенно вскочить. Я села и придавила руками дверь еще до того, как вспомнила, что делаю это из-за волка.

В помещение проникал свет — слабый, серый. Значит, уже заря. Должно быть, тут есть иллюминаторы. Я посмотрела вниз, но волк больше не лежал у меня под дверью. Я не слышала его тяжелого дыхания, не слышала клацанья когтей по плиткам. Может, он ушел? Или отошел достаточно далеко, чтобы я смогла подбежать к двери и заколотить в нее? Теперь-то кто-нибудь будет рядом?

Дрожащей рукой я стала открывать дверь, так медленно, что казалось, это тянется целую вечность. Никакого движения. Никаких звуков. Я выскочила наружу, собираясь кинуться к двери, ведущей в коридор, и…..через два шага резко остановилась. На полу, полностью обнаженный, с идеальной фигурой, практически в бессознательном состоянии, лежал Алек Марлоу.

Рыжий волк.

Глава 7

Несколько секунд, не в силах пошевельнуться, я могла только тупо на него смотреть. Ночью, находясь между сном и явью, я поняла, что рыжий волк — это еще одна версия Михаила, то есть еще одно превратившееся человеческое существо. Но со всеми этими разговорами про «друга» и «соратника» я пришла к выводу, что это был один из тех мужчин, с которыми Михаил шел в тот вечер в Саутгемптоне. Мне даже в голову не приходило подозревать Алека Марлоу.

Алек очнулся и увидел меня. Он перекатился на бок, чуть дальше в сторону. Может, хотел продемонстрировать, что не собирается меня трогать, а может, ему просто стало стыдно лежать голым перед едва знакомой девушкой.

Наверное, мне следовало убежать. Но, увидев, как он двигается — медленно, сконфуженно, я подумала, что бросить его тут одного будет слишком жестоко.

Он спросил:

— Что ты тут делаешь?

— Ты… ты не помнишь?

— Все как в тумане. — Алек попытался сесть, но у него ничего не получилось. Мускулистые руки дрожали и не выдерживали его веса. — А что случилось?

— Твой друг Михаил… он затащил меня сюда. Он… — Ну как мне это сказать? — Он изменился. Вы с ним подрались, а я не могла выбраться до тех пор, пока… пока ты не переменился обратно.

Теперь, при свете и наконец рассеявшемся паре, я смогла хорошенько осмотреться и увидела шкаф, в котором (можно биться об заклад) наверняка находились полотенца. И в самом деле, открыв дверку, я обнаружила стопку полотенец и махровых халатов. Вытащив один для Алека, я опустилась рядом с ним на колени. Плитки пола холодили ноги.

— Держи, — мягко произнесла я. — Ты как себя чувствуешь?

Он выхватил у меня халат, но был слишком слаб, чтобы надеть его, так что просто прикрылся им.

— Не надо волноваться, Тесс. Здесь ничего не произошло. Просто оставь меня и никому не рассказывай.

Я едва не рассмеялась:

— Ты что, в самом деле решил притворяться, будто я ничего не поняла?

Алек отвернулся от меня, уставившись в угол. Его челюсти сжались, он явно пытался подавить какое-то глубокое чувство. До меня дошло — стыд. Он стыдится того, что его таким увидели.

— Большинство людей… предпочитают забыть, лишь бы не признаваться самим себе, что они видели, — грубо бросил он. Голос его был хриплым, будто сорванным. Я вспомнила, как он рычал. — Ты должна уйти.

— Не могу.

— Потому что хочешь полюбоваться на монстра? — Зеленые глаза Алека полыхнули, правда на этот раз нормальным, человеческим огнем. — Или потому что жалеешь меня?

Непонятно, какой из двух вариантов ему отвратительнее.

Я скрестила на груди руки:

— Я не могу уйти, потому что дверь заперта. Поверь, я удрала бы отсюда давным-давно.

— О, конечно. — Тут он смутился и стал выглядеть настолько по-мальчишески, да еще и красивым, что я снова чуть не рассмеялась.

Но странность ситуации заставила меня промолчать. Я все еще боялась Алека. И все-таки сейчас он такой уставший, израненный, голый на полу турецких бань. Такой уязвимый.

И если я хочу получить ответы на свои вопросы, то сейчас самое для этого время.

— Значит, ты… — я замялась, потому что слышала это слово только в сказках, которыми пугают легковерных людей, — оборотень.

Алек поднял голову и посмотрел на меня. В свете зари его каштановые кудри слегка отливали рыжим.

— Да.

— И Михаил тоже.

Он с отвращением поморщился:

— Да. Старше. Сильнее. Могущественнее.

— Это он… сделал такое с тобой? — Я бы не удивилась. Это как раз в духе Михаила — совершить подобный мерзкий поступок. — Или ты родился оборотнем?

Глубоко вздохнув, Алек сел и закутался в халат. Я отвела взгляд. Только теперь, когда он кое-как оделся, я сообразила, что сама-то до сих пор в нижнем белье, сшитом из тонкой ткани. Следовало бы вытащить халат и для себя, но я просто подтянула коленки к груди.

Надев халат, Алек медленно поднялся на ноги. Похоже, каждое движение все еще причиняло ему боль.

Выпрямившись, он покачнулся, но устоял на ногах, не дожидаясь, пока я вскочу и помогу ему. Он посмотрел на меня:

— Я никогда никому этого не рассказывал. В смысле — никому, кроме отца.

Мистер Марлоу знает? Вот этого я не ожидала. Но как вообще можно было ожидать всего этого?

— Я стал вервольфом два года назад, — начал Алек. — Мы с отцом отправились на охоту в Висконсин.

Я никогда не слышала про этот Висконсин, бывший, очевидно, весьма опасным местом, так что представила его себе похожим на густые леса около Морклиффа, куда виконт иногда отправлялся пострелять дичь, — древние деревья, тянущиеся к самому небу, с такой густой листвой, что солнце сквозь нее не пробивается. Земля, заросшая папоротниками и покрытая ковром из мха. Полная тишина, которую нарушает только хлопанье птичьих крыльев.

На лице Алека играла горькая, печальная усмешка.

— Все случилось сразу после заката. Отец велел мне прийти к обеду, но я в тот день никого не подстрелил и поэтому отказался. Хотел доказать, что я великий охотник. Но в лесу меня поджидал другой охотник, более искусный.

— Михаил?

— Другой. Я даже его имени не знаю и того, как он выглядит в человеческом обличье, тоже. Разве что однажды он сам захочет мне показаться.

Судя по тону Алека, со стороны вервольфа будет крайне неразумно ему показываться. Я буквально чувствовала это его желание отомстить. Оно витало в воздухе и казалось осязаемым, как стены.

— Сначала я даже не понял, что со мной произошло. Думал, меня просто укусил волк. Но я сразу же заболел — заболел так сильно! Господи, какая это была горячка! Помню, как я метался в постели и думал, что теперь знаю, как себя чувствует мясо, когда его поджаривают на шампуре.

Однажды я тоже так болела… ну, не совсем так, но хорошо понимала, что он имеет в виду.

— А потом наступило полнолуние, — рассказывал дальше Алек. — И я впервые превратился в волка. К счастью, в это время я находился в конюшне и рядом был только отец. Он сумел запереть меня там. Лошадей мы, конечно, лишились.

Имелось в виду, он их всех убил.

Алек рассказывал все это с таким отвращением к самому себе, что я испытывала скорее сочувствие, чем ужас.

— Я уверена, что вчера полнолуния не было.

— Ты права, не было. Полнолуние очень важно для таких, как я. Именно тогда в нас просыпается проклятие. Когда силы в зените. И это единственная ночь, которой не избежать; что бы ни случилось, в ночь полнолуния мы должны превращаться в волков.

— А все остальное время вы можете выбирать? И вчера ночью ты сам решил превратиться и напасть на меня?

Внутри снова затрепетал страх, и я начала гадать, когда же появится утренний персонал. Алек все еще выглядел изможденным, но я видела, что с каждой прошедшей секундой он набирался сил. Приходил в себя.

— Нет. Господи, Тесс, нет! Я не контролирую себя, когда превращаюсь. Я вынужден быть волком каждую ночь, от заката до рассвета, и не важно, где я при этом нахожусь. Вот почему я стараюсь оставаться один в каком-нибудь надежном месте. Должно быть, Михаил меня нашел. У него на меня другие планы. — Он потер висок, словно у него болела голова. — На нас обоих.

Я стала вспоминать вчерашнюю ночь, ту небрежность, с какой Михаил откинул в сторону свою одежду, прежде чем превратиться в волка, и как он снова стал человеком задолго до того, как взошло солнце.

— Ты хочешь сказать… Михаил сам может выбирать, превращаться ему или нет?

— Он обладает такой возможностью. Потому что инициирован и вступил в Братство.

Боже мой, какая ненависть прозвучала в его голосе! Это меня напугало, хотя я понимала, что ненависть направлена не на меня, а на это неизвестное мне Братство. Но подобная ненависть ужасает, невзирая на то, на кого нацелена. Я съежилась в комок и плотнее обхватила коленки.

Алек вроде бы ничего не заметил. Он смотрел в иллюминатор, на утренний свет.

— Братство — это главное сообщество вервольфов. Правящая стая. Существуют и другие группы, но они меньше, слабее, и Братство их преследует. Должно быть, существуют и волки-одиночки, они прячутся, как делал поначалу я. Но Братство не остановится ни перед чем, чтобы достичь абсолютной власти. Они контролируют уличных бандитов. Контролируют членов парламента и конгресса. Для них нет никого слишком ничтожного и никого слишком высокопоставленного. Иногда мне кажется, что меня они выбрали специально, послали вер-вольфа напасть на меня, чтобы проще было взять под свой контроль папины деньги и влияние. — Он устало покачал головой. — Поехав со мной в Европу, отец думал, что помогает мне. Мы надеялись, что сумеем найти там людей… знающих. Людей, которые понимают, что со мной случилось, и которые сумеют это остановить. Мы собирались отыскать их, сколько бы времени это ни заняло. Но вместо них нашли Михаила и Братство.

— Почему они хотят тебя убить? Почему нападают на других оборотней?

— Они нападают только на тех, кто не хочет вступать в Братство, — ответил он. — А меня хотят инициировать. Вот для чего Михаил плывет на «Титанике». Чтобы заставить меня присоединиться к ним.

Алек произнес это так, словно худшей участи не существовало. Я не понимала. Для меня Братство звучало пугающе, но ведь Алек оборотень, как и они, так почему же он не хочет стать одним из «правящей стаи»? Бессмыслица какая-то.

— Если это даст тебе право… превращаться или не превращаться по своему желанию, почему ты не хочешь к ним присоединяться?

— Потому что они монстры. — Алек оглянулся через плечо. Уголок его рта приподнялся в невольной улыбке. — Ты ведь и меня считаешь монстром, да?

— Объясни, в чем разница. — Раз уж я оказалась запертой на одном корабле с Алеком и Михаилом, мне нужно было это знать.

— Братство убивает людей, чтобы питаться ими и просто для развлечения. Они пугают и мучают людей, чтобы повеселиться, в особенности женщин. А если женщина становится вервольфом, Братство даже не рассматривает возможность завербовать ее. Просто убивают. Они утверждают, что женщины-оборотни «ослабляют стаю». И я не смогу пройти инициацию, а потом делать то, что захочу. Старшие члены распространяют свою власть на других после их инициации, возможно даже, контролируют их сознание. Я точно не знаю, но не имею ни малейшего желания выяснять.

По крайней мере, Алек не шальной убийца. Я все еще не доверяла ему, но уже расхрабрилась настолько, что встала на ноги.

Едва посмотрев сверху на то, как он с несчастным видом сжался на полу, я поняла, что одна из всех людей, не считая мистера Марлоу, на свете знаю его тайну и это дает мне определенную власть. Возможно, не такую уж большую, а знание это доставит больше неприятностей, чем пользы, но, если уж на меня охотятся, я должна воспользоваться возможностью черпать силу отовсюду, где только найду.

— Когда я увидела вас двоих вместе, там, возле большой лестницы, вчера утром, ты именно тогда понял, что Михаил последовал за тобой на борт корабля, да?

— Да. — Алек привалился к стене, все еще устало, но теперь мне казалось, что усталость эта скорее моральная, чем физическая. — Мы с отцом купили билеты в последнюю минуту, но они все-таки как-то об этом узнали. У Братства везде шпионы.

Значит, они действуют не вместе. Но может быть, Алек знает, что от меня хочет Михаил?

— А почему Михаил преследует меня? Зачем ему шкатулка Лайлов?

Алек вздохнул:

— Не знаю, хотя и задавался этим вопросом. Он сказочно богат, поэтому не будет связываться с воровством просто ради денег. В той шкатулке лежит что-то особенное. Что-то уникальное. Что-то, чего никаким другим способом Михаил добыть не может. — Его зеленые глаза всматривались в мое лицо. — Ты не заглядывала внутрь?

— Нет. Она заперта, а ключа у меня нет.

— И я не думаю, что ты когда-нибудь слышала о какой-либо связи между семейством Лайл и вервольфами.

Я невольно рассмеялась:

— Нет, конечно.

Он вздернул подбородок:

— Но разумеется, ты не можешь знать всех их секретов, правда? Ведь ты всего лишь прислуга.

И хотя Алек произнес это совершенно прозаично, без презрения, которое вкладывали в это слово Лейтон или леди Регина, то, что он так запросто от меня отмахнулся, все равно сильно задело.

— А кто, по-твоему, больше слуг знает обо всем, что происходит в доме? Да никто. Я знаю о каждом живущем в Морклиффе такое, о чем никогда не догадаются остальные члены семейства.

Ну да, это походило на хвастовство или на угрозу, что я все могу рассказать, и я сразу пожалела о своих словах. Но Алек не стал расспрашивать и, похоже, здорово растерялся.

И я воспользовалась этим преимуществом:

— А почему ты возвращаешься в Соединенные Штаты, если так и не нашел исцеления? Чтобы убраться подальше от Братства?

— Частично. — Лицо его потемнело, но не от гнева, а от печали. Алек обернулся ко мне, и я поняла, до чего он отчаянно одинок. И разговаривает он со мной не только потому, что чувствует себя обязанным, но потому, что, пусть даже он стыдится своей тайны, все равно ему легче оттого, что можно хоть с кем-то поговорить. — Но… я слишком опасен для приличного общества. Для любого общества. Посмотри, что я едва не сделал с тобой ночью. И что мог сделать, если бы не поел плотно как раз перед закатом. Я заперся здесь, потому что это одно из немногих мест на корабле, где ничего нельзя сломать и где после наступления темноты нет людей, но даже тут я, по твоим словам, едва не… — Остаток фразы застрял у него в горле. Алек глубоко вздохнул и продолжил: — Я хочу найти какое-нибудь изолированное место на неосвоенных землях. Где-нибудь подальше, где смогу жить, не причинив никому вреда. Отец отвезет меня на Запад, поможет устроиться и оставит там. Ему давно пора снова вернуться к нормальной жизни. По крайней мере хоть один из нас сможет жить по-человечески. И может быть, тогда Братство до меня не дотянется. — Алек снова повернулся ко мне. — Но Михаилу нужна не только шкатулка. Тем первым вечером в Саутгемптоне… наверное, ты уже поняла, что он и был тем волком, что напал на тебя.

Я кивнула:

— Но зачем ему я? Ведь он хочет ту шкатулку.

— Для забавы. Шкатулка… из-за нее он начал преследовать Лайлов и тебя как их служанку. А потом захотел убить тебя. Для забавы. — Простота, с которой Алек это произнес, устрашала. — Тогда я подумал, что, если помогу тебе, он, возможно, больше никогда тебя и не увидит. Что займется мной и забудет про тебя. Но когда он заметил тебя на борту «Титаника»… В общем, теперь ты — это то, что он хочет, но не может получить. Доказательство того, что он не всемогущ. Поверь мне, это самое ненавистное, что только может существовать для Михаила. Ты должна быть очень осторожной, Тесс.

Алек подошел ко мне ближе, и хотя меня пронзила дрожь, это был не совсем страх. Утреннее солнце сияло все ярче, заливая его скульптурно вылепленное лицо почти ослепительным светом.

— Наверное, ты все равно никому ничего не расскажешь, что бы я тебе ни сказал. Кто тебе поверит? — Он вздохнул. — Но все равно… помоги мне сохранить эту тайну. Мне нужно всего несколько дней! — И выдохнул слово, которое словно оторвал от себя: — Пожалуйста.

Наши лица сблизились. Я попыталась представить его лицо, его глаза, его тело такими, какие принадлежали вчерашнему рыжему волку. Зверь был тут, прямо у него под кожей. Теперь я всегда смогу его увидеть. Сейчас, когда у меня появилась над ним какая-то власть, он очень добр ко мне, он так мило просит, и мне не хочется выяснять, как он себя поведет, если я не соглашусь.

— Я никому не скажу.

Он отступил назад и снова сделался чужим и далеким.

— И держись от меня подальше. — Голос джентльмена, привыкшего отдавать приказы и знающего, что ему повинуются. — Это ради твоего же блага. Михаилу определенно понравилась мысль использовать тебя как наживку для меня. Если он поймет, что мы разговаривали… что ты знаешь всю правду… он станет для тебя еще опаснее.

— Если ты сумеешь избежать общества леди Регины, мне не составит труда держаться подальше от тебя. — Я немного подумала. — Но предупреждаю, избежать ее общества не так просто, как сказать об этом.

В его зеленых глазах на мгновение вспыхнули искорки веселья, но он тотчас же посерьезнел:

— Если увидишь меня в обществе Михаила и я буду с ним мирно беседовать и не покажусь тебе… озабоченным или еще что-нибудь в этом роде — забудь про свою работу. Бросай Лайлов на произвол судьбы, а сама прячься, пока «Титаник» не войдет в порт.

— Почему?

— Потому что это будет означать только одно: меня инициировало Братство. У них вполне могут иметься способы вынудить меня, Михаил уже намекал на это. И если Братство сможет контролировать меня целиком и полностью, как они утверждают, он запросто прикажет мне убить тебя, и я послушаюсь.

Алек смотрел мне прямо в глаза и говорил искренне — он не может поклясться, что никогда меня не убьет. Я ничего не смогла ответить, просто кивнула.

После нескольких минут тягостного молчания Алек произнес:

— Жаль, что мы с тобой не встретились при других обстоятельствах. — Помолчал еще немного и добавил: — Спасибо за то, что хранишь тайну.

Он пересек помещение, зашел в кабинку и вытащил оттуда небольшой сверток — свою одежду, сообразила я, спрятанную там до утра. Но он сильно хотел уйти и направился прямо к двери. Вероятно, собирался пробраться в свою каюту и одеться там.

Я окликнула его:

— Дверь заперта, помнишь?

— Помню. — Алек сверкнул улыбкой, снова продемонстрировав, каким он может быть красавчиком, будь он счастливым и беззаботным. — У меня есть ключ.

Он отпер дверь и выскользнул наружу, оставив ее приоткрытой.

Он мог выпустить меня сразу же, как только очнулся! Я не знала, злиться или радоваться. Голова шла кругом от всего, что я узнала за последние несколько часов, от понимания, что мир вовсе не таков, каким я его представляла, — он в тысячу раз более странный и опасный. В кабинку за своей одеждой я шла как лунатик.

Но, увидев сырое, помятое форменное платье, резко пришла в себя. Нужно надеть его. Нужно возвращаться в первый класс, причем очень быстро. Даже после всего случившегося я должна идти к Лайлам и работать.

Глава 8

С трудом расправив сырой измятый комок и натянув на себя форменное платье, я выскочила в коридор и тут же наткнулась на стюарда.

— Эй, что ты тут делаешь? — сердито воскликнул он. Ага, теперь появился персонал.

— Отличное чувство времени, — пропыхтела я, — Мне нужно попасть в третий класс. Прошу прощения.

Восторга это у него не вызвало, но я просила всего лишь пропустить меня туда, где должна находиться, поэтому он не возражал. Я помчалась во весь дух. Конечно, нелепо волноваться из-за того, что леди Регина рассердится, — это после всего, что я узнала про оборотней и про то, что один из них стремится меня убить. Но даже это не заставило меня забыть, что эту последнюю неделю я должна оставаться горничной. Если я хочу начать новую жизнь в Америке, мне потребуется все мое жалованье. До последнего пенни.

А теперь у меня появилась еще одна важная причина убраться от них подальше. Чем скорее я оставлю службу у Лайлов, тем быстрее исчезну с глаз Михаила.

Теперь, при свете дня, я лучше ориентировалась и довольно быстро нашла свою каюту. Старые норвежские леди еще лежали в койках, натянув красно-белые одеяла до подбородка, но Мириам уже заправила постель и оделась. Она сидела на койке, энергично расчесываясь, и, увидев меня, не удержалась от шпильки.

— А я всегда слышала, что англичанки очень прилично себя ведут, — заявила Мириам. — Кто бы мог подумать, что я так быстро найду этому подтверждение?

— Не желаю слышать ни единого слова про приличия, — отрезала я и начала стаскивать с себя форменное платье, предназначенное только для вечерней работы. По утрам полагалось носить другое, и, хвала небесам, оно лежало аккуратно сложенное.

— Гляди-ка! — Мириам продолжала расчесываться, самодовольно усмехаясь. — Ты вернулась — и белье в порядке! Молодец.

Я сердито зыркнула на нее, но на объяснения времени не было. Если мои спутницы уже проснулись, Лайлы тоже просыпаются, и я должна привести в порядок Ирен до завтрака.

Одна из стареньких леди посмотрела на меня, прищурившись, и пробормотала что-то своей сестре — наверняка что-нибудь вроде того, какими шустрыми стали современные девушки. К моему удивлению, ее сестра фыркнула и ответила ей что-то такое, от чего старушка густо покраснела. И хотя я ни слова не знаю по-норвежски, могу биться об заклад, что ей напомнили, какими шустрыми были в свое время они.

— Ну право же, это просто стыд… — Мириам внезапно замолчала и перестала расчесываться. Она подалась вперед, пристально всматриваясь в мое лицо, и ее усмешка исчезла. — Господи, что с тобой ночью случилось?

— Ничего. — Смехотворное вранье. Мириам уже все поняла. — Я сейчас не могу объяснять. — Как будто когда-нибудь смогу.

— Тебя обидели?

— Со мной все в порядке, честное слово! — Я глянула на свою помятую униформу и застонала. — Точнее, будет в порядке до тех пор, пока леди Регина не увидит вот это.

После обеда я должна переодеться, но, чтобы выглядеть прилично, платье нужно погладить, а у меня нет времени.

— Дай сюда, — потребовала Мириам. Я молча уставилась на нее, и она повторила: — Дай его мне!

Все еще ничего не понимая, я бросила ей платье, все равно хуже уже не будет. Мириам внимательно его осмотрела:

— Оно негрязное, просто измятое. Я возьму утюг и приведу его в порядок.

Погладить вещь вовсе не развлечение. Нужно нагревать тяжелый чугунный утюг на плите или в камине, браться за ручку только через мокрую тряпку, чтобы не обжечь руки, от пяти до двадцати раз провести утюгом по каждой складочке… Это не пустяковая услуга, и мне бы в голову не пришло, что Мириам может такое предложить.

— Я… спасибо. Честно.

Она тряхнула густыми волосами:

— Отличный повод послать записку Джорджу. Спросить про прачечные на пароходе.

Я сделала вид, что поверила, и в первый раз за все время искренне ей улыбнулась. Кажется, я уже тысячу лет никому не улыбалась. Мириам не ответила мне улыбкой. Вместо этого она аккуратно разложила мою форму на койке, даря этой тряпке доброту, в которой не хотела признаваться.

Зеркала в нашей каюте не было, но какая разница? Я и так видела, что утренняя униформа у меня в порядке, и хотя волосы наверняка представляют собой кошмар кудрявой блондинки, это ерунда. Я просто заколю их наверх и. спрячу под чепцом, причем на это уйдет всего несколько секунд.

— Увидимся после ланча, — сказала я.

От одного слова «ланч» в желудке заурчало. Я мгновенно вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего утра. Последние события заставили забыть о еде, но сейчас я едва не упала в голодный обморок.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — Судя по лицу Мириам, я здорово побледнела.

— Все будет хорошо.

Я не позволила себе в этом сомневаться.

Благодарение Богу за мисс Ирен. Когда я вошла в ее комнату, она предложила мне бисквиты из жестяной банки.

— Я подумала, что вчера ты, наверное, пропустила обед, — сказала она, пока я жадно жевала. — Мама задержала тебя непозволительно долго.

— Вам бы следовало перестать сочувствовать слугам, мисс. — Противно такое говорить, но ведь это правда. — Пока мы с вами неплохо ладим, но, когда вы будете жить своим домом и слишком сильно тревожиться о каждом, кто на вас работает, прислуга сядет вам на шею.

Даже в Морклиффе все мы знали, что, если нужно повиниться, лучше начинать с Ирен, а уж она просила за нас своих родителей. С леди Региной это было бесполезно, но с виконтом иногда помогало. Но на каждого слугу, уважавшего Ирен за ее доброту, вроде Неда и меня, приходился другой, кто считал ее слабачкой. Не будь в доме более властных хозяев, половина прислуги просто не обращала бы внимания на ее распоряжения.

— Сейчас я не хочу об этом думать. — Она выглядела такой бледной, такой измученной.

Я хотела спросить, хорошо ли она себя чувствует, но в этот момент в комнату вплыла леди Регина — уже безупречно одетая благодаря чертовски старательной Хорн. Я поспешно отвернулась, сделав вид, что рассматриваю одежду мисс Ирен, и слизала с губ последние крошки.

— Опять бездельничаешь, Тесс. — Голос леди Регины звучал скорее раздосадованно, чем сердито. Значит, сегодня утром она нацелилась не на меня, а на Ирен. — Ирен, я хочу, чтобы сегодня ты надела то желтое платье. Оно такое изящное и освежающее!

Бледно-желтое платье сливалось с цветом лица Ирен, придавая ей болезненный вид.

— Может быть, розовое? — осмелилась подать голос я.

— Может быть, ты не будешь возражать мне? — отрезала леди Регина. — Думаешь, я не знаю, что больше подходит моей дочери? Или разбираюсь в последних модных фасонах хуже служанки?

Я думаю, ты разбираешься в модных фасонах времен своей молодости и не задаешься вопросом, что именно Ирен к лицу.

— Извините, миледи.

Ирен вздохнула так тихо, что ее мать ничего не услышала. Зато услышала я.

Леди Регина оставалась в комнате все время, пока ее дочь одевалась, и придиралась ко всему, что я делаю: и туфли Ирен плохо почищены (хотя в них можно было смотреться, как в зеркало), и причесываю я ее неправильно (слишком осторожно, на ее вкус, как будто, если я начну клоками выдирать несчастной девушке волосы, они волшебным образом сделаются кудрявыми). Но хуже всего было то, что леди Регина не переставала цепляться к Ирен.

— Нужно было отправляться одним, без Лейтона, — заявила леди Регина. — Он прекрасно мог поплыть на «Лузитании».

— Да, было бы не так совестно, — согласилась Ирен, пока я натягивала ей на ногу белый шелковый чулок. — Вчера вечером он в самом деле безобразно напился. Не могли бы вы поговорить с ним, мама, чтобы он не пил так много вина?

— Лейтон — молодой мужчина, а у молодых мужчин имеются свои слабости. Только очень глупые женщины пытаются сломить дух мужчины. Когда придет время, Лейтон женится и начнет вести себя как подобает, — сказала леди Регина, будто женитьба хоть когда-нибудь заставляла мужчину исправиться. Но голос ее звучал устало; непристойное поведение Лейтона в последние два года пошатнуло даже ее терпение по отношению к любимому ребенку. — Ты в очередной раз совершенно неправильно поняла меня, Ирен. Неужели ты настолько слепа, что не видишь, какие возможности могли бы открыться перед нами, если бы мы, две женщины, путешествовали сами по себе? Все джентльмены на борту предлагали бы нам свое покровительство.

Смысл в том, что женщины не в состоянии путешествовать самостоятельно и, если это случается, мужчины обычно предлагают свое «покровительство». Предполагается, что они возьмут на себя все светские представления, будут сопровождать дам на каждую трапезу и все такое. Обычай довольно приятный, но, как я заметила, имеет отношение только к дамам благородного происхождения. Бедную девушку или служанку вроде меня можно отправить одну с любым, самым сложным, поручением, и ни один из этих мужчин и не подумает «покровительствовать» мне, не поможет донести тяжелую шкатулку и не защитит от нетрезвых матросов.

— Говард Марлоу наверняка бы предложил. — Леди Регина внимательно наблюдала за тем, как я держу юбку от бледно-желтого платья, а Ирен ступает в нее. — И тогда ты бы проводила каждую трапезу рядом с его сыном.

При упоминании об Алеке мои пальцы задрожали, я с трудом застегивала пуговки на спинке платья и старалась, чтобы мое лицо оставалось бесстрастным.

«Держись от него подальше, Ирен. Потому что он опасен во всех смыслах, в каких только может быть опасен мужчина. Потому что он монстр. Потому что он погубит тебя и твою семью, всех нас, приблизив к Братству».

Тоненький голосок у меня в сознании добавил: «Потому что ты его совсем не знаешь, а я знаю. Я его понимаю. Я хочу…»

Нет. Даже мысленно я не осмелилась закончить эту фразу.

— Алекандр Марлоу не проявил ко мне никакого особого внимания, мама. — Ирен внезапно ужасно заинтересовалась своей юбкой и начала разглаживать ее ладонями. Отличный способ избежать взгляда матери. — Он, безусловно, очень подходящий молодой человек, но я не понимаю, почему он лучше, чем любой другой…

— Неужели ты не понимаешь, что необходимо торопиться, Ирен? В самом деле, даже после всего, что случилось?

У леди Регины сделалось очень странное лицо. Будь на ее месте кто-то менее грозный, я бы сказала, что она выглядит… печальной.

Ирен опустила голову и покачнулась. Я поддержала ее под локоть, но не подала виду, что слышу их разговор, и продолжала одевать Ирен.

Хозяева иногда считают своих слуг глухими, немыми, слепыми и тупыми, — во всяком случае, так можно подумать, если судить по тому, что говорят в нашем присутствии лорды и леди. Сказав Алеку, что никто не знает о секретах хозяев больше, чем слуги, я говорила чистую правду. Может быть, таким образом леди Регина намекала на стесненные обстоятельства семейства Лайл и на необходимость Лейтону и Ирен как можно быстрее вступить в брак. Но голос ее звучал так странно, а Ирен выглядела такой потрясенной…

— Ты должна выйти замуж, — сказала леди Регина, когда я завязывала на тонкой талии Ирен широкий кружевной кушак, пытаясь подчеркнуть ее выгодные стороны. — И выйти замуж как можно скорее. Если ты не ухватишься за в высшей степени подходящего молодого человека, предложенного тебе судьбой, то за кого тогда? — Ее глаза сверкнули, в комнате повеяло опасностью — что-то, чего я толком не поняла. — Кто достаточно хорош для тебя, Ирен?

— Я буду стараться, — пообещала Ирен. В ее голосе дрожали слезы, — Обещаю.

Я опустилась на колени, чтобы застегнуть туфли Ирен, а леди Регина продолжила совершенно безмятежным тоном, словно находилась с утра в чудесном настроении:

— Алек Марлоу вполне подойдет. «Сталь Марлоу» — это состояние, которое может посоперничать с любым, принадлежащим высшей английской знати. Да, они американцы, но невозможно получить все сразу.

— Что еще вы о нем знаете, мама?

Да уж не так много, как я. Интересно, как бы отреагировала леди Регина, если бы знала, за кого — нет, за что — она хочет выдать замуж дочь?

— Не очень много. Естественно, об отце известно больше. Тесс, волосы причесаны неудачно, переделай. Дай-ка вспомнить. Алекандр Марлоу. Учился в одном из лучших университетов Америки до тех пор, пока семья не переехала в Париж. Очевидно, дальше учился в Сорбонне. Не так давно шла речь о каком-то скандале…

Я затаила дыхание.

— …что-то связанное с французской актрисулькой Габриэль Дюмон. Все кончилось плохо. — Леди Регина пожала плечами. — Как я уже говорила, у молодых мужчин имеются свои слабости. Наверняка теперь он возвращается домой, чтобы войти в бизнес отца и наконец-то завести свою семью.

Я вспомнила, как Алек выглядел сегодня утром: безрадостное лицо, профиль, очерченный светом зари. Он хочет освободить отца. Хочет построить хижину на незаселенных землях, где никому не сможет навредить. Он никак не похож на мечту, которую преследует леди Регина.

Зато леди Регина знает о нем что-то, чего не знаю я. Снова делая прическу Ирен, я гадала, кто такая эта Габриэль Дюмон. Французская актриса. Звучит эффектно. Не думаю, что Алеку легко даются отношения с женщинами, ведь он каждую ночь вынужден превращаться в волка. И все же любой молодой человек, такой красивый и богатый, невольно привлекает внимание женщин.

В точности как привлек мое.

«Не будь дурой, — велела я себе. — Алек монстр, и, как бы сильно он ни хотел измениться, ему это никогда не удастся. Его преследует убийца. Ты не хочешь стать частью его жизни».

Но все причины, по которым я не должна была хотеть Алека Марлоу, казались мне и вполовину не такими реальными, как мучительное понимание того, что это он никогда не захочет девушку-служанку вроде меня.

Я отошла от Ирен, чтобы леди Регина смогла еще раз оценить мою работу. Она недовольно фыркнула, но придираться не стала.

— Пойду проверю, как там Лейтон… то есть я хочу сказать, готов ли Лейтон позавтракать с нами. Заканчивайте тут сами.

Когда леди Регина ушла, в комнате повисла ужасающая тишина. Ирен выглядела совершенно несчастной, и это на время отвлекло меня от собственных тревог. Неужели мать не могла хоть раз в жизни сказать ей ласковое слово? Я попыталась пошутить ради нее и ради самой себя. Время от времени Ирен нуждалась в такой поддержке.

— Ее милость уже практически выбрала для вас свадебный букет, мисс, правда?

Глаза Ирен наполнились слезами.

— О нет, мисс Ирен! Не надо. У вас все хорошо. — Я быстро сунула ей носовой платок и потрепала по руке. — Не надо плакать.

Она обмахнула лицо, несколько раз глубоко вздохнула.

— У меня все хорошо, — повторила она. — Давай найдем какое-нибудь красивое украшение. Что-нибудь по-настоящему чудесное, чтобы мама не смогла сказать, что я не стараюсь.

Я повернулась к ее шкатулке с драгоценностями, но Ирен покачала головой и вытащила что-то из тумбочки — ключ на цепочке:

— Нет, Тесс. Что-нибудь по-настоящему особенное.

Мы перешли в гостиную, сверкавшую дубовыми панелями на стенах и камином из зеленого мрамора. Ирен опустилась на колени перед сейфом, а я мысленно повторила комбинацию, убеждаясь, что не забыла ее. Затем Ирен вытащила наружу тяжелую шкатулку. Ирен отперла ее ключом.

Ради этого меня чуть не ограбили. Именно за этим Михаил охотится.

За этим?

Внутри перемешались предметы из драгоценных металлов, золотые, серебряные и бронзовые: подсвечники, украшения из драгоценных камней, древний кинжал с необычным асимметричным узором, несколько старинных монет. Лайлы забрали с собой почти все фамильные ценности. Интересно, сколько чего они собираются продать во время этого путешествия? Может быть, семейное состояние истощилось даже сильнее, чем я предполагала? Любая вещица из этой шкатулки стоила таких денег, каких я не увижу за всю свою жизнь, но самым ценным тут должно быть то, в чем нуждается Братство. Впрочем, я не могла догадаться почему. Зачем Братству пара подсвечников?

— Вот, — сказала Ирен, вытаскивая изысканную золотую булавку. — Можно приколоть их по обеим сторонам выреза. Будет красиво, правда?

Она сунула булавку мне в руку. Я провела большим пальцем по завиткам старомодного узора. Необыкновенно красивая. Невероятно знакомая.

— Но… их должно быть две. — Ирен обеими руками начала копаться в шкатулке. — Я уверена, что их две. Помню, как мама надевала их на бал два года назад. Где же пара? Неужели ее потеряли?

— Не волнуйтесь вы из-за нее, мисс Ирен. — Во рту у меня пересохло, я с трудом удерживалась, чтобы не дрожать. — Мне кажется, вот эти серьги подойдут вам куда больше. Сапфиры, да?

— А они не слишком вызывающие для утра?

— Нисколько, мисс.

В эту минуту я бы нацепила на Ирен даже диадему, лишь бы выпроводить ее на завтрак. Я больше не могла притворяться и болтать о пустяках. Мне хотелось громко завизжать. Мой давний страх снова поднял голову; оказывается, до сих пор я не знала, что такое гнев. Потому что я вспомнила, где видела эту булавку раньше. Точнее, где видела ее пару.

У моей сестры.

Глава 9

Все утро я выполняла свои обязанности как лунатик, не обращая внимания ни на дурное настроение Хорн, ни на налитые кровью глаза Лейтона, выползшего наконец из своей каюты. Время от времени в голове вспыхивали самые отвратительные мгновения прошедшей ночи — жестокость Михаила, Алек в виде волка, — но теперь к ним добавился и мой собственный ужас.

С минуты, когда я узнала золотую булавку, я оказалась снова в западне, в точности как ночью. На этот раз в западне прошлого.

Четыре года назад я пришла в Морклифф со своей сестрой Дейзи. Она была старше меня на три года и училась в школе. Она очень хотела закончить школу, как и я. Но отцу перепадало все меньше и меньше работы в конюшнях, потому что в моду вошли безлошадные повозки, да еще к нам собиралась переехать бабушка, и денег не хватало. Так что мы протащились три мили по грязной проселочной дороге, ведущей в огромное имение виконта Лайла.

— Это в самом деле просто дом? — шепотом спросила я у Дейзи, когда мы с ней шли к черному ходу, откуда входили слуги и торговцы.

Морклифф был таким громадным, таким великолепным со своими мраморными колоннами, что я решила: это некое подобие церкви. Может быть, большой собор в Солсбери, о котором я много слышала, но никогда не видела.

— Ты уверена?

— Да, здесь живут Лайлы. И если мы сможем тут работать, нам здорово повезет.

Она ободряюще улыбнулась мне. Весенний ветерок раздувал светлые волосы Дейзи, еще более золотистые и кудрявые, чем мои, и я подумала, что она похожа на ангела. Дейзи уже вышла из возраста, в котором девочки впервые начинают работать. Мне исполнилось тринадцать — самый подходящий возраст. Но я ничуть не сомневалась, что Лайлы возьмут на работу в свой дом именно такую хорошенькую и умную девушку, как Дейзи. Наша мать следила, чтобы мы говорили правильно. Она не уставала исправлять наши ошибки, и акцент не так сильно выдавал в нас местных жителей, как в случае с соседями. Я считала, что это главное мое преимущество. И хотя я страшно боялась даже входить в такой шикарный особняк, уж не говоря о том, чтобы в нем работать, мне становилось легче от мысли, что Дейзи рядом. Я не знала, что защита потребуется именно ей.

— Нет! — Малышка Беатрис швырнула через всю детскую серебряную ложку, заляпав передник Хорн яблочным соусом.

Я вовремя увернулась. Беатрис восторженно захихикала. Она уже становилась слишком большой для таких пакостей, но, похоже, никто не стремился ее приструнить. Очень жаль — если девочку окончательно испортят, ее безудержный темперамент превратится в отвратительный характер.

— Ну честное слово! — Лицо Хорн сморщилось в гримасе, сделавшей его похожим на сушеное яблоко. — Не понимаю, почему они не взяли с собой няню!

— Потому что не могут себе этого позволить, — ответил Нед из спальни Лейтона, где чистил ботинки. — Нам еще повезло, что у нас есть каюты, где можно ночевать. Леди Регина вполне могла обвязать нас веревками и тащить за кораблем до самой Америки.

— Не желаю снова слышать эту постыдную сплетню, Нед. — Хорн выпрямилась и приняла самый царственный вид — насколько это вообще возможно с заляпанным яблочным соусом передником. — Лайлы входят в число самых знатных и старинных английских семей.

Нед отозвался:

— А скоро будут входить в число самых бедных.

В любое другое утро я бы с трудом удерживалась от смеха, услышав эту шутку и увидев негодующее лицо Хорн. Но сегодня утром я просто продолжила штопать носки Лейтона, думая не о данных мне поручениях, а о делах давно минувших дней.

Я начала работать в Морклиффе уборщицей — чистила камины, выбивала ковры, мыла полы, всякое такое. Дейзи отправили в детскую помогать няне с новорожденной Беатрис.

Мы обе трудились от зари почти до полуночи, семь дней в неделю. Нас отпускали лишь на полдня в месяц, чтобы мы могли сходить в деревню повидаться с родителями. Но зато нам разрешили жить вместе, и это единственное, что делало каморку на чердаке терпимой. Она находилась под самой крышей, но в ней даже не было окна, чтобы любоваться поместьем с высоты. Летом жарко, зимой настолько холодно, что вода в кувшине для умывания замерзала, и первое, что мы делали, проснувшись утром в декабре или январе, — это брали камень и разбивали лед на поверхности, чтобы умыться ледяной водой под ним. Кровать для нас двоих была слишком мала, но мы спали в такой же дома; впрочем, мы росли, а я еще и вытягивалась в высоту, поэтому нам было очень тесно. Да еще дома мы роскошествовали, раз в год набивая свой тюфяк чистой свежей соломой, а судя по запаху плесени в Морклиффе, этот тюфяк набили несколько десятков лет назад.

— Во всем ищи светлую сторону, — сказала мне однажды вечером Дейзи, когда я расплакалась. Мне пришлось мыть переднее крыльцо щелоком, и руки покрылись волдырями. Причем плакала я не столько от боли, сколько от мысли о том, что завтра придется отмывать еще и заднее крыльцо, а значит, рукам придется еще хуже. — Зато нам не приходится днями и ночами выслушивать папины проповеди.

— Не так уж это было и плохо.

По правде говоря, я так не думала. С тех пор как наш младший братишка несколько лет назад умер от инфлюэнцы, папа фанатично ударился в религию. Больше он не называл нас озорными. Теперь мы стали порочными и грешными. Очень тяжело, когда тебя все время называют грешницей. Но не менее тяжело, когда кожа на руках трескается от щелока.

— Мы зарабатываем деньги, чтобы посылать их домой маме, — сказала она, гладя меня по голове. Единственная свеча у нас в каморке трещала, размывая тень от руки Дейзи на стене. — И здесь у нас есть шанс продвинуться, улучшить наше положение.

— Если я буду очень стараться, меня могут сделать старшей горничной в холле. И тогда я стану носить не такое дурацкое форменное платье и не буду обжигать свои руки, а заставлю делать это несчастных уборщиц, которыми буду командовать. Как-то не особенно впечатляет.

— Я не об этом. — Дейзи заботливо укутала меня тонким одеялом, как будто больше всего я страдала от холода. — Я имею в виду… возможности, вот и все.

Следовало бы спросить ее, о чем она, собственно, говорит, но я не спросила.

— Осторожнее! — воскликнула Хорн, когда я стала пришивать кружева на рукаве платья, которое леди Регина надевала вчера вечером. На самом деле это обязанность Хорн, но она как раз выполняла работу отсутствующей няни, пытаясь надеть на Беатрис фартучек. — Она обязательно проверит платье, скорее всего сразу же, как вернется в каюту.

Я шью лучше, чем Хорн, и она знает это, но, по правде говоря, руки у меня тряслись, и я с большим трудом делала ровные стежки. Я изо всех сил пыталась сосредоточиться только на кружеве у себя на ладони, только на иголке в пальцах.

Мне нужно поспать. Мне нужно как следует поесть. Мне нужно как-то защитить себя от Михаила. Мне нужно узнать, чего хочет Братство. Мне нужно, чтобы Алек… стал кем-то, кем он никогда не будет. Мне нужно вернуться назад в прошлое и предостеречь Дейзи. Я не могу получить ничего из того, что мне нужно.

Когда это началось, чуть больше двух лет назад, я думала, что Дейзи просто заболела. Ничего удивительного, если учесть, какой суровой была та зима и какой холод стоял на чердаке.

Почти каждое утро после завтрака ее тошнило; я просыпалась, слыша, как ее рвет в таз для умывания.

— Скажи поварихе, — говорила я сестре, отводя назад ее волосы. — Она не такая противная, как старуха Хорн. Она даст тебе что-нибудь полегче, например куриный бульон.

— Не говори поварихе, — давилась над тазом Дейзи. — Никому не говори. Никому, Тесс!

В нашей-то крохотной каморке, с единственным ночным горшком, я могла бы догадаться и раньше. Но только весной, однажды утром, когда я заметила, что форменное платье стало Дейзи тесно в талии, до меня дошло.

— О боже! — воскликнула я, глядя на нее. Сначала она не поняла, потом увидела мое лицо и торопливо завязала передник. Но было уже поздно. — Дейзи, ты не… ты… у тебя что, будет ребенок?

— Никому не рассказывай! — зашипела она.

— Ни за что! Но, Дейзи, если вижу я, увидят и остальные. Хорн увидит! Да все — раньше или позже.

И что она собирается делать, если уже ждет ребенка?

Дейзи тяжело опустилась на кровать. Никогда не забуду безутешного отчаяния в ее глазах.

— Нам придется скрывать это столько, сколько сможем. Я знаю, что уже совсем недолго. Но помоги мне, Тесс. Пожалуйста.

Я знала, как женщины беременеют, — невозможно вырасти среди ферм и не видеть, каким образом бараны и овцы продолжают потомство, — но не догадывалась, кто отец будущего ребенка. «Поклонники» не поощрялись, — кроме того, имея свободными всего полдня в месяц и проводя его в родительском доме, как она находила время, чтобы с кем-то встречаться?

Ответ нашелся быстро.

— Это кто-то в Морклиффе. В смысле — отец.

— Даже не спрашивай меня о нем.

— Нед?

По сути, это был единственный знакомый нам молодой человек, причем относился он к нам всегда по-дружески. Может, с Дейзи он вел себя особенно по-дружески? Я никогда не думала, что между ними что-то есть, но, с другой стороны, я даже не предполагала, что Дейзи уже не девственница.

— Никакой не Нед! — огрызнулась Дейзи. — Не говори ерунды.

— Голловей? — Это был младший дворецкий, красивый мужчина, хотя на несколько лет старше сестры.

— Нет.

Я напрягла мозги. В Морклиффе работали почти сорок слуг, большинство из них — мужчины, поэтому список подозреваемых получался очень длинным. Нам все время подмигивал шофер…

— Это Флетчер?

— Нет! Боже милостивый, Тесс, ты что думаешь, я переспала с половиной прислуги?

— Я же не в этом смысле, Дейзи! Просто… кто бы он ни был, он должен тебе помочь.

— Не поможет. — Она положила ладонь на едва заметную округлость живота. — Я просила. Много раз. Если я его назову, он просто будет все отрицать и возненавидит меня так, что не останется никаких шансов для ребенка когда-нибудь… он будет все отрицать. Поэтому я никогда и не скажу ни тебе, ни другим.

По тому, как она это произнесла я поняла что действительно не скажет, и заплакала.

— Что же ты будешь делать

— Не знаю. — Дейзи опустила голов на— голову на руки. — Не знаю.

Хорн догадалась через две недели она обозвала Дейзи шлюхой и, конечно, отправилась прямо к леди Регине. Леди Регина поступила так, как поступила бы любая истинная христианка-аристократ узнавшая, что одна из ее незамужних служанок забеременела. она уволила Дейзи и выгнала ее из дома в тот же день, заплатив ей всего лишь часть положенного жалованья. Глядя, как сестра бредет по длинной дорожке, ведущей прочь от заднего крыльца, я рыдала до тех пор, пока Хорн де надрала мне уши и не приказала Возвращаться к работе

Я понимала, что Дейзи ни под каким видом не сможет вернуться в родительский Дом. Едва отец узнал; что она забеременела, не обвенчавшись, он назвал ее хуже, чем Хорн, и вышвырнул из дому быстрее, чем леди Регина. В свой следующий выходной я не пошла домой, а отыскала Дейзи в деревне. На свои несколько жалких монет она сняла комнату в пансионе пользующемся сомнительной славой. Когда мы увиделись, она уже очень сильно растолстела и выглядела более бледной и измученной, чем раньше, так что я снова разрыдалась.

Когда я успокоилась, Дейзи протянула мне носовой платок, в котором лежало что-то тяжелое.

— В свой следующий выходу сюда де приходи Мне нужно, чтобы ты сходила в Солсбери.

Я в жизни своей не бывала в таком большом гopoде, как Солсбери. И до него так далеко — может быть целых пять миль!

— И что я должна там сделать?

— Заложи вот это. — Дейзи развязала платок, я увидела изысканную золотую булавку и ахнула:

— Ты не… Дейзи, ты ведь ее не украла?

— Я не воровка!

— Даже если бы и украла, я тебя не винила бы.

Кажется, это ее слегка успокоило, но она все равно продолжала настаивать:

— Я ее не украла. Мне ее подарили. Мне теперь нужны деньги. Думаю, она дорого стоит.

— Хорошо, — сказала я. — Обещаю, что сделаю.

Вероятно, ростовщик меня обманул, но он дал мне пятнадцать фунтов. Я в жизни не видела столько денег сразу. Эти деньги помогли выжить Дейзи, а потом и родившемуся у нее малышу Мэттью, а в этом году она вышла замуж за мясника Артура. Артур — хороший человек. Он относится к Мэттью как к своему сыну.

Так что у Дейзи теперь все хорошо, убеждала я себя, продолжая чинить рукав платья леди Регины. И может быть, она все-таки украла эту булавку. Я всегда так думала.

Но если она хранилась в той шкатулке, Дейзи потребовался бы ключ. Никто не даст няньке ключа от такой шкатулки, — значит, украсть ее она не могла. Кто-то должен был подарить ей эту булавку, как она и сказала.

Это могли сделать только двое. Один из них — виконт Лайл, но всю ту зиму он провел в Лондоне, уж не говоря о том, что он настолько жирный, что толком по лестнице-то подняться не может, не то что соблазнить девушку.

Второй…

Я аккуратно положила платье — пусть Хорн проверяет — и проскользнула в комнату Лейтона. Если бы кто спросил, что я там делаю, я бы ответила, что мне нужна вакса. Но Хорн была занята, бегая за Беатрис, Нед ушел по какому-то поручению, так что я на несколько минут осталась одна.

На столе Лейтона лежала стопка визиток. Я глянула: на них было написано «Лейтон Мэттью Лайл».

Мне и раньше казалось, что это его полное имя, но точно я не знала. В мои обязанности входило все связанное с Ирен, а не с ним. В те времена, когда я занималась уборкой, я вообще держалась как можно дальше от семьи. Хорн даже заставляла нас пользоваться только скрипучей черной лестницей, чтобы Лайлы вообще не подозревали, что мы существуем, словно их дом остается чистым по волшебству.

Но Дейзи, как нянька, все время находилась рядом с семьей. Должно быть, Лейтон частенько заглядывал в детскую проведать свою маленькую сестричку, когда та была еще прелестным младенцем, немного потетёшкать ее и отдать обратно. В те времена он пил меньше и выглядел гораздо более франтоватым. Наверное, пытался очаровать Дейзи. Вероятно, давал обещания.

Не важно, как все это произошло, теперь я знала точно: отец ребенка — Лейтон. Они вышвырнули ее не только потому, что она забеременела. Ее вышвырнули потому, что это был его ребенок. За то, что она станет матерью их внука. Я всегда знала, что семейство Лайл обошлось с Дейзи слишком жестоко, а теперь понимала, что они еще и лицемеры. Во мне закипал гнев, в висках пульсировало, кулаки сжимались сами собой. Только подумать, что я выросла, восхищаясь ими, считала, что это самая благородная семья на много миль вокруг!

Они гнусные. Они подлые. Четыре последних года своей жизни я провела, намывая полы и стирая белье для людей более ничтожных, чем собаки.

Дверь в спальню отворилась. Я попыталась взять себя в руки до того, как меня заметит Нед или Хорн. Но, обернувшись, увидела Лейтона собственной персоной.

Рядом с ним стоял Михаил.

Глава 10

— Так-так, — произнес Михаил. Он смотрел на меня, хотя обращался к Лейтону. — Позвольте поздравить вас с тем, как замечательно вы украсили свою каюту.

Лейтон ответил:

— Ничто так не оживляет будуар, как хорошенькая девушка.

Они разразились хохотом, как будто услышали самую смешную шутку на свете. Может, Лейтон и вправду так думал, потому что отпустил эту шутку именно он. Но Михаил упорно не отрывал от меня взгляда. Я видела волка под человеческим обличьем. В какой-то миг я испугалась, что он нападет на меня прямо сейчас, но нет, не нападет, во всяком случае не на глазах у Лейтона. И все-таки мне пришлось уцепиться за спинку ближайшего стула, чтобы не упасть, и я заметила, что моя паника привела Михаила в восторг.

— Это займет всего минутку, — сказал Лейтон, переодевая сюртук и швыряя снятый в кучу одежды на полу, чтобы Нед потом привел все в порядок. — За ланчем вы непременно должны познакомиться с моей матерью, граф Калашников. Хотя, сразу предупреждаю, она попытается женить вас на моей сестре.

— Несомненно, ваша сестра совершенно очаровательна, — произнес человек, оказавшийся графом Михаилом Калашниковым. При мысли о том, что он будет прикасаться к Ирен или просто окажется где-нибудь рядом с ней, меня затошнило. Тут он обратился ко мне: — Вы выглядите такой… здоровой, моя дорогая.

Видимо, он надеялся, что Алек убил и сожрал меня.

Я сообразила, что Михаил и Лейтон только что познакомились, и почти сразу следом поняла, что так все Михаилом и задумывалось. Не сумев ограбить меня, он решил подружиться с семейством Лайл, и все ради того, чтобы подобраться к шкатулке и хранящимся в ней сокровищам.

И какую бы ненависть я ни испытывала в этот миг к Лейтону, мне все равно следовало предостеречь его, хотя бы ради Ирен. Но как? Я не могу рассказать Лайлам правду о Михаиле, не сообщив им о фактах, которые выставят меня настоящей сумасшедшей. Даже если я скажу, что он хотел меня ограбить, это прозвучит нелепо. Он плывет первым классом, как и они. С какой стати он вдруг станет кого-то грабить?

— Очень приятно познакомиться на борту с людьми, родственными тебе по духу, — говорил Михаил, расхаживая взад и вперед по небольшой каюте. — Тут так много напыщенных жаб! Мне нравятся молодые и энергичные люди. Те, кто любит упиваться наслаждениями жизни.

— Слушайте, слушайте! — самодовольно воскликнул Лейтон.

Он что, думает о моей сестре? Или о какой-нибудь другой девушке, которую погубил ради собственного удовольствия?

— И только подумать, что я знавал вашего милого дядюшку. Хамфри был человеком в высшей степени оригинальным.

— Сказать вам правду, мы все считали его чертовым болваном.

Искренность Лейтона обезоруживает так же, как и его улыбка. На какой-то миг он снова показался мне красавцем. Он может притвориться хорошим, если захочет, но я-то знала, что это всего лишь маска.

— Что ж, когда мы познакомимся поближе, я постараюсь обелить его память. Надеюсь, пока мы на пароходе, я смогу проводить много времени с вами и вашей семьей. — Теперь Михаил стоял прямо у меня за спиной, и я ощущала затылком его взгляд. — Как я уже заметил, в вашей каюте имеются просто удобнейшие… услуги. Скажите, Лейтон, насколько услужлива она?

Лейтон так же громко расхохотался над шуткой Михаила, как чуть раньше над своей. Я разрывалась между яростью столь сильной, что мне хотелось его ударить, и страхом, потому что Михаил подошел еще ближе. У меня просто мурашки по спине бегали.

Но я этого не показывала. Я стояла прямая словно струна, с каменным лицом. Я сильнее, чем думают эти бесполезные людишки.

— Простите, сэр.

Я быстро вышла из комнаты Лейтона, и ни один из них меня не остановил. Наверное, для виду следовало захватить с собой баночку ваксы, но теперь, раз уж я оттуда ушла, вряд ли кто-нибудь начнет спрашивать, что я делала в спальне Лейтона.

— Вот ты где, — сказала Хорн. — Леди Регина велела передать, что ей нужна итальянская шаль. Она сейчас на шлюпочной палубе. Отнеси ей, и давай поживее.

Я просто жаждала убраться отсюда, как можно дальше от Михаила. Но мне показалось очень странным, что Хорн посылает меня, вместо того чтобы пойти самой и оставить меня с Беатрис хотя бы на время. Тем утром девочка вела себя просто кошмарно: она уже умудрилась размазать джем по всему своему фартучку. Одной вещи в услужении ты учишься очень быстро: всякий раз, как кто-то просит тебя выполнить не твои обязанности, постарайся выяснить, в чем причина.

— А разве вы не хотите сходить?

В этом месте Хорн должна была рявкнуть на меня, как обычно, но она почему-то промолчала, а ее слезящиеся глаза уставились куда-то в пространство.

— Я предпочитаю не выходить на палубу, чтобы не видеть волн.

— Да почему?

Вроде бы любому захочется хотя бы на время сменить обстановку, пусть это даже элегантная каюта.

— Начинает кружиться голова, вот и все. Они мне не нравятся.

Она пыталась произнести это небрежно, но я уже все поняла. Гадкая старуха Хорн, которую мы все боялись, сама боится океана.

Может, мне следовало ее пожалеть. Или, вспомнив все, что она в свое время наговорила Дейзи, поднять ее на смех. Но больше всего на свете я хотела убраться отсюда подальше, поэтому просто схватила со стола шаль леди Регины и выскочила за дверь.

Следующие несколько минут я спорила сама с собой — частично потому, что хотела знать, частично потому, что, как ни прискорбна судьба моей сестры, она все же далеко не настолько страшная, как граф Михаил Калашников.

Изнасиловал ли Лейтон Дейзи? Он, конечно, не подарок, но наверняка не такой уж скверный человек. Вряд ли после такого она назвала бы своего сына в его честь. И эти разговоры про возможность продвинуться — теперь-то я понимала, что речь шла о Лейтоне. Дейзи не могла быть настолько глупа, чтобы надеяться на брак с Лейтоном. Но может быть, он обещал снять ей квартиру в Лондоне и поселить там. Он подарил ей булавку, возможно, дал еще сколько-то денег, потому что она на что-то жила, пока я не заложила подарок. А когда она забеременела, наверняка поняла, что это конец всему. Сказала ли она ему о будущем ребенке напрямик? Собственно, какая разница — он узнал об этом, когда Дейзи уволили, а может быть, и раньше, но даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей или моему племяннику. Возможно, она назвала мальчика Мэттью, чтобы устыдить соблазнителя и получить еще несколько фунтов.

Все эти мысли давили на меня, когда я, с шалью под мышкой, торопливо шла по шлюпочной палубе. Соленый океанский ветер трепал мое форменное платье, закручивал вокруг ног юбку. Я была настолько расстроена и взволнована, что могла бы пройти мимо леди Регины и Ирен, не заметив их.

Но вероятно, я ошибалась, потому что мгновенно узнала знакомое лицо, едва его заметила.

Алек.

Он выглядел так же безукоризненно, как и вчера вечером. Серый костюм сидел на нем безупречно, превращение из зверя в джентльмена прошло идеально. Единственное, что выбивалось из общего вида, — это его неукротимые каштановые кудри и печаль, затаившаяся в зеленых глазах. Он выглядел настолько одиноким, что это слегка пугало. Как же я не заметила этого вчера?

Как его обаяние и красота смогли скрыть эти душевные муки? Теперь, когда я о них знала, казалось, что они окутывают Алека ореолом.

Но страдающий человек опасен более, а не менее. Нельзя об этом забывать.

Мы с Алеком встретились взглядами. В первое мгновение в моей груди разлилось тепло, словно цветок распустился на припеке.

Но Алек почти тотчас же отвернулся и пошел в противоположном направлении. Ну конечно… он же сам сказал, что ради моего блага мы должны держаться как можно дальше друг от друга.

Но когда он это говорил, не знал того, что сейчас стало известно мне.

Я решила окликнуть его и едва не крикнула «Алек», но вовремя спохватилась:

— Мистер Марлоу!

Он мгновенно остановился. Я подбежала, и он прошептал:

— Тесс, я же тебе говорил…

— Забудьте о том, что вы мне говорили. Михаил подружился с Лейтоном. Он сейчас в каюте Лайлов.

— Он тебе угрожал? — Глаза Алека сузились, и волк взглянул на меня.

Я задержала дыхание.

— Еще нет.

— Будет.

— Он собрался заполучить то, что лежит в шкатулке, — выпалила я. — Он намерен раздобыть это любой ценой и хочет сделать это моими руками. Я думаю, просто жаждет. Вы уверены, что он плывет на пароходе ради того, чтобы инициировать вас? Может быть, все это время ему были нужны только Лайлы?

Уже несколько человек посмотрели в нашу сторону, и Алек заметил это одновременно со мной.

— Пойдем, — сказал он.

Мы сделали несколько шагов по палубе — я слегка приотстала, чтобы это не выглядело так, будто мы идем вместе, — и вошли в какую-то дверь. Она вела в очень странное помещение с непонятными механизмами. На полу лежали металлические штуки; я вспомнила, что точно такие же поднимал силач на деревенской ярмарке. Гантели — вот как они называются.

Должно быть, растерянность отразилась у меня на лице, потому что Алек сказал:

— Это гимнастический зал. Мужчины приходят сюда, чтобы упражняться в гребле или заняться боксом. Ну, знаешь, чтобы нарастить мускулы.

Только джентльменам, ведущим праздную жизнь, требуется специальное место для наращивания мускулов. После нескольких лет таскания ведер, полных воды, вверх-вниз по бесконечным лестницам я могу с легкостью побороть на локтях большинство пассажиров первого класса на этом пароходе.

Мысль о пропасти, лежащей между знатью и слугами, напомнила мне о Дейзи и о том, что с ней случилось из-за безответственности Лейтона. Видимо, это отразилось у меня на лице, потому что Алек посмотрел на меня намного мягче:

— С тобой все в порядке? Ты выглядишь так, словно тебя что-то тревожит. Я не имею в виду Михаила.

Его забота тронула меня сильнее, чем следовало.

— Вы очень проницательны.

— Ты побледнела. — Я видела, что Алек не хочет из-за меня беспокоиться, но ничего не может с собой поделать. — Принести тебе… может быть, стакан воды или бокал шерри? И нужно найти более удобное помещение, чтобы ты могла сесть.

Он думает, что я слабее, чем есть на самом деле, и это должно было меня раздосадовать. Но я потрясенно уставилась на него, потому что… он отнесся ко мне как к леди, а не как к прислуге. Алек хочет позаботиться обо мне — обо мне, которой всегда приходилось думать о нуждах других! И пусть это был совсем незначительный жест, я никогда не ожидала ничего подобного от богатого человека. Да, собственно, вообще ни от кого. В эту минуту я поняла, как чудесно, когда кто-то хотя бы иногда о тебе заботится.

Но тайны Дейзи принадлежат не мне, кроме того, у нас были дела поважнее.

— Со мной все хорошо, честное слово. Михаил… он сказал, что он граф Калашников. Это правда?

— Чистая правда. Он один из богатейших людей в России, друг императора.

— Это он так говорит.

— Я ему верю. Влияние Братства распространяется на самые высшие круги общества, Тесс. Для них. нет никого слишком низко или слишком высоко стоящего.

— Значит, мы должны понять, что Михаил пытается раздобыть. Если они такие могущественные, как вы утверждаете, и все-таки посылают кого-то настолько влиятельного за пыльной старой шкатулкой Лайлов, значит в ней лежит что-то чрезвычайно важное. И кто знает? Может быть, однажды вам самим это пригодится.

Алек посмотрел на меня с уважением:

— Мне нравится ход твоих мыслей, Тесс. Но я и раньше тебе говорил: я понятия не имею, что ему нужно. Кто знает, что находится в этой таинственной шкатулке?

— Я. Сегодня утром я в нее заглянула. Оказывается, у мисс Ирен есть ключ.

Может быть, мы с Алеком разговаривали только потому, что оба хотели спасти свою шею, но это достаточно важная причина для сотрудничества.

— Ну хорошо, и что ты в ней видела?

— Честно говоря, ничего такого, чтобы выглядело необычно.

Мне нужно было хорошенько все вспомнить, но, сказать по правде, я чувствовала себя довольно паршиво, меня пошатывало. Я села на ближайшую машину, больше всего напоминавшую стул в этом гимнастическом зале. Сиденье поехало, я скатилась на край.

— Это гребной механизм, — пояснил Алек.

Когда он это сказал, я и сама сообразила, как человек садится в это хитроумное приспособление и работает рукоятками, двигаясь вперед и назад, будто гребет веслами в лодке. Так что я просто покрепче уперлась ногами в пол.

— Дайте подумать. — Я зажмурилась и представила себе открытую шкатулку, в которой копается Ирен. — Какие-то подсвечники, ценные, но на вид ужасно простые. Им лет сто, не меньше.

— Сомневаюсь, что Михаилу нужны подсвечники.

Я сердито взглянула на него:

— Ш-ш-ш, дайте мне хорошенько вспомнить, ладно? — В жизни своей я не шикала на джентльменов, и пусть Алек не член высшего общества, а американский миллионер, он все равно считается джентльменом. Впрочем, он не одернул меня, а послушался и даже едва заметно улыбнулся. Я снова закрыла глаза. — Какие-то старые монеты, наверное испанские. Несколько изделий с драгоценными камнями: серьги с сапфирами, жемчужное ожерелье, диадема с опалами и… и золотая булавка. — Я с трудом сглотнула. — Одна из пары, вторая куда-то делась. И еще там лежал старинный нож, возможно кинжал, я точно не знаю.

— Кинжал? — Алек произнес это так, что я сразу распахнула глаза. Он напрягся всем телом, слегка навис надо мной, и я снова ощутила в нем волка. — Опиши его. Как можно подробнее.

— Примерно такой длины. — Я развела пальцы дюймов на девять. — Длинный, тонкий, треугольное лезвие. Рукоятка, возможно, сделана из золота, но он такой старый, что уже посерел. На ножнах что-то вырезано и позолочено. Резьба похожа на буквы, но это не английские буквы. И еще на рукоятке вырезано такое странное, я прочитать не смогла. — Я пальцем в воздухе повторила узор и тут же сообразила, что видела его раньше. Эту самую странно асимметричную букву «У» я заметила на часах Михаила.

— Это символ Братства! — Алек с такой силой ударил кулаком в стенку, что я подпрыгнула. Он этого даже не заметил, а начал расхаживать по гимнастическому залу. — Это Клинок Инициации.

— Что? — Слово «инициация» напомнило мне о том, о чем мы разговаривали сегодня утром. — Вы хотите сказать… для посвящения в Братство?

— Именно. — Алек прислонился к стене, запрокинул голову. Я видела, как двигается его адамово яблоко, когда он сглатывал. — Ты знаешь не все семейные тайны, Тесс. Кто-то из Лайлов, возможно несколько поколений назад, был связан с Братством.

Кто же это мог быть? Ну конечно! Дядя Хамфри, предположительно старый приятель Михаила. Виконт не любил говорить о дяде Хамфри. Тот жил далеко в деревне, в куда более скромном имении, чем требовало его положение в обществе. Виконт называл его чокнутым. Возможно, это все, что он знал о дядюшке. И теперь я гадала — он тоже был оборотнем? Или сражался с ними?

Впрочем, ну их, эти вопросы, они нас никуда не приведут.

— Так что с Клинком Инициации? Зачем он нужен Михаилу?

— Их выковали давным-давно, так давно, что все забыли, когда именно. — Алек посмотрел на меня сверху вниз еще печальнее, чем раньше. — И никто не помнит, как именно их полагается делать, поэтому они такие редкие и ценные. Сам кинжал из серебра. — Он помолчал. — Серебро может убить вервольфа. Запомни это.

Зачем он мне это говорит — чтобы я могла защитить себя от Михаила или от него самого?

Алек продолжал:

— Как Клинок Инициации, серебряный кинжал покрыт сверху золотом, чтобы вервольфы могли к нему прикасаться. Когда одному из нас наносят рану этим Клинком и взывают к древней магии, сверхъестественная энергия, разбуженная близостью вервольфа к серебру, производит изменение — этого никто толком не понимает. Но именно благодаря этому изменению мы можем превращаться в волка когда пожелаем, за исключением ночи полнолуния. Братство контролирует все Клинки Инициации и делает это много веков. Должно быть, этот до сих пор считался утраченным.

— И Михаил хочет его получить.

— Просто поверить не могу, что я был таким дураком. Решил, что он купил билет на этот корабль только из-за меня. Они хотят заполучить Клинок сильнее всего на свете, Тесс. Должно быть, они узнали о нем совсем недавно. Знай они о нем раньше, уже украли бы его у Лайлов. Сожгли бы их дом, если бы потребовалось. Михаил ни перед чем не остановится, лишь бы Клинок попал к нему в руки. — Он скользнул по стене вниз, присел на корточки, уперся ладонями в колени и посмотрел мне прямо в глаза. — Ты понимаешь, что теперь Михаил знает: он может сделать это, не убивая тебя? Но ему плевать.

Не то чтобы я не боялась раньше, но теперь я по-настоящему запаниковала. Я полагала, что я просто игрушка для Михаила, он может мне навредить, но я могу молчанием купить себе безопасность. Как выяснилось, ему не требуется убивать меня для выполнения своей задачи. Он просто хочет меня убить. И воспользуется для этого любым предлогом.

Алек без слов понял мое состояние.

— Михаила можно считать кем угодно, но не глупцом, — сказал он. — Ему не нужны свидетели. В тот первый день на борту он напал на тебя в моем присутствии только потому, что рассчитывал уговорить меня встать на его сторону, а теперь знает, что из этого ничего не выйдет. Просто старайся по возможности не оставаться одна.

— Нетрудно находиться все время при семье, когда леди Регине каждые пять минут что-нибудь нужно. — Это я попыталась пошутить. Итальянская шаль все еще свисала у меня с руки. Когда я найду леди Регину, она будет в бешенстве. Да пусть орет на меня хоть целую вечность, лишь бы не оставаться одной. И тут я ахнула: — О нет! Завтра!

— Что завтра?

— Мои свободные полдня.

Я так их ждала! Во время путешествия в Америку каждый из нас — Хорн, Нед и я — должен получить свои выходные. Сегодня день Неда. Леди Регина сообщила нам об этом так, будто оказывала нам любезность. Но на самом деле она хотела, чтобы мы использовали свои свободные дни, пока семья плывет на пароходе и к их услугам имеются корабельные стюарды. Таким образом она рассчитывает заставить нас трудиться круглые сутки, когда мы доберемся до Соединенных Штатов. Ее мотивы не имели для меня никакого значения, пока я мечтала, что проведу свои свободные полдня, прохлаждаясь на палубе и подставляя лицо солнышку, в особенности с учетом моих планов уволиться вскоре после. Но теперь все эти часы вдали от семейства Лайл казались мне смертным приговором.

— Он сблизился с Лейтоном. Поняв, что я не с ними, он просто отыщет меня.

Алек обдумал это и кивнул:

— Значит, ты просто проведешь это время со мной. Невольно я… подвергаю многих людей опасности, являясь тем, что я есть, и просто обязан защитить хотя бы кого-то. Значит, будем держаться вместе.

Когда он это произнес, у меня в животе словно запорхали бабочки, но я не поддалась этому ощущению. Может, я больше верю Алеку, чем Михаилу, но ведь он тоже монстр.

— Вы сказали, чтобы я держалась подальше от вас. Ради моего же блага.

— Все изменилось. — Алек пытался рассуждать здраво, но я видела, что и он это чувствует — эту нелогичную мощную потребность быть рядом со мной. — Не нужно бояться. Мы все время будем находиться среди людей, в первом классе. — Его голос зазвучал мягче. — Надежно, как в банке.

— Надежно, как в банке, — повторила я. — Но, сэр, вы же не можете общаться с прислугой. Так не делается.

— Меня мало волнует, что об этом подумают. Никому не хватит смелости открыто возразить мне. Так что мы дадим отпор любому и будем делать вид, что их тут просто нет.

Неужели он и вправду не видит пропасти между нами? Должно быть, я даже рот открыла от изумления, потому что он пожал плечами и добавил:

— Став вервольфом, перестаешь волноваться о том, как приспособиться к другим.

Я обратила внимание, что он даже не предложил спуститься в третий класс, но на его месте и я бы этого не предложила. Конечно, Лайлы могут увидеть меня тут, наверху, и это будет ужасно, но, в конце концов, это большой корабль. И вряд ли я с этой шалью нашла бы леди Регину, даже если бы очень старалась, не зная, на какой она палубе.

— Я надену что-нибудь красивое, чтобы не бросалось в глаза, что я прислуга.

— Когда Лайлы тебя отпустят?

— Прямо перед ланчем.

— Значит, я буду ждать тебя внизу у большой лестницы прямо перед ланчем.

— Я еще не сказала «да». Нужно все как следует продумать. Разве обеденный зал первого класса не напротив лестницы? А что, если Михаил меня увидит?

— И что? Может, оно и к лучшему. Он поймет, что я тебя охраняю, и, возможно, хоть на время отстанет. — Алек снова поднялся на ноги, и на этот раз я встала вместе с ним. Так хорошо, что он выше меня; таких мужчин немного. Тут он повел себя весьма формально. — Вы принимаете мое приглашение?

«Не будь дурой. Этот человек проклят и обречен быть монстром. Он связан с темными силами, которых ты никогда не постигнешь. А даже если бы всего этого не было — после всего, что ты узнала о Дейзи и Лейтоне, разве не понимаешь, что ни одна служанка не должна доверять богатому мужчине?»

Самое глупое — отказываться от единственно возможной защиты только потому, что боишься собственного сердца.

— Да, — сказала я. — Завтра, перед ланчем, у большой лестницы.

Он ничего не ответил, но в его глазах я увидела отражение моей собственной радости и растерянности. Каким-то странным образом мы с ним были похожи. И вместе пересекли черту.

Глава 11

В конце концов я отыскала леди Регину. После выговора за то, что слишком долго несла ей шаль, меня отпустили переодеться из уже запыленной утренней униформы в вечернюю и съесть что-нибудь на обед, если хватит времени. Хотелось надеяться, что хватит; та липкая булочка, которую дала мне утром Ирен, оказалась слишком маленькой, чтобы возместить пропущенный вчера вечером чай. Должно быть, я была единственным голодным человеком на «Титанике», самом богатом корабле в мире.

Убедившись, что вокруг люди, я помчалась вниз, на палубу F, сквозь двери, разделявшие классы, и влетела в свою пустую каюту. В ней не было никого из моих спутниц и моей вечерней униформы тоже. И только я собралась выругаться хуже, чем наш садовник после пинты джина, как дверь отворилась и вошла Мириам. Ее густые темные волосы распушились и растрепались, как бывает, когда проведешь слишком много времени на влажной жаре. Но в руках она несла мою аккуратно свернутую форму.

— Ненавижу гладить, — буркнула Мириам.

— О, спасибо! — Я взяла форму и увидела, что Мириам проделала превосходную работу — платьем словно занимался профессиональный портной. — Правда. Это чудесно.

— Ты собираешься провести весь ланч переодеваясь или все-таки поторопишься, чтобы мы смогли поесть?

Следовало бы поправить Мириам: дневная трапеза называется ланчем только у богатых. Для нас это обед — основная еда в течение дня. А вечером, когда они обедают, мы всего лишь пьем чай. Иногда к чашке чая прилагается только кусок хлеба с маслом. Но кто знает, может, в Америке все по-другому?

Она не сказала этого напрямую, но предполагалось, что мы пообедаем вместе. Я торопливо переоделась, почистила и повесила утреннее форменное платье, надеюсь, что завтра оно будет выглядеть приличнее. Вот удивительно, хотя мы не обменялись ни одним дружелюбным словом, мы с Мириам каким-то образом подружились. До сих пор, помимо семьи, у меня не было друзей, в том числе и среди слуг в Морклиффе, так что это казалось странным, но при этом очень интересным.

Конечно, столовая в третьем классе выглядела не так роскошно, как в первом, но все равно это было яркое и веселое помещение со сверкающими белыми стенами и отлично отполированными полами. Мириам рассказала, что вчера вечером после ужина тут устроили танцы, потому что даже пассажирам третьего класса предоставили пианино. Какой-то итальянец вез с собой скрипку, а немец — аккордеон, так что они присоединились к пианисту-добровольцу неизвестной национальности и несколько часов играли для остальных,

— Даже некоторые корабельные офицеры пришли, — сказала Мириам как бы между прочим. — Ну, не капитан, конечно. Я уверена, он сюда даже носа не покажет.

Просто какие-то офицеры низшего ранга. — Я откусила большой кусок булочки и запила его чаем. — Как, например, седьмой лейтенант мистер Джордж Грин.

Мириам не стала ничего отрицать. Она подперла подбородок ладонью и задумалась.

— Он вовсе не похож на мужчину, которого я себе намечтала. Я думала про кого-нибудь из Ливана, может быть, нью-йоркского друга моего брата. А Джордж… о Тесс, он объездил весь мир! Даже в Индии был.

Было так забавно видеть ее мечтательные глаза, но я, конечно, не стала насмешничать. Проведя два дня с Алеком, я теперь гораздо лучше понимала эти чувства.

— Он кажется мне ужасно славным. И был так добр ко мне!

— Это правда, что у моряков есть девушка в каждом порту?

— Джордж не похож на такого. — Хотя откуда мне знать, какой он, этот Джордж? После всего, что мне стало известно за последние сутки, кажется, что я вообще ни про кого ничего не знаю, даже про самых близких людей. Я подумала об Алеке — человеке и монстре — и о времени, которое пообещала провести с ним завтра. — Очень трудно понять, когда можно доверять мужчине.

— Ты говоришь как девушка, у которой есть основания не доверять мужчинам. — Мириам выгнула бровь такой же безупречной формы, как крыло птицы. — А мне казалось, что у твоего ночного приключения есть какое-нибудь невинное объяснение.

Наши взгляды встретились. Мы обе долго молчали. Нас окружали звон тарелок и вилок и разговоры по меньшей мере на полудюжине самых разных языков, но воцарившаяся между нами тишина заглушала все остальное. Она меня поддразнивает… нет, Мириам в самом деле дает мне возможность признаться ей во всем, если я захочу. В некотором смысле я действительно этого хотела, но кто мне поверит?

— Ночью ничего неприличного не случилось, — сказала я,

— Ты отлично хранишь тайны.

— До чего блестящая дедукция! Ты просто Шерлок Холмс.

Мириам нахмурилась:

— Кто такой Шерлок Холмс?

Должно быть, в Ливане нет книг Артура Конан Дойля.

— Самый замечательный автор детективов на свете. Я скажу тебе названия его лучших романов. Приедешь в Нью-Йорк, поищи их в книжных лавках.

Правда, после вчерашней ночи я в жизни не стану перечитывать «Собаку Баскервилей».

Отличная попытка сменить тему, но Мириам продолжала озабоченно морщить лоб, так что я добавила:

— Это не моя тайна, вот почему я не могу тебе рассказать.

Мириам кивнула и спросила:

— Ну, если вчерашняя ночь не связана с любовными приключениями, то какому мужчине ты не доверяешь и почему?

Пожалуй, подойдет наименее запутанная часть правды.

— Завтра у меня выходной. Кое-кто просил меня провести его с ним. Алек.

— Ну что ж, в корабельном романе есть своя прелесть. — Ее вкрадчивая улыбка давала понять, что сама Мириам уже знакома с этой прелестью. — Впрочем, я удивлена. Когда ты успела познакомиться с кем-то из третьего класса? Ты же работаешь без передышки.

— Он не из третьего класса. — Я уставилась на картошку в своей тарелке. — Это пассажир первого класса. Алек Марлоу.

— Из первого класса?! — Ее это не впечатлило, а насторожило. — Я очень сомневаюсь в мотивах богатых мужчин, обративших внимание на бедную девушку.

— Да тут все совсем не так, — произнесла я как можно тверже.

С сомнением в голосе Мириам откликнулась:

— Может, американцы и другие.

— Может.

— Я скоро стану американкой. — Она глубоко вздохнула, и в ее улыбке появилось что-то новое. Предвкушение, неистовое и безрассудное, в точности как мое собственное. — Брат говорит, это чудесное место. Ничего похожего на старые глупые байки. Там полно народу и намного более шумно и грязно, чем можно себе представить.

— Думаю, это только в Нью-Йорке.

— Но я там и собираюсь жить, так что какая разница? Толпы народу, шумно, грязно и чудесно. И все всегда новое. Это мне и нужно. Совсем не такая жизнь, какую вела моя мать, а до нее ее мать, а еще раньше — ее мать.

Если подумать, у меня есть одна тайна, которую я могу раскрыть.

— Я тоже еду в Америку.

— Ну да, насколько я понимаю, именно туда наш пароход и направляется.

— Я имею в виду, навсегда. — Я еще ни разу не говорила этого вслух и, когда сказала, поняла, что теперь все кажется более реальным. — В конце плавания я уйду от Лайлов. И тоже начну все сначала в Нью-Йорке.

Поведение Мириам целиком и полностью изменилось. До сих пор она была готова выслушать меня и даже помочь, но сейчас впервые смотрела на меня как на человека, равного себе. Ее возбуждение удвоилось и накрыло нас обеих.

— Как здорово! Должно быть, тебя уже тошнит от работы прислугой! А где ты будешь работать?

— Вполне возможно, что снова стану прислугой, — призналась я. — Это то, что я умею делать лучше всего. Но зато можно будет работать не на такое противное семейство, если получится. И потом, я очень хорошо шью, вышиваю, делаю шляпки и все такое. Так что… думаю, что-нибудь да подвернется.

— Если честно, это не кажется мне хорошим планом.

Ее замечание задело меня очень сильно, потому что Мириам была права. Но как я могла искать работу в Америке, скрыв это от Лайлов?

Она прищурилась:

— Надеюсь, ты не рассчитываешь, что тот богатый молодой человек из первого класса решит все твои проблемы? Мне кажется, ты не настолько дура.

— Поверь, я о таком даже не думала. Я знаю, что это… за пределами возможного.

Я вспомнила Алека, такого, каким увидела его сегодня утром, лежавшего в почти бессознательном состоянии на кафельных плитках турецких бань. Каким он был красивым. Каким израненным. И каким смертельно опасным зверем всего за несколько часов до этого.

Да, это невозможно. По причинам, о которых можно сказать вслух, и по тем, о которых не расскажешь никому.

Мои обязанности в тот день были такими же скучными, как обычно, но после всего, уже пережитого мной на этом корабле, скука казалась облегчением. Я убралась после Беатрис, постирала французское шелковое кружевное белье Ирен, нарядила ее в красивое платье к обеду — на этот раз цвета морской волны, которое не шло к цвету ее лица еще больше, чем утреннее желтое.

Хорн заявила, что сегодня вечером хочет выпить чаю в столовой третьего класса, и велела мне остаться с малышкой Беа. Впрочем, не так это было и плохо, потому что настроение девочки улучшилось, а супа и пирожных нам хватило на двоих. Она легла спать вовремя, и я осталась на несколько благословенных минут совершенно одна, чувствуя почти умиротворение.

Пусть я одна, хотя этого быть и не должно, но корабль — одно из тех мест, где Михаил не решится нанести удар. Он пытается втереться в доверие к Лайлам, и вряд ли они, включая надменную леди Регину, будут в настроении весело болтать со своим новым знакомым, если обнаружат в своих комнатах труп. Так что Михаил наверняка не решится убить меня из спортивного интереса, навсегда утратив возможность заполучить Клинок.

Впрочем, он может выбросить мое тело за борт. Меня охватил озноб, когда я сообразила, что сделать это будет очень просто. Кто найдет мой труп, плавающий посреди темного океана?

Но нет. Он так не поступит. Я видела его клыки, слышала его насмешки. Михаил не просто убьет меня. Он… он меня сожрет.

«Но здесь он этого не сделает, — твердо сказала я себе. — Потому что тут будет очень грязно, а весь ковер пропитается кровью». Но сегодня рассудительность не успокаивала меня так, как обычно. Страх свернулся в тугой ком в желудке, еда рвалась наружу, горло перехватило.

И раз уж я думала о Михаиле и о том, как быстро он подружился с Лейтоном, могла бы предвидеть то, что случилось дальше, но этого я не ожидала. Дверь открылась. Я быстро вскочила со стула, чтобы поздороваться с семьей… и Михаилом, вошедшим вместе с леди Региной.

— Как забавно, что вы в далекой Москве слышали о дяде Хамфри, граф Калашников, — сказала она, бросив свою меховую накидку на стул. — Он был известным коллекционером, но, признаюсь, я всегда считала его несколько… эксцентричным.

— Иногда эксцентричные люди по-настоящему гениальны, — ответил Михаил.

Он произнес это так, как произнес бы любой льстивый джентльмен, но выражение глаз противоречило беспечному тону. С того момента, как он вошел в каюту, Михаил смотрел на меня. И только на меня.

Я торопливо убрала на место накидку леди Регины, надеясь, что он не заметит, как сильно я испугана. Изо всех сил избегая его взгляда, я смотрела на всех остальных в комнате: на леди Регину, возбужденную появлением нового поклонника, на Лейтона, опять пьяного, и на Ирен, которая выглядела такой изможденной, словно весь день работала вместо меня. Очевидно, никто из них не знал, почему Михаил интересуется дядей Хамфри, и они ничего не подозревали; они не замечали уз, связывающих этого человека с миром сверхъестественного.

— Как жаль, что вы не можете познакомиться с виконтом Лайлом, — щебетала леди Регина. — Он бы обрадовался встрече с другом покойного дядюшки.

— В самом деле жаль, леди Регина. — Михаил плавно сделал еще один шаг в мою сторону. — А что помешало виконту отправиться с вами в путешествие? Надеюсь, не плохое самочувствие?

— У него дела в Лондоне, — слишком быстро ответил Лейтон.

Мог бы просто поднять табличку с надписью: «Он пытается договориться с кредиторами, чтобы мы могли продолжать жить как богатые люди, хотя остались без денег».

Но Михаил замял секундную неловкость с легкостью, присущей любому джентльмену:

— Деловые вопросы — такое бремя! Надеюсь, он скоро присоединится к вам в Штатах и я буду иметь удовольствие познакомиться с ним.

Ирен увидела меня, наверняка белую как простыню, и слабо улыбнулась:

— Ты можешь идти, Тесс. То есть Дэвис. Больше ничего не потребуется.

— Мне тоже пора уходить, — тут же сказал Михаил. — Вечер был чудесным, однако я должен пожелать вам bonsoir. Но пообещайте, что мы с вами в ближайшее время поговорим о коллекции дяди Хамфри.

«О нет, не отпускайте его вместе со мной!» Скорее всего, мы окажемся в коридоре не одни, но вдруг? И тогда… я даже думать не хотела о том, что случится тогда.

Раз в жизни снобизм леди Регины сыграл мне на руку. Она ни под каким видом не собиралась так легко отпускать русского аристократа:

— Вы должны остаться выпить бокал бренди с Лейтоном.

— Чертовски верно, — буркнул Лейтон, пытаясь удержаться на ногах.

— Мы уже выпили бренди в салоне, и мне этого вполне достаточно… — Безукоризненная маска сердечности Михаила дрогнула; спеша к двери, я чуяла его нетерпение.

— Ирен, помоги же мне убедить графа. В наши дни так редко встретишь приличных светских молодых людей! Клянусь, этот Алекандр Марлоу от кого-то скрывается. Он что, намерен пропускать каждый обед на борту?

Михаил смотрел, как я уходила, отлично понимая, что попался в собственную ловушку. Уже выходя за дверь, я услышала, как он сказал:

— Может быть, мистер Марлоу просто не умеет получать удовольствие от жизни. В отличие от меня.

Оказавшись в коридоре, я пустилась бежать. Несмотря на толстый ковер, каждый шаг отдавался громким топотом. Хорошо одетым леди и джентльменам приходилось прижиматься к стенам, чтобы не столкнуться со мной. Зрелище было то еще, но меня это не волновало. Нужно вернуться в третий класс до того, как Михаил сумеет вырваться от Лайлов.

Я добежала до лифта, где лифтер служил мне гарантией безопасности, хотя и был всего лишь мальчишкой. Он улыбнулся мне, и я почувствовала себя виноватой. Не подвергаю ли я его опасности, просто находясь рядом? Вдруг Михаил убьет кого-нибудь другого, добираясь до меня?

Мальчик высадил меня в третьем классе, и я снова побежала. Глупо, конечно, — он никак не может преследовать меня тут. Но вечерний свет в коридоре показался мне не таким ярким, и я вообразила, что за спиной раздаются шаги.

Нет. За спиной действительно послышались шаги.

Я бежала все быстрее и быстрее, и шаги тоже ускорялись. Дверь в третий класс находилась прямо передо мной. Чтобы ее отпереть, придется остановиться, и в это время он меня догонит. Сердце колотилось как сумасшедшее, я решила повернуться и драться…

Резко повернулась и никого не увидела. И ничего не услышала.

Это эхо. Эхо моих собственных шагов.

Я рассмеялась над своей глупостью, но смех прозвучал как-то очень жалко, а сердце продолжало колотиться. Всю дорогу до каюты ноги мои дрожали.

В каюте было темно, пожилые норвежские леди уже спали, а Мириам еще не вернулась. Может быть, теперь моя очередь дразнить ее «ночными приключениями»? Но нет, еще совсем не так поздно. Наверное, они с Джорджем просто гуляют по палубе. Я могла бы сходить в столовую и посмотреть, не устроили ли там снова вечер танцев, но слишком устала, чтобы получить от этого удовольствие.

Этой ночью я хотела только спать.

Я надела ночную рубашку. Когда тонкий ситец скользнул мне на плечи, я вспомнила, в чем спала вчера — в нижней одежде, влажной от пара. И вспомнила Алека, запертого в турецких банях, снова превратившегося в волка. Воющего. Чудовищного. Ужасного.

Но когда я вспоминала, как болезненно дается ему превращение… когда представляла, через какую он проходит агонию (как Михаил), не имея ни выбора, ни надежды… нет, я не могла бояться Алека. Я испытывала только сострадание.

Уже собравшись залезть на свою верхнюю койку, я услышала шуршащий звук под дверью, посмотрела и увидела сложенный лист бумаги, просунутый в щель.

Какой-нибудь корабельный информационный листок? Я нахмурилась, опустилась на колени и взяла его. Сквозь щель под дверью проникало достаточно света, чтобы прочитать написанное.

На листке крупным почерком было написано:

Ты должна помочь мне, Тесс. Не стой у меня на пути. Чтобы доказать тебе серьезность своих намерений, в течение двух дней я причиню боль тому, кого ты любишь. Не тебе. Тебе я сделаю больно, если ты меня разочаруешь или если мне этого захочется.

Он не подписался, да ему это и не требуется.

Поняв, кто это написал, я сообразила, что свет, падающий из-под двери, прерывается в двух местах — как раз там, где должны стоять две ноги, если кто-нибудь находится по ту сторону двери и собирается войти.

Я не могла шевельнуться. Не могла закричать. Могла только оставаться на месте, сжимая в руке скомканную записку, и думать о том, что по другую сторону двери стоит Михаил. Мои спутницы уже крепко спали, но это две старые леди, которых он, не задумываясь, разорвет на части, чтобы добраться до меня.

А потом он ушел.

Не знаю, сколько времени я сидела, скорчившись, под дверью, но к тому времени, как сумела подняться, у меня болела каждая мышца. Дрожа, я забралась в свою койку и плотно закуталась в одеяло. Кому он сделает больно? На пароходе нет никого такого — Мириам, конечно, моя подруга, но, держу пари, Михаил об этом не знает.

Он не мог иметь в виду Алека. Не мог.

Я боролась со сном, потому что не знала, сумею ли проснуться.

Глава 12

12 апреля 1912 г.

— Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? — спросила Ирен в пятый раз за утро.

— Конечно, мисс Ирен.

Хотя чувствовала я себя отвратительно и выглядела примерно так же. Прошлой ночью я все-таки уснула, но ненадолго и не крепко, а когда в каюту вошла Мириам, у меня чуть разрыв сердца не случился. Еще пару дней без сна и еды, и Михаилу не придется меня убивать: я сама умру до того, как мы войдем в порт.

Ну ладно, тут я немного преувеличиваю, мне и раньше приходилось много работать без нормального отдыха и еды, но я выглядела бледной, и Ирен, конечно, это заметила.

Она отдыхала в кресле на палубе, придерживая рукой широкополую соломенную шляпу. Леди Регина куда-то отошла — вероятно, заискивала перед графиней Ротской, или леди Дафф Гордон, или еще кем-нибудь вроде них. Лейтон, скорее всего, играл в карты с Михаилом. И мать, и брат предпочли бы, чтобы Ирен налаживала связи с другими аристократами либо напрашивалась на покровительство богатых мужчин. Вместо этого она читала взятую в корабельной библиотеке книгу.

— Слушай, Тесс, — сказала Ирен, — ведь сегодня у тебя выходные полдня, так? Так почему бы тебе не уйти прямо сейчас?

До начала моего выходного оставалось не меньше часа.

— Вы уверены, мисс Ирен?

— Совершенно уверена. Только скажи Неду, чтобы он пришел и забрал меня, а то я опоздаю на ланч.

Она улыбнулась мне, откровенно радуясь возможности остаться совсем одной. Это удовольствие для нас обеих, сообразила я.

— Спасибо, мисс.

Я быстренько сделала реверанс и пошла в свою каюту. Мысль добираться туда самостоятельно немного пугала, но Михаил не ждет, что я освобожусь прямо сейчас, кроме того, корабль живет, бодрствует и полон энергии. Первый класс элегантен и утончен, прогулочная палуба представляет собой настоящий модный бульвар, но и третий класс, когда я до него добралась, тоже бурлил энергией. Казалось, что каждая мать и каждый отец вывели своих отпрысков из кают погреться на солнышке. Пока я шла по коридору, две маленькие девочки — судя по огненно-рыжим волосам, ирландочки — промчались мимо меня, причем одна тащила куклу ростом в половину себя.

Мириам в каюте не было, зато там находились обе норвежские леди. Они рядышком сидели на нижней койке и листали старый потрепанный альбом. Мы обменялись дружелюбными улыбками, ставшими нашим главным способом общения, и я занялась делом.

Никакого форменного платья на несколько благословенных часов. Прежде всего я нырнула в свою сумку, чтобы вытащить то, в чем собиралась провести этот день, то есть то, что обычно надеваю в свои выходные: простое темно-синее платье, которое сшила себе сама, с высоким воротом и достаточно свободное, чтобы отец не счел меня грешницей, собравшейся пойти по стопам сестры. Оно бы прекрасно подошло для нескольких часов на палубе третьего класса.

Но сегодня я пойду в первый класс. С Алеком. Никто ничего не скажет, если я надену это платье, но я не хочу. Так что я нырнула еще глубже в сумку, на самое дно, и нащупала кружево.

Один из немногих плюсов работы горничной у леди — время от времени хозяйка отдает ненужную ей одежду. У меня есть пара старых кожаных перчаток Ирен, вишневого цвета, пусть даже кончики пальцев и ладони в них потерты. Она подарила мне свое старое теплое пальто, когда оно вышло из моды — в середине январе вопросы моды волновали меня меньше всего. А несколько месяцев назад леди Регина решила, что это платье — кружевное, которое я сейчас держу в руках, — не годится для ее дочери.

Но у нас с леди Региной совершенно разные вкусы.

Атласный чехол у платья розовый, насыщенного яркого оттенка. Расшитые стеклярусом кружева почти того же цвета, но чуть темнее, и контраст только подчеркивает фигуру. Короткие узкие рукава заканчиваются прямо над локтем и задрапированы кружевами сверху. Талия высокая, под грудь; вырез достаточно глубокий, чтобы привлечь внимание, но не настолько глубокий, чтобы вызвать сплетни. Это одно из самых красивых платьев на свете, но я надела его всего лишь раз, в каморке на чердаке, пытаясь убедить себя, что можно его себе оставить. Единственные изменения пришлось сделать на подоле — Ирен ниже меня ростом, но запаса атласа хватило, чтобы выпустить его и удлинить платье. Я взяла его в основном потому, что такую красоту нельзя выбрасывать, но мне даже в голову не приходило, что когда-нибудь я смогу его надеть.

Решусь ли я выйти в нем на палубу? Осмелюсь ли впервые в жизни сказать самой себе, что я больше чем прислуга? Да… Решусь.

Начнем сначала и будем действовать постепенно. Я взяла расческу и занялась волосами. В основном я просто закалываю их наверх и прячу под чепец, потому что какой смысл делать что-то другое, если эта штука всегда у меня на голове? Но я уже давно причесываю Ирен и знаю, что к чему. Конечно, укладывать собственные волосы на ощупь и чужие, глядя на них, — это несколько разные вещи, но я довольно быстро собрала свои густые кудри в свободный узел на затылке, выпустив несколько прядок впереди, и стала похожа на идеальную американку с картин Гибсона.

Так, теперь лицо. Ни одна порядочная женщина не раскрашивает себе лицо, только проститутки и актрисы. Но это не значит, что не существует некоторых хитрых уловок. Сегодня утром я позаимствовала у Ирен парочку розовых бумажек. Это такие листочки с пудрой, не дающей коже чересчур лосниться. Пудра слегка окрашена в розовый цвет, придающий лицу свежий оттенок. Я потерла бумажкой нос, подбородок и лоб, чтобы мое отражение в иллюминаторе не выглядело слишком бледным и измученным. Конечно, улыбка на лице тоже сыграла свою роль.

Приличных туфель у меня нет, но платье достаточно длинное, чтобы скрыть это. Я надела платье. Так, теперь нужно как-нибудь застегнуть пуговки. Это сложно, потому что они на спине, но обычно я справляюсь.

Одна из норвежских леди подошла ко мне и застегнула пуговицы. Ее руки от возраста слегка дрожали. Я улыбнулась ей через плечо и сказала:

— Спасибо.

Пусть она не поняла слов, но зато поняла смысл сказанного и кивнула в ответ.

Вторая леди порылась у себя в сумке и вытащила завязанный узелком кружевной носовой платочек. Развязав его, она показала мне свою самую драгоценную вещь — пару настоящих жемчужных сережек, причем с довольно крупными жемчужинами. Леди Регина могла бы им позавидовать. Норвежка поднесла одну из серег к моему уху и кивнула.

— Нет, я не могу!

Но они настояли. Сами вдели их мне в уши. Я никогда в жизни не носила драгоценностей, тем более таких красивых. Они, конечно, давным-давно вышли из моды, должно быть, их передавали из поколения в поколение. Но я подумала, что эти простые линии выглядят гораздо красивее, чем разукрашенные клипсы наших дней. Сережки непривычно оттягивали мне мочки, и все-таки это было здорово. Когда я приду в первый класс, буду выглядеть так, словно мое место там.

Я испытывала потребность бросить вызов. Все эти годы, ухаживая за волосами и одеждой других людей, я чувствовала, что могу затмить любую дебютантку или светскую львицу, и вот наконец мне выпал такой шанс.

В каюте не было зеркала, но оно мне и не требовалось. По улыбкам на лицах старых леди я знала, что выгляжу прекрасно.

— Спасибо, — прошептала я еще раз, вытащила из кармана униформы фетровый кошелек со своими сбережениями и всунула его в руки той леди, что одолжила мне свои серьги. Вроде как сказала: «Вы доверили мне свою самую ценную вещь, а я доверяю вам мою». И я знаю, что она поняла.

Когда я возвращалась в первый класс на лифте, мальчик-лифтер смотрел на меня, слегка приоткрыв рот. Ему явно хотелось спросить меня о причинах такого преображения, но он не осмелился — как я поняла, даже видимость богатства заставляет людей относиться к вам по-другому.

Это стало еще очевиднее, когда я подошла к большой лестнице. Я подходила к ней и раньше, следуя за Ирен или леди Региной, но тогда я была в одежде прислуги, а следовательно, невидимкой. Сейчас я была самой собой. И меня видели.

Женские взгляды изучали модное платье и жемчужные серьги, и я видела, как они задаются вопросом, кто я такая и почему они не замечали меня раньше, и пытаются соотнести меня с известными семействами из «Книги пэров» Берка. Мужские взгляды были совсем другими. Прежде они или игнорировали меня, или оценивали, как могли бы оценить кусок мяса. Сегодня взгляды их были не настолько грубыми, но при этом более жадными, потому что они думали, будто к моей красоте прилагается еще титул или состояние. Не знай я другую сторону медали, это могло бы меня впечатлить. Я шла по лестнице, и мне вслед летели шепотки.

Когда я спустилась вниз, дверь на палубу отворилась и появился Алек. Он надел светло-серый костюм, так же прекрасно подогнанный по фигуре, как и остальная его одежда. Морской ветерок взъерошил его неукротимые каштановые кудри. Он окинул взглядом холл, разыскивая меня. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы узнать девушку-служанку в хорошо одетой женщине, идущей ему навстречу, но я сразу поняла, когда он меня узнал. Он не то чтобы увидел меня, скорее… с ним что-то случилось. Часть окутывавшего его одиночества исчезла. И со мной это тоже случилось — изменения затронули не только одежду; когда я находилась рядом с Алеком, я становилась именно той личностью, которой хотела быть. Расстояние между нами сокращалось, и не только потому, что мы шли навстречу друг другу.

— В тебе определенно скрывается нечто большее, чем то, что видно глазом, — сказал он вместо «здравствуй».

— Значит, нас уже двое.

Алек с некоторым удивлением рассмеялся:

— Могу я сопроводить вас на ланч?

Как будто забыл, что все это затеяно только с целью обезопасить меня. Но я не могла его за это винить, я и сама готова была обо всем забыть. Я сделала чопорное, как у леди Регины, лицо, и Алек заулыбался еще шире.

— Буду счастлива.

Алек предложил мне руку. Я приняла ее с таким видом, будто делала это уже сто раз. Я не помнила, что играю роль, не помнила про опасность, которую представлял собой Алек. Михаил тоже превратился в дурное воспоминание. Я растворилась в настоящем и в своем спутнике.

Мы не остались на общий ланч с пассажирами первого класса, а пошли в ресторан с меню, где можно заказать все что угодно и тебе это быстро принесут, — просто потрясающе. Мы сидели за столом, накрытым скатертью, официант расставлял перед нами фарфоровые тарелки. Я улыбнулась ему, хотя это неправильно. Обычно те, кого обслуживают, не обращают внимания на обслуживающий персонал, и это устраивает обе стороны. Но я хорошо знаю, что это такое, когда тебя не замечают, и поэтому не могла делать вид, что официант невидим.

Впрочем, потом я обратила все свое внимание на Алека. Нам не требовалось вести светскую беседу — этот этап мы прошли давно.

— Полагаю, вы бы стали управлять отцовским бизнесом, если бы не… если бы вам не пришлось уезжать на неосвоенные территории.

— Я этого никогда не хотел, — ответил Алек. Мы сидели и через окно любовались сверкающим голубым океаном, бывшим непривычно спокойным. Казалось, что мы не плывем по воде, а подвешены в небе. — И папа меня в этом поддерживал, да благословит его Бог. Слишком много отцов хотят, чтобы сыновья совпадали с заготовленным ими шаблоном.

— Не только отцы. — Я подумала о том, как леди Регина заставляет Ирен быть не той, кто та есть, вместо того чтобы ценить в дочери ее собственные качества. — Но если вас не вынуждали брать в свои руки «Сталь Марлоу», то чем бы вы занимались?

Алек как будто смутился:

— Всю свою жизнь я рос, наблюдая за работой отца, но меня вдохновляли не управление заводами и не продажа готового продукта, а чертежи и планы. Мысль, что можно рассчитать вес и размеры еще не существующего здания, а потом претворить это в жизнь… мне это казалось волшебством. И я изучал архитектуру. Сначала дома в Чикаго с помощью человека по имени Фрэнк Ллойд Райт[5], потом в Колумбийском университете. В Париже я пытался продолжать, даже встретился с Гюставом Эйфелем[6] это совсем не то же самое. — Он улыбнулся, но теперь за улыбкой скрывалась печаль. — Я хотел работать со сталью, только другим манером. Я хотел… сгибать ее в дуги. Погружать глубоко в землю, чтобы она выдержала здания невиданной доселе высоты. Архитектура — это лучший вид искусства и бизнеса. Соединение красоты и пользы.

Я почувствовала его любовь, как свою собственную..

— Вы не должны от этого отказываться.

— Разве у меня есть выбор?

— Но вы же могли учиться в Париже?

Алек отвернулся от меня и уставился в воды Атлантики:

— Я не могу повторять своих парижских ошибок.

Я вспомнила слухи о его романе с актрисой Габриэль Дюмон. Он ли разбил ее сердце, она ли его?

— Вы же старались, как можно лучше…

— Мое «лучше» оказалось недостаточно хорошим. — Его черты исказились чувством вины, таким сильным, что Алек показался мне совсем больным. Неужели он так сожалеет о том, что разбил сердце Габриэль? — Я больше никогда не попаду в эту ловушку — не буду жить среди людей. Или… ранить их. Чтобы я усвоил этот урок, страдать пришлось другим.

Как он, должно быть, ее любил. С моей стороны, конечно, глупо его ревновать, поэтому я изо всех сил постаралась не думать об этом и вернулась к теме разговора:

— Вы можете проектировать здания в любом месте, где бы вы ни жили. Разве нельзя просто посылать чертежи по почте?

— Дело не в том, что я не смогу заниматься проектированием. Дело в… налаживании деловых контактов. Привлечение новых клиентов. Работа в известной студии. Все это будет невозможно в Монтане, Айдахо или где я в конце концов окажусь.

— Вот если бы вы знали кого-нибудь, связанного со строительной промышленностью, — невинным тоном произнесла я. — Скажем, кого-нибудь из ведущих мировых поставщиков стали.

Он невольно рассмеялся над моей шуткой, но ко мне так и не повернулся.

— Я не хочу использовать отцовское имя, чтобы продвинуться. Я хотел сам создать себе имя, без нечестных преимуществ.

— Такое может сказать только человек, обладающий этими преимуществами. — Я взмахнула вилкой, чтобы подчеркнуть свои слова. — Послушайте лучше меня. Если бы у меня был богатый отец, который помог бы мне достичь в жизни того, что я хочу, неужели я бы чистила туфли мисс Ирен, как по-вашему? Насколько я разбираюсь в этой жизни, вы глупец, если не желаете использовать данные вам блага. Ведь вы же не собираетесь врать, жульничать или воровать, чтобы заполучить Говарда Марлоу в отцы. Он то, что он есть, и вы то, что вы есть. Да, когда вас укусили, вам выпала плохая карта — так используйте одну из тех хороших, что у вас на руках, чтобы возместить ущерб!

Он все-таки посмотрел на меня, ловя глазами мой взгляд:

— Вы рассуждаете не как девушка, которая собралась всю жизнь работать горничной у леди.

— Я и не собираюсь. — Я радовалась, что уже призналась в этом Мириам, — было легче сказать это сейчас. — Я скопила достаточно денег, чтобы уволиться сразу же, как мы прибудем в Нью-Йорк. Мне потребовалось на это два года, но я справилась.

— Это настоящее мужество, Тесс. Настоящая решимость. — Алек медленно кивнул и взял чашку с чаем. Восхищение, которое я увидела в его лице, согрело меня, далее голова закружилась. — Я думаю, что вы замечательная женщина.

— А я думаю, что вы замечательный мужчина. — Это прозвучало просто дерзко, поэтому я поспешно добавила: — Я имею в виду, помимо очевидного.

Он снова засмеялся. Я говорила, что мы подвешены в небе? Ничего подобного. Скорее, мы в нем парили.

Мы покинули ресторан и пошли по палубе. Прогулка оказалась куда приятнее, чем когда идешь с шалями в руках за леди Региной. Алек не отлавливал «достойных знакомств», вместо этого мы разговаривали с ним о песнях, которые нравились нам обоим («В лунном заливе»), и о зданиях в Нью-Йорке, которые я непременно должна постараться увидеть (Кэндлер-билдинг, еще только строящееся, Алек и сам с ума сходил, так хотел его посмотреть). Я рассказала ему несколько забавных историй из своей жизни в прислугах. Правда, Алек не счел их такими же смешными, как я.

— Погоди, у тебя на чердаке так холодно, что ночами замерзает вода? — Он не мог этого постичь. — Они там не топят? Даже печки нет?

— Кто это будет тратить дрова на слуг?

Честное слово, мне в жизни в голову не приходило попросить печку. Никто бы нам ее не поставил.

— Но это жестоко. Как можно поступать так с людьми, тем более с теми, кто живет в твоем доме?

— Должно быть, у твоей семьи тоже есть слуги. У них что, у всех есть печки?

Я-то рассчитывала пристыдить его, но ничего не вышло.

— У наших троих слуг приличные комнаты, и обогреваются они теми же печами, что и наши.

Конечно, я его просто не расслышала:

— Троих?

— Кухарка, шофер и экономка. Нам с отцом больше никто не нужен, и, честно говоря, я не знаю, чем занимался шофер последние два года.

— Но… как же вы одеваетесь по утрам?

Я подумала о том, как постоянно ворчит Нед, что Лейтон сделался совершенно невыносимым и чересчур требовательным во время своего утреннего бесконечного одевания.

Алек расхохотался:

— Сую ноги в штанины по очереди, и получается просто превосходно, клянусь!

В последние несколько лет Лайлы сильно урезали число прислуги, тем не менее нас в Морклиффе оставалось еще примерно тридцать пять человек, и леди Регина часто жаловалась, что этого недостаточно. Она сама даже ногу не поднимет, если можно этого избежать. Мне всегда говорили, что именно так светское общество и отличает знатных людей. Но состояние семьи Марлоу затмевает деньги Лайлов, однако они почти все делают сами. Не знаю, принято ли это только у них в семье, или все американцы такие, но в любом случае мне это нравилось.

У Лайлов столько слуг в первую очередь для того, чтобы продемонстрировать остальным, насколько они лучше. Алеку и его отцу ничего доказывать не нужно.

Тут я сообразила, что кое о ком он так и не упомянул:

— А ваша мама?

Алек помолчал.

— Она умерла шесть лет назад. Инфлюэнца.

— Простите.

Он предложил сесть на палубные кресла. Я устроилась в одном, пожалев, что не захватила для себя шаль, — солнце светило ярко, но до заката оставалось всего несколько часов, солнце довольно низко спустилось к горизонту, и казалось, что оно тянет корабль за собой на запад. Алек сел рядом, порылся в кармане и вытащил завязанный узелком кружевной носовой платок:

— Развяжи его.

Я не видела причин отказать. Когда узел поддался, я увидела небольшой медальон с изящной резьбой, висевший на тонкой цепочке. Я подняла глаза на Алека. Он кивнул, я нажала на защелку, медальон открылся. Внутри были две фотографии: прелестной женщины средних лет, вероятно ее последний портрет, и ребенка с неукротимыми кудрями. Маленький Алек.

— Он принадлежал ей? — спросила я.

— Она вложила его мне в руку за несколько часов до смерти. Мама сказала… сказала, что всякий раз, глядя на него, она вспоминала, как сильно я ее люблю. Поэтому я должен буду смотреть на него, когда она уйдет, и вспоминать, как сильно она любила меня.

— Как красиво! Я имею в виду то, что она сказала, но она и сама красавица. — «И маленький Алек», — хотела добавить я, но понимала, что он сильно смутится, если я об этом заговорю. — И медальон тоже.

— Жаль, что я больше не могу к нему прикасаться, — Я нахмурилась, и Алек объяснил: — Он серебряный. Чистое серебро. — Ну конечно. Серебро его обожжет. — За последние два года я в первый раз снова увидел мамину фотографию. Это было единственное, что мы взяли с собой в Европу, и… я мог, конечно, просить отца открывать его для меня, но каждый раз, глядя на ее фотографию, он очень сильно расстраивается. Поэтому я просто носил его с собой — это все, что я могу.

Я-то думала только про крупные трагедии в жизни Алека, а про мелкие даже не задумывалась. Но сейчас, глядя на его лицо, поняла, что и мелкие являются тяжелым бременем.

Мне хотелось утешить его, но я не знала как. Он поднял глаза от медальона, и наши лица почти бессознательно начали сближаться…

— А, юный мистер Марлоу! Вот вы где! — прокаркала леди Регина.

Вот это невезение. Я в ужасе подняла глаза и увидела, как она решительно идет вперед вместе с мистером Марлоу и Ирен. Сначала она никак не отреагировала на мое присутствие — ну да, она меня просто не узнала.

Зато узнала Ирен и с искренним изумлением ахнула:

— Святые небеса, Тесс! Как ты чудесно выглядишь!

— Тесс? — Леди Регина выпрямилась во весь рост.

Удивление сменилось яростью, и я мгновенно почувствовала себя самозванкой. Это не мое платье, всего лишь маскарадный костюм. А я — служанка, случайно попавшая на маскарад, но теперь бал окончен.

Глава 13

Мы попались.

Леди Регина царственно выпрямилась:

— Мистер Марлоу, полагаю, вы просто не узнали горничную моей дочери из-за этого хитрого маскарада. Какую ложь она вам преподнесла? Придумала себе новое имя?

— Я знаю, кто такая мисс Дэвис, — ответил Алек совершенно спокойно.

Зато я спокойной не была. Чувствовала себя полной дурой, и хотя какая-то часть меня протестовала, ведь я не сделала ничего дурного, вторая часть точно знала, что поступила я плохо. Щеки полыхали от стыда. Я торопливо замотала платком медальон и протянула его Алеку.

— Алек, — сказал его отец, — подойди ко мне на минутку. Нужно поговорить.

Он не казался рассерженным, но и довольным тоже не выглядел. Видимо, он решил, что Алек волочится за служанками днем, поскольку это его единственная возможность. Алек ничего не сказал мне, но, поднимаясь, кинул многозначительный взгляд. И что, предполагается, что я должна его понять? Так вот, я не поняла. Я не могла думать и не ощущала ничего, кроме бешено бьющегося сердца.

Едва мистер Марлоу отвел Алека в сторону, леди Регина нависла надо мной:

— Вставай с кресла! Убирайся в третий класс, где тебе самое место. Откуда у тебя это платье?

— Вы мне его отдали, миледи. — Мне бы следовало вообще молчать, но будь я проклята, если позволю обвинить себя в воровстве. — Как ненужное мисс Ирен.

— Ну да, а теперь ты подбираешь ненужных поклонников Ирен. — Леди Регина посмотрела на свою дочь с еще большей злобой, чем на меня. — Раз уж мою дочь нельзя утруждать общением с приличными молодыми людьми, ты решила сама вырядиться и играть роль за нее.

Бледное овальное лицо Ирен исказилось от унижения. Она действительно ничего такого не подумала, когда увидела меня, за исключением того, что я хорошо выгляжу. Но леди Регина сумела даже это обернуть против нее, оскорбив лишний раз.

— Убирайся отсюда, — повторила леди Регина, — Платье вернешь, когда приступишь к своим обязанностям завтра. Разумеется, моя дочь не наденет ничего настолько кричащего, но я не желаю, чтобы ты носила ее подержанную одежду и изображала из себя светскую даму.

«Оно мое, — хотелось мне сказать. — Вы не можете отобрать его!» Но разве я смогу надеть его еще хоть раз? Если я найду себе работу на фабрике в Нью-Йорке, мне вряд ли понадобятся наряды из розового атласа.

Я поняла, что оставила его у себя в первую очередь по той же причине, по какой не хотела отдавать сейчас: мне хотелось иметь надежду, что моя жизнь однажды изменится. Я весь этот день пила чай, нежась на солнышке, и смотрела на Алека так, будто он принадлежит мне. Неужели я совсем перестала соображать и верю в несбыточные мечты?

Какой же идиоткой я была, позволив себе увлечься им. Даже не будь он монстром, он все равно мне не пара.

— Не будь мы сейчас в море, я уволила бы тебя прямо сейчас, Тесс. — Леди Регина вошла во вкус. Она сама-то понимает, сколько удовольствия получает, унижая людей, которые не могут ей ответить? — Но пока придется оставить все как есть. Впрочем, учти, что твое жалованье будет урезано. Очень сильно.

Одно дневное наваждение стоило мне драгоценных денег, с помощью которых я надеялась начать все заново в Америке. Я бы страшно обозлилась на леди Регину, не злись я гораздо сильнее на саму себя.

Все это время я сидела в кресле, словно леди Регина приморозила меня к нему своим взглядом, но сейчас встала, сделала книксен и попятилась, злясь на то, какая я неуклюжая и тупая:

— Прошу прощения, миледи. Извините меня, миледи.

И, ничего не видя перед собой, помчалась в сторону лифта, который увезет меня вниз, в третий класс, где мне самое место.

Руки потянулись к красивым жемчужным сережкам, чтобы сорвать их, но тут я вспомнила, какими надеждами была полна, когда мне их надели, вспомнила милые улыбки двух старушек, давших их мне… и не смогла. Внизу, в каюте, я притворюсь, что чудесно провела время, переоденусь в платье прислуги и найду укромное местечко, чтобы хорошенько выплакаться.

Двери лифта отворились, я вошла внутрь, и кто-то вошел вслед за мной. Алек.

— Что вы здесь делаете? — спросила я. Он спускается прямо в третий класс.

— Я иду туда же, куда и ты, — ответил он и кивнул лифтеру, не очень понимающему, как поступить.

Лифт поехал вниз.

— Разве ваш отец не будет возражать? Я заметила, как быстро он увел вас в сторону.

— Он хотел убедиться, что я не играю с тобой. Я сказал ему, что ничего подобного не происходит.

— Мне вовсе не нравится быть средством досадить вашему отцу.

Алек раздосадованно выдохнул:

— Тесс, разве ты забыла, почему мы договорились провести этот день вместе? Кто-нибудь должен все время быть рядом с тобой. Я не оставлю тебя одну, если есть такая возможность.

Я забыла. Казалось, что Михаил находится за тысячу миль отсюда. Неужели восхищенное внимание Алека было всего лишь способом приятно провести время, раз уж он вынужден выступать в роли моего телохранителя?

— Ты многим рисковала ради меня, — негромко произнес он, не глядя мне в глаза. — Я знал, что тебе угрожает опасность от Михаила, но даже не представлял, какие это вызовет сложности с твоей работой. И как ударит по твоей гордости.

Хотелось бы мне сказать, что леди Регина не задела мою гордость, но это неправда. Невозможно провести несколько лет в доме у женщины, считающей тебя грязью со своей подошвы, и не дать ей затронуть твои чувства. Сегодня она задела мою гордость. И очень сильно.

Алек снова медленно повернулся ко мне и посмотрел внимательнее, чем раньше:

— Я провел последние несколько лет, тревожась в основном только о себе. И вдруг появляешься ты… куда более уязвимая и намного более отважная, чем я… — Он с трудом сглотнул. — Ты напомнила мне, что значит заботиться о ком-то другом, Тесс. Позволь сделать это для тебя.

Он слишком суров к себе. Я же видела, как он беспокоится об отце. Но может быть, в нем проснулось что-то еще более глубокое? А во мне?

— Да, — ответила я, не подобрав больше никаких слов. Этот миг был для меня слишком напряженным… слишком интимным, чтобы высказываться запросто.

Тут его зеленые глаза зажглись лукавством.

— Кроме того, я слышал, что условия в третьем классе просто превосходные.

— Как везде в таких местах. — Меня переполняли чувства, и я просто не могла шутить в ответ, хотя оценила его попытку. — Вряд ли вам так хочется полюбоваться столовой третьего класса.

— Мне хочется увидеть все, что ты мне покажешь, — произнес Алек, когда двери лифта открылись на палубе F, в коридор, который вел к двери, отделяющей первый класс от третьего.

Он снова предложил мне руку, в точности как тогда, когда я изображала леди.

Его внимание не имеет отношения к роли, которую я играла. Он внимателен ко мне.

И я наплевала на все свои опасения о будущем. Это время, которое я могу провести с ним, и я твердо решила провести его хорошо.

— Начнем сначала, — сказала я. — Вы слишком нарядно одеты для третьего класса.

Он взглянул на свой безупречный темно-серый костюм, словно тот мог превратиться во что-то другое.

— И что же мне делать?

Лифтер смотрел на нас, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, будто наблюдал за теннисным матчем.

— Снимайте пиджак.

Алек хищно улыбнулся и снял пиджак. «Интересно, — подумала я, — какие еще детали одежды я могу убедить его снять? И откуда у меня такие мысли? Ну… думаю, я знаю».

Он закатал рукава рубашки до локтя, развязал галстук и сунул его в карман. Конечно, никто не примет его за ирландского уличного хулигана, но он стал выглядеть более своим. И чувствовал себя удобнее — до меня вдруг дошло, что это ему нравится больше, чем напыщенность первого класса. В нем было что-то дикое, даже когда он оставался человеком, что-то стремившееся к свободе.

Перекинув пиджак через плечо, Алек спросил:

— Так лучше?

— Намного. — Я не удержалась от улыбки.

Лифтер даже рот приоткрыл.

Алек снова предложил мне руку, и на этот раз я ее приняла. Леди Регина со своей злобностью осталась где-то позади.

А мы оказались тут, в мире, который могли разделить между собой.

Алек ждал в коридоре, пока я переодевалась в свое простое дневное платье, а затем мы пошли посмотреть, какие развлечения предлагает третий класс.

Какое-то время мы просто гуляли по падубе третьего класса. Может, вид отсюда и не такой впечатляющий, как с палуб первого и второго класса, — мы видели их над собой, — но морской воздух не менее свеж, и солнце светит так же ярко. Маленькие ирландские девочки, которых я заметила раньше, решили, что наша скамейка — это их дом: не шикарный домик для куклы Венди, как можно было ожидать, а настоящий форт, призванный охранять их от индейцев, которые непременно появятся в ту же минуту, как они ступят на землю Америки.

— Вы можете сидеть тут и разговаривать, если согласитесь стоять на страже, — сказали нам солдаты, представившись и дергая друг друга за хвостики.

— А кого мы охраняем? — очень серьезно спросил Алек.

— Пленницу! — ответила Колин и показала на куклу под скамейкой.

— Она выглядит очень опасной. — Алек нахмурился. — А что нам делать, если она решит совершить побег?

Старшая сестра Колин, Мэри, выпрямилась еще более царственно, чем это получается у леди Регины, и мрачно ответила:

— Застрелить насмерть.

— Да, мэм. — Я отдала честь, и Алек тоже.

На палубе играли не только эти девочки. Мальчики запускали волчки, крохотные младенцы прыгали на руках у матерей, чуть более старшие девочки смотрели на Алека с неприкрытым томлением, а на меня бросали такие ревнивые взгляды, что мне следовало бы умереть от ужаса на месте. Я смеялась не переставая. Похолодало, Алек надел на меня свой пиджак. Такая мягкая и теплая шерсть! Я подумала, что таким же будет его объятие.

— Вы были похожи на этих мальчишек? — Я показала на одного из сорванцов, изображавшего охотника на медведя. Медведем был его братишка.

— Вовсе нет. — Алек откинулся назад одновременно со мной, наши плечи слегка соприкоснулись. — Я был тихим мальчиком, прятался на чердаке и читал рассказы в журналах. Та роковая охота была всего третьим путешествием за всю мою жизнь. Наверное, мне следовало и дальше просто читать журнал «Олл стори»[7].

— Зато теперь вы живете в собственной фантастической истории.

Алек расхохотался так громко, что на нас начали оглядываться.

— Ты знаешь, что ты единственный человек, который сумел над этим… сумел над этим пошутить.

— Дело не в том, что я не принимаю всю эту историю всерьез. В смысле, то, через что вам приходится проходить.

— Я понимаю. Но смех, оказывается, помогает.

Прежде чем я успела что-нибудь ответить, послышался голос Мириам:

— А я думала, ты сегодня проводишь время в первом классе.

— Смена пейзажей, — оглянувшись, сказала я.

Мириам шла к нам, и ее длинные черные волосы развевались на ветру. Она выглядела такой красивой в этом послеполуденном свете, что я даже испугалась, — не будет ничего удивительного, если Алек не сумеет отвести от нее взгляд.

Но когда Алек произнес:

— Тесс, ты представишь меня своей подруге? — в его голосе не прозвучало ничего, кроме обычной вежливости.

— Мириам Нахас, это Алек Марлоу. Алек, это Мириам. Она моя соседка по каюте.

Мириам узнала имя и вскинула бровь. Она не ожидала увидеть его здесь, это уж точно.

— И что побудило вас покинуть комфорт первого класса, мистер Марлоу?

— Пожалуйста, называйте меня Алек. И нам больше нравится общество тут, внизу.

— Больше, чем мистер Джон Джекоб Астор? — Мириам скрестила на груди руки, твердо вознамерившись испытать его, и я сообразила: таким образом она испытывает каждого.

— Астор как раз ничего, если, конечно, ему не перечить. Но в общем и целом общество там… это сборище накрахмаленных рубашек.

Ее лицо затуманилось. Знание английского языка в первый раз на моей памяти подвело Мириам.

— Накрахмаленных рубашек?

— Да ты понимаешь, — вмешалась я. — Накрахмаленных так сильно, что они шевельнуться не могут!

Алек моментально изобразил это, выставив вперед грудь, как какой-нибудь любитель сигар в курительном салоне. Мы с Мириам хором рассмеялись. Она кинула на меня взгляд, означающий: «Ну, не так уж он и плох».

Тут на палубе появился еще один человек, с безумным видом озирающийся вокруг. Я потрясенно узнала его:

— Нед?

— Вот ты где! Что ты сделала с леди Региной? Она бесится, как мокрая кошка! — Тут Нед заметил Алека и, хотя до сих пор его не встречал, сразу понял, что перед ним джентльмен. — Прошу прощения, сэр. Не хотел вам мешать.

— Это я рассердил леди Регину, — сказал Алек, что было весьма великодушным толкованием событий. — Но с тобой все будет хорошо, правда, Тесс?

Он произнес это с убежденностью, напомнившей мне о том, что скоро я оставлю службу у Лайлов. Ну почему я позволила ей так сильно меня напугать, хотя ее власть надо мной заканчивается? Я сделала глубокий вдох:

— Да, все хорошо. Это она послала тебя вниз за мной, Нед? О, извините — Мириам, Алек, это Нед Томпсон, лакей Лейтона Лайла и мой хороший друг. Нед, это Мириам, моя соседка по каюте, и Алек… он хоть и не лакей, но тоже мой хороший друг.

— Приятно с вами обоими познакомиться. — Нед сильно напрягся и сделался ужасно чопорным. — Нет, она просто в дурном настроении… я имею в виду, ее милость выразила свое неудовольствие.

— Да ладно тебе, — сказала Мириам. — Алек вовсе не накрахмаленная рубашка.

Алек одними губами произнес: «Отлично!» Она улыбнулась. Хотя Мириам мало к кому относилась одобрительно, Алек явно прошел испытания.

— Он нормальный, Нед, правда, — сказала я. — И если мне нужно подняться наверх и еще раз выслушать, как она на меня орет, так и скажи.

Нед пару раз перевел взгляд с меня на Алека, все еще сомневаясь, потом расслабился и снова стал самим собой:

— Как я сказал, бесится, как мокрая кошка. Было бы даже забавно посмотреть, если бы она не начала швыряться туфлями. Трудно смеяться, когда приходится уворачиваться.

Я не выдержала и захихикала:

— Скажи, скажи, что она попала в Хорн!

— Почти! Будь я на твоем месте, ни за что бы не пошел наверх. Оставь все до завтра, оно и тогда будет паршиво. — Нед сел на скамейку рядом с нами. — Мне выпал свободный часик, вот я и решил проведать, как ты тут. Лейтон опять ушел с этим своим русским графом.

Мы с Алеком переглянулись. Он прикоснулся к моей руке, прогоняя страх, который я неизбежно ощущала при одной мысли о Михаиле.

«Я причиню боль тому, кого ты любишь».

— А ты, Нед? — спросил Алек. — Ты оставишь службу, когда мы приплывем в Америку? Мне кажется, ты будешь рад попрощаться с Лайлами.

Меня пронзило тревогой. Я еще ничего не говорила Неду; знаю, что следовало, но я хотела, чтобы ему не пришлось скрывать это дольше необходимого. Впрочем, Нед не уловил скрытого смысла в вопросе Алека, хотя счел его немного странным.

— Я собираюсь оставаться слугой всю свою жизнь, сэр… то есть Алек. Впрочем, не у Лайлов. У меня есть причины еще какое-то время поработать у них, но, когда придет время, я найду себе более приятный дом. Такой, где обуви летает меньше.

— Всю жизнь, Нед? — Это меня опечалило. — У тебя даже дома своего не будет, и жениться ты не сможешь.

— Жениться я не собираюсь, — ответил Нед.

Мириам опять скрестила на груди руки; морской бриз развевал ее темные волосы, такие живые на фоне яркого неба.

— Ты что, хочешь дюжинами заводить любовные интрижки?

— Обычно в таких случаях Нед отпускает одну из своих шуточек, но на этот раз он остался на удивление серьезным:

— Я понимаю это так: мужчины и женщины не должны жениться просто потому, что так принято. Жениться нужно, если ты любишь по-настоящему, навсегда, когда найдешь ту единственную девушку в целом мире. А если так не получается, мне кажется, лучше вообще не жениться.

— Может быть, ты еще встретишь свою любовь, — более мягко сказала Мириам.

Нед просто покачал головой и искоса посмотрел на Алека, больше не колеблясь:

— А что привело сюда вас? Устали от всей этой икры и бренди наверху? Должно быть, вы стареете.

— Искал хорошую компанию, — ответил Алек.

Наши взгляды встретились, и я внезапно смутилась.

— Вот просто так? — (Нед, благослови его Боже, не попытался прогнать Алека или заявить мне, что я дурочка.) — Ну, коготок увяз — всей птичке пропасть. Не хотите выпить с нами чаю? Он, конечно, не так хорош, как вы привыкли, но не так уж и плох. Иногда тут даже на пианино играют.

Неужели сегодня опять устроят танцы? Отличная идея потанцевать с Алеком.

Но тут его лицо вытянулось, и я вспомнила. Глянула на небо: оно уже заметно потемнело. Приближался закат.

— Нам нужно идти, — сказала я. — Впрочем, я быстро вернусь.

— Приятно было с вами обоими познакомиться, — произнес Алек довольно натянуто, но улыбнулся при этом искренне. — Охраняйте пленницу, ладно? — Он показал, и Мириам, испуганно нахмурившись, увидела под скамейкой куклу.

Я поняла, что Алеку и в самом деле понравились Мириам и Нед. Так странно думать, что все эти люди, которых общество поместило в три разные коробки, могли бы стать друзьями, сложись обстоятельства чуть по-другому. И если бы Алек не был проклят укусом оборотня.

Мириам и Нед попрощались, и мы отправились обратно вглубь корабля. К счастью, пока мы оставались на палубе F. На лице Алека отражалась лишь тень того напряжения, которое он наверняка испытывал, но я его искала и поэтому видела. Когда мы оказались в коридоре, снова одни, он сказал:

— Я провел там больше времени, чем следовало.

Наши взгляды встретились, я поняла, почему он так задержался, и почувствовала, как что-то глубоко в душе затрепетало.

Мы рука об руку прошли назад весь прежний путь из третьего класса в первый, от смеха и солнца к ожидавшей его ночи страданий. Я думала об этом с тех пор, как узнала его тайну, и сейчас решилась спросить прямо.

— Это больно? — негромко произнесла я, пока мы шли по коридору.

— Как будто тебя разрывает на части, — так буднично ответил Алек, что я невольно вздрогнула. — Но, превратившись, я уже не могу об этом думать, поэтому все расплывчато.

— Что значит «не могу об этом думать»?

— Когда я волк, мое сознание… оно другое. Став человеком, я не слишком хорошо все помню. — (Ну конечно. Он очень удивился, когда увидел меня вчера утром в турецких банях.) — Не знаю, сколько человеческого от меня остается. Если вообще остается.

— Не говорите так.

— Не нужно отрицать, что я собой представляю. — Он заговорил резче, в голосе прорезался… мне показалось, гнев, но нет. Солнце уже почти село. Волк был близко.

И я испугалась, что мне придется увидеть, как он меняется, но при этом я испытывала возбуждение.

Алек продолжал, уже спокойнее:

— Возвращаться обратно не так больно, скорее, чувствуешь, что все идет так, как должно быть. И я должен это запомнить. Каждую секунду.

Он потянулся, расправил плечи. Его движения становились свободнее, не такими скованными. Он даже шагал быстрее, и мне пришлось торопиться, чтобы поспевать за ним. Я была не против. Что-то во мне вообще хотело пуститься бежать, чтобы Алек смог побежать вместе со мной. Я хотела, чтобы высвободилась его безумная энергия.

Открыв дверь моим ключом, мы прошли в первый класс и направились к турецким баням. Их опять заперли на ночь, но Алек мог войти внутрь.

— А откуда у вас ключ к баням? — спросила я.

Он пожал плечами:

— Отец попросил. Обычно пассажирам первого класса мало в чем отказывают, нужно только спросить.

Да, так и у меня оказался ключ, благодаря известному имени Лайлов.

— Должно быть, это здорово.

— Во всяком случае, в моем положении.

Я огляделась, вспомнив, как нас заперли тут вместе в первый раз:

— А Михаил не…

— Вчера ночью он оставил меня тут одного, — сказал Алек. Свет в коридоре окрасил его волосы рыжим и углубил тени на лице. Он дышал более поверхностно, почти прерывисто. — Тебя он не беспокоил, нет?

— Только чтобы напугать. — Наверное, стоило рассказать Алеку про записку, но днем, когда светило солнце, я искренне считала, что она написана, только чтобы испугать и затравить меня. — Пока он думает, что я слишком напугана и не выдам его Лайлам, думаю… думаю, со мной все будет в порядке.

— Но тебе нельзя оставаться одной! — Алек взял мои руки в свои, притянул меня к себе. Голос его сделался хриплым, взгляд напряженным. — Пообещай мне, Тесс.

— Обещаю.

Между нами оставалось всего несколько дюймов. Алек прошептал:

— С тобой… с тобой я снова чувствую себя почти человеком.

Он медленно наклонился ко мне. Я закрыла глаза.

Когда его губы прижались к моим, поцелуй не был нежным. Алек показался мне почти отчаявшимся — то, как он стискивал меня, то, как упивался мной. «Волк, — подумала я. — Волк, живущий в нем, уже близко, совсем близко».

Так почему я с таким же отчаянием целовала его в ответ?

Наши губы разъединились. Я дрожала, Алек прерывисто дышал.

— Ты должна уходить, — сказал он.

— Знаю.

Но ни один из нас не отпускал другого.

— Пожалуйста, Тесс! — Алек умолял меня проявить силу воли, отказавшую ему. — Я уже недолго останусь собой!

Я вспомнила рыжего волка… ужас, испытанный мною две ночи назад… и, хотя тот страх не возвращался, воспоминание о нем заставило меня отступить назад. Алек отпустил мои руки, издал негромкий досадливый звук. Мы оба хотели большего.

— Я ухожу.

— Иди. — Алек распахнул дверь, наружу вырвались клубы пара. — Я знаю, что… ради твоего блага… я не должен больше с тобой видеться. Но мысль о том, что мы больше не увидимся, непереносима.

— До конца плавания я буду с Лайлами. — Мой голосок звучал очень жалко.

Он закрыл глаза, сражаясь с чем-то.

— Будь оно все проклято! Будь проклято, дай мне еще пять минут! — Он разговаривал с волком, не со мной.

Напряженная, как струна, рука Алека прикоснулась к моей щеке. Он снова притянул меня к себе и поцеловал — на этот раз поцелуй длился короткую голодную секунду. Затем он вошел в бани и захлопнул за собой дверь. Вместо «прощай» я услышала, как щелкнул замок.

Как в тумане, я побрела обратно в третий класс. Не знаю, чувствовала я себя ликующей или раздавленной, — я могла думать только о вкусе поцелуя Алека на своих губах.

Обхватив себя за плечи, я сообразила, что на мне все еще пиджак Алека. Конечно, можно отдать его стюарду, чтобы тот отнес пиджак в каюту Марлоу. Наверное, мне так и следовало поступить, но это был повод снова увидеться с Алеком — если мне требовался повод.

А он мне требовался.

Я закуталась в пиджак. Алек такой широкоплечий и мускулистый, что его пиджак окутывал меня всю, несмотря на мой высокий рост. И казался мне в некотором роде трофеем. Гордая, все еще чувствуя, как от поцелуев кружится голова, я подняла воротник, чтобы вдыхать запах Алека, и сунула руки в карманы, чтобы ощущать его тепло и вспоминать, как он ко мне прикасался.

В одном кармане я нащупала какую-то бумагу.

Вытащила ее, подумав, что это туристская карта, завернутая в обрывок газеты. Любопытство заставило меня посмотреть на карту, увидеть, что именно Алек находит интересным, — и тут сердце мое упало. Это была открытка в серебристых тонах, изображавшая красивую женщину в оперном или балетном костюме, таком восточном наряде. Безупречная фигура; профиль, вылепленный, как на греческих мраморных скульптурах, стоявших в садовой часовне Морклиффа. Белые буквы внизу открытки сообщали, что это Габриэль Дюмон.

Актриса из Парижа. Та самая, про которую сплетничала леди Регина, видимо возлюбленная Алека. Леди Регина утверждала, что их роман закончился плохо, но он все еще носит с собой ее портрет. Значит ли это, что он по-прежнему ее любит? Но если Алек любит эту женщину, как же он мог вот так целовать меня?

И он так виновато оправдывался насчет разбитого сердца!

Смятый обрывок газеты выпал из моих пальцев и медленно полетел на пол, но я поймала его, прежде чем он упал. Не знаю, что я рассчитывала в нем прочитать, но уж точно не то, что прочитала.

Это была вырезка из «Таймс», сообщавшая об ужасной гибели актрисы Габриэль Дюмон две недели назад в Париже.

Самая жуткая деталь заключалась в том, как она умерла. «Ее разорвала на части стая собак» на улице перед собственным домом, хотя жила она в самом центре Парижа. Никто не видел нападения, но ошибиться в том, что с ней произошло, было невозможно.

Ее разорвала на части стая собак.

Или волков.

Алек говорил, что из Парижа они уезжали в спешке. Он сказал, что теперь ему придется жить в лесу, как можно дальше от людей. Он несет бремя вины, которое в любой миг может разрастись и захлестнуть его. Только сейчас я поняла почему.

Он убил Габриэль.

Глава 14

— Ты уверена, что с тобой все хорошо? — спросил Нед, набив рот цыпленком.

— Все прекрасно.

— Что-то непохоже. Ты говоришь, как ходячий мертвец.

— А как они говорят? — вмешалась Мириам. — Ты же знать не знаешь.

— Ладно-ладно, только не откусывай мне голову.

Шум, стоявший в третьем классе, почти целиком заглушил ее слова. Или это только мне так кажется? Мир вокруг стал очень далеким.

Вырезка из газеты и открытка по-прежнему лежали в кармане пиджака, а пиджак оставался у меня на плечах. Я все еще чувствовала на себе руки Алека, но теперь это казалось не объятием, а хваткой.

Ее разорвала на части стая собак.

Рыжий и черный волки, грызущие друг друга в стремлении добраться до меня.

Несколько человек сзади запели «Сияй, луна урожая» скорее для собственного удовольствия, чем для развлечения попутчиков. Нед нахмурился и сделал еще одну попытку. Я понимаю, он хотел как лучше, просто не знал, когда нужно остановиться.

— Ты волнуешься из-за леди Регины? Конечно, утром она будет злющая, как медведица, но если честно, то хуже она уже ничего не сделает. Ты выдержишь — всегда выдерживаешь.

— Вовсе я не волнуюсь из-за леди Регины.

Раньше я и представить себе не могла, что она окажется самой пустяковой из всех моих проблем.

Нед спросил:

— Так, может, у тебя морская болезнь?

— Может быть. — Я готова была согласиться с чем угодно, лишь бы Нед перестал задавать вопросы.

Я понимала, что у него самые лучшие намерения, но мне хотелось отгородиться от всех и попытаться примириться с тем, что я только что узнала.

Мириам начала расспрашивать Неда про жизнь в услужении, и я даже вовремя смеялась над его лучшими историями про пьяные выходки Лейтона, но при этом толком их не слышала. И Мириам тоже, она просто отвлекала Неда ради меня. Весь ужин я ощущала на себе ее внимательный взгляд.

Когда все поели, мы с Мириам отказались остаться на танцы, и, когда шли обратно в каюту, Мириам только спросила:

— Алек тебя как-то обидел? Мне он показался приятным, но… твое лицо сегодня вечером…

— Нет. Я не хочу об этом говорить. — Я взяла Мириам за руку. Мне вовсе не хотелось, чтобы она решила, будто я просто отталкиваю ее. — Только… не оставляй меня одну, ладно?

Она медленно кивнула:

— Как хочешь.

И мы провели остаток вечера в каюте. Мириам рассказывала мне про свою жизнь в Ливане. Кое-что казалось мне восхитительно-экзотическим — оливковые деревья, морское побережье, — но в основном все было достаточно знакомым. Люди везде стригут овец и прядут шерсть. Матери везде готовят большие кастрюли супа, а потом зовут детей обедать. Дети везде не хотят уходить из дому, но знают, что придется.

Старушки-норвежки (мы решили, что их зовут Инга и Ильза, но не знали, кто есть кто) вернулись с танцев очень поздно и долго хихикали. Я предположила, что они хлебнули пива. Я обменяла их серьги на свой кошелек с благодарными улыбками, но больше всего мне хотелось скорее положить кошелек на место. Тяжесть монет в руке или толстый сверток под подушкой для меня как залог новой жизни.

Я старалась не смотреть на дверь и не думать, не стоит ли с другой стороны Михаил. В основном мне это удавалось. Я старалась не думать о том, через что сейчас проходит Алек, и о том, что он наделал. Это удавалось хуже. Но этой ночью, в первый раз, как я ступила на борт «Титаника», мне удалось уснуть крепким, глубоким сном.

13 апреля 1912 г.

Следующим утром я надела свою униформу, чувствуя свинцовую тяжесть в желудке. Я убеждала себя, что Нед прав, хуже быть не может: Лайлы урезали мне жалованье, а все остальное не имеет никакого значения. Все равно я собираюсь через несколько дней уволиться, так какая мне разница, если леди Регина будет злиться из-за моих вчерашних приключений с Алеком? И почему я должна беспокоиться, если она меня уволит?

Кроме того, она уже сказала, что не уволит, а я твердо решила доработать до конца плавания, потому что не хочу, чтобы жалованье урезали еще сильнее. А это значит, что мне придется смириться с ее злобой и язвительностью, но прямо сейчас, пока мое сердце ныло из-за того, что Алек оказался убийцей, я не знала, сумею ли это выдержать.

«Выдержу, — сказала я себе. — Должна выдержать».

Однако леди Регина — это не самое страшное.

Я буквально на цыпочках вошла в каюту Лайлов, но семья еще толком не проснулась. Впрочем, Беатрис уже завывала, а Хорн пыталась ее успокоить. Держа сложенное розовое платье под мышкой, я вошла в комнату Ирен.

Ирен уже встала. Как обычно, она сидела в ночной рубашке, а ее волосы висели вдоль лица. Под глазами лежали темные круги, и в первый раз за все время она не улыбнулась мне.

— Доброе утро, Тесс, — произнесла Ирен вежливо, как всегда, но выглядела при этом так, словно собиралась разразиться слезами.

Вот оно, самое страшное, — понимать, что ты обидела единственного члена семейства Лайл, всегда бывшего к тебе добрым.

— Мисс Ирен, мне так жаль, — начала я. — Я вовсе не собиралась вас конфузить. Вы ведь это знаете, правда?

— Мы с мистером Марлоу не интересуем друг друга. — Ее губы изогнулись в некоем подобии улыбки. — Я не смогла убедить в этом маму, поэтому решила, что лучше это сделать тебе.

— Между мной и мистером Марлоу ничего нет! Вы же понимаете, что это невозможно. Для меня это была всего лишь возможность провести день на шлюпочной палубе и для разнообразия надеть что-нибудь красивое. А для него… думаю, просто небольшое развлечение богатого мужчины. И больше ничего.

За вчерашним приключением скрывалось куда большее, но я твердо решила, что буду все отрицать, как ради нее, так и ради себя самой.

Ирен положила ладонь мне на руку. У нее по-настоящему красивые руки — узкие, с длинными пальцами, жемчужно-белые, с такой нежной кожей, какой может позавидовать любая аристократка.

— Только не позволяй ему воспользоваться тобой, Тесс. Ты заслуживаешь большего.

Я едва не расплакалась:

— Не нужно быть ко мне такой доброй! Из-за меня ваша мать на вас рассердилась.

— Мама всегда на меня сердится и всегда будет сердиться. — Ирен откинулась к стене головой, словно та вдруг стала чересчур тяжелой.

И до меня дошло: ее западня намного прочнее моей. Во всяком случае, я могу в любой момент уволиться и перестать быть их прислугой, а Ирен даже не может уйти из дому и найти себе работу, потому что они как следует постарались и добились того, что она абсолютно беспомощна. За всю свою жизнь она ни разу не вымыла за собой тарелку и не зашила распоровшийся шов. Могу поспорить, она даже волосы сама себе никогда не расчесывала. Она играет на пианино, рисует расплывчатые акварели, немного говорит по-французски, но сама признается, что очень плохо. Ей остается только одно — выйти за кого-нибудь замуж, но даже мужа она себе выбрать не может.

Я протянула ей розовое платье. Ирен бросила его себе на колени:

— Пусть побудет у меня. Я подозреваю, что мама непременно про него спросит. Но когда мы доплывем до Нью-Йорка… Тесс, я собираюсь вернуть его тебе.

— Нет, мисс. Вы не должны так рисковать.

— Оно твое, — настойчиво повторила Ирен. — И ты не должна его лишаться только потому, что мама повела себя низко, а ты всего лишь захотела провести день на палубе.

Мы посмотрели друг на друга, и дистанция между аристократкой и прислугой вдруг заметно сократилась. В эту минуту я почти поверила, что мы друзья.

— Я знаю, что это такое — мечтать хотя бы об одном дне свободы.

Я кивнула, давая Ирен знать, что все понимаю. Она снова похлопала меня по руке, и мне показалось, что она готова меня обнять. Я бы не возражала.

Но тут вошла леди Регина.

— Ты, — бросила она, — приступай к работе. Что это ты себе позволяешь — явиться утром после такого возмутительного представления да еще и бездельничать?

Я потянулась за серебряной щеткой для волос, лежавшей на туалетном столике, и начала причесывать мисс Ирен.

Слова леди Регины словно хлестали меня по спине:

— Ты такая же, как твоя сестра, верно? Потаскушка без нравственности и приличий. Смотри, как бы тебе не оказаться в той же ловушке, моя дорогая. Или тебя уже поздно предупреждать, как и многих других?

Моя сестра, мать ее внука! Во мне вскипал жаркий гнев, и я чувствовала, что сейчас не выдержу и закричу.

Но закричала Ирен.

— Ирен?! — Леди Регина уставилась на нее. Должно быть, так громко Ирен не кричала с тех пор, как родилась. — Что это на тебя нашло?

— Оставь Тесс в покое! Оставь меня в покое! Убирайся из моей комнаты! Я тебя видеть не могу!

Ирен походила на сумасшедшую. Она схватила небольшой кувшин с водой, стоявший на тумбочке у кровати, и швырнула его в леди Регину. Кувшин ударился в стену, вода выплеснулась из него и примяла пышную прическу матери. Не будь я настолько поражена, начала бы аплодировать.

Леди Регина даже глазом не моргнула.

— Тесс, оставь нас одних! — скомандовала она. — Иди помоги Хорн. От нее сегодня нет никакого толку, она не справляется с Беатрис.

Я повиновалась, хотя предпочла бы остаться, чтобы не пропустить ни словечка.

Дверь комнаты Ирен закрылась, я направилась в детскую, но мне перегородили дорогу. Лейтон.

Он выглядел хуже, чем обычно. Светлые волосы были зализаны назад, и теперь стало особенно заметно, как сильно он похудел. Должно быть, Нед причесал его так специально. Но больше всего меня поразили бледность и одутловатость его лица. Он всегда пил много, но, похоже, последние два дня буквально не просыхал. Благодаря Михаилу, сообразила я. Не я одна пешка в играх богатых людей.

Лейтон смотрел мимо меня на закрытую дверь спальни Ирен. Скандал между матерью и дочерью слышался оттуда приглушенно, но, когда они начинали кричать, он мог разобрать каждое слово. Я сообразила, что он чем-то сильно расстроен, и, думаю, поняла, чем именно. Я застала его в минуту слабости, а через несколько дней я просто уйду и больше никогда не увижу Лейтона Лайла, и если я хочу ему что-нибудь сказать, то это был самый подходящий момент.

— Значит, мою сестру уже поздно предупреждать, да? — спросила я. — Сэр.

Он мог бы начать надо мной презрительно насмехаться, или сказать, что я все придумала, или просто уволить меня. Я до такой степени разозлилась, что мне было плевать на все.

Он придвинулся ко мне — от него ощутимо несло спиртным. Или еще не выветрились следы ночной попойки, или он начал пить уже за завтраком. Думаю, скорее, последнее.

— Я не собирался… не думал… э-э-э… что все так обернется.

Он не собирался? Еще как, черт побери, собирался сделать то, от чего моя сестра забеременела!

— Могли бы заступиться за нее.

— Что? И повести ее к алтарю? Устроить большую церемонию с епископом в Солсберийском соборе? — Вот теперь Лейтон насмехался, но запавшие бледные глаза его выдавали. Он не получал удовольствия от своих колкостей. — Неужели ты такая простота, что думаешь, будто это возможно?

— Я знаю, как устроен мир, сэр. Но вы могли бы о ней позаботиться. Могли бы повести себя порядочно, а не заставлять ее голодать.

Он побелел так внезапно, что я поспешно вытянула вперед руки, не сомневаясь, что он рухнет на пол, и собираясь его подхватить.

— Дейзи… она… она не могла голодать.

Боже милостивый! В некотором смысле он и вправду за нее переживает, просто недостаточно.

— Нет, она не голодает, но не благодаря вам. Она вышла замуж за хорошего человека, и он о ней заботится.

Лейтон облегченно выдохнул. Уж не знаю, насколько он о ней беспокоился, но ревновать Дейзи к ее новой любви не собирался; то, что она вышла замуж, для него означало только, что можно больше не терзаться чувством вины.

— Значит, все устроилось, так?

— Она голодала. Мерзла, осталась одна и очень боялась. Люди в деревне над ней смеялись и всячески обзывали ее. Мой отец никогда больше слова ей не скажет. И все это сделали вы и ваш эгоизм.

— Забыла, где твое место, Тесс?

— А вы забыли, где ваше!

Гнев исказил его черты, и все-таки он выглядел более привлекательным, более похожим на юного Лейтона, чем за все последние годы. Я увидела, что его могут сотрясать истинные чувства, в первый раз с тех пор, как… с тех пор, как уволили Дейзи.

— Не начинай еще ты. Я достаточно наслушался от отца и матери, чтобы хватило на всю жизнь. Я бы… а, ты все равно не поймешь, что это такое — иметь ответственность перед семьей.

Это я-то, делившая постель со своей сестрой, помогавшая кормить больную бабушку, сделавшая для своей семьи больше, чем когда-нибудь сделает Лейтон! Но я услышала то, о чем он не сказал вслух.

— Вы хотели поступить с ней порядочно. Вы хотели дать ей денег и помогать растить ребенка. Но леди Регина вам запретила, и вы, как комнатная собачка, ее послушались.

Послушание дорого ему стоило, теперь я это видела. Понимала ли леди Регина, что, победив своего сына, она навсегда сломала его? Даже если и понимала, могу биться об заклад, что она об этом не сожалеет.

Мысль о Дейзи, беременной и одинокой, с единственной золотой булавкой, отданной ей на жизнь, и Лейтоне, из трусости ее бросившем, наполнила меня яростью, выплеснувшейся за все разумные рамки. И, не успев остановиться, я влепила ему пощечину. Боже милостивый, я ударила Лайла! Казалось, что сейчас земной шар расколется на две половины. Удар получился несильный, но лишил пьяного Лейтона равновесия, и, чтобы не упасть, он схватился за мою юбку.

Я услышала, как трещит ткань, и подумала, что плевать, пусть форма рвется. Меня переполняло презрение к жалкому виду Лейтона.

И тут мой фетровый кошелек выпал на пол, зазвенев монетами, и Лейтон схватил его:

— А это что такое? — Он вытряхнул деньги в руку, несколько монет упало на пол. Я хотела их подобрать, но он загородил мне путь другой рукой. — Целое состояние для простой горничной. Ты не могла столько накопить.

— Накопила. Это мои деньги.

Вообще-то, я сказала правду, но сразу вспомнила про фунтовую банкноту, которую нашла на лестнице. Должно быть, смятение отразилось у меня на лице, потому что Лейтон торжествующе заулыбался.

— Не думаю. Мы платим тебе не так много, чтобы ты могла столько откладывать. Меня называешь комнатной собачкой, но уж лучше это, чем быть воровкой. — Злость превратила его из вечно пьяного слабака в весьма неприятного типа. Она сделала его жестоким. Он сгреб все монеты и купюры, сунул обратно в кошелек и запихал его в свой карман. — Воруем в доме, Тесс. Тц-тц-тц. Это уже преступление.

— Это мои деньги! Верните их мне!

— Давай спросим мать, чьи это деньги, а? Я не сомневаюсь, кому она поверит.

Лейтон украл мои деньги. Все мои сбережения, каждый цент, который я скопила, чтобы начать новую жизнь в Америке. И если я уволюсь, когда мы доберемся до Нью-Йорка, тех жалких грошей, которые выплатит мне леди Регина, не хватит даже на то, чтобы снять на неделю комнату. И что мне теперь делать?

И я знала — и Лейтон знал, — что мне никто не поверит, даже если я решусь рассказать.

Еще вчера я могла попросить помочь Алека, но сегодня ни за что. Можно попросить Мириам поговорить с Джорджем, но он влюблен в нее, а не в меня, а я никогда не показывала Мириам этих денег, значит, она даже не сможет поклясться, что они мои.

Это было так несправедливо, что я едва не разрыдалась. Но, в конце концов, это и значит жить в услужении. Тобой командуют люди, которых общество считает выше тебя.

Лейтон пьяно пошатнулся.

На этот раз я влепила ему пощечину с такой силой, что заныла ладонь. Голова его дернулась, и я подумала, что он все-таки упадет. Но он удержался на ногах, сжав мою руку.

— Я слышал, ты умудрилась не поладить с моим новым другом, Михаилом Калашниковым. — Лейтон низко навис надо мной; Михаил определенно научил его пугать меня. — Он говорит, что ты ему нравишься, но не хочешь одарить его своим вниманием. Дура ты, отказывать богатому мужчине… или, как я слышал, бегаешь за одним, когда другой сам ищет твоего общества.

— Граф Калашников… он использует вас, — начала я, но Лейтон меня не слушал:

— В Нью-Йорке он остановится в том же отеле, что и наша семья, и я хотел бы проявить по отношению к нему истинное гостеприимство. Посмотри на это вот как, Тесс, — ты можешь получить свои монеты обратно, так или иначе. С ним или со мной?

Я вырвала руку и кинулась к двери. Мне было плевать, что я бросаю работу. Плевать, как поступит леди Регина. Ни под каким видом я не собиралась оставаться рядом с Лейтоном ни одной лишней минуты.

— И куда ты идешь? — Лейтон расхохотался и тут же закашлялся. Он выглядел таким жалким, что это было почти смешно. — На этом корабле, моя дорогая, тебе некуда деться.

Глава 15

Что же мне делать?

Я должна уйти от Лайлов, но я потеряла все свои деньги и теперь уйти не могу.

Возможно, Лейтон не имел в виду и половины того, что мне наговорил, Я здорово его разозлила, но на самом деле он слишком слаб, чтобы выполнить подобную угрозу. Остатки хорошего умерли в нем, когда он бросил Дейзи, и даже если он помнит, что такое быть порядочным, то наверняка топит это знание в вине. Нет, его бояться не приходится. Но Михаил… вот от него я себя защитить не могу. Может быть, он сказал Лейтону, что вожделеет меня, пытаясь заставить того оставить нас наедине. И если такое случится, он убьет меня просто ради забавы.

Моя единственная защита — это Алек, но теперь нужно остерегаться и его. К кому же мне обратиться? Если бы на этом корабле был хоть один человек, знающий правду и не представляющий для меня опасность…

Стоп! Такой человек есть. Тот самый человек, который знает об этом все.

Не знаю, согласится ли он меня выслушать, но попытаться стоит. Кроме того, у меня появился повод попасть в его каюту.

О моем появлении известил стюард:

— Сэр, горничная Лайлов хочет с вами увидеться. Что-то насчет пиджака, забытого вашим сыном.

— Проводите ее сюда, — ответил Говард Марлоу.

Я вошла и увидела, что мистер Марлоу, в костюме в тонкую полоску и голубом галстуке, сидит перед камином. Это больше походило на то, что он вот-вот отправится в зал заседаний совета директоров, чем на отдых на море. Такой же крупный мужчина, как и его сын, чуть менее красивый только из-за прожитых лет. Глаза у него по-прежнему ярко-зеленые, волевой подбородок. Он не растолстел и не отупел от спиртного, как многие мужчины в его возрасте. Если бы не блестящая лысая голова, его вполне можно принять за старшего брата Алека, а не за его отца.

Я решила пока ничего не говорить об основной цели своего появления, а для начала разобраться в его настроении, так что просто положила пиджак Алека на ближайший столик:

— Алек оставил это у меня вчера вечером, сэр. Я подумала, что нужно поскорее вернуть.

— Спасибо. — Ни дружелюбно, ни враждебно. Скорее, я назвала бы его настроение… осторожным. — Алек, к сожалению, не может поблагодарить вас сам. Он все еще спит,

Сразу после завтрака. Собственно, так я и думала. Должно быть, Алек еле притащился из турецких бань, измученный и ослабший, каким я видела его в прошлый раз, и теперь пытается отдохнуть. Стараясь говорить уверенно, я сказала:

— Должно быть, это самая подходящая для него возможность выспаться.

Мистер Марлоу не воспринял мои слова ни как оскорбление, ни как угрозу, чего я боялась. Судя по выражению его лица, он испытывал только облегчение.

— Мой сын сказал, что вы знаете правду.

— Я никому не расскажу. — Что бы там с Алеком ни случилось в прошлом, это я ему обещала и слово свое сдержу. — Можете на меня положиться.

— Спасибо. Это для него очень много значит, и для меня тоже.

— Мне нужно с кем-нибудь об этом поговорить, — сказала я. — Михаил… в смысле, граф Калашников… он устраивает мне неприятности, а я не знаю, кому можно доверять и что вообще правда. Вы единственный человек, к кому я могу обратиться.

Он стремительно встал, и я подумала, что позволила себе лишнего. Но вместо того, чтобы указать мне на дверь, мистер Марлоу предложил мне выйти на их личную прогулочную палубу.

— Нас могут подслушать из коридора, — пробормотал он, пока мы усаживались в плетеные кресла. — И я не хочу будить Алека, пока возможно. Он очень нуждается в отдыхе. Хотите кофе? А, вы же англичанка! Вы предпочитаете чай.

— Ничего не надо, сэр.

Мистер Марлоу вел себя так же просто, как и его сын. С учетом того, о чем я пришла поговорить, не могу сказать, что чувствовала себя рядом с ним легко, и все же он мне нравился. Это помогало.

Мистер Марлоу произнес:

— Вы должны быть очень осторожны с графом Калашниковым. Братство не нуждается в женщинах.

— Алек говорил мне, сэр. Да я уже и сама поняла, что граф — человек опасный. Он пытается подружиться с моими хозяевами, чтобы обвести их вокруг пальца.

— Он убьет вас, если сможет. — Мистер Марлоу произнес это так просто, будто говорил о погоде. Дело не в том, что он не относился к этому несерьезно, просто факты были слишком очевидны. — Вы должны оставить работу у них, если это возможно. Вам нужна рекомендация для Соединенных Штатов? Я могу написать.

Рекомендация от одного из самых состоятельных и могущественных людей в стране наверняка поможет мне найти работу в лучшем из всех возможных семейств. Я облегченно откинулась на спинку кресла:

— Я была бы вам очень благодарна, сэр. Спасибо.

Он всматривался в мое лицо. Не враждебно, но все же я отметила, что он не просто дружелюбный практичный американец, но бизнесмен, умеющий быстро оценить человека, сидящего с ним за столом переговоров.

— Вы могли бы шантажировать нас. Потребовать денег за то, что сохраните тайну Алека.

— Мне это даже в голову не приходило, сэр.

Что за мерзость! На такое способен, к примеру, Михаил.

— Вы славная девушка, Тесс. Я знаю, у моего сына не было выбора, кроме как довериться вам, но… он не смог бы найти более подходящего человека, которому можно поведать свой секрет.

Мистер Марлоу говорил о своем сыне с такой любовью! Вдруг он сможет сказать мне, что самые мои ужасные опасения насчет Алека ничем не оправданы?

— Простите, сэр, что упоминаю об этом, но… я нашла это в кармане Алека. — Я вытащила газетную вырезку и открытку с изображением Габриэль Дюмон. — Это… скажите мне, что это не то, чем кажется.

Плечи мистера Марлоу поникли, и что-то в моей душе заныло.

— Вы спрашиваете, не убийца ли мой сын. Хотел бы я знать ответ.

— Что случилось с мисс Дюмон?

Он ответил не сразу. Молча смотрел на океан, щурясь от яркого утреннего солнца. Подобное состояние я не раз замечала у Ирен. Хотя она уж точно последний человек на земле, у которого могло быть что-то общее с Говардом Марлоу. Он хотел рассказать, но боялся.

— Странно, правда? — сказал он в конце концов. — Что происходит с твоим сознанием, когда ты обнаруживаешь, что сверхъестественное существует? Ты подвергаешь сомнению абсолютно все, даже собственные воспоминания.

— Это действительно делает все вокруг очень странным, сэр.

Мистер Марлоу кивнул, вытащил из кармана пиджака сигару и покатал ее между пальцами.

— Насколько мне известно, Алек и Габриэль были просто друзьями. Мы с моим мальчиком всегда были достаточно близки, но я когда-то тоже был юным и не рассказывал своему папе о каждой девушке, которую… — Он осекся. — О каждой знакомой молодой леди. Но у меня сложилось впечатление, что Габриэль требовала от Алека больше, чем он мог дать.

Я не могла ликовать по этому поводу. Эта женщина погибла, возможно от руки Алека, и то, какие чувства он к ней испытывал, не могло повлиять на мое мнение о нем.

— Вервольф стал добрым другом актрисы. Оба они были каждую ночь заняты своими делами, но с радостью встречались днем. Оба восторгались жизнью богемы. — Судя по голосу мистера Марлоу, он этим не восторгался. — Встречались с художниками и композиторами, посещали эти странные клубы, где развешены плакаты с чудовищного вида женщинами, зелеными с головы до пят. Сам я никогда не видел в этом ничего привлекательного, но хотел, чтобы Алек получал столько удовольствия, сколько сможет. Слишком много у него в жизни отнято, пусть порадуется хотя бы этому.

Богемный Париж казался мне чарующим. Я представляла женщин в таких же сексуальных костюмах, в какой была одета Габриэль Дюмон на фотографии, хотя это нелепо; на самом деле я уверена, что это все иностранщина, зато теперь понятны длинные кудри Алека.

— Мне следовало предупредить его, сказать, чтобы он не проводил с ней столько времени, — произнес мистер Марлоу. Он вытащил небольшие серебряные щипчики и отрезал конец сигары. В воздухе повис сладкий табачный запах. — Пусть не ради него самого, но ради нее. Не сомневаюсь, что ее убили их отношения.

Во рту у меня пересохло, я вцепилась в подлокотники кресла:

— Вы хотите сказать… вы думаете, это сделал он? Алек убил Габриэль?

— Ее убил вервольф. Иногда я говорю себе, что это мог сделать любой из Братства, — к тому времени они давили не только на моего сына, но на нас обоих и не желали, чтобы у него возникали дружеские отношения с кем-либо. И, как я говорил раньше, женщины им не нужны. Они получают удовольствие, убивая их. Неужели у них нет матерей? Сестер, возлюбленных? Я этого не понимаю. Впрочем, я никогда не понимал Братство. — Он тяжело вздохнул. — В Париже у нас был подвал. Именно в нем Алек превращался каждую ночь, и я запирал его там ради его собственной безопасности, уж не говоря об остальных людях. Но в ночь гибели Габриэль замок оказался сломан. Я вернулся на рассвете и обнаружил, что дверь открыта, а Алека нет. Он очнулся чуть не на другом конце Парижа, ничего не помня о прошедшей ночи. То есть той ночью он был на свободе. И знал, где живет Габриэль. Алек вполне мог быть тем вервольфом, что ее убил.

— Но… ведь это не обязательно он.

— О, я пытался убедить себя в этом. Думаю, у меня бы получилось, если бы не одно «но»: Алек сам в этом уверен.

Это правда; зная его всего несколько дней, я уже не могла отрицать слов мистера Марлоу. Все, что сказал мне вчера днем Алек об ошибках, совершенных им в Париже; давившее на него чувство вины, тяжелое и мрачное, как саван, — все это про Габриэль. О гибели Габриэль.

Мистер Марлоу добавил:

— Алек носит с собой эту открытку как напоминание самому себе об опасности, которую он представляет для всех, кого любит.

Я посмотрела на изображение Габриэль Дюмон. Если Алек с ней дружил, возможно, она бы мне понравилась. Но она прошла по той дорожке, на которую ступила и я, — той, что ведет в сумрачный мир оборотней. А теперь она мертва.

— Мой вам совет: держитесь от всего этого как можно дальше, — сказал мистер Марлоу. — Мне тяжело лишать своего сына такого преданного друга, но ради вашей собственной безопасности уходите, пока это еще возможно. — Он чиркнул спичкой, чтобы прикурить сигару. Она вспыхнула голубым, потом оранжевым, я учуяла запах дыма. — Возьмите мою визитную карточку. Я пришлю в вашу каюту рекомендательное письмо до того, как мы придем в порт, чтобы вы смогли найти работу сразу же, как окажетесь в Нью-Йорке.

— Спасибо, сэр. Вы очень добры. — Я замялась. — Алеку с вами повезло.

— Повезло. Ах, если бы!

Выражение лица мистера Марлоу сделалось отстраненным. Его печалили болезненные воспоминания о прошлом.

Я быстро встала и извинилась. Чем скорее я уйду, тем лучше.

Но двигалась я недостаточно быстро.

Я не успела покинуть гостиную, когда открылась дверь и из своей спальни вышел Алек, завязывая пояс темного шелкового халата. Его неукротимые каштановые кудри были взъерошены после сна, а лицо измучено, как у человека, перенесшего сильную боль. Он увидел меня, глаза его широко распахнулись, появилась неуверенная улыбка.

— Тесс?

— Я уже ухожу. — Неужели только вчера вечером мы целовались так страстно, что у меня подкашивались ноги? Я взглянула на него, и сердце заколотилось быстро-быстро, но я больше не понимала, от желания или от страха. — Я не собиралась вас будить.

— Все в порядке. Я рад, что ты здесь.

Алек так счастлив! Почему он стал так уверен во мне именно тогда, когда я начала бояться его еще сильнее? Снова бодрый, он вышел к отцу на прогулочную палубу:

— Папа, вы с Тесс…

Голос его оборвался, и я сообразила, что Алек увидел на столике открытку с изображением Габриэль Дюмон. Когда он повернулся ко мне, у меня чуть сердце не разорвалось — лицо его исказилось от стыда. Я узнала, что он совершил, и это его убивает. Он стиснул кулаки, прищурился, и я не понимала, от боли это или от гнева. Знала только, что вижу волка.

— Тесс, уходите, — сказал мистер Марлоу. — Быстро.

Кого он оберегает — своего сына или меня? Что так, что этак, но я почувствовала, что волосы у меня на затылке встали дыбом, повернулась и выскочила в коридор. Дверь за мной захлопнулась. Не знаю, кто ее захлопнул, и оборачиваться я не стала.

Пробродив около часа по пароходу, не зная толком, чем заняться и куда повернуть, я вышла на шлюпочную палубу. Свежий ветер трепал мои золотистые кудри, выбившиеся из-под льняного чепца. Я стояла, опершись о поручни, и смотрела на воду далеко внизу. «Титаник» был настолько громадным, что я смотрела вниз, будто с церковной колокольни. Океан вокруг меня простирался во всех направлениях до самого горизонта. Даже на таком огромном корабле я была всего лишь крохотной точкой в бесконечности и совершенно одинокой.

Я оглянулась, думая о Михаиле, но его тут не было. Да ему не хватит смелости убивать меня на палубе, куда в любой момент может выйти Джон Джекоб Астор, богатейший человек в мире.

Но он все равно появится. Ему необходимо разобраться с Лайлами. И Алек… не знаю, что может произойти с нами дальше, но одно я знаю точно: мы с ним еще встретимся.

Я искала кого-нибудь, кто спасет меня, с той минуты, как взошла на корабль и в первый раз ощутила спиной взгляд охотника. До того мне казалось, что я такая сильная и умная со своим фетровым кошельком в кармане, а теперь я чувствую, что вообще ничего не понимаю в этом мире, ничего не знаю о его истинных ужасах, кроме одного, но это одно стало намного более правдивым, чем раньше: никто никогда меня не спасет, если я не буду изо всех сил сражаться за собственную жизнь.

А чтобы сделать это, нужно решить, кому можно доверять. Решить, во что верить. Я посмотрела на восток, прищурившись на утреннее солнце.

Всё по очереди: нужно вернуться в каюту Лайлов в последний раз.

Вероятно, меня уже уволили за то, что я просто ушла, не получив на это разрешения. Но мне нужно знать точно, на каких условиях я увольняюсь. Если у меня не будет ни единого пенни, чтобы начать новую жизнь в Нью-Йорке, придется придумывать другой план. Может быть, попросить Мириам разрешить мне пожить у нее день-другой; с рекомендацией мистера Марлоу я быстро найду работу.

Они же не заставят меня платить за каюту, нет? У меня в жизни не будет таких денег, чтобы заплатить за билет на этот корабль даже в третьем классе. Но тогда Лайлам придется трясти своим грязным бельем перед чиновниками из «Уайт стар», так что, думаю, не заставят. Будем надеяться, что нет.

Леди Регина, разумеется, потребует назад униформу. Нужно починить разорванный Лейтоном карман, а то она вычтет с меня за ущерб. И пусть подавится этим дурацким чепцом.

Несмотря на всю свою решимость, я с трудом подавила страх, входя в каюту Лайлов. Но ожидаемого взрыва брани от леди Регины не последовало. Единственным человеком в гостиной была Хорн, рявкнувшая на меня:

— Что-то ты слишком долго! Мисс Ирен ждет. — Но она говорит это каждый день, если я не появляюсь на заре.

Я, моргая, уставилась на нее. Я просто убежала с работы, а в наказание… ничего?

Я вошла в комнату мисс Ирен. Она сидела в точности на том же месте, где я ее оставила, щеки ее все еще пылали, она тяжело дышала. И хотя она сидела, уставившись в пол, все-таки меня узнала:

— Я сказала маме, что послала тебя с поручением, только не стала объяснять с каким. Если она спросит, придумай что-нибудь.

— Спасибо, мисс.

Меня охватило не столько облегчение, сколько смятение. Придется работать в надежде получить хоть немного денег, но я по-прежнему остаюсь в самом центре всей этой неразберихи и слишком близко к Михаилу. Самый большой в мире океанский лайнер внезапно показался мне чересчур тесным.

Чтобы не думать о собственных страхах, я внимательно посмотрела на Ирен и отметила, что она выглядит слишком подавленной. Она всегда была худенькой, но за последний месяц мне пришлось ушить ее платья в талии на два дюйма, а корсет приходилось затягивать изо всех сил, иначе он на ней просто болтался. Чтобы она так накричала на леди Регину, должно было случиться что-то чрезвычайное.

Но хотя мы с мисс Ирен прекрасно ладили, прислуга-горничная вроде меня не смеет задавать хозяйке прямые вопросы.

Я сделала попытку:

— Вы уверены, что хорошо себя чувствуете, мисс?

— Настолько хорошо, насколько это возможно. — Она вздохнула. — Ну, давай, Тесс. Сделай из меня красавицу. Наряди, как куклу, чтобы мама могла выставить меня напоказ.

И мне в голову пришла идея. Настолько безумная и при этом настолько очевидная, что я аж вздрогнула. Она поломает все планы Михаила, но он узнает об этом слишком поздно, а я получу хоть какую-то власть во всей этой чудовищной неразберихе.

И кроме того… если я это сделаю, то помогу Алеку. Дам ему шанс наконец-то взять верх в борьбе против Братства.

Стоит ли ради помощи Алеку совершать преступление? Стоит ли рисковать своей свободой, а возможно, даже жизнью?

Моя практическая натура говорит «нет». Но впервые в жизни я наплевала на практичную сторону своего характера. То, что я чувствовала к Алеку… глубина его отчаяния… все это было для меня важнее, чем логика, осторожность или собственная безопасность. Может, мне следовало предположить, что я сошла с ума, но в глубине души я знала: Алек сделал меня отважнее. Сильнее. Человеком, способным совершить все что угодно.

Человеком, который это совершит.

Я медленно произнесла:

— Принести вам что-нибудь красивое из той большой шкатулки, мисс Ирен?

— Чудесно. — Ирен, даже не глянув в мою сторону, бросила мне ключ.

Так что я отперла шкатулку и выбрала красивую нитку жемчуга.

И украла. Клинок Инициации.

Глава 16

В последний час перед вечером меня неожиданно освободили от моих обязанностей. Мрачное утреннее настроение Ирен, вероятно, было признаком надвигающейся болезни, и к вечеру она легла в постель.

— Вы уверены, что не хотите переодеться к обеду, мисс? — Я погладила ее по ноге, чтобы хоть немного успокоить. Господь свидетель, ее мать этого не сделает.

— Не хочу. — Она уткнулась лицом в подушку, голос звучал приглушенно. — Увидимся утром.

По правилам мне полагалось перед уходом отметиться у Хорн, но она обязательно скажет, чтобы я дождалась леди Регину. А леди Регина потребует, чтобы Ирен оделась и пошла на обед. Но если я уже уйду, ее милость ничего потребовать не сможет, так что я сберегу нервы и свои, и Ирен.

Я точно знала, о чем нужно позаботиться прежде всего. В этом я поклялась себе сразу, как украла Клинок Инициации, но не думала, что мне так скоро выпадет возможность. Но куда идти?

Повернувшись к иллюминатору, я увидела мягкий розовый свет — последний час перед закатом, последний час свободы. Я знаю свое предназначение.

Я вышла на палубу первого класса. В форме горничной я оставалась невидимкой среди блестящей толпы знати. Ни один из них не узнал во мне элегантную девушку вчерашнего дня; те, кто бормотал в мою сторону восхищенные комплименты, теперь смотрели сквозь меня. Я передвигалась между ними, как тень в солнечном свете. Тяжесть кинжала в кармане придавала сил, я почти хотела, чтобы Михаил бросил мне вызов. Но он не появлялся. Полагаю, присосался к Лейтону как пиявка. Хотелось бы мне оказаться рядом с ними в Нью-Йорке, когда они откроют шкатулку и обнаружат, что кинжал пропал, — просто увидеть, как самодовольная ухмылка исчезнет с лица Михаила.

Потом я подумала о том, что последует дальше, — убийственная ярость. Вот пусть Лейтон с этим и разбирается.

Продвигаясь в сторону носа, где ярче всего светит солнце, я увидела у поручней высокий худощавый силуэт с растрепанными на ветру волосами. Алек! Черный как ночь костюм превращал его в своего рода тень. Он упивался солнечным светом, в полной мере проживая последний час в облике человека. Собственно, я так и предполагала.

Я медленно приблизилась. Возле нас никого не было, но, хотя я шла молча, а звук моих шагов наверняка заглушался ветром, Алек меня услышал. Может быть, меня услышал волк.

— Тесс, — произнес Алек, не оборачиваясь.

— Алек.

Я хотела прикоснуться к его плечу, к спине, но эти последние несколько дюймов, разделявшие нас, внезапно превратились в огромное расстояние, которое я не могла преодолеть.

— Ты спрашивала моего отца, не убийца ли я.

— Он сказал, что не знает этого.

Алек поник головой:

— Нет.

Детский смех заставил нас обоих оглянуться. Женщина в тонком кружевном белом платье вела к поручням трех своих маленьких дочерей, тоже в кружевах и лентах, как и их мать. Я спросила:

— Где мы можем поговорить?

— Иди за мной.

Алек повел меня на корму, в комнату с белыми, искусно декорированными стенами и толстыми коврами на полу; взглянув на полки, заставленные книгами в кожаных переплетах, я поняла, что это корабельная библиотека. Белые греческие колонны придавали комнате потусторонний вид. Элегантные, наполовину задернутые шторы превращали свет позднего дня в насыщенное золото. В этот час, когда начинались вечерние развлечения, в библиотеке не было никого, кроме нас. Мы с Алеком снова остались наедине.

— Габриэль была моим единственным верным другом в Париже, — начал Алек, — Иногда она казалась мне сестрой, которой у меня никогда не было. Необузданной, такой, что осмелилась пойти на сцену, завести дурную компанию, делать такие вещи, которые шокировали моего отца, и все-таки оставаться доброй в душе. — Уголки его губ тронула печальная улыбка, словно он думал о маленькой девочке с хвостиками, а не об искушенной актрисе. — Я привык думать, что если бы и мог рассказать правду о себе кому-нибудь, кроме отца, то только ей. Лучше бы я это сделал. Если бы я все честно рассказал Габриэль, она бы меня боялась. И смогла бы уберечься. Она осталась бы жива.

— Вот почему вы вернулись из Америки в такой спешке. Вы боялись, что вас свяжут с убийством Габриэль.

— Если бы меня отправили на гильотину, я бы сказал, что заслужил это. А иногда думаю, что проще было бы умереть, чем влачить такое существование дальше, зная, что, скорее всего, убил ее. Но скандал, горе — все это уничтожит отца, а он ни в чем не виноват. Я продолжаю находить новые способы погубить как его жизнь, так и свою. Поэтому все, что я мог, — это бежать из Парижа, отложив на время поиски информации, которую можно использовать против Братства. И все, что я могу теперь, — это убраться как можно дальше от человечества.

Я подалась вперед и заговорила, очень тщательно подбирая слова, — было важно задать ему вопрос единственно верным образом:

— А вы помните, как убивали ее?

Алек помотал головой:

— Волк затуманивает мое сознание. Потом я почти ничего никогда не помню.

— Братство могло…

— О Тесс, не думаешь же ты, что я не задавался этим вопросом? Да, это возможно. Но тогда почему они мне об этом не рассказали, чтобы продемонстрировать свою власть? Именно так они и должны были поступить — начать мною понукать. И точно так же вероятно, что это сделал я, и… я никогда не узнаю.

— Я знаю. Вы ее не убивали.

Алек недоверчиво уставился на меня и тяжело рухнул в ближайшее кресло, словно мое откровение лишило его последних сил. Я опустилась рядом с ним на колени и взяла его за руку:

— Это сделало Братство. Они поступили с ней так, как пытались поступить со мной, — использовали ее, чтобы заставить вас бояться и чувствовать свою вину. Поэтому и не сказали вам — чтобы заставить вас сомневаться в себе! Михаил думает, что если вы совершите убийство, то кинетесь к ним, желая остаться на свободе, и пройдете посвящение, чтобы больше никогда не оказаться в подобном положении. Поэтому они убили Габриэль и заставили вас думать, что это сделали вы. Когда это не сработало, они попытались повторить то же самое со мной и заставить вас убить меня на месте.

Я его не убедила.

— Да, я понимаю ход твоих мыслей. Но факт остается фактом — в ту ночь я вырвался на свободу. Я мог ее убить. Знал, где она живет. А став волком, я ничем не отличаюсь от них.

— Отличаетесь! Я все время думаю о той первой ночи, когда Михаил запер меня с вами. — В памяти всплыли пар и жара, я снова увидела рыжего волка, причем намного отчетливее, чем раньше. — Я прокручиваю это в голове снова и снова и поэтому убеждена: если бы вы захотели, могли бы убить меня сразу. Но вы этого не сделали. Когда я заперлась в кабинке, за дверью, которая никак не могла вас остановить, вы охраняли меня снаружи. Когда Михаил тоже превратился в волка и попытался напасть на меня… Алек, вы сражались на моей стороне. Я теперь очень хорошо это понимаю. Не как за свою добычу — вы сражались, чтобы защитить меня. Той ночью вы меня спасли. И будь вы рядом с Габриэль в ночь, когда она погибла, вы бы и ее спасли, я знаю это сердцем.

— Ты не можешь быть уверена. — Алек покачал головой, но в его глазах зажглась мучительная надежда.

— Могу и уверена. Может, вы и не помните себя, став волком, но волк помнит, что он человек. Вы намного больше, чем просто зверь. — Я стиснула его руки, прижала их к сердцу, поцеловала костяшки пальцев и спрятала у себя под подбородком. — Вас нельзя лишить человеческой природы. Этого не может ни Братство, ни проклятие полной луны. Ваше сердце сильнее. Верьте в это, потому что я верю.

Он взял мое лицо в ладони и поцеловал меня. Вчера вечером поцелуй был страстным, сегодняшний оказался другим — более настойчивым, но при этом таким сладким! Алек приоткрыл мои губы, а я запрокинула голову и обняла его за шею.

Алек потянул меня к себе в кресло, я села к нему на колени. Его объятие было таким теплым! Я даже через пиджак ощущала силу его мышц, чуяла близость волка, но больше его не боялась. Волк — часть этого мужчины, и я принимаю их обоих. Я хочу их обоих.

Алек прошептал мне в щеку:

— Я опасен для тебя. Если не волк, то… до тех пор, пока Братство меня преследует…

— Михаил охотился на меня до того, как мы с тобой встретились, помнишь? Поэтому мы и встретились. — Я погладила его по щеке. — Кроме того, рано или поздно я все равно оказалась бы в гуще событий.

И вытащила из кармана Клинок Инициации.

Глаза Алека широко распахнулись, но потрясение тут же сменилось гордостью.

— Тесс, ты… ты…

— Отважная?

— Я хотел сказать — бесстрашная. Но да — ты отважная, и храбрая, и просто чудесная. — Он поцеловал меня, на этот раз еще крепче.

Тяжелый клинок оттягивал мне руку; тело казалось горячим, каждый сустав, каждая косточка мгновенно ослабевала, но я продолжала сжимать кинжал. Драгоценные камни врезались в кожу, от соприкосновения с ладонью металл нагревался.

Когда мы снова смогли соображать, я положила голову на грудь Алеку, и мы вместе начали рассматривать Клинок.

— Он кажется мне средневековым, — произнес Алек. — Ему, может, уже тысяча лет. Как же далеко назад, в глубь веков, простирается власть Братства?

— Вряд ли это теперь имеет значение, правда? Потому что твое будущее им больше не принадлежит. — Ну как же это не пришло ему в голову раньше? — Алек, именно таким Клинком они пользуются для посвящения, так? А это значит, что ты можешь все сделать сам. Можешь перестать превращаться каждую ночь, если не хочешь, и при этом не будешь иметь ничего общего с Братством!

Ожидаемого ликования не последовало. Алек с мрачным лицом вел пальцем по рукоятке кинжала и по моим пальцам, сжимавшим его.

— Все не так просто, Тесс. Инициация требует большего, чем простой порез Клинком. Насколько я понимаю, они привлекают старинную магию — старинную магию, которой я не знаю.

Я сокрушенно привалилась к нему:

— Так он тебе вообще не поможет?

— Что? Нет! Он мне очень, очень поможет. Больше, чем что-либо с тех пор, как началось это безумие. — Алек согнутым пальцем приподнял мой подбородок. — Я не разбираюсь в магии, но, помимо Братства, существуют другие, и они разбираются. Существуют мятежные волки, бывшие члены Братства, и те, кто отказался к нему присоединяться. Я даже слышал разговоры о женщинах-оборотнях, скрывающихся от них в секретных стаях. Если я найду вне Братства хотя бы одного вервольфа, который знает, как пользоваться Клинком Инициации, то стану свободным. И смогу освободить других. — Наконец-то он улыбнулся. — Этот клинок означает все на свете. Этот клинок означает надежду!

Мы снова поцеловались, но практическая сторона моей натуры уже начинала меня подстегивать. Алеку достались грандиозные трагедии и стремления; зато я знаю, как строить планы и устанавливать цели.

— Остаток плавания мы должны быть особенно осторожными, — сказала я. — Нельзя, чтобы Михаил догадался о Клинке, пока «Титаник» не войдет в порт. Осталось всего два дня, но, Бог свидетель, первые четыре дня уже оказались достаточно насыщены событиями.

Алек обдумал это:

— А он не начнет искать Клинок раньше?

— Лейтон говорил что-то насчет сделки, которую они будут заключать на берегу. Похоже, время у нас пока есть. — Я взяла Алека за руку, решительно вложила в нее кинжал и сомкнула на рукоятке его пальцы. — Хранить его будешь ты. Ведь у вас в каюте тоже есть сейф, так?

Он кивнул, но явно собрался со мной спорить. Я приложила палец к его губам, отметая возражения:

— С сейфом ваша каюта намного надежнее, чем моя. Кроме того, мы уже знаем, что Михаил не убьет ни тебя, ни твоего отца, — они рвутся к деньгам и влиянию «Стали Марлоу», правильно? Поэтому ты нужен им живым.

— Да. Но тебя Михаил убьет запросто! И меня вовсе не радует опасность, которой ты подвергаешься из-за кинжала.

— Значит, нас уже двое, но что еще мы можем сделать? До сих пор я умудрялась оставаться на людях или в безопасных местах, а Михаил временно отступил. И пока он думает, что может выманить кинжал у Лейтона, на нем он и сосредоточится.

— Может быть. Но иногда, когда он делает шаг назад, — это всего лишь знак, что он тянет время. Меняет стратегию. — Алек запустил пальцы в золотистые кудряшки у меня на шее. Так я что, целовалась с ним в этом дурацком льняном чепце? Не совсем тот романтический облик, на который я рассчитывала. Но сияние глаз Алека подсказывало мне, что он считает меня первой красавицей, хоть в чепце, хоть без него. — Слушай, ты права. Мы должны скрывать это от Михаила, пока возможно, но, если он нападет на тебя, Тесс, если начнет угрожать, а ты не сможешь добраться до меня или моего отца, обязательно скажи ему, что спрятала Клинок!

— Чтобы он разозлился еще сильнее?

— Он разозлится, но, если поверит, что ты единственная, кто знает, где Клинок находится, он тебя не убьет. И это даст мне время спасти тебя. — Алек взял мое лицо в свои ладони. — Я обещаю тебе, Тесс, что бы ни случилось, если ты окажешься в опасности, я приду на помощь.

— Я уже говорила тебе, — прошептала я. — Я в тебя верю.

Поцелуй, казалось, длился вечно, и я не хотела его прерывать.

Но закат приближался.

Я проводила Алека вниз, в его укрытие, но сегодня это были не турецкие бани.

— Выяснилось, что сегодня ночью они останутся открытыми по просьбе одного из особо выдающихся пассажиров, — объяснил он, когда мы вышли из лифта на палубу D, и провел большим пальцем по костяшкам моей руки. Его мизинец чертил что-то на моей ладони. Мне никогда в голову не приходило, насколько опьяняют ощущения, если просто держаться за руки. — Не знаю точно, кого именно, но ставлю на Бенджамина Гуггенхейма.

Мы добрались до места назначения — зала для игры в сквош, и я увидела уже стоявшего там Говарда Марлоу. Я думала, что Алек отпустит мою руку, но он этого не сделал, а обернулся ко мне и начал объяснять (будто это я имела право получить объяснения, а не его отец):

— Здесь не так надежно, как в турецких банях, а Михаил однажды зашел даже туда. Кто знает, что он попытается сделать тут? Поэтому отец будет меня охранять.

— Добрый вечер, — произнес мистер Марлоу так вежливо, будто приветствовал леди Регину. Может быть, даже еще вежливее, если вдуматься. — Алек, я понимаю, что у тебя были более приятные занятия, но время поджимает.

— Знаю. Я иду. — Алек посмотрел на меня так, что я растаяла, а ведь мы теперь были не одни. К моему изумлению, он поцеловал меня прямо на глазах у отца — всего лишь слегка прикоснулся к губам, но я и этого не ожидала. — Спокойной ночи, Тесс.

— Спокойной ночи. — До чего нелепо говорить такое человеку, которому предстоит провести ночь в мучениях. Я добавила: — Помни, о чем я тебе говорила. О том, кто ты такой на самом деле.

О звере, сохраняющем в себе человеческую доброту. Лицо Алека осветилось улыбкой.

— Я помню.

Он вошел в зал для игры в сквош, и мы с мистером Марлоу остались одни.

Мистер Марлоу не сразу заговорил со мной. По темным кругам под его глазами я поняла, что он измучен сверх всякой меры. Тревога о сыне брала свое.

— Вы останетесь здесь на всю ночь, сэр?

— Так надежнее, — ответил мистер Марлоу. — Мне пришлось просить этот ключ у офицера очень высокого ранга, так что вряд ли даже Михаил может сюда войти, но нельзя ничего оставлять на волю случая.

— Если это вам поможет, сэр, я могу побыть тут первые несколько часов. Вы вздремнете, а я посторожу.

— Михаил представляет для вас слишком большую опасность. А мне он не угрожает. — Да, мысль верная, и я кивнула. Взгляд мистера Марлоу сделался еще пронзительнее. — Я много и тяжело трудился, чтобы создать бизнес и занять свое место в обществе. Построить хорошую жизнь. Я хотел хорошей жизни своему сыну. Самой лучшей.

Понятно. Жизни, в которую не вписывается девушка-служанка. Во мне вспыхнул гнев, хотя я понимала — он говорит то, что сказал бы любой богатый человек. Только годы службы у Лайлов помогли мне сохранить молчание.

И не напрасно, потому что дальше мистер Марлоу произнес:

— Никогда, даже в самых безумных мечтах, я не надеялся, что мой сын встретит женщину, которая примет то, чем он стал.

— Мистер Марлоу. Сэр. Я… я не знаю, что сказать.

— Ничего и не надо говорить. Я просто подумал, что вы должны это знать. Вам двоим хватает препятствий, и я не стану одним из них.

Я едва не расплакалась, быстро присела в реверансе и поспешила обратно в третий класс. В дверях палубы F, ведущих в третий класс, я натолкнулась на второго человека, имевшего ключ к двери между классами, Неда, одетого в форму лакея. Он явно направлялся обратно к Лайлам.

— Счастливая. Уложила бедняжку мисс Ирен в постель и наслаждаешься морским отдыхом!

— Не вредничай. Может, тебе тоже повезет и Лейтона завтра скрутит морская болезнь.

Нед фыркнул:

— Он этого заслуживает. Но похоже, он будет занят другим — опять станет болтаться по кораблю со своим новым русским дружком. Отвратительным, если тебя интересует мое мнение. Настоящий хам.

— Мне тоже не нравится этот… этот русский. Будь осторожен, Нед.

— Осторожен? — Веснушчатое лицо Неда приняло озадаченное выражение. — В каком смысле осторожен? Я собирался пойти посмотреть, как там мисс Ирен, — ты имеешь в виду, чтобы я не простудился?

— Не важно. Увидимся утром.

Свой свободный вечер я провела за ужином, наверстывая все несведенное раньше, а спать легла так рано, что даже старые норвежские леди посмотрели на меня с жалостью. Да мне плевать. Наконец-то я почувствовала себя на этом пароходе в безопасности и могла как следует выспаться. Кроме того, я всю ночь смогу видеть Алека во сне.

Мне удалось поспать пару часов, а потом меня разбудили приглушенные голоса за дверью, мужской и женский. И хотя слов я не различала, по интонациям хорошо слышала, что эти двое очень-очень счастливы. Когда дверь отворилась, я увидела Мириам с мечтательной улыбкой на губах; она теребила в пальцах прядь черных волос.

Это означало, что мужской голос по ту сторону двери мог принадлежать только Джорджу.

— Так-так. — Я приподнялась на локте, опершись на подушку. — А ведь уже глухая ночь. Надеюсь, ты вернулась в своем нижнем белье?

— Джордж очень порядочный и респектабельный человек.

— Ты не ответила «да».

Мириам показала мне язык, и мы чуть не расхохотались в голос. Внизу одна старушка что-то счастливо пробормотала другой. Возможно, они вспоминали, как были юными и влюбленными.

— Хорошо провела вечер? — Я снова легла, а Мириам начала переодеваться в ночную рубашку.

— Чудесно. Он рассказывал мне о своих путешествиях, и о том, чего ждать от Нью-Йорка, и… — о, да обо всем! — Она забралась в свою койку и шлепнулась на нее, как маленькая девочка, любящая прыгать в кровати. Мириам от счастья становилась еще красивее, в темноте каюты она словно светилась. — Тесс, сегодня он пообещал мне, что в следующий раз наймется на работу на корабль, плывущий вдоль Восточного побережья Соединенных Штатов. Значит, мы с ним скоро снова сможем увидеться и будем видеться часто.

— Мириам, но это же замечательно! У вас возникли такие серьезные отношения, и так быстро.

— Морская романтика действует. — Она заложила руки под голову. — Ты и сама знаешь.

Я вспомнила, как мы с Алеком сегодня целовались:

— Знаю.

У Джорджа и Мириам есть будущее. А у меня с Алеком? До сегодняшнего дня я считала, что оно невозможно, и по стольким причинам, что и не сосчитать. Но эти причины отскакивают одна за другой, как деревья под топором дровосека. Теперь, когда у Алека есть Клинок Инициации, Братство может утратить над ним всю свою власть. Если Алек найдет кого-нибудь, сведущего в магии посвящения, ему не придется страдать каждую ночь. Его жизнь станет почти нормальной, за исключением одного раза в двадцать восемь дней. А его отец — богатый могущественный человек, который мог встать между нами, — по сути, благословил нас сегодня.

Или я сама себя обманываю? Я знаю, что Алек любит меня так же, как я его, но что будет значить наша любовь, когда мы снова окажемся на суше? Я слышала, что социальные условности в Америке не такие уж и строгие, но на земле нет места, где миллионеры женятся на девушках из прислуги. Так просто не делается. И конечно же, Братство не отпустит его так легко.

Я хочу быть с Алеком, но нельзя позволять себе верить в невозможное.

Я зажмурилась, стараясь прогнать прочь мысли о будущем, мечты о том, чего никогда не смогу иметь.

И тут услышала крики.

Глава 17

Я резко села, а Мириам воскликнула:

— Что происходит?

Крики в коридоре усилились, что-то тяжело ударилось о стенку. Потом послышался еще один звук, низкий, негромкий…

Рычание.

— О боже! — Я спрыгнула с койки и помчалась к двери.

Мириам встревоженно просила меня остановиться, но я распахнула дверь и выглянула в коридор. С полудюжины человек в ночных одеяниях распростерлись на полу и прижимались к стенам, все они пронзительно вопили и пытались убраться подальше от волка. Даже не успев разглядеть рыжую шерсть, я уже знала, что это Алек.

А вот и он — громадный, как я и помнила, и такой же дикий. Я в первый раз увидела его волчью сущность при ярком освещении, и меня потрясло то, какой он жуткий и при этом красивый. Белоснежные клыки размером с лезвие ножа, шерсть, что топорщится на загривке, с каштановым отливом. Четыре лапы, упирающиеся в пол, большие, как столовые тарелки, заканчиваются кривыми когтями.

Рыжий волк почти обезумел, он изгибался и крутился в коридоре, лязгая мощными челюстями. Но я видела то, чего не мог увидеть никто другой, — Алек боролся со своими звериными инстинктами, стараясь никому не причинить вреда. Он, разрываемый между невыносимым волчьим голодом и человеческим желанием не причинить вреда, кусал самого себя, во все стороны разлетались капли крови и клочки шерсти.

— Оставьте его! — закричала я, но никто не обратил на меня внимания, а может, никто просто не понимал по-английски.

Я выскочила в коридор. Мириам схватила меня за руку, пытаясь удержать, но я вырвалась и кинулась к Алеку.

Если он меня увидит, то скорее вспомнит себя. Может быть, я сумею заманить его туда, где не будет пассажиров и он никому не будет угрожать. Туда, где не будет искушения. Попытаться в любом случае стоит.

Но к нему успели подбежать раньше — Джордж, а с ним трое стюардов.

— Нет, не надо! — Я выставила вперед руку в беспомощной попытке остановить их.

Джордж то ли не услышал, то ли не слушал. Да и с какой стати? Он хороший морской офицер, пытающийся защитить людей на борту от опасности, которой вовсе не ожидал. Джордж бросился на рыжего волка, стараясь повалить его.

Рыжий волк не укусил Джорджа, но ударил его когтистой лапой, разодрав форму. Джордж закричал от боли.

О господи, теперь он что, тоже станет оборотнем? Нет, для этого нужно укусить. Но рваные раны от когтей сами по себе ужасны, а если рыжий волк учует кровь…

— Джордж! — Теперь в коридор выскочила и Мириам, стремившаяся защитить то ли меня, то ли Джорджа.

Я попыталась затолкать ее обратно в каюту — столпотворение здесь ни к чему, но все происходило слишком быстро.

Теперь на рыжего волка наступают стюарды, толкают его стульями и какой-то деревяшкой — то ли веслом, то ли чем, я не вижу, не могу сказать. Волк огрызается и приседает на задние лапы, готовый прыгнуть в любой миг. Напряжен каждый мускул. Самые отчаянные рискнули убежать, но остальные словно парализованы страхом.

Что произойдет, если его поймают? Что, если запрут в клетку, а на заре он превратится в Алека? Его тайну узнают, и я даже представить не могу весь этот ужас. И вдруг я понимаю, что сейчас случится непоправимое, — один из стюардов кидается вперед, сжимая в руках орудие, видимо вытащенное из пожарного ящика: большой красный топор.

— Нет! — Я откинула руку Мириам, ринулась вперед, перепрыгнула через одного из перепуганных пассажиров, лежащих на полу, и оказалась между рыжим волком и красным топором. Раскинув руки, я закричала: — Не трогайте его! Оставьте его в покое!

— Сумасшедшая девчонка! Уйди с дороги! — Стюард оттолкнул меня топорищем в бок.

Из меня вышибло дух, я рухнула на четвереньки.

Рыжий волк свирепо зарычал, и я поняла почему. Он решил, что стюард на меня напал. Алек помнил себя настолько, чтобы защищать меня даже в этом обличье.

Я пронзительно завизжала, предупреждая, но опоздала: рыжий волк перепрыгнул через меня и повалил стюарда на пол. Бесполезный топор стукнулся о пол.

— Пропустите меня! — прокричал мужской голос.

Я повернула голову и увидела бегущего к нам Говарда Марлоу в перекошенном пиджаке. Его лысая голова блестела от пота. В руке он держал что-то небольшое, серебристое, а когда подбежал ближе, я увидела, что это шприц.

Рядом со мной отчаянно закричал стюард — рыжий волк вонзил клыки в его горло. Хлынула кровь, такая горячая, что дымилась, крики стюарда перешли в гротескный клокочущий звук. Но еще страшнее стало, когда он вообще замолчал.

— Нет! — Теперь я обращалась к Алеку — к Алеку, который мог меня услышать. Я пыталась говорить ровным голосом, хотя так сильно дрожала, что не могла подняться на ноги. — Хватит, хватит. Все в порядке. Никто не должен пострадать.

Рыжий волк поднял голову от своей жертвы и уставился на меня. Из его пасти капала кровь, а взгляд золотисто-зеленых глаз был звериным — жестким, отражавшим свет, как зеркало.

Если бы можно было назвать его по имени, это бы помогло, но я не могла. Если есть хоть один шанс сохранить тайну Алека, я обязана его использовать.

Все еще на коленях, я подползла к нему ближе. Теперь рыжий волк находился всего в нескольких дюймах от меня. Он стоял неподвижно, его массивное тело сотрясалось от едва сдерживаемой энергии и голода. Я чувствовала на шее жаркое дыхание волка.

За моей спиной мистер Марлоу подкрадывался все ближе. Я не отводила взгляда от волка, желая, чтобы он смотрел только на меня.

— Помни, — прошептала я. — Помни.

На какой-то краткий миг волчьи глаза стали человеческими, на меня снова смотрел Алек…

Мистер Марлоу резко опустил шприц, всадив иглу в волчью плоть. Волк завыл ужасным, жутким воем, ударился о стену и рухнул. Я привалилась к ноге мистера Марлоу, ослабев от облегчения.

— Транквилизатор, — объяснил мистер Марлоу. Он тяжело дышал. — Это его вырубило, он будет спать и после рассвета. Я держу его под рукой на крайний случай.

— Что все это значит? — требовательно спросил Джордж, уже овладевший собой. Хотя, двигая раненой рукой, он морщился, все же сумел поправить на себе форму и снова выглядел как офицер, несущий службу на корабле.

Мистер Марлоу попытался улыбнуться, но это не помогло.

— Все уже под контролем, лейтенант. Займитесь раненым, а зверя оставьте мне.

— Так это ваш пес? — Джордж показал на спящего волка. — Вы притащили опасное животное на корабль и даже не держите его в вольере? Это против правил, сэр.

— Я приношу самые искренние извинения, — сказал мистер Марлоу. — Разумеется, я возмещу любой ущерб… — Он замолчал, увидев стюардов, окруживших своего пострадавшего товарища.

Они не делали ничего, чтобы помочь ему, — дураки, что ли? Его немедленно нужно доставить к врачу! Боже милостивый, Алек его укусил, а это значит, что сейчас он станет оборотнем, если только…

Один из стюардов снял свой китель и накрыл им лицо пострадавшего. Он мертв.

Алек сам предпочел бы умереть, чем сотворить такое с другим человеком, но теперь уже поздно. Этот человек погиб, потому что Алек пытался защитить меня.

Этого возместить нельзя. Он стал убийцей, как боялся всегда.

Мистер Марлоу пытался подобрать нужные слова:

— Я… я понимаю, что отвечаю за этого пса. Беру всю вину на себя. Разумеется, я выплачу любой штраф или гражданский иск…

— Вы что, пытаетесь подкупить меня, сэр? — Джордж выпрямился во весь рост. — Пусть я всего лишь седьмой лейтенант на этом корабле, но, надеюсь, человек я честный.

— Ни в коем случае! Я только хотел все исправить.

— Это уже невозможно исправить, сэр, — отрезал Джордж. — И поэтому сейчас мы вышвырнем вашего свирепого пса за борт.

— Нет! — закричала я. Джордж посмотрел на меня, озадаченный моей реакцией. Чуть дальше по коридору в таком же замешательстве стояла Мириам. — Вы не можете. Вы… вы просто не можете!

Мистер Марлоу предложил:

— Почему бы нам не пойти с этим к капитану? — Он тоже выпрямился, поправил пиджак и теперь больше походил на того, кем являлся, — богатого влиятельного человека. — Это мой пес, и я хочу его сохранить.

Вероятно, Джордж его узнал, но от своего не отступил:

— Боже праведный, неужели вас больше беспокоит то, что произойдет с вашей собакой, чем то, что сегодня ночью тут погиб человек?

Если они выкинут «пса» за борт, сегодня ночью погибнут два человека. Ужас убийства, свидетелем которого я оказалась, не отменяет необходимости спасти Алека.

— Мне искренне жаль. — Голос мистера Марлоу дрогнул, и сердце мое заныло — я почувствовала, как ему мучительно тяжело. Он хороший человек, из числа тех, кто ни за что не стал бы в данном случае спорить с Джорджем, если бы на весах не лежала жизнь его сына. — Но… я вынужден настаивать на беседе с вышестоящим лицом, прежде чем вы сделаете что-нибудь опрометчивое.

— Опрометчивое! — Казалось, что Джордж пришел в бешенство. Скорее всего, так оно и было. — Я не собираюсь будить капитана Смита — он прикажет выбросить за борт всех нас. Но на этом корабле есть и другие представители власти. Вот пусть они и решают, как поступить с вашим животным.

Я снова посмотрела на рыжего волка, лежавшего на полу в наркотическом забытьи. Он может стать утопленником до того, как очнется.

Глава 18

Они связали рыжего волка, словно тот был кабаном на заклании, и швырнули в деревянный ящик.

— Вы не посмеете тронуть его, — заявил мистер Марлоу. — Нет, если хотите, чтобы утром у вас еще была работа на этом лайнере.

Джордж не уступал ему характером:

— Я следую правилам на этом корабле, в отличие от некоторых. Когда мы услышим, что прикажет нам сделать мистер Эндрюс, тогда и сделаем. Если он захочет вернуть вам вашего чертова пса, это его право. Но если он поведет себя разумно и велит утопить его прежде, чем пес натворит тут еще дел, так оно и будет, и никакие ваши деньги и влияние этого не изменят.

Я вздрогнула, когда стюард грубо схватил ящик и потащил его… не знаю куда. Как ни рвалась я побежать за ним, чтобы защитить Алека, я понимала, что это невозможно. Дрожа от холода и последствий шока, я вскинула руку в бесполезном протесте, но они уже протащили ящик в дверь, и та за ними захлопнулась.

Мистер Марлоу снял пиджак и накинул его мне на плечи. Только тут я сообразила, что стою в ночной рубашке, с распущенными по плечам волосами.

— Вы сделали все, что могли, — пробормотал он.

Я повернулась к нему и увидела набухший багровый синяк вокруг глаза.

— Михаил? — прошептала я.

Он кивнул.

Михаил одолел мистера Марлоу у дверей в зал для игры в сквош и освободил Алека в надежде, что тот кого-нибудь убьет. Алек предупреждал меня, что молчание Михаила означает, что тот придумывает новый план, но такого оборота событий я даже не предполагала.

— Ну так идемте, — скованно произнес Джордж. Он терпел боль от своих ран, не поморщившись, даже когда открывал раненой рукой дверь. Я пошла вслед за мистером Марлоу, и Джордж удивленно взглянул на меня. — Тесс… то есть мисс Дэвис, а вам-то какое до всего этого дело? Лучше вернитесь в свою каюту. Чертовски тяжелая выдалась ночка.

Я остановилась, не зная, что ответить.

Меня выручил мистер Марлоу:

— Она собирается поступить работать в нашу семью. Я доволен, видя, как энергично вы отстаиваете наши интересы, мисс Дэвис. Будьте добры, следуйте за нами.

Такая же хорошая ложь, как любая другая. Джордж нахмурился, но больше возражать не стал. Я глянула на мистера Марлоу, тот коротко кивнул. Конечно, разумнее всего вернуться в каюту, но я все равно не усну, а когда вернусь, мне устроит допрос Мириам, определенно догадавшаяся, что дело нечисто. По сравнению с этим куда легче предстать перед капитаном, или первым лейтенантом, или кто там этот мистер Эндрюс.

Кроме того, я должна как можно быстрее выяснить, что будет с Алеком. Если мистер Марлоу сумеет дать взятку или как-то уговорить Эндрюса, мы сможем отнести ящик в их каюту, дать Алеку возможность проснуться в кровати и надеяться на будущее.

Если же удача и влияние изменят мистеру Марлоу, Алека утопят во сне или же превращение произойдет прямо в ящике и он предстанет перед всем миром чудовищем.

Мы вышли на палубу первого класса и направились куда-то, я не поняла, куда именно. Или эта странная ночь играет со мной злые шутки, или действительно стало намного холоднее, чем раньше? До сих пор наше плавание было приятным, а погода умеренно теплой, но внезапно воздух начал кусаться. Может, дело в навязчивом страхе, стоит мне представить, что будет чувствовать несчастный Алек, если его сбросят с корабля умирать в ледяном холоде Северной Атлантики.

В тиши ночи наши шаги казались неуместно громкими. В темном, беспредельном океане, простирающемся впереди, я разглядела что-то белое — небольшая льдина, только и всего.

Мистер Марлоу тоже чувствовал себя не лучшим образом. Он шел с блуждающим взглядом, неровной походкой, то и дело спотыкался. Я взяла его за руку:

— Как вы, сэр?

— Я его подвел.

Мистер Марлоу на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь прогнать прочь ужасающую правду, и мне пришлось вести его самой. Не знаю, может, удар Михаила, от которого почернел глаз, оглушил мистера Марлоу, а может, он просто оцепенел от шока. Положение само по себе ужасное, но, возможно, у него что-то болит. Нужно будет обратиться к доктору, но не сейчас. Нам придется признать серьезность того, что произошло сегодня ночью, но потом. Сейчас нужно бороться за жизнь Алека.

— Куда мы идем? — спросила я Джорджа. — Какой офицер этот мистер Эндрюс?

Джордж с некоторой неловкостью посмотрел на меня. Мы были в дружеских отношениях, но сейчас оказались по разные стороны баррикады. И хуже всего то, что я не могу винить его; зная только то, что он знает, Джордж вряд ли мог поступить иначе, чтобы защитить пассажиров.

— Мистер Эндрюс вообще не офицер.

— Вы хотите сказать, что он всего лишь пассажир?

— Всего лишь пассажир?! Это вряд ли. Мистер Эндрюс — один из главных конструкторов компании «Уайт стар лайн». Он спроектировал пароход, на котором мы сейчас плывем.

— Это впечатляет, — искренне произнесла я. — Но почему из всех власть имущих мы будем разговаривать с корабельным конструктором?

— Прежде всего он является вторым по старшинству представителем компании «Уайт стар» на борту «Титаника». Первым является сам Джей Брюс Немей, но если кто думает, что я среди ночи пойду будить мистера Исмея, то он сумасшедший. — Джордж потрогал раненую руку — она все еще болела. Похоже, потом нам всем придется пойти к доктору. — И более того, мистер Эндрюс… это такой человек, к которому обращаемся все мы. Он улаживает конфликты в команде, разбирается в сложных ситуациях. Его суждению можно доверять.

Я понадеялась, что так оно и есть.

Джордж постучался в дверь каюты мистера Эндрюса. По счастливой случайности тот еще не спал. Мы вошли и увидели его в парчовом халате поверх пижамы, но принял он нас так любезно, будто пригласил на чаепитие.

— Садитесь, пожалуйста. — Эндрюс разговаривал с легким ирландским акцентом, лицо у него было широкое и добродушное. Когда он мне улыбнулся, я невольно улыбнулась в ответ, несмотря ни на что. — Полагаю, вы пришли за советом, мистер Грин. Рассказывайте, в чем дело.

— Мистер Марлоу привел на борт опасного пса, сегодня ночью тот сорвался с привязи и убил одного из стюардов. Укусил парочку других служащих, в том числе и меня, — сказал Джордж.

Это неправда, Джорджа не укусили, а ударили когтями, но я понимала, что он мог спутать в пылу борьбы. И Алек никого больше не кусал, но все эти соображения бледнели по сравнению с тем, что один человек погиб.

— Его необходимо изолировать, но я не вижу, как мы сможем держать опасного пса на борту. Если вас интересует мое мнение, его нужно выбросить за борт.

— Это моя собственность, — сказал мистер Марлоу. — И моя ответственность. Я предложил выплатить любой ущерб. Пес мой, и я хочу, чтобы мне вернули его целого и невредимого сегодня же ночью.

Взгляд мистера Эндрюса метнулся ко мне, и я поняла, что он гадает, какого черта во всем этом делаю я. Объяснить я не могла, зато сказала:

— Мы не должны его убивать, особенно если есть другой выход. Ведь правда, сэр?

— Это слишком свирепый зверь, и с ним нужно покончить. Однако, несмотря на вашу похвальную предосторожность, мистер Грин, мы не можем выбросить его за борт, — произнес мистер Эндрюс. — Пса необходимо исследовать на бешенство.

— На бешенство? — Джордж побелел. Это могло стать самым ужасным последствием укуса.

Правда, он не подозревал, насколько ужаснее все могло обернуться, укуси его Алек на самом деле. Однако и бешенство смертельно.

— Я уверен, что у собаки нет бешенства, — возразил мистер Марлоу.

Мистер Эндрюс коротко ответил:

— В первую очередь мы должны думать о пострадавших. И вы наверняка понимаете, что для анализа на бешенство собаку придется убить. Мне очень жаль, но другого выхода нет.

Я быстро соображала. Пусть на «Титанике» имеется любая роскошь, какую только можно вообразить, от парных бань до зала для игры в сквош, я могла биться об заклад, что ветеринара на борту нет.

— Ведь мы не сможем сделать этот анализ, пока не прибудем в Нью-Йорк, так, сэр?

— Не сможем. — Мистер Эндрюс сочувственно посмотрел на нас с мистером Марлоу, поняв, что мы с ним, как ни странно это выглядит, в этой истории заодно. — Вам станет легче, если мы оставим собаку вам, пока не войдем в порт?

— Безусловно, сэр. — Мистер Марлоу вздохнул с некоторым облегчением, и я знала почему. Когда мы доберемся до Нью-Йорка, он найдет какого-нибудь бродячего пса и отдаст на анализ его. — После того как собаку проверят на бешенство, я отправлю результаты в компанию «Уайт стар» и, разумеется, непосредственно пострадавшим.

— Это кажется мне разумным, — сказал мистер Эндрюс. — Мистер Грин, вы согласны?

— Разумно, сэр, да, но недостаточно. — Джордж печально покачал головой и посмотрел на свой порванный рукав.

— Я думаю, он только поцарапал вас, — отважилась заметить я. — Не укусил.

— Может, вы и правы, и я этому очень рад, но утешение небольшое. — Теперь, когда первая волна страха схлынула, улегся и его гнев, но не решимость. — Если этот ваш пес сумел сорваться однажды, он сорвется и еще раз. И что, если покусает кого-нибудь еще? Я не хочу, чтобы это было на моей совести, сэр.

Мистер Эндрюс наклонил голову, обдумывая это. Аргумент качнул чашу весов не в нашу сторону, и мы с мистером Марлоу тревожно переглянулись.

И тут послышался стук в дверь. Я думала, что случилось какое-нибудь незначительное происшествие и теперь от мистера Эндрюса требуется разобраться. Но уж никак не ожидала, что в каюту войдет Михаил.

И хотя я сумела удержаться и не ахнуть, мистер Марлоу ужасно побледнел. Я сжала его ладонь. Мистер Эндрюс ничего не заметил, он повернулся к новому посетителю:

— Прошу прощения, сэр, но не думаю, что имею честь быть с вами знаком.

— Граф Михаил Калашников — к вашим услугам, — Михаил протянул визитную карточку. — И хотя нас друг другу не представляли, несколько простых запросов подтвердят, что я представляю крупную организацию. Организацию, являющуюся главным акционером компании «Уайт стар лайн».

Господи боже! Алек говорил мне, что Братство обладает деньгами, властью и влиянием, но до этого момента я не представляла, что они являются частичными собственниками этого корабля.

— Я услышал о случившейся неприятности, — вкрадчиво произнес Михаил. Он окинул меня взглядом темных глаз, и я вспомнила, что на мне всего лишь тонкая ночная рубашка и пиджак мистера Марлоу. — Пожалуй, лучше всего, если теперь этим займусь я. Моя организация готова полностью возместить ущерб пострадавшей стороне. Доктор, находящийся на борту, будет держать дикого зверя на транквилизаторах до нашего прибытия в порт.

— Вы займетесь? — Джорджу это не понравилось. — Я никогда раньше о вас не слышал.

Михаил улыбнулся своей тонкой пугающей улыбкой. Зубы у него были чересчур большие, слишком белые на фоне темного клинышка бородки.

— Вероятно, нам имеет смысл разбудить капитана Смита. Заверяю вас, он слышал о роли моей организации в компании «Уайт стар» и подтвердит мои полномочия.

— Не сомневаюсь, — пробормотал мистер Эндрюс. — Путаница и ошибки в управлении преследуют этот проект с самого начала.

— Должен ли я сообщить о вашем недовольстве мистеру Исмею и остальным руководителям компании? — осведомился Михаил. — Если они узнают, что один из конструкторов готов опорочить то, как ими организованы трансатлантические переходы, возможно, они пересмотрят свое отношение к найму будущих работников.

Мистер Эндрюс не дрогнул, а с достоинством произнес:

— Если вы считаете, что, построив множество прекрасных элегантных судов, я не сумею найти себе работу, вы очень ошибаетесь, мистер Калашников. А если думаете, что я единственный недовольный служащий «Уайт стар лайн», то вы, должно быть, всего лишь первый день на борту!

Михаил удивленно уставился на него, явно не привыкший, чтобы ему возражали. Мистер Эндрюс очень нравился мне — настолько, насколько вообще может понравиться человек после пяти минут знакомства.

Мистер Эндрюс хладнокровно продолжил:

— Так случилось, что мы еще до вашего появления достигли соглашения. Пса необходимо проверить на бешенство, но это можно осуществить только на берегу, соответственно, он останется на борту до конца плавания. Если врач сумеет держать его на транквилизаторах, а мистер Марлоу даст мне слово джентльмена, что это будет сделано, пес может остаться в живых до того, как мы войдем в порт. Собственно, это гораздо лучше для результатов анализа.

— Это подойдет, — быстро вставил Джордж.

Я видела, что он все еще сомневается, но при этом не хочет убивать животное на глазах у владельца, хотя животное и совершило нечто чудовищное. Мириам встретила доброго мужчину.

— Абсолютно приемлемо. — Мистер Марлоу встал. Двигался он скованно, а синяк под глазом быстро чернел, — должно быть, Михаил ударил его очень сильно, — Благодарю вас, Эндрюс. Вы прекрасно справились с ситуацией.

— Это приходит с конструированием судов, сэр. Приходится брать на себя ответственность за все производимые действия, даже самые непредвиденные. — Мистер Эндрюс покачал головой, в его глазах на мгновение вспыхнули искорки веселья, но он тут же нахмурился. — Изрядный у вас синяк. Это результат борьбы с собакой?

— Да, — торопливо ответил мистер Марлоу. — Именно так.

Я буквально ощутила, как Михаил нагло ухмыльнулся. Мистер Эндрюс добавил:

— Надеюсь, теперь вы меня извините. Хотелось бы сегодня ночью немного поспать, если возможно.

— Есть, сэр. Спасибо, сэр. Очень рад, что к вам всегда можно обратиться. — Джордж кивнул мне и поспешно вышел.

Михаил не выглядел таким довольным, но внимание свое он сосредоточил вовсе не на мистере Эндрюсе, а на мистере Марлоу. Я снова взяла мистера Марлоу за руку, не зная толком, его ли хочу защитить или сама жду защиты от него. В любом случае на палубу мы с ним вышли вместе.

Джордж ждал нас там.

— Господи, Тесс, у меня кое-что для вас есть. — Неуклюжей раненой рукой он полез в карман и протянул мне смятый листок бумаги, оставив на нем кровавый отпечаток пальца. — Маркониграмма[8]. Пассажиры третьего класса получают их крайне редко, поэтому я вызвался сам ее отнести, но среди всего этого безумия забыл.

— Мне?

Я не знаю никого достаточно богатого, чтобы послать мне маркониграмму, во всяком случае никого, кто не плыл бы на этом пароходе. Должно быть, это ошибка, но сейчас у меня нет сил с ней разбираться. Так что я просто смяла ее в кулаке и кивнула Джорджу. Тот устало пошел прочь, очевидно направляясь к корабельному доктору. Как только мы остались одни, я выпалила:

— Как вы могли такое сотворить? Ударить мистера Марлоу, выпустить Алека — и все это, не задумываясь о последствиях!

— А как же? — Михаил вытащил сигару и усмехнулся, расслабленный, как будто наслаждался бокалом бренди вместе с другими миллионерами в шикарном обеденном зале. — Мистер Марлоу, вы и ваш сын до сих пор не поняли, насколько рискованно ваше положение. До тех пор, пока Алек не пройдет инициацию в Братство, он будет вынужден превращаться каждую ночь. Пока он превращается каждую ночь, он представляет опасность для самого себя и для других.

— Только потому, что вы его выпустили! — огрызнулся мистер Марлоу. — Мы принимаем меры предосторожности, черт побери!

— Такие же, как в ночь гибели Габриэль Дюмон? — осведомился Михаил.

Тут не выдержала я:

— Алек не убивал Габриэль! Это сделали вы. Вы выпустили его, чтобы он думал, будто сам убил. И меня бросили к нему, чтобы заставить его совершить убийство!

Михаил покатал сигару между пальцами, ухмыляясь так, будто каждое сказанное мною слово доставляло ему удовольствие:

— Но ведь сегодня ночью он убил человека, разве нет?

Молчание. Ни мистер Марлоу, ни я не ответили. Алек скорее сам бы погиб, чем сделал это.

— Как говорится по-английски, третий раз решает все. — Михаил шагнул вплотную к отцу Алека, словно меня больше не существовало. — Если ваш сын присоединится к нам, он обретет контроль над своей натурой. Над своей судьбой. Он приобретет союзников по всему миру, и они никогда его не оставят. И все это за такую малую цену! От Алека требуется всего лишь отдать нам свою преданность, а взамен он получит нашу. Ну разумеется, еще процент от доходов «Стали Марлоу» и использование вашего значительного личного влияния. Но неужели это такая высокая цена за счастье и безопасность вашего сына? Обдумайте наше предложение, мистер Марлоу. Поговорите с сыном. Убедите его поступить благоразумно, пока не стало слишком поздно. — С этими словами Михаил растворился в ночи.

Мистер Марлоу молча прошел со мной на корму. Когда мы остались одни, я сказала:

— Вы не должны слушать Михаила. Вы же знаете, что потом они будут властвовать над Алеком.

— Решение принимать не мне, — глухо произнес он. — Только Алек может сделать выбор.

— Но он прислушивается к вам! Он вас так любит! Не дайте ему сбиться с пути. — Мне ужасно хотелось рассказать мистеру Марлоу про Клинок Инициации, но если он дрогнет… если расскажет о нем Михаилу и попытается за нашими спинами заключить с ним сделку, то мы утратим и эту небольшую возможность. — Прошу вас, сэр. Вас ударили. Вы потрясены. Как и любой на вашем месте. Пойдите поспите, а утром подумайте хорошенько.

— Я усну только после того, как Алека вернут в мою каюту. — Он частично очнулся от ступора и даже похлопал меня по руке. — Спасибо, мисс Дэвис. За все. Но сейчас вам… вам лучше немного отдохнуть.

— Сэр…

Но он уже уходил. Я больше не могла повлиять на него.

Я поспешила обратно в свою каюту. Нельзя отрицать оперативность команды «Титаника» — кровь в коридоре уже смыли, стены отдраили до сияющего белого. Несчастный погибший стюард — где он сейчас? Внизу, в трюме? Уже похоронен в море? Завтра утром половина из тех, кто оказался свидетелем этого безумия, решат, что им просто приснился кошмарный сон.

Вот Мириам относится к другой половине. Я приоткрыла дверь, надеясь войти на цыпочках, но она тотчас же спрыгнула с койки и схватила меня за руку.

— Нужно поговорить, — прошептала она, подталкивая меня по коридору вперед, в дамскую туалетную комнату. — Сейчас же.

Пассажирки третьего класса на этой палубе пользовались одним большим белым помещением с большим числом туалетных кабинок, большим числом раковин для умывания и душевыми кабинками, выстроившимися вдоль одной стены. Сюда умещались одновременно несколько дюжин женщин, что некоторые из них расценивали как трудности. В Морклиффе я ограничивалась одним ночным горшком, поэтому здешние условия казались мне прекрасными. В этот поздний ночной час мы с Мириам были одни во всем огромном помещении, выложенном белой плиткой.

— Рассказывай, что происходит, — потребовала она, скрестив на груди руки. Ночная рубашка была этой статной девушке коротковата и обнажала ноги довольно высоко. — И каким боком это касается тебя. Ничего не сочиняй. Рассказывай.

Я понимала, что следует соврать, но слишком устала и не могла ничего придумать. И поэтому я вывалила все, всю правду: про Алека, про Братство, Михаила, Габриэль, оборотней — про все. Какая разница, даже если я и расскажу? Мириам все равно мне не поверит. Единственная опасность: она может решить, что я окончательно рехнулась.

Когда я замолчала, Мириам моргнула и произнесла:

— Я тебе верю.

— Что? Что, в Ливане тоже есть легенды про вервольфов и прочем? Ты о них знаешь?

— Ходят байки, которые я до сих пор считала смехотворными, — отрезала она. — Но тебе не хватит воображения, чтобы самостоятельно сочинить такое, да еще с подробностями.

Я хотела возразить насчет своего воображения, но если она мне поверила, то лучше так все и оставить,

— В общем, это правда. Мириам, что нам делать? Как Алеку выбраться из всего этого?

Она выставила перед собой руку:

— Алек — хороший человек, и я знаю, что он тебе небезразличен. Но это бремя. Причем не твое, разве только ты взвалишь его на свои плечи. Тесс, уноси ноги. В лучшем случае ты будешь страдать, когда он тебя бросит, — а ему придется, ты и сама знаешь. И теперь, после того как человек убит, особенно. В худшем случае ты окажешься следующей. Тебе не нужно иметь с ними ни-

— Не могу. Я знаю, что ты права, Мириам, но… не могу.

— Дурочка, — почти нежно сказала она.

— Никому не рассказывай. — Я вложила в свои слова как можно больше убедительности. — Опасно уже то, что ты сама об этом знаешь.

— А то я кинусь кому-нибудь рассказывать! Не хочется как-то, чтобы в Америке мне пришлось задержаться в ближайшем сумасшедшем доме.

Измученная, вся дрожа, я хотела вытереть глаза носовым платком, но в руке был зажат не он, а маркониграмма, та самая, что не могла быть прислана мне. Мириам, не менее озадаченная, внимательно за мной наблюдала. Я развернула испачканный в крови лист бумаги и увидела на нем свое имя. Неужели на борту есть еще одна Тесс Дэвис?

Но, прочитав, я поняла, что она адресована именно мне, и грудь пронзил настоящий ужас.

ТЕСС СЕГОДНЯ ДНЕМ НА УЛИЦЕ МЕНЯ ПОРЕЗАЛИ. ЭТИ ЛЮДИ СХВАТИЛИ МЕНЯ ЗА РУКУ И ВЫРЕЗАЛИ НА ЛАДОНИ БУКВУ Y. КРОВЬ ТЕКЛА УЖАСНО НО Я ПЕРЕВЯЗАЛА РУКУ. ЗАТЕМ ОНИ ДАЛИ МНЕ ДЕНЕГ И ВЕЛЕЛИ РАДИРОВАТЬ ТЕБЕ. Я ДОЛЖНА СКАЗАТЬ ТЕБЕ ЧТО ЕСЛИ ГРАФ ВЕЛИТ ОНИ СНОВА МЕНЯ НАЙДУТ И ПОРЕЖУТ УЖЕ НЕ РУКУ. ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ ТЕСС? АРТУР УВОЗИТ МЕНЯ И МЭТТЬЮ К ЕГО МАМЕ НЕ БОЙСЯ ЗА НАС. Я БОЮСЬ ЗА ТЕБЯ. ВО ЧТО БЫ ТЫ НИ ВПУТАЛАСЬ ВЫБИРАЙСЯ ИЗ ЭТОГО. СООБЩИ МНЕ СРАЗУ ЖЕ КАК ПОЛУЧИШЬ ЭТО. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. ДЕЙЗИ.

Буква «У» — должно быть, та самая, что я видела на Клинке Инициации. Символ Братства.

Глава 19

14 апреля 1912 г.

Они нашли мою сестру. Они могли убить мою сестру и убили бы, если бы Михаил велел. Я стараюсь об этом не думать, но тогда передо мной возникает другая ужасная картинка: погибший ночью стюард в луже собственной крови. Должно быть, Алек сейчас очень страдает — отец уже наверняка рассказал ему правду.

— Ой! — пискнула Ирен, когда я запуталась щеткой в ее волосах, — Извини.

— Вы не должны извиняться, когда я дергаю вам волосы. — Я попыталась вернуться мыслями к тому, что делаю.

Пока я ничем не могу помочь ни Дейзи, ни Алеку, а если буду грезить наяву и тянуть время, то не выкрою ни единой свободной минутки, чтобы увидеться с ним и спросить, что мы можем сделать для Дейзи. «Мистическая болезнь» Ирен прошла вчера вечером после ее грандиозного скандала с матерью. Я при нем не присутствовала, но Нед и миссис Хорн шепотом мне обо всем рассказали. По словам миссис Хорн, Ирен — неблагодарная девчонка, которая не понимает, какие возможности предоставляет ей леди Регина. По словам Неда, леди Регина так жестоко относится к Ирен, что он едва удерживается в рамках своих обязанностей и не высказывает старой корове все, что о ней думает. Я-то знаю, чьей версии стоит верить. Должно быть, Ирен больше не в силах выносить упреки и поучения матери, потому что сегодня утром она встала особенно рано и сказала, что хочет быть одетой и причесанной наилучшим образом.

Но выглядит она настолько бледной и слабой, как будто и вправду заболела. Даже не может сосредоточить взгляд на своем отражении в зеркале. Я осмелилась спросить:

— Вы уверены, что хорошо себя чувствуете, мисс?

— Нет. — Ирен подперла голову рукой, и я поняла, что она на грани слез.

— О мисс Ирен, не надо печалиться. — Я села рядом с ней на низкую скамеечку и обняла ее.

Обычно Ирен довольно быстро умеет взять себя в руки, но на этот раз она положила голову мне на плечо, и я почувствовала, как ее слезы намочили рукав моего форменного платья.

— Мне придется выйти замуж, — сказала она так, словно выносила себе смертный приговор. — Мама хочет, чтобы я вышла замуж еще до конца года. Как только мы сумеем это устроить.

— Я уверена, что все получится. Это же не самое страшное в жизни, правда, мисс? Может быть, вы встретите кого-нибудь, кто вам понравится.

Я действительно этого хотела ради ее же блага: может, какой-нибудь книжный мальчик из богатой семьи, которому будут по душе милые, непритязательные манеры Ирен. К примеру, из Нью-Йорка или из Бостона.

— Маме все равно, понравится он мне или нет.

Полагаю, настало время для честного разговора.

— Это… это все из-за денег, мисс Ирен? Не хочу показаться дерзкой, но мы внизу давно подозревали, что семейные финансы…

— Из-за денег? — Ирен посмотрела на меня и, к моему изумлению, рассмеялась. — Ты думаешь, они хотят скорее выдать меня замуж из-за денег?

Именно так я и думала и не представляла, из-за чего еще.

И пока я испуганно на нее смотрела, Ирен сказала:

— Видишь ли, Тесс, все гораздо хуже. Я… обесчещена.

Пожалуй, чуть сильнее я удивилась лишь тогда, когда увидела, как Михаил превращается в волка. «Обесчещена» — это всего лишь вежливый эвфемизм, и означает он, что молодая леди (в данном случае Ирен) потеряла девственность еще до свадьбы.

Но как это вообще возможно? Ее все время опекали, никогда не выпускали из дому одну, только в «общество», где все подчиняется правилам. Полагаю, некоторые девушки умудряются найти способы, но Ирен? Она такая скромная, трудно представить, чтобы она ударилась в распутство.

И откуда об этом узнала леди Регина? Сначала вопрос показался мне риторическим, но я немножко подумала и…

— Мисс Ирен, пожалуйста, скажите мне… вас ведь никто не обидел, нет?

— Нет. Никто со мной плохо не обращался. — Под «плохо обращался» она имела в виду изнасилование. И за это слава богу. Распущенные прядки закрывали ей половину лица; вторую половину головы я уже причесала. Казалось, что Ирен можно расщепить ровно пополам, разделив на образ чопорной девушки эдвардианской эпохи и настоящей женщины, скрывающейся внутри. — Я люблю его. Я пошла на риск, а теперь вынуждена за это расплачиваться.

О нет!

— Но ведь вы не ждете ребенка, нет?

Это невозможно. В мои обязанности входит стирка всего нижнего белья Ирен, я знаю график ее месячных так же хорошо, как свой собственный, и он не сбивался в течение всех четырех месяцев, что я прислуживаю ей.

Она обернула ко мне лицо и печально улыбнулась:

— Уже нет.

Вот тут события последних месяцев обрели смысл. Меня перевели в горничные неожиданно, когда предыдущая горничная Ирен уехала на новое место, в Шотландию. Мы внизу рассуждали о том, как все это странно — уволиться без предупреждения и при этом получить от Лайлов блестящую рекомендацию. Теперь я поняла. Та горничная наверняка знала, что Ирен беременна; нельзя не заметить пропущенные циклы. Лайлы хотели, чтобы она уехала и чтобы среди слуг не поползли слухи, поэтому как следует позаботились о ней, обеспечив ее молчание.

— Мама не знает, кто отец, — сказала Ирен. — Ее сильно ранило то, что я ей не сказала. Я знаю, ты ее ненавидишь, и не буду спорить, иногда она ведет себя отвратительно, но ты должна понять, Тесс. Мама вышла замуж за аристократа. Она никогда не чувствовала себя ровней ее подругам, которые получили титулы по праву рождения. Лейтон стал для нее таким разочарованием, а то, что сделала я… в Англии не найдется матери, которая спокойно приняла бы такой позор. Забеременеть от мужчины и отказаться назвать его имя! — Ирен глубоко, прерывисто вздохнула. — Думаю, она вбила себе в голову, что это состоятельный молодой человек, с которым я познакомилась во время котильона, кто-то, кого я смогла бы шантажом заставить на себе жениться, будь я немного «практичнее». И теперь она говорит, что, раз я сбилась с пути, она не доверяет мне больше и хочет, чтобы я быстро вышла замуж. И мне придется с этим смириться, хотя люблю я другого.

Не какой-то состоятельный молодой человек. Кто-то, кто мог находиться рядом с ней. Кто-то, кого она любит. Кто-то, кто, возможно, любит ее взаимно.

И, не успев подумать, я выпалила:

— Это Нед, правда?

Ирен отпрянула, и я не поняла, то ли она потрясена, то ли испытывает облегчение оттого, что хоть кто-то знает.

— Это он тебе сказал?

— Ну конечно нет! И про ребенка не говорил. Он слова не проронил, мисс. Но… он всегда так мил с вами!

— А я всегда мила с ним. — Ирен тоскливо улыбнулась. — Ты же знаешь, его отец тоже на нас работал. Я помню, как еще ребенком играла с Недом в саду, до тех пор пока мама меня не поймала и не выбранила за то, что я дружу с теми, кто ниже меня по положению. Уже тогда я знала, что для меня никогда никого другого не будет.

Нед и Ирен. Для него тоже никогда никого другого не будет, теперь я в этом уверена. Сотни отдельных случаев соединились у меня в голове в изящный, как у снежинки, узор — эти двое всегда искали возможность побыть вместе. И тогда вечером на палубе Нед сказал, что никогда не женится, потому что нет смысла жениться на ком-нибудь, кроме единственной женщины на свете. Он думал об Ирен, о девушке, которую никогда не получит.

Я понимаю, что он любит ее, но, бог мой, как же плохо он с ней поступил!

— Ему не следовало поступать так с вами, мисс. Нед — хороший человек, но он повел себя… беспечно. Бездумно. Позволил, чтобы с вами такое произошло.

— О, не вини его! Это случилось… один раз, всего лишь один, и мы оба потеряли голову. — Теперь ее щеки порозовели, и она была по-настоящему счастливой, пусть только в воспоминаниях. — Однажды прошлой осенью предполагалось, что я нахожусь на чаепитии у Пенелопы Чемберс, но ей внезапно стало дурно, и нам пришлось разойтись. Шофер увез отца, и некому было меня забрать, поэтому пришел Нед. И тут началась гроза, — о Тесс, ты помнишь тот ливень? Как будто небеса разверзлись.

Я ничего подобного не помнила, наверняка весь тот день отскребала полы и не могла даже в окошко выглянуть, уж какой тут дождь.

Ирен посмотрела вверх, в то давнее небо, радуясь грозе.

— Нам пришлось нырнуть в первое попавшееся укрытие, такой небольшой амбар, и переждать ливень. Мы будто остались одни на всем свете. С самого детства мы ни разу больше не оставались по-настоящему одни, и оба знали, что, возможно, больше никогда и не останемся. Вот тут правда и вышла наружу, а когда я узнала, что он тоже меня любит… когда мы поняли, что это наш единственный шанс… да мне плевать, что я обесчещена. Плевать, что мама меня ненавидит. Я бы и снова так поступила. Ничего бы не изменила. — Теперь она выглядела настоящей красавицей, намного красивее, чем мне доводилось ее видеть, Любовь словно освещала ее изнутри, — Думаю, за эти несколько часов с Недом мне выпало счастья больше, чем большинству людей за всю жизнь.

Я кивнула:

— Тогда я рада за вас, мисс. Жаль только, что леди Регина обо всем узнала.

— Нед не знает про ребенка, — торопливо сказала Ирен. — Я ему не говорила, и ты не должна. Он ужасно расстроится. Нед все равно ничего не мог сделать ни до того, как я потеряла ребенка, ни после.

Это, конечно, правда. Если бы Лайлы узнали, что отец ребенка — Нед, они бы в лучшем случае его уволили, а в худшем — обвинили бы в изнасиловании, и то, что Ирен пошла на это добровольно, ничего не значило бы в суде по сравнению с тем фактом, что она знатная леди, а он всего лишь слуга. Ирен все равно никогда не позволили бы выйти за него замуж. Они даже не смогли бы вместе убежать — после такого скандала Нед нигде не сумел бы найти работу, а Ирен слишком хрупкая, чтобы работать, даже если бы умела делать что-нибудь полезное.

Мне все еще хотелось как следует встряхнуть Неда за то, что он подверг ее такой опасности, и неделю назад я бы так и поступила. Но теперь я знала, что значит так сильно кого-то любить. Хотеть украсть хотя бы день с этим человеком, хотя бы час, и не важно, какой ценой.

Вполне возможно, Нед и сам впервые был с женщиной. Жизнь в услужении не располагает к романтическим отношениям. И эти двое, скорее всего, ничего не знали о том, как избежать зачатия. Я и сама была такой, но после того, как Дейзи попала в беду, решила восполнить этот пробел.

Ирен сказала:

— Иногда я думаю: а что бы я делала, если бы не потеряла ребенка? Но я только успела поверить, что он у меня будет, как все кончилось. — Она положила ладонь на плоский живот. — Он бы родился в июне.

Даже не представляю, что бы с ней сделали Лайлы. Полагаю, подкупили бы кого-нибудь, чтобы на ней немедленно женились, а новорожденного объявили бы «недоношенным». Старая уловка.

— Не хочу показаться вам недоброй, мисс, но не знаю, насколько хорошо это было бы для вас и для ребенка.

— Я знаю. Очень даже знаю. И все-таки иногда мне кажется, что я качаю младенца с рыжими волосами. — Она выпрямилась и глубоко вздохнула. — Мама заставила меня поклясться, что я не скажу ни слова ни одной живой душе. Но вот теперь ты все знаешь, и мне стало легче. Больше, чем я могла предположить. Спасибо, Тесс. За то, что я могу тебе доверять.

— Я в жизни не проболтаюсь. Даже Неду.

Она кивнула:

— Следующие несколько месяцев будут для него очень тяжелыми. Когда мне придется выйти замуж… ты поможешь ему справиться, хорошо? Думаю, ему будет выдержать это еще труднее, чем мне.

Но я больше не буду работать на Лайлов. Нед останется совершенно один.

Раз уж Ирен выдала мне свою самую большую тайну, мне показалось, что и я могу рассказать ей о своей. Но я только хотела сообщить ей о своих планах, как в гостиной послышались мужские голоса. Лейтон и Михаил.

— О боже! — Ирен выглядела потрясенной. — Но ведь они не могли ничего услышать, правда? Я даже не знаю, рассказали ли мама с папой Лейтону или нет.

— Мне кажется, они только что вошли. — Я спрыгнула со скамеечки и повернула Ирен к зеркалу. — Все хорошо, мисс. Давайте я докончу.

Пока я зашнуровывала на ней корсет, мы молчали. Пусть я была совершенно уверена, что Лейтон ничего не слышал, но как насчет Михаила? Он обладает волчьим чутьем и волчьим стремлением беспощадно уничтожить любого, кто окажется у него на пути. Если он подслушал, если теперь знает тайну Ирен, которую можно обернуть против нее, что он сделает?

Боясь не столько за себя, сколько за нее, я напряженно прислушивалась к разговору за дверью.

Михаил:

— Ты хронический канительщик, мой друг. Это я о тебе уже понял. Все время откладываешь на завтра то, чем можешь наслаждаться сегодня.

Лейтон:

— Разве я отложил на завтра тот превосходный коньяк вчера вечером? Или выигрыш в карты? Конечно, последний вист проиграл, но мне кажется, что полковник Грейси жульничал.

Михаил:

— Ты откладываешь возможность утвердиться как человек со средствами. Упрочить семейное благосостояние и стабильность, которых заслуживаешь. Почему бы не осуществить нашу сделку прямо сейчас?

О нет. Клинок Инициации! Я-то думала, у нас есть время до Нью-Йорка, но Михаил нетерпелив — он хочет получить его немедленно.

Лейтон:

— Я говорил тебе, отец дал нам очень точные инструкции. Прежде чем продавать, мы должны все оценить.

Лейтон уже разболтал Михаилу все про состояние семейных финансов. Ну может быть, не все, потому что это сильно заденет его гордость, но вполне достаточно, чтобы манипулятор вроде Михаила понял правду. И ему сильно повезет, если Михаил действительно заплатит за Клинок, а не начнет шантажировать Лейтона.

Михаил:

— А я тебе говорю, что предлагаю более чем щедрую цену. Оценщик даст ниже. Эти ювелиры из Нового Света, что они знают о настоящем качестве? Я работал с Фаберже. Не сомневайся, что я оценю истинную стоимость кинжала куда лучше, чем какой-то житель колонии в захудалой лавке. Почему не дать мне хотя бы взглянуть на него?

Лейтон:

— Думаю, взглянуть ты вполне можешь.

Они идут к сейфу. Сейчас попросят у Ирен ключ и откроют шкатулку. Поймут, что Клинок Инициации исчез.

Меня вот-вот поймают.

Глава 20

— Ирен? — протянул Лейтон.

Он без стука вошел в ее комнату, и она плотнее закуталась в халат. Лейтон едва взглянул в мою сторону, стараясь не встречаться взглядом. Неужели ему стыдно? Думаю, что да.

— Дай мне ключ, хорошо? От той большой шкатулки в сейфе.

— Я слышала, о чем ты говорил с этим русским. Ты хочешь продать вещи дяди Хамфри до того, как мы войдем в порт. Зачем? Чтобы проиграть их в бильярд?

— Знаешь, Ирен, ты переходишь всякие границы.

— Это ты переходишь. — Может быть, силы ей придала исповедь, а может быть, воспоминания о тех недолгих часах с Недом, но сегодня утром Ирен выказала настоящую силу духа. — А что скажет мама, если узнает, что ты не выполняешь распоряжения отца?

— Мама скажет, что ты должна слушаться их сына и наследника! — Бледное лицо Лейтона выглядит еще хуже, когда он краснеет; из-за розовых, как рыбья плоть, ноздрей и щек кожа кажется особенно нездоровой. Но я не могла над этим смеяться, зная, что Михаил находится в соседней комнате и наверняка прислушивается. — Давай его сюда, Ирен.

— А если не дам? — Она скрестила на груди руки, подумала немного и сказала: — Тесс, пойди посмотри, в прачечной уже постирали мой кружевной воротничок?

Я нахмурилась и уже хотела возразить — за ее кружева отвечаю только я, и больше никто. Но взгляд Ирен метнулся к Михаилу, и я сообразила, что она заметила его нездоровый интерес ко мне, хотя и не понимает, откуда он взялся. Чтобы уберечь меня, Ирен отсылает меня из каюты, точно зная, что Михаил за мной не пойдет.

— Сейчас посмотрю, мисс Ирен. — Я благодарно сжала ее плечо и торопливо выскочила из комнаты.

Темные глаза Михаила преследовали меня, пока я пересекала гостиную Лайлов, но он ничего не сказал, а я сумела не смотреть ему в лицо.

Оказавшись за дверью, я пустилась бежать по коридору. Один из вчерашних стюардов глянул на меня; думаю, я приобрела известность среди команды, оказавшись в самой гуще печальных событий. Да пусть сплетничают, лишь бы не узнали тайну Алека.

Добежав до каюты Марлоу, я заколотила в дверь. Сначала никто не открыл, и я подумала, что они все еще спят, потом вспомнила о данном Алеку транквилизаторе. Неужели он все еще без сознания, под действием лекарства? Не знаю, нужно ли ему проснуться для обратного превращения, или в гостиной его отца до сих пор сидит в ящике волк.

Но дверь мне открыл именно Алек, в распахнутом халате, с обнаженными грудью и животом. Пижамные штаны сидели на нем довольно низко, и я разглядела изгиб тазовой кости. Кто бы мог подумать, что это отвлечет меня от всех несчастий на какой-то блаженный миг.

Тут он хрипло произнес:

— Тесс.

Алек втащил меня в каюту и привлек в объятия. Обхватив его за талию, я закрыла глаза, наслаждаясь теплом тела и ароматом кожи. Он пинком захлопнул дверь и прижал меня к ней, но я чувствовала, что поддержка требуется в первую очередь ему.

— Папа рассказал мне, — прошептал он в мою шею, — Я знаю, что наделал.

— Ты просто пытался защитить меня! Стюард меня толкнул, а ты решил, что я в опасности.

— Не имеет значения почему. — Голос Алека звучал приглушенно. — Теперь я убийца, и отрицать это невозможно.

— Ты не хотел этого, Алек. Это не убийство. Это… трагическая случайность.

— Не пойдет, Тесс. Случилось однажды, может случиться снова. И семье погибшего плевать, случайность это или нет. Он просто мертв.

— Только из-за Братства!

— Да какая разница, кто меня выпустил? Пока существует вероятность, что я окажусь на свободе и повторю то, что сделал вчера ночью. Я — монстр!

Он проклинал себя за то, чего не мог изменить. Неужели ему мало страданий? И я заглушила его единственным доступным мне способом — поцелуем.

Между нами словно чиркнула спичка и подожгла фитиль. Алек целовал меня так страстно, что я едва дышала. Одну руку он положил мне на затылок, другой обхватил за талию, чтобы я не смогла отодвинуться, но я и не хотела отодвигаться. Я потянула за воротник его халата, стремясь увидеть, потрогать, поцеловать как можно больше обнаженного тела.

Когда наши губы разъединились, я начала жадно хватать ртом воздух. Его губы скользнули по моей щеке, потом по виску.

— Моя милая Тесс. Ты заслуживаешь куда большего, чем я могу тебе дать. Не монстра, а порядочного человека.

— Ты не монстр!

— Монстр. Вчерашняя ночь это доказала. — Алек откинул назад мои кудри. Страсть сменилась нежностью. — Ты просто отказываешься увидеть это из преданности мне.

— Хватит! — Мне хотелось хорошенько его встряхнуть. Или снова поцеловать. Или и то и другое. Но я не забыла, зачем пришла. — Михаил вот-вот убедит Лейтона продать ему Клинок. Это может произойти в любую минуту. И как только они увидят, что он пропал, Михаил поймет, что его взяла я. И он велел ранить Дейзи.

— Что?

Я быстро рассказала про маркониграмму, про то, что сделали с моей сестрой, что с ней сделают, когда узнают, что я перешла дорогу Михаилу. Горло перехватило, но будь я проклята, если начну рыдать как идиотка, когда любая секунда на счету.

Алек слушал, но его тревога вроде бы улеглась. И когда я договорила, он сказал только:

— Мы позаботимся о Дейзи, обещаю тебе.

Ну как он может это обещать? Я понимаю, что он говорит искренне, но не вижу, как Алек может это осуществить. Кроме того, он, кажется, забыл о более насущном деле.

— Михаил за нами придет.

— Пусть приходит.

Я уставилась на Алека. Это не было позой. Он не выглядел испуганным. Он в самом деле хотел бросить Михаилу вызов, и, хотя не понимала почему, я почувствовала достаточно, чтобы насторожиться:

— Алек, что ты собрался сделать?

— То, что должен был сделать несколько месяцев назад, когда еще мог спасти Габриэль и не допустить гибели человека вчера ночью. — Он вроде бы смотрел на меня, но при этом смотрел сквозь меня, на какой-то мрачный горизонт, которого я не видела. — Я обо всем позабочусь.

— Алек, что бы ты ни задумал, ты не должен…

Он заставил меня замолчать, мягко закрыв мне рот рукой и разом остановив мое сознание; так останавливаются незаведенные часы. Тик-так, время замерло, и я не могу ни говорить, ни думать.

Алек гладил меня по голове, ни на секунду не отводя глаз от моего лица.

— Тесс, до последнего своего жизненного часа я буду жалеть, что мы не встретились по-другому. До того, как все это со мной случилось. Если бы я уже знал тебя, если бы жил ради тебя, я не совершил бы всех тех глупейших ошибок, что привели меня сюда.

— Алек…

— Ты достаточно сильная, чтобы противостоять кому угодно. Достаточно умная, чтобы заняться тем, чем захочешь. Не подведи себя. Не бойся того, что предложит тебе новая жизнь. Потому что я знаю: если в мире есть справедливость, у тебя все будет хорошо. Лучше, чем ты когда-либо мечтала.

Алек не просто рассказывает мне, что он обо мне думает. Он говорит мне «прощай».

— Что ты делаешь? Что ты задумал? — О боже, он же не собирается покончить с собой, нет? Он может, если решит, что это единственный способ избавить других от опасности, которую представляет собой, превращаясь в волка. — Не смей отступаться! От меня, от себя самого!

— Я знаю, что должен сделать, Тесс.

— Ни единого слова больше слышать не хочу! — Я попыталась вырваться, но Алек удерживал меня крепко и не отпускал.

Он сказал:

— Ты должна понять. Эти последние дни с тобой… я мечтал о том, каково оно — не быть монстром. И я должен еще раз стать человеком. Ты никогда не поймешь, что это значит.

— Думаешь, я не знаю, что это значит? Может, я и не монстр, но у меня никогда в жизни ничего не было — и никого! — кого бы я… я… — Я все-таки всхлипнула, и тогда Алек поцеловал меня так крепко, что голова закружилась.

Когда наши губы разъединились, он шепнул в мой приоткрытый рот:

— Скажи это, Тесс. Я хочу услышать, как ты это скажешь.

Но прежде чем я успела произнести хоть слово, он снова меня поцеловал. Поцелуй тянулся и тянулся, затмив все вокруг, кроме вкуса Алека… и вдруг в дверь заколотили.

Мы подскочили, и я мгновенно поняла: Михаил.

Я вцепилась в Алека, желая, чтобы нам было куда бежать, но он даже не встревожился. Ласково взял меня за руки, поцеловал их и пошел к двери, чтобы впустить Михаила. Несмотря на его уверенность, я положила руку на тяжелые мраморные часы на каминной полке. Если Михаил явился за мной, я запущу их ему в голову изо всей силы.

Михаил вошел в каюту, представляя собой пародию на свое прежнее хладнокровие. Под внешней сдержанностью бурлил гнев, причем наружу рвался не волк — это была чисто человеческая злоба.

— Так. Ты понял, что мой интерес к Лайлам не имеет ничего общего с их смазливой горничной. Ну, почти ничего. — Он скользнул глазами вверх и вниз по моему телу. — Ну что ж, у тебя отличные характеристики, Алекандр Марлоу. Член Лиги Плюща, наследник громадного состояния, будущий архитектор, вервольф и… похититель драгоценностей.

— Это я его взяла, — вмешалась я. — Он не вор.

— Но Клинок-то теперь у него, верно? Ты не такая дура, чтобы держать его у себя, правда, Тесс? — Михаил кружил вокруг Алека. Тот, не дрогнув, смотрел на него. — Или она дура, Алек? Может, мне уволочь ее в каюту, разодрать там все на части, разодрать на части ее и посмотреть, не найду ли я того, что ищу?

— Ты его никогда не найдешь, — отрезал Алек. — Разве только нырнешь на дно океана и посмотришь там. Если хочешь, я с удовольствием швырну тебя за борт вслед за ним.

Михаил прищурился:

— Ты не мог быть настолько глупым, чтобы уничтожить Клинок Инициации. Это твое единственное средство воздействия, и ее тоже.

— Это то, что ты используешь, пытаясь подмять под себя как можно больше народу. Еще вчера я думал, что это зло и что должен остановить его любым доступным мне способом. — Алек сделал глубокий вдох. — Но после того, что случилось вчера ночью…

— После того, как ты убил человека? — Михаил произнес это таким невинным тоном, будто вовсе не он ударил мистера Марлоу и добился, чтобы все это произошло.

— Да. После этого. Пусть причиной был ты, но с тем же успехом это мог быть несчастный случай. Отец, конечно, может каждую ночь поить меня наркотиками, но тогда я просто стану наркоманом, а это хуже, чем смерть. До тех пор, пока я вынужден превращаться каждый раз, когда заходит солнце, я ужасно рискую — не только своей жизнью, но и жизнями других. Это безответственно. Нечестно. Так дальше продолжаться не может.

Меня охватил ледяной ужас, а Михаил заулыбался:

— Так ты наконец-то проявил благоразумие?

Я просто пришел к неизбежному. — Алек расправил плечи. — Я хочу, чтобы меня посвятили в Братство.

Глава 21

Предательство словно когтями впилось мне в живот. Алек присоединяется к Братству? Это невозможно. Зато лицо Михаила расплылось в акульей ухмылке.

— Я знал, что в конце концов ты увидишь все преимущества. Тебя ждет куда более чудесная жизнь.

— Мне плевать на ваши деньги, и на ваши привилегии, и на вашу самодовольную уверенность в том, что вы правите миром, — ответил Алек. Презрение к Михаилу словно врезалось в волевые черты его лица. — Все это связано с одним, и только с одним. До тех пор, пока я превращаюсь каждую ночь, я опасен для всех — от чужих мне людей до тех, кого я люблю больше всего на свете. — Он лишь на мгновение обернулся ко мне, и я почувствовала, что сейчас разрыдаюсь. — Вчера ночью я лишил человека жизни. После этого я просто вынужден пройти посвящение, и как можно скорее. Этого требует моя совесть. Все прочие мои желания не стоят загубленных жизней.

Хуже всего, что я его понимала. Это ужасно, но я знала — Алек прав. Какие бы меры предосторожности мы ни предпринимали, как бы сильно ни пытались обезопасить превращение Алека в волка, Братство нас переиграет. Это нечестно, и меня просто тошнило при мысли о том, что все это происходит как раз тогда, когда у нас появился шанс спасти Алека. Мы не могли никуда убежать. Мы оказались в западне посреди океана.

Но продать себя в рабство Братству… нет, я не могла этого вынести.

— Алек. Не нужно. Ты не должен.

— Должен. После того, что случилось вчера ночью, у меня нет выбора.

Он имеет в виду — после того, как он убил человека, поэтому я сказала:

— Братство может превратить тебя в убийцу ради собственных целей. И чем это лучше того, что случилось вчера ночью? Если спросишь меня, то это в сто раз хуже.

— Они могут, но не сделают этого, — отрезал Алек.

Михаил пренебрежительно глянул на меня, как на глупого ребенка, спрашивающего, почему небо синее.

— Использовать в качестве убийцы человека с богатством и положением Алека? Мы найдем ему лучшее применение.

В ответ на слова об «использовании» Алек вздернул подбородок, чтобы оказаться как можно выше Михаила:

— Кроме того, если я не могу бросить вызов Братству снаружи, может быть, сумею изменить его изнутри. В нем наверняка есть такие, как я, попавшие туда против своей воли. Что, если нас больше, чем вас?

Но ведь он же не может верить в эти сказки, правда? Мне хотелось закричать, чтобы он замолчал, но от волнения не произнесла ни слова.

Михаил только засмеялся:

— Раньше или позже ты начнешь думать так же, как и я, Алек. Когда познаешь наслаждение убийством, значение собственного господства — ты все поймешь. — Его лицо застыло в маске, ставшей своего рода насмешкой над его привлекательными чертами. — И с самого начала ты будешь поступать так, как прикажу я, — в нашей стае я старший. Поэтому твое сознание будет всегда принадлежать мне.

Сначала я не поняла, но потом вспомнила, что Алек рассказывал мне тем рассветным утром в турецких банях: «Если Братство сможет контролировать меня целиком и полностью, как они утверждают, он запросто прикажет мне убить тебя, и я послушаюсь».

Они смогут контролировать его сознание. Начиная с этой минуты Алек мне больше не принадлежит. Он был моим какую-то секунду, но я чувствовала, что эта утрата будет терзать меня всю оставшуюся жизнь.

— Не слушайте его, — обратилась я к Михаилу. — Он расстроен. Он не в себе. — Пусть даже я сама не верила собственным словам, молчать я тоже не могла и быстро встала между Алеком и Михаилом, чтобы монстру пришлось на меня посмотреть. Ведь я в некотором роде притягиваю его, так? Я настолько боялась за Алека, что готова была воспользоваться даже этим, лишь бы отвлечь его. — Нельзя верить всему тому, что он вам сейчас наговорит.

— От тебя пахнет… страхом. И похотью. — От улыбки Михаила меня затошнило. — Дразнящее сочетание.

Дверь распахнулась с такой силой, что с глухим стуком ударилась о стенку. Мы все подскочили, даже Михаил, но это вошел мистер Марлоу.

— Убирайся прочь от моего сына! — прорычал он так свирепо, что даже вервольф вздрогнул.

Прежде чем Михаил успел ответить, Алек произнес:

— Папа, все в порядке.

Мистер Марлоу понял, в чем дело, и как будто уменьшился в размерах. Он увидел решимость Алека, осознал, что означает присутствие тут Михаила, пришел к неизбежному выводу, и его могучая фигура теперь выглядела обессиленной.

— Алек, нет. Мы так боролись против этого…

— Мы боролись достойно. — Алек положил руку на плечо отца, и я отвела взгляд не в силах смотреть на проявление безграничной любви и знать, что она обречена. Алек дрожал всем телом, будто собственные слова причиняли ему физическую боль. — Я никогда не смогу расплатиться за то, что ты для меня сделал.

— Ты мой сын. Ты и не должен со мной расплачиваться.

— Но теперь ты должен меня отпустить. Должен признать, что не сможешь меня от этого уберечь. Мы пытались, папа. Мы сделали все, что могли.

Мистер Марлоу был готов расплакаться, но он просто кивнул и отступил назад, покоряясь неизбежному.

Алек обернулся к Михаилу:

— Пообещай мне одну мелочь. Поклянись.

— Нельзя верить его обещаниям! — закричала я. — Он лжец, разве ты не знаешь?

— Я дам тебе слово, — произнес Михаил. — Не как джентльмен, это ничего не значит. Но как волк из Братства тому, кто скоро присоединится к моей стае, — да, я клянусь.

Как ни странно, я подумала, что он говорит искренне. Быть оборотнем — вот то единственное, что этот человек считает священным.

Алек сказал:

— Пообещай, что ты отправишь маркониграмму и велишь, чтобы Братство больше никогда не угрожало сестре Тесс и не причиняло ей вреда.

О боже! Он делает это не только для того, чтобы защитить каких-то неизвестных ему людей в будущем.

Алек продает себя Братству, отказывается от всего, что у него есть, от последней надежды на нормальную жизнь, чтобы с Дейзи ничего не случилось. Он делает это для меня.

— Будет сделано, — произнес Михаил, и я увидела, что он выполнит обещание.

Возможно, мне следовало испытать облегчение. Позже, ради Дейзи, так оно и будет. Но сейчас я могла только кусать свой кулак, чтобы удержать рвущиеся наружу рыдания. Алек должен это сделать, чтобы спасти ее. А я должна ему это позволить.

Михаил, такой же наглый и самоуверенный, как раньше, снова закрыл дверь.

— Эти люди нам не нужны, Алек. Скажи им, пусть уходят.

О господи, это что, произойдет сейчас? Прямо сейчас? Я думала, им придется ждать до полнолуния или чего-то в этом роде. Но нет, все случится немедленно. Этого не избежать.

— Они остаются. — Алек вел себя твердо, сопротивляясь Михаилу до тех пор, пока мог. — Мне нечего от них скрывать. Даже это.

— Очень хорошо. — Михаил пожал плечами. — Пусть смотрят. С большим удовольствием полюбуюсь на их лица, когда они поймут, что ты им больше не принадлежишь. Начиная с этого дня ты принадлежишь только мне!

Михаил вытащил из кармана пиджака Клинок Инициации — тот, которым Братство владело давно, а я никогда не видела. Он был тщательно отполирован, и видно было, что им часто пользуются: на рукоятке для удобства нанесены поперечные зарубки, в металле за многие столетия появились выемки. С помощью Клинка веками вынуждали оборотней выполнять приказы Братства. На рукоятке выгравирована буква «Y», та самая, которую они вырезали на руке моей сестры.

Михаил поднял его и произнес почти мечтательно:

— Говорят, их выковали во времена Римской империи. Что первыми в волков превращались императоры, и это являлось частью их непоколебимой власти в течение почти тысячи лет. — Лезвие Клинка сверкнуло. — С тех самых пор мы стали Братством. Одной нерушимой династией власти в течение почти тысячи лет. Когда-нибудь ты будешь этим гордиться, Алек. Однажды поймешь, что значит стоять над отбросами человечества. И что быть волком — это быть почти богом.

Лично мне не казалось, что волк чем-то похож на бога, разве только у бога каждое полнолуние начинаются конвульсии и он страдает от блох. Мне очень захотелось сказать это Михаилу, но я промолчала. Превращение Михаила было своего рода чудом, причем заразительным, и против своей воли я гадала, каково это — уметь по собственному желанию изменять свой облик. Быть и зверем, и женщиной. Безусловно, не богоподобной, но все равно это не похоже ни на что, испытанное мною раньше.

Мистер Марлоу обнял меня за плечи. Я прислонилась к нему, словно к отцу, если бы мой отец был таким добрым и понимающим, а не суровым и осуждающим. Мы вместе беспомощно смотрели на то, как началась инициация.

Михаил Клинком указал на Алека:

— На колени.

Алек поколебался одно мгновение и опустился перед Михаилом на колени. Лицо его оставалось спокойным, взгляд волевым, но я чувствовала, что подобное подчинение сильно задело его гордость.

Концом кинжала Михаил скинул халат с одного плеча Алека, с другого, и шелк сполз на богатый ковер. Алек остался перед нами в одних пижамных штанах, почти нагим.

Михаил шагнул к нему ближе и начал бормотать что-то себе под нос на языке, которого я не поняла, — возможно, на латыни. В комнате потемнело. Сперва я решила, что погас свет или, может быть, корабль попал в шторм. Но темнота была другого рода, она окружала и поглощала нас. Такая темнота, что отрицает наличие света вообще. Я вцепилась в мистера Марлоу, а Михаил поднес Клинок к плечу Алека и воткнул.

Алек поморщился, подавив вскрик. Кровь потекла по предплечью, по локтю, по кисти. Капли падали с пальцев на ковер. Михаил еще только начал свое дело. Откровенно наслаждаясь мучениями Алека, он медленно, с ленцой, вырезал на его плече слегка асимметричную букву «Y».

В комнате становилось все темнее и темнее. Казалось, что порезы на плече Алека втягивают в себя свет. Бормотание Михаила прекратилось. Он поднес Клинок к губам и лизнул металл кончиком языка, пробуя кровь Алека на вкус. Темнота мигнула, и на мгновение я увидела одновременно и людей, и волков — они не превращались, они просто были там, неразделимые…

Алек упал на спину как оглушенный, и свет вспыхнул снова. Михаил убрал кинжал в ножны:

— Готово. Он наш.

— Убирайтесь! — Голос мистера Марлоу дрожал. — Самое худшее вы уже сделали. Получили, чего хотели. Теперь оставьте нас.

— Я не уйду до тех пор, пока не увижу, на что Алек стал способен. — Михаил снова пригвоздил меня к месту взглядом, и мне показалось, что тело мое заледенело. — Ты предположила, что я превращу его в убийцу? Может быть, теперь мы проверим твое предположение?

Я хотела кинуться прочь, но он стоял между мной и дверью.

— Я мог бы приказать убить мистера Марлоу, но нет. Отец нам еще пригодится. А девчонка — дело другое, — произнес Михаил и обратил свое внимание на Алека. — Женщины — это воплощение слабости, Алек. Твоя страсть к ней лишает тебя сил. Докажи свою преданность нам. Убей ее.

— Ты сошел с ума, — задыхаясь, сказал Алек. Он стоял на ковре на четвереньках, не в силах подняться на ноги.

— Обрети силу. Слушай меня. — В голосе Михаила послышалось что-то зловещее.

Тьма вернулась, но на этот раз она окутала только Алека. Взгляд у него поплыл.

Контроль над сознанием. Михаил берет верх.

— Прекратите немедленно! — потребовал мистер Марлоу, разрушив чары, которые Михаил наводил на них обоих, и шагнул вперед, закрывая меня, как щитом. — С Тесс ничего не должно случиться!

Михаил презрительно ухмыльнулся:

— Ты больше не отдаешь тут приказов, старик.

— Этот приказ отдаю — если, конечно, Братство хочет получить хотя бы пенни из моих денег.

— Твой сын…

— Может быть вычеркнут из моего завещания и лишиться доступа ко всем моим счетам, причем мгновенно. Я пошлю каблограмму, и все будет сделано еще до того, как мы доплывем до берега. Кроме того, Братству нужны не только мои деньги, верно? Вы же гангстеры, большинство из вас; вам требуется еще и мое политическое влияние, вот что вы имели в виду, когда говорили об «использовании» меня. Так вот, предупреждаю: если вы хоть пальцем тронете эту девушку, ничего этого никогда не будет. — Мистер Марлоу выпрямился, к нему вернулись следы былой гордости.

Михаил сдал позиции без всякого изящества:

— Нет смысла иметь неприятности из-за бабы. Но я предупреждаю тебя, девчонка: скажи кому-нибудь хоть слово, и ты умрешь еще до зари. Раз уж мистер Марлоу желает, чтобы я не заставлял Алека убивать, придется сделать это самому. Ты будешь умирать долго.

— Никому не скажу, — поклялась я. — Ради Алека я никогда не проболтаюсь.

— Ему следовало потребовать безопасности не только для твоей сестры, но и для тебя, — сказал Михаил. — Потому что с этого дня у твоей сестры никаких неприятностей не будет. Может, и у тебя бы их не было, Тесс. Впрочем, вряд ли ты этого заслуживаешь, кроме того, я всегда получаю то, что хочу.

Несмотря на то что кровь все еще текла, Алек собрался с силами и встал на ноги:

— Оставь нас. Пожалуйста.

— Ну наконец-то вежливость. Возможно, ты начинаешь учиться. — Михаил отвесил нам насмешливый поклон. — Наслаждайся первой ночью за прошедшие два года, Алек. Скажи «прощайте» простым людишкам, так долго тянувшим тебя вниз. Завтра на рассвете ты будешь нашим. А сейчас прошу меня извинить, я еще должен послать маркониграмму своим соратникам в Нью-Йорк. Все это время они, разумеется, ждали нас и какое испытают облегчение, узнав, что им больше не придется тебя убеждать, Алек! Они будут готовы привести тебя в Братство целиком — и навсегда.

Михаил вышел. Едва дверь за ним захлопнулась, Алек рухнул на пол, сжимая щиколотку так, словно она болела сильнее, чем ужасная рана на плече. Мистер Марлоу и я присели рядом с ним, чтобы помочь.

— Ты все-таки попытался, да? — спросил мистер Марлоу. Голос его звучал до странного возбужденно и даже с надеждой.

Алек вытянул ногу так, что щиколотка высунулась из пижамы, и я увидела, что ее обвивает тонкая цепочка, буквально вплавившаяся в кожу. Он выдохнул:

— Тесс, сними ее.

Я как можно быстрее сорвала с него цепочку. Ожоги были настолько ужасные, почерневшие, что я не сразу сообразила — у меня в руке медальон его матери.

— Серебро, — прошептала я.

Дыша уже чуть легче, Алек сказал:

— Я сумел надеть ее, когда ты заспорила с Михаилом, это его отвлекло. Иначе пришлось бы тянуть время до завтра. Не знаю, подействовало или нет, но попытаться стоило.

— Очень удачно. Для вас обоих. — Мистер Марлоу взял у меня медальон и посмотрел на портрет давно умершей женщины. — Думаю, очень правильно, что именно твоя мать тебя спасла.

— Но серебро обжигает оборотней, — возразила я. — Алек, тебе больно! Зачем ты сотворил с собой такое?

Алек взял меня за руку:

— Мы так и не нашли в Европе людей, которые знают то, что требовалось нам больше всего. Но это не значит, что мы вообще ничего не узнали.

Мистер Марлоу добавил:

— В одной древней книге говорится, что прикосновение к серебру может помешать магии Братства полностью овладеть вервольфом во время инициации. Молю Бога, чтобы это было правдой!

Я с облегчением сжала пальцы Алека:

— Ты хочешь сказать, Михаил не может контролировать твое сознание?

— Надеюсь, нет, — ответил Алек. Он не разделял ликования отца.

— А ты почувствовал, что он тебя контролирует, в конце посвящения? Ведь что-то происходило. — Я вспомнила, как кружила водоворотом та жуткая тьма.

— Точно не знаю. Я почувствовал слабость, но мне было так больно и от серебра, и от ритуала — трудно понять. — Алек поморщился, глядя на ожоги. — Может быть, это не дало магии повлиять на меня в полной мере. Но это также может значить, что инициация вообще не совершилась и сегодня ночью я превращусь так же, как и всегда. В общем, мы не узнаем, получилось ли что-нибудь, пока не проверим все. Это была всего лишь книга легенд. Легенды могут лгать.

— Братство в любом случае будет пытаться взять над нами верх, — вздохнул мистер Марлоу.

— Знаю, пап. Прости, что ты оказался втянут во все это еще глубже.

— Мой сын стоит любой жертвы.

Я пыталась разобраться, что из только что увиденного было правдой, а что — обманом.

— Но ты же не сделал такой глупости, не выбросил Клинок за борт, правда?

Несмотря на все случившееся, Алек рассмеялся:

Раньше или позже ты начнешь думать так же, как и я, Алек. Когда познаешь наслаждение убийством, значение собственного господства — ты все поймешь

— Вот за что я тебя так люблю, Тесс. Практична до кончиков пальцев.

От слова «люблю» все во мне затрепетало, но я настойчиво повторила:

— Так не выбросил, нет?

— Конечно нет, — ответил Алек. Он попытался сесть на полу удобнее, но поморщился. Мистер Марлоу вытащил свой носовой платок, я взяла его и прижала к ране Алека, чтобы остановить кровь. — В мире существует всего несколько Клинков Инициации. Иметь два на борту одного корабля — это просто поразительно. Если серебро не помогло… если Михаил все-таки сможет влиять на мое сознание и контролировать меня… значит позже мы попробуем использовать Клинок для переговоров. Это что-то вроде залога безопасности для всех нас. Мы обязаны его сохранить.

— Хорошо. — Я прижала платок к ране и поморщилась, увидев, сколько крови на ковре. — Бедняжка, ты просто истекаешь кровью. Посмотри, брызги по всей комнате!

Алек увидел то же, что и я, — капли крови у двери — и нахмурился:

— Это не моя кровь.

— Что? — Я не поняла. — Но ранен только ты.

— Ты, случайно, не забыла, что я вервольф? Я свою и чужую кровь различаю по запаху. От Михаила шел сильный запах крови. Он… должно быть, он на кого-то напал.

Я ахнула. От ужаса меня замутило.

Михаил пришел сюда, обнаружив, что Клинка Инициации в сейфе Лайлов нет. Поняв, что тот пропал, он разозлился, так разозлился…

Малышка Беа.

Нед.

Мисс Ирен.

Он мог убить их всех.

Глава 22

Бросив раненого Алека и его отца одних, я со всех ног помчалась по коридору. С каждым вдохом в боку кололо, и теперь стюарды точно решили, что я сумасшедшая, но мне было плевать.

Дверь в каюту Лайлов оказалась закрыта, но не заперта. Я влетела внутрь и увидела хаос. Красивый диван и кресла перевернуты, стеклянный кувшин с водой разбит на множество блестящих осколков. Одна штора разорвана, а в комнате леди Регины завывает малышка Беатрис.

Когда я ворвалась в комнату, Лейтон лежал, распростершись на диване. Из ран у него на руках и лице текла кровь, разбитый нос распух. Миссис Хорн стояла рядом, держа в руках бинты, но не перевязывала Лейтона. Она находилась в каком-то оцепенении. Не знаю, что ей пришлось увидеть или чем Михаил ей угрожал. Всеми заброшенная, Беатрис в кроватке отчаянно вопила.

Я направилась прямо к малышке. Лейтон попытался повернуться ко мне, голова его перекатилась набок. Один глаз уже полностью заплыл.

— Ты, — неразборчиво сказал он. — Граф Калашников сказал, это ты.

— Вам нужен доктор, — ответила я, пытаясь пристроить ребенка на бедро и успокоить.

— Нед решил оказаться полезным и пошел за врачом! — огрызнулся Лейтон и поморщился, — видимо, болела разбитая губа. — Ты тоже оказалась полезной, да? Воровать из семейных сундуков!

Сердце мое упало. Отрицание готово было сорваться с губ, но это уж настолько наглая ложь, что я не смогла ее произнести.

— Он бы заплатил нам сто фунтов за никудышный старый нож. — Лейтон приподнялся на локтях и снова поморщился. — Больше денег, чем ты увидишь за всю жизнь, разве что снова украдешь где-нибудь. Ты сделала это, чтобы отомстить мне за Дейзи? Потому что она столько не стоит. Вы с ней вместе и половины этого не стоите.

Оскорбления в адрес моей сестры столкнули меня с края пропасти.

— Ты врал Дейзи! Заставил ее думать, что позаботишься о ней, а когда она в тебе особенно нуждалась, бросил ее на произвол судьбы! Не смей ее оскорблять! Она стоит сотни таких, как ты!

Лейтон рявкнул:

— Да я гроша медного не дам за твою никчемную сестру! Меня волнует только благосостояние семьи!

Лицемер паршивый! Ни капли не беспокоится за другую семью, которую бросил, — мою сестру и своего сына, а половиной долгов Лайлы обязаны его страсти к азартным играм. Но он продолжил, и моя самоуверенность поколебалась.

— Ты нас обокрала. И если думаешь, что хоть кто-то из нашей семьи тебя простит, значит ты просто рехнулась. Я велю Неду позвать стюарда. Будешь сидеть под замком, пока мы не доберемся до Нью-Йорка. А если не расскажешь мне, куда спрятала кинжал и остальные безделушки, которые украла, я посажу тебя в тюрьму!

В тюрьму. Все, что угодно, только не это! От одной мысли мне стало дурно. Что за жизнь у меня будет после этого? И все-таки Лейтон меня поймал. Я не могу вернуть ему кинжал, хотя знаю, что Алек отдаст мне его по первому слову; вернуть кинжал Лейтону — все равно что вручить его Михаилу. Клинок даст Михаилу еще большую власть над Алеком, чем он имеет сейчас.

Избитый, окровавленный Лейтон — это символ того, что может произойти, если ослушаешься Братства. Михаил поступит точно так же с Алеком и еще хуже со мной.

— Что он такое говорит? — произнесла Хорн непонимающим, удивленным тоном, каким часто разговаривают с детьми. Избиение, случившееся у нее на глазах, чего-то ее лишило — трудно представить себе резкую и грубую старуху Хорн полностью сломленной. — Ты… ты взяла что-то у семьи? Ты уволена прямо сейчас. И немедленно верни взятое.

В эту минуту увольнение волновало меня меньше всего.

— Униформу вы получите в конце дня, а кинжала у меня нет, клянусь. Можете обыскать мою каюту, если не верите.

— Да кто еще мог его взять? — Лейтон мучительно закашлялся, и, к моему ужасу, кровь из его рта брызнула на подушку. Может быть, дело только в разбитых губах, но не исключено, что у него сломаны ребра и началось внутреннее кровотечение; такое в прошлом году случилось с одним из грумов. И тот до сих пор не поправился. — Мы уговорили персонал дать вам все ключи, чтобы вы могли разгуливать по пароходу, как вам заблагорассудится. Похоже, Тесс злоупотребила своими привилегиями.

— Если бы нож оказался у Михаила, он запросто воткнул бы его в вас! — От моего крика Беатрис снова завыла, и я прижала малышку крепче к себе, пытаясь успокоить. — Сэр, вы должны меня выслушать. Михаил — я имею в виду графа Калашникова — опасный человек. Как вы этого не понимаете после того, что он с вами сделал?

Лейтон замолчал. И хотя он ничего не говорил, я видела, что скрывается за его упорством. Конечно, он понимает, какой граф на самом деле злобный, — синяки и кровоточащие раны говорили сами за себя. Но Михаил пугал его ужасно, может быть, даже сильнее, чем меня. И накинулся Лейтон на меня только потому, что слишком слаб и не может противостоять настоящему врагу.

— Подумайте, — еще настойчивее сказала я. — Сообщите об этом капитану. Он ни за что не сможет от этого отмахнуться.

Наверное, Братство сумеет сделать так, что в конце концов Михаил выйдет из этой истории незапятнанным, но по крайней мере Лейтона будут охранять до конца путешествия. Жалоба от английского аристократа кое-что значит.

— У вас есть возможность уберечь всех нас, сэр. В том числе и себя самого.

И только я поверила, что смогу достучаться до Лейтона, как нам помешали. В комнату ворвался Нед и проехался по ковру, не сумев вовремя остановиться.

— Доктор занят с какой-то больной, сэр, но он обещает прийти сразу же, как только сможет.

В нескольких шагах за ним шла Ирен, волосы ее были по-прежнему уложены только наполовину. Она выскочила из каюты, толком не одевшись, так спешила помочь брату, а может быть, побыть рядом с Недом.

— Да будь они прокляты, эти доктора! Никогда не понимают, что важнее. Ты предложил ему денег, чтобы он пришел немедленно? — спросил Лейтон.

Нед нахмурился:

— Э-э-э… нет, сэр. Простите, сэр, но мне это даже в голову не пришло. Мне показалось, что той леди в самом деле очень плохо и…

— Иди обратно и предложи ему столько, сколько он потребует, — приказал Лейтон. — А потом приведешь судового офицера, пусть арестует Тесс за кражу.

Черт побери! Он слишком испуган, чтобы нормально соображать. Вместо того чтобы нанести ответный удар, он виляет хвостом и делает все, чего пожелает Михаил.

— Арестовать Тесс? — Нед озадаченно переводил взгляд с Лейтона на меня и обратно. — Но это какая-то ошибка, правда, сэр? Вас слишком сильно ударили по голове. Может быть, вы не очень ясно мыслите.

Лейтон выпрямился настолько царственно, насколько смог с учетом порванной одежды и кровавого блина вместо лица.

— Она украла кинжал и пойдет за это в тюрьму. А если не вернет его сию секунду, я позабочусь, чтобы она просидела в тюрьме следующие несколько лет.

Ирен шагнула вперед и сказала:

— Тесс не трогала кинжал. Это я его взяла.

Все уставились на нее. Меня настолько поразила ее ложь, что я чуть не уронила Беатрис. Руками, словно превратившимися в желе, я все же сумела уложить притихшего ребенка в кроватку.

— Ты? — Лейтон упал обратно на подушки. — Да зачем тебе потребовался этот старый ножик?

— Мне нужны были деньги. Мама и папа мне их не дают, и ты об этом знаешь.

— Михаил… Михаил сказал, что Тесс…

— Должно быть, он что-то узнал об этом. — Ирен сочиняла так гладко, что ее можно было принять за опытную преступницу и не поверить, что это первая ложь за всю ее жизнь. Но такая уж она есть, правда? Защищает других, если может. — Понимаешь, я велела ей заложить кинжал в Саутгемптоне вечером перед отплытием. Так что она действительно держала его в руках — и спасибо, Тесс, что ты никому об этом не рассказала. Но больше можешь не притворяться, меня не нужно оберегать.

— Да, мисс. — Я присела перед ней в реверансе, как делала несколько раз на дню все прошедшие годы, но сейчас впервые это был знак искреннего уважения.

Лейтон в бессильной ярости что-то забормотал, разбрызгивая слюну:

— Ну, это уж и вовсе постыдно, Ирен. Постыдно! Мать и отец не дают тебе денег, потому что ты безответственная, и не спрашивай меня, откуда я это знаю.

Значит, они рассказали ему про выкидыш. Ирен вспыхнула, и я с неловкостью сообразила, что рядом с ней стоит ничего не знающий Нед. Но она не отступила:

— Они не дают мне денег, потому что у нас их совсем мало. Семья осталась буквально без гроша.

Теперь Лейтон выглядел еще подавленнее, чем когда я вошла в комнату, а мы, слуги, только и могли, что молча смотреть. И дело не в том, что мы не знали. Мы шутили, что скоро Лайлы присоединятся к нам внизу и будут сами мыть посуду, — ну, всякое такое. Но услышать, как Ирен говорит об этом вслух, причем сознается, что они «без гроша», — все равно что увидеть, как рушится собор. Знаменитое древнее семейство Лайл превратилось в бедняков. Мир, в котором я выросла, перевернулся вверх ногами. Даже малышка Беатрис изумленно на всех смотрела.

— Вам всем нужно как можно быстрее найти себе новое место. — Вроде бы Ирен обращалась ко всем троим слугам в комнате, но не отрывала взгляда от Неда. Она гораздо сильнее хотела, чтобы уволился он, чем мы, лишь бы избавить его от необходимости видеть, как она выходит замуж за мужчину, которого не любит, — Вполне возможно, что в течение года нам придется продать дом, если, конечно, кто-нибудь захочет купить такой старый, продуваемый всеми сквозняками особняк. Когда мама и папа думают, что я не слышу, они разговаривают о переезде в городской лондонский дом.

— Заткнись! — Лейтон снова закашлялся, лицо его исказилось от боли, но стыд обнищания перевесил даже полученную им взбучку. — Ирен, не смей говорить о вещах, которых не понимаешь. А вы не слушайте ее.

— Вы должны найти хорошие места, пока это еще возможно. Пока наши рекомендации еще хоть что-то значат, — повторила Ирен.

Нед замотал головой, молча говоря «нет», и я поняла, что для него нет другого места, если там не будет ее.

Все это время миссис Хорн раскачивалась взад и вперед, как брошенная детская игрушка. Все тем же надтреснутым голосом она сказала:

— Леди Регина очень рассердится, когда вернется после утреннего чаепития.

Я не выдержала:

— Ну, пожалуй, я просто пойду. Насколько я понимаю, никакого выходного пособия мне не выплатят. Форму пришлю ближе к вечеру.

Нед схватил меня за руку:

— Ты вот так просто уйдешь? Да брось. День, конечно, выдался странным, и мы все немного не в себе.

— Я ухожу. — Горло перехватило. Забавно, я все время думала о больших возможностях, которые откроются передо мной, когда я оставлю службу у Лайлов, но мне даже в голову не приходило, что будет так больно покидать одного из своих немногих друзей. Я сжала его руку. — Будь счастлив, Нед. Делай то, что считаешь правильным, и не позволяй ничему встать у тебя на пути. — А потом повернулась и сказала только для Ирен: — Спасибо вам. За все.

И все кончилось. Я вышла из каюты Лайлов, как мне думалось, в самый последний раз. Когда я грезила об этом, мне представлялось, что это будет похоже на победу. Оказалось, что это очень страшно. Но у меня не было другого пути — только двигаться дальше.

— Тесс! — Я оглянулась и увидела спешившую за мной Ирен. Она догнала меня, и я подумала, что ее поведение изменилось. Мы больше не были госпожой и служанкой; мы шли бок о бок, как две подруги. — Возьми вот это.

Она втиснула что-то мне в руку. Я посмотрела и, к собственному изумлению, увидела две десятифунтовые банкноты. Больше денег, чем я в своей жизни видела зараз, и куда больше, чем я накопила для начала новой жизни в Нью-Йорке.

— Я этого не заслуживаю.

Я не собиралась признаваться в том, что украла Клинок Инициации, но Ирен и сама это знала.

— Мы вам должны — тебе и твоей семье. Если посчитаешь нужным, отправь их Дейзи. Я посылала ей понемногу, когда могла.

Ирен всегда знала о малыше Мэттью! Это не должно было так сильно меня удивить, и все-таки… мы внизу знали о хозяевах так много, однако всегда считали, что к нам они безразличны. Но Ирен никогда не была такой же безразличной, как остальные, верно? Я могла бы и сама догадаться, что вовсе не Лейтон помогал заботиться о Дейзи в те первые ужасные месяцы.

— Хорошо, мисс.

— Зови меня Ирен, — сказала она. — Куда ты отправишься?

— Нью-Йорк кажется мне таким же хорошим местом, как любое другое. — Мы остановились в коридоре и посмотрели друг на друга. — Думаю, я быстро найду там работу.

— Я почти готова присоединиться к тебе. — Глаза ее оставались печальными. — Но я бы поехала на запад. Туда, где ковбои. Как ты думаешь, леди может стать ковбоем? Я больше ничего не умею, только ездить верхом.

Мы улыбнулись сквозь слезы над ее незатейливой шуткой.

— То еще будет зрелище — вы в одной из этих широченных ковбойских шляп.

— Это точно. — Ирен протянула мне руку, и я ее пожала.

Может быть, это выглядело до странного формальным, с учетом того, как близки мы были последние несколько лет, но мне было приятно попрощаться по-дружески. Она повернулась и пошла назад в свою разгромленную каюту, в свою разрушенную жизнь.

Первым моим порывом было найти Алека и упасть ему в объятия, но я понимала, что это неправильно. Вчера ночью и сегодня утром ему пришлось через многое пройти. Он измучен и удручен, сейчас нельзя просить у него поддержки. И сама я его поддержать не могу. Бесконечные ночи почти без сна берут свое, и, хотя еще рано, прошедшее утро уже доказало мне, что это один из самых беспокойных дней в моей жизни.

Я вернулась в третий класс, в свою каюту. Там сидела только Мириам. Она подняла глаза от книги, глянула на меня и сказала:

— Боже милостивый, неужели могло стать еще хуже?

— Я уволилась. Или они меня уволили, не знаю точно. Так или иначе, на Лайлов я больше не работаю.

Она спрыгнула с койки и внимательно на меня посмотрела:

— И это все?

— Нет. Но это все, что я могу рассказать. — Открыть Мириам еще что-то о Братстве — значит поставить ее под угрозу. — Я так устала!

Мириам поколебалась. Я видела, как ей хочется подробно расспросить меня о том, что случилось этим утром. Но она только взяла меня под руку, отвела ко второй койке и помогла в нее забраться. Я вытащила шпильки, распустила волосы и швырнула подальше свой льняной чепец, который надела сегодня в последний раз. Десятифунтовые банкноты Ирен я зажала в кулаке. Теперь они — единственная реальная часть моего неопределенного будущего.

Сквозь дымку изнеможения я чувствовала, как Мириам укрывает меня одеялом. Я хотела сказать ей спасибо, но провалилась в сон раньше, чем успела открыть рот.

Когда я проснулась, освещение в комнате изменилось. Я села, одурманенная и толком не понимающая, сколько времени. Мириам все еще была здесь, она свернулась в клубок на своей койке, прочитав чуть не половину книги.

— Я уж думала, ты будешь спать сразу до утра, — сказала она.

— А сколько времени? — хрипло спросила я, расчесывая пальцами волосы; золотистые кудряшки разлетались в разные стороны. Теперь придется уделять больше внимания прическе, раз я не буду прятать волосы под чепец.

— Почти вечер. Я принесла тебе немного еды с обеда. — Она показала на маленький столик. На нем на салфетке лежали булочки и сыр, а рядом — сложенный лист бумаги. Мириам, заметив мой взгляд, добавила: — Это тебе письмо.

Оно могло быть от леди Регины, требующей вернуться на работу или немедленно возвратить форму. Но я знала, что это не от нее. Спустившись вниз, все еще сонно моргая, я подошла к столику и взяла записку.

Тесс,

леди Регина пришла на ланч и объявила, что Лейтон заболел. Судя по лицу Ирен, там что-то большее, но он определенно жив; Михаил все же не сделал самого худшего. Я рад этому, хотя бы ради семьи.

Еще она объявила, что тебя рассчитали. Представляю себе, что это была за сцена! Она изо всех сил старалась дать мне понять, что это штраф за мое сопротивление ее попыткам сватовства. Но я надеюсь, что тебе понравился этот день свободы, первый из многих после того, как ты выбрала в жизни свой путь.

Если на закате у тебя будет немного времени, не заглянешь ли ты в мою каюту? Я знаю, ты поймешь — ты понимаешь больше любого другого. Нам многое нужно друг другу сказать.

Алек.

— Алек хочет, чтобы перед закатом я пришла к нему в каюту.

Мириам нахмурилась:

— Мне кажется, это не самое лучшее время для визита к оборотню.

— Сегодня ночью он не превратится. Во всяком случае, мы думаем, что не превратится. — Мириам посмотрела на меня, и я вздохнула. — Поверь, лучше тебе этого не знать.

— И ты к нему пойдешь? — Она стала очень серьезной и говорила гораздо добрее, чем раньше. — Я знаю, он тебе нравится, но… ты же знаешь, что он такое. Что надежды нет. И находиться рядом с Алеком Марлоу — только мучить себя.

— Я знаю. И он тоже.

Записка дрожала в моих пальцах. Пусть она была короткой и дружелюбной, я прекрасно понимала, почему он просит меня прийти к нему в каюту. Мы почти попрощались навеки, прежде чем появился Михаил и началась церемония посвящения. Но расстаться еще не могли. Не сейчас, если можно украсть еще одну ночь.

Глава 23

Ближе к вечеру я постучалась в каюту Марлоу, но сначала мне никто не открыл. Затем Алек откликнулся:

— Входите.

Несмотря на отчаянное желание увидеть его, я поколебалась, прежде чем войти. Голос его звучал отрывисто, напряженно — в точности как сразу после превращения или прямо перед ним.

Скоро закат. Неужели прикосновение серебра во время инициации свело на нет древнюю магию? Неужели Алек опять превратится в волка?

Но тут я вспомнила, как рыжий волк вчера ночью сдерживался, чтобы не задеть меня, как он кинулся меня защищать, когда подумал, что мне угрожает опасность. С Алеком я в безопасности — в большей безопасности, чем с кем-либо еще.

Когда я вошла, Алек стоял у открытой двери, ведущей на их частную прогулочную палубу. Отца нигде не было видно. В камине пылал огонь, что удивило меня, но потом я почувствовала, что ветер намного холоднее, чем был до сих пор.

Алек протянул мне руку:

— Полюбуйся на закат вместе со мной.

Я закрыла и заперла дверь, подошла к нему. Он был в брюках и белой рубашке, но с закатанными рукавами и незастегнутым воротничком. По правде говоря, рубашка была наполовину расстегнута. Это показалось бы мне шокирующе неприличным, если бы во время нашего четвертого разговора он не был абсолютно голым.

— Мы все делаем неправильно, да?

— В смысле?

— Рассказали друг другу свои самые сокровенные тайны чуть не до того, как познакомились. Видели друг друга в нижнем белье до того, как впервые поцеловались. — Я опустила глаза и посмотрела на его руку с длинными пальцами, державшую мою. Холодный ветер, с океана трепал мои золотистые кудри. Откинув прядки с лица, я докончила: — Полюбили друг друга раньше, чем успели остановиться.

— Тесс, — он поцеловал меня нежно, положив ладонь мне на щеку, — ты сегодня очень красивая.

— Надела для тебя все самое лучшее.

Это платье я шила для мисс Ирен, но леди Регина заявила, что оно слишком «непреклонного» оттенка — темно-красное, цвета вина при свете свечи. И хотя я не могла позволить себе отделку, которую непременно использовала бы для Ирен, платье получилось красивым: мягкая ткань хорошо драпировалась, оно подчеркивало мою фигуру, оставаясь при этом достаточно скромным. Впрочем, в том, как смотрел на меня Алек, или в том, что я при этом чувствовала, не было ничего скромного. Но его взгляд затуманивался грустью.

— Я хочу, чтобы ты дала мне обещание, Тесс. — Алек запустил пальцы мне в волосы, крепко удерживая меня на месте. Сейчас он выглядел таким же серьезным, как в день, когда мы встретились. — Поклянись своей душой.

— Ни за что, пока ты не скажешь, что я должна пообещать.

— Тебе не понравится.

— Обычно люди не заставляют других клясться душой, чтобы те сделали что-то, доставляющее им удовольствие. — Я глубоко вздохнула. — Ты знаешь, для тебя я сделаю все. Но не заставляй меня давать клятву, не зная, в чем я клянусь. Доверься мне. Скажи сначала правду. Я хочу знать.

Алек медленно кивнул, убрал ладонь с моей щеки и потянулся к столу. Его пальцы сомкнулись на рукоятке широкого острого ножа.

Он сунул нож мне в руку и произнес:

— Если на закате я начну превращаться… я хочу, чтобы ты меня убила.

— Что?!

— Возможно, прикосновение к серебру во время инициации помешало Братству обрести контроль над моим сознанием. Но оно также могло помешать инициации, причем настолько сильно, что она прошла безрезультатно. Может быть, я остался таким же вервольфом, как и прежде, обреченным превращаться каждую ночь. — Алек поморщился, и я поняла, что он думает о прошлой ночи, о погибшем из-за него человеке. — Если это так, я должен положить этому конец. Я не хочу жить ни рабом, ни убийцей. Смерть — вот мое единственное избавление.

Нет, подумала я, но вслух не сказала. Разве я не пообещала Алеку, что сделаю для него все? И я понимала, почему он об этом просит. Это вовсе не мелодраматический жест: этим Алек говорит, что он предпочтет умереть, чем представлять опасность для других. Это самый принципиальный выбор из всех возможных. И все же я не могла сжать нож.

— Я собирался попросить отца, — торопливо говорил Алек. — Но я не могу просить его убить своего единственного ребенка. Глубоко внутри душа у него нежная, и это уничтожит его навсегда. Я знаю, тебе тоже будет нелегко, но… ты сильная, Тесс. Сильнее, чем сама о себе знаешь. Не думаю, что в жизни есть что-то, чего ты не сможешь выдержать, если захочешь.

— Значит, ты просишь меня выдержать вот это.

Холодный ветер растрепал его кудри.

— Ты знаешь, что я очень не хочу просить тебя. Почти так же сильно, как не хочу умирать. Но если мне останется только такой выбор — стать убийцей или быть рабом Братства, — это хуже, чем вообще лишиться жизни.

Отправляясь в это путешествие, я знала, что больше не смогу быть служанкой у Лайлов. Если инициация не сделала Алека свободным, значит его тоже ждет вечное рабство — ни свободы, ни справедливости. Для себя я спланировала выход из положения, но что, если бы никакого выхода не было? Согласилась бы я провести остаток жизни в рабстве или же предпочла бы покончить с ней?

Алек заслуживает такого же милосердия, какого я хотела бы для себя.

Собравшись с силами, я медленно сомкнула пальцы на рукоятке ножа, забрала его у Алека и посмотрела ему в глаза. Слова сжигали меня изнутри, но я произнесла:

— Да. Я это сделаю.

Алек выдохнул. Облегчение перевесило даже страх смерти.

— Спасибо.

— Ты оставил записку отцу? Объяснил ему? — Я проглотила рыдание. — Если мне придется убить тебя, я это сделаю, но не хочу, чтобы меня повесили.

— Как всегда, практична. — На красивом лице Алека мелькнула тень улыбки. — Я оставил записку. Даже две записки; одну — ему, чтобы он увидел ее сразу же, как только придет после вечернего бокала бренди с полковником Грейси. В ней объясняется все и говорится, что он должен сделать. Вторая — фальшивая записка самоубийцы. В ней сказано, что я так и не сумел пережить смерть Габриэль и решил прыгнуть в океан. Утопиться.

Это означает, что мы с мистером Марлоу должны будем бросить его тело за борт, чтобы завершить обман. Понятно же, что тело его никогда не найдут. Самое аккуратное решение из всех возможных. Но меня это убивало — думать об Алеке, таком живом и энергичном, как о трупе, мертвом теле, которое нужно выбросить в огромный бездонный океан. Слезы защипали глаза, но я крепче сжала нож.

Алек своей рукой направил мою так, чтобы острие ножа уткнулось прямо под грудину, в нескольких дюймах от сердца.

— Прости, Тесс. Я очень не хочу просить об этом тебя.

— Не нужно терзаться, когда просишь сделать то, что должно быть сделано.

Я достаточно сильная, чтобы выдержать это. Не знаю, считала ли я так до того, как Алек мне это сказал, но сразу поняла, что это правда.

Солнце низко опустилось за горизонт — полоса золотисто-оранжевого света, прорезанная темной линией океана. Нас хлестал холодный ветер, и в какой-то миг я поняла, что не могу больше смотреть в темные глаза Алека. Я уставилась на воду и увидела куски льда, намного крупнее, чем те, что мы уже встречали за время плавания.

— Стало так холодно! — прошептала я. — Мы идем на север? Сменили курс?

— Это океан изменился. — Голос Алека дрожал. Несмотря на все свое мужество, он не мог скрыть страха смерти. — Я помню, когда мы плыли в Европу, весь океан покрылся льдом. Пароходу пришлось останавливаться с полудюжины раз. Казалось, это тянулось целую вечность, а я так боялся того, чем стал, с таким нетерпением хотел попасть туда, куда мы плыли… — Он замолчал, и я поняла, о чем он думает: в этот миг, когда ему, возможно, осталось всего несколько минут жизни, он отдал бы все, лишь бы вернуться в те дни.

Небо над головой темнело оттенками; все еще ярко-голубое рядом с заходящим солнцем, оно сделалось сиреневым вокруг и над ним, и теперь этот цвет разливался дальше на восток, переходил в темно-синий и скоро должен был почернеть.

Я смотрела на острие ножа. В этом тусклом свете оно сверкало, а сам нож казался мне таким тяжелым! Расстегнутая рубашка Алека давала мне возможность прижать лезвие к его обнаженной коже. Хватит ли мне силы воли, смогу ли я нажать достаточно сильно, чтобы пробить кожу, кость и сердце?

— Что ты чувствуешь? — От отчаяния голос мой звучал задушенно. — Ты можешь почувствовать приближение этого? Или не приближение?

— Не знаю. Сердце колотится быстро, и я потею… так всегда бывает перед превращением…

О боже!

— …но я нервничаю. Причина может быть в этом. — Алек изо всех сил пытался держать себя в руках. — Не могу понять разницу.

Он так боится! Сердце мое рванулось к нему, и в этот миг я ощутила его боль куда острее, чем свою собственную.

— Все хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не дам тебе превратиться. Ты не ранишь меня. Ты никого больше не ранишь. Я держу тебя. — Словно я удерживала его над пропастью, а не собиралась столкнуть туда.

Наши взгляды снова встретились. Розовый закатный свет раскрасил наши лица. Я еще крепче сжала кинжал, чувствуя, как все быстрее колотится сердце.

Солнце опускалось все ниже и ниже… осталась тоненькая полоска света… она исчезла. Наступила ночь.

И Алек остался человеком.

Мое тело обмякло. Я качнулась назад, нож выпал из руки. Алек подхватил меня и обнял своими сильными руками, хотя и сам едва стоял на ногах.

— Тесс, — прошептал он мне в волосы, — я свободен.

— Ты свободен навеки, — повторила я. — У тебя есть шанс, Алек. Ты не должен оставлять надежду.

— Моя отважная Тесс. — Его губы коснулись моей щеки, затем уголка рта.

Я прижала его к себе и поцеловала, потом еще раз, крепче, Алек приоткрыл рот, его язык коснулся моего.

Ветер хлестал нас холоднее и резче, чем до сих пор, и Алек втянул меня в каюту, подальше от надвигающегося холода. Мы споткнулись о тяжелый резной стул, стоявший в гостиной; может быть, поэтому я упала на колени и потянула Алека за собой. Поэтому он обнял меня за талию и уложил на ковер перед камином.

Хотя и я, и он знали почему.

— Наконец-то я могу это сказать, — пробормотал он, не размыкая объятий. Наши тела все крепче прижимались друг к другу. — Я люблю тебя.

— И я тебя люблю. — Это даже не казалось откровением. Это казалось чем-то таким, о чем я знала с первой же секунды нашей встречи.

— Тесс. — Алек жарко дышал мне в шею. Наши руки и ноги переплелись. Я распахнула на нем рубашку, обнажая широкие плечи. Он накрыл меня своим телом. — Я ничего не могу тебе предложить.

Он имеет в виду брак. Будущее. Все, что привязывает его к Братству, отрицает нас. Все эти вещи, казавшиеся такими важными при ярком свете дня, сейчас были такими бессмысленными.

— Ты можешь предложить мне сегодняшнюю ночь. — Я изогнулась всем телом, и Алек застонал. В последний миг перед тем, как наши губы слились, я шепнула: — Этого достаточно.

Несколько часов спустя я лежала в постели Алека, прикрытая всего лишь тонкой белой простыней. Алек лежал рядом и обводил пальцами очертания моего тела, глядя на меня, как на чудо:

— Ты такая красивая! Гораздо красивее, чем я себе представлял.

— Я могла бы сказать то же самое про тебя. — Я не удержалась от лукавой улыбки. — Если бы не видела, какой ты красавчик, еще там, в турецких банях.

Он улыбнулся и поцеловал меня, мы, хихикая, упали на кровать, будто это была наша первая, а не последняя ночь. Я всегда думала, что именно так девушка чувствует себя в свой медовый месяц: любимой, почитаемой, женственной и удовлетворенной. Не знаю, о чем вечно шептались эти старые леди, заявляя, что в первый раз бывает больно. Больно не было совсем, даже в самый первый раз, а уж потом… о, теперь я понимаю гораздо больше. Почему ради этого люди совершают ошибки. Почему рискуют всем.

Мы рисковали мало, я знаю, как вести себя осторожно. Алек тоже, и он позаботился обо мне, не дожидаясь моих просьб. Никто из нас не хотел ребенка. Я знаю, так лучше, но все равно мне было немного жаль, что часть его не останется со мной навсегда.

Чего я хотела по-настоящему — никогда не говорить ему «прощай».

Улыбка исчезла с моего лица, и с лица Алека тоже. Мы прятались от суровой правды столько, сколько могли. Пора посмотреть в лицо реальности.

— Ты знаешь, что должна уйти, — сказал он. — Ради твоего блага, а не ради моего.

— Знаю. Михаил и Братство не допустят женщину в твою жизнь. Тем более ту, что знает их тайны.

— И мы до сих пор не знаем, могут они контролировать мою волю или нет. Несмотря на серебро, инициация прошла достаточно успешно, чтобы я сам мог решать, превращаться или нет, за исключением ночи полнолуния. С таким же успехом она могла дать им возможность контролировать меня. А если они прикажут мне напасть на тебя…

— Ты нападешь. — Я села, прикрывая простыней грудь. — Я знаю, что мы должны расстаться, Алек. Ты мне это объяснил еще до того, как я пришла сюда.

Алек замялся:

— Чертовски неприятно говорить это после того, как мы… только пойми меня правильно… Тесс, если тебе нужны деньги, чтобы обустроиться в Нью-Йорке, мы их тебе дадим.

Он беспокоится, чтобы я не почувствовала себя проституткой, как будто я сама не вижу разницу между этим и тем, что произошло между нами сегодня ночью. И как хорошо, что я могу сказать ему:

— Деньги не нужны. Ирен заплатила мне жалованье за два года как выходное пособие. Когда леди Регина узнает, она придет в бешенство. Так что все в порядке.

Алек кивнул, но выглядел по-прежнему неуверенно. Мое двухлетнее жалованье наверняка меньше, чем стоимость одного его пони для игры поло. Но мне этого вполне хватит.

— Я могу сделать для тебя что-нибудь еще?

— Твой отец предложил написать мне рекомендательное письмо. Я бы не отказалась. Попросишь его прислать письмо мне в каюту до того, как мы войдем в порт? Полагаю, он и сам это сделает, но… слишком много всего случилось. Так что, может быть, напомни ему.

Не знаю, пойду ли я в Америке снова в услужение или поищу какую-нибудь другую работу. Щедрость Ирен дает мне время, чтобы обдумать все возможности. Но рекомендация в любом случае послужит страховкой, и я всегда буду знать, что такая возможность у меня есть.

— Конечно.

Алек говорил так тихо, и я в первый раз позволила себе задуматься, как все могло обернуться, если бы мы были свободны, если бы Братство не вонзило в него так глубоко свои когти. Захотел бы он видеться со мной в Соединенных Штатах? Ухаживал бы за мной, как за приличной молодой леди? Может, даже сделал бы мне предложение?

Все эти романтические мысли не слишком мучительно жгли мое исполненное здравого смысла сознание. Миллионеры не женятся на горничных. И если бы Алек не был оборотнем, не страдал бы от этого проклятия, мы с ним вряд ли встретились бы. Я бы знала его только как молодого человека, которого леди Регина считает подходящим женихом для дочери.

И все-таки я не могла полностью отогнать эту мысль. Я так сильно его хотела! И казалось слишком несправедливым, что этого с нами никогда не произойдет.

Грусть пробралась к нам, отравляя наше общее время, и я поняла, что пора уходить. Мы провели полную радости ночь, и я не хотела портить ее слезами.

— Мне нужно идти.

Алек открыл рот, собираясь возразить, но ничего не сказал. Он знал, почему мне нужно идти, угадывал мои мысли почти сразу же, стоило мне о чем-то подумать. Я снова надела свое красное платье, заплела косичку и привела голову в какое-то подобие приличия. Алек у меня за спиной надевал халат. Когда мы снова посмотрели друг на друга, то были уже не юными радостными влюбленными, а людьми, расстающимися навсегда.

Он целовал меня еще более страстно, чем когда мы занимались любовью. Снова и снова встречались наши губы, и я уже почти не могла дышать. И все равно я понимала, что мы прощаемся навсегда.

Когда мы наконец отпрянули друг от друга, Алек сунул руку в карман халата и вытащил тонкий носовой платок с завернутым в него медальоном его матери. Он так и не мог прикоснуться к медальону.

— Я хочу отдать его тебе, — сказал Алек. — Все, что мама могла для меня сделать, она уже сделала. Защита, которую она хотела мне дать, любовь, что заключена в медальоне, — все это принадлежит теперь тебе, Тесс.

Быстро моргая, я взяла у него медальон, сжала в кулаке и пообещала:

— Я буду хранить его вечно.

— Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, ты знаешь, как найти моего отца. А отец всегда будет знать, как найти меня.

— Если она мне когда-нибудь понадобится. — Имелось в виду, что я не собираюсь просить о помощи. Я не хотела становиться бременем для Алека; уговаривая себя, что могу всегда на него положиться, я понимала, что это только уловка для того, чтобы снова и снова встречаться, а это будет лишь причинять боль. — А сейчас твоя очередь давать обещание.

— Все что угодно, — сказал Алек.

— Полюбуйся сегодня утром рассветом. Наконец-то ты снова сможешь его увидеть, и это напомнит тебе, что нужно… нужно надеяться. Не важно, что ты утратил, не важно, через что прошел, надежда есть всегда.

Мы снова поцеловались, но теперь слезы застилали мне глаза, и ни один из нас не мог этого вынести. Я оторвалась от Алека и вышла из каюты, не сказав «прощай».

Он тоже ничего не сказал. Просто захлопнул за мной дверь, и этот барьер разъединил нас.

Я направилась вниз, в чрево корабля, толком не глядя, куда иду. За эти дни я хорошо изучила дорогу. Стюард уже наверняка побывал в моей каюте в надежде забрать драгоценный ключ, отпирающий дверь между первым и третьим классом. Теперь, когда я перестала быть прислугой Лайлов, у меня не было права иметь его. Все мои ощущения были направлены внутрь меня, словно в моем теле заключался весь мир.

Сердце колотилось лихорадочно, мне казалось, что под одеждой я все еще чувствую прикосновения Алека, его поцелуи. Я крепче сжала в кулаке серебряный медальон, потом для надежности переложила его в карман. Это единственная вещь, которую я сохраню навсегда.

Сегодня ночью я буду плакать, пока не усну, а затем останется пережить всего один день плавания. Я попрошу Мириам погулять со мной по палубе. Схожу на танцы в зале третьего класса. Может быть, поговорю с Недом, когда он вечером освободится от работы, как следует попрощаюсь с ним. Все будет не так уж и плохо.

Оказавшись на палубе F, я прошла мимо зала для игры в сквош, теперь пустого, и зашагала по безмолвному коридору. Должно быть, уже совсем поздно, но какая разница? Завтра я могу спать сколько захочу — мне не доводилось этого делать несколько лет, с тех пор как я поступила в услужение к Лайлам. Я отперла дверь между первым и третьим классом и рассеянно сделала шаг. Но не успела закрыть дверь за собой, чья-то рука обхватила меня за талию и дернула назад. Я обернулась в немом испуге и увидела Михаила.

Его ухмылка, спрятанная в черной бородке, напоминала очертаниями ятаган.

— Ты же не думала, что мы с тобой закончили?

Глава 24

Дверь в третий класс захлопнулась, оставив меня наедине с Михаилом. Я вывернулась из его грубых рук и на какой-то миг почувствовала облегчение, но тут же поняла, что это он меня выпустил. Он загнал меня в угол и наслаждался этим.

— Вы сказали мистеру Марлоу, что оставите меня в покое! — воскликнула я.

Он поднял палец и прижал его к моим губам, словно хотел то ли заставить меня замолчать, то ли поцеловать, не знаю, что отвратительнее.

— Я дал одно торжественное обещание — не трогать твою сестру, а вовсе не тебя. Мистеру Марлоу я ничего не должен. Моя преданность отдана только Братству; только Братство ее заслуживает. Со временем Алекандр Марлоу поймет это.

Я хотела сказать Михаилу, куда он может засунуть свою преданность и что они никогда не получат Алека, но вовремя придержала язык. Они не должны догадаться про серебро, про то, что у Алека есть шанс повиноваться только собственной воле, а не их.

Он всматривался в мое лицо и был очень доволен тем, что видел.

— Следы слез. Как умилительно! Что, Алек уже вышвырнул тебя?

Я отвернулась. Михаил захихикал:

— Значит, все уже началось. Он уже понимает, что простые смертные, в особенности женщины, не стоят внимания богов.

Это меня сильно задело. Пусть сердцем я знала правду о себе и Алеке, версия Михаила оказалась слишком близкой к истории Дейзи и к моим самым большим страхам: богатые мужчины используют бедных девушек и выбрасывают их за ненадобностью. И пусть со мной произошло вовсе не это, мне была отвратительна сама мысль, что Михаил так подумал и что я вынуждена позволить ему так считать.

Но это вовсе не значит, что я должна подыгрывать всему, что он скажет.

— Ты не бог, — отрезала я. — Ты ходишь на четвереньках и воняешь, как собака. В церкви мы поклоняемся вовсе не этому.

— Ты настолько невежественна, что даже не знаешь, что такое бог. — Михаил подошел ко мне ближе. Его мощная мускулистая фигура казалась мне стеной, сквозь которую не пробиться. Я посмотрела по сторонам в надежде, что кто-нибудь появится и заставит его отступить, но в этой части первого класса не было кают, только места роскоши вроде зала для игры в сквош. — Ты видишь только облик волка, но не понимаешь, что такое быть им. Агония превращения, ликование, когда понимаешь, что твои тело и сознание способны стать чем-то другим помимо человека. Ты больше чем человек. Мы отвергаем смерть. Мы отвергаем темницу смертных тел. Мы отвергаем все то, что правит жалкими людишками вроде тебя.

— И не придумали ничего лучше, как запугивать нас, да? — Я скрестила руки на груди. Хотя я его по-настоящему боялась, будь я проклята, если покажу это ему. — Идите и правьте вселенной с горы Олимп или чем там еще вы, шелудивые псы, занимаетесь. Делая мне больно, ты не добьешься ничего, зато потеряешь все.

Я отлично себя чувствовала до тех пор, пока Михаил не ответил мне холодно:

— Я добьюсь одной очень важной вещи. Второго Клинка Инициации.

— Алек… он выбросил его за борт…

— Нисколько не удивляюсь, что такая тупая девка, как ты, думает, что я поверю в эту нелепую байку. Алек не сделал бы такой глупости.

Проклятие! Он знает. Если Клинок представляет собой какое-то средство воздействия, нужно воспользоваться им сейчас.

— Я отдала его Алеку. Это все, что мне известно, помимо его слов. Но если Клинок все еще у него, только убей меня, и он наверняка выбросит его за борт.

Михаил не отступил. Он даже не перестал усмехаться.

— Несомненно, если я тебя убью, юный мистер Марлоу поступит глупо. Но я не собираюсь тебя убивать. Я буду тебя пытать, и это может тянуться очень долго.

Я вся похолодела.

— Что сделает Алек, чтобы спасти тебя от мучений? — Михаил склонил набок голову. Прищурился. Теперь я отчетливо видела в нем волка, даже лучше, чем если бы у него появились клыки и шерсть. — И когда он отдаст мне Клинок Инициации, это будет только начало.

В этот момент мне стало так страшно, что я перестала бояться. В мгновение ока меня охватила бешеная ярость. Михаил хочет меня пытать? Ну так я покажу ему, что такое больно!

Я с такой силой ударила его по лицу, что заныли кости в руке. На моей стороне была внезапность. Михаил отшатнулся. Я воспользовалась этим, чтобы вцепиться ему ногтями в глаза. Он завопил от боли, и это меня приободрило. Но я тотчас же потеряла преимущество. Михаил пришел в себя, схватил меня за руку и начал свирепо выворачивать ее назад, и мне показалось, что сейчас сломается кость. Я кричала и кричала, но никто меня не слышал. Другой рукой Михаил зажал мне рот, не столько чтобы заставить меня замолчать, сколько чтобы придушить. Он прижал меня к себе, спиной к своей груди, и наверняка услышал, как бешено колотится сердце.

— Ты за это заплатишь, — вкрадчиво пробормотал он мне на ухо.

Эта тварь упивалась чужим страхом, смаковала его, как другие — шампанское.

Его рука еще плотнее зажала мне рот, и я подумала, что он забыл о своем решении манипулировать Алеком и сейчас убьет меня просто для развлечения. И тут пароход затрясся.

Раздался очень странный звук — словно тысячи мраморных шариков покатились по каменному полу, но при этом звук был громче и насыщеннее. Вибрация передавалась нам через ступни, потом пароход содрогнулся, словно боялся так же сильно, как я.

На мгновение мы оба застыли, Михаил растерялся не меньше меня. Может быть, он пытался понять, что происходит, но у меня были более насущные заботы.

Я всадила локоть ему в живот, он согнулся пополам и ослабил хватку. Я вырвалась и побежала от него со всех ног, но недостаточно быстро. Михаил со своей нечеловеческой скоростью догнал меня за секунду и врезался в меня, так что мы оба покатились по полу. Он схватил меня за волосы, я закричала от боли и попыталась вырваться, но безуспешно. Будь у меня в руках Клинок Инициации, я пронзила бы ему сердце… и тут я вспомнила кое о чем получше. Свободной рукой я нырнула в карман и нашарила медальон матери Алека. Ее серебряный медальон.

Прижав медальон к ладони, я изо всех сил залепила ему пощечину, и не было на свете звука слаще, чем услышанный мною вопль боли. Он отшатнулся, прижав руку к покалеченной щеке. Я откатилась в сторону, с трудом поднялась на ноги и снова помчалась к двери в третий класс. Там будут люди, друзья и посторонние, и Михаил наверняка не тронет меня на глазах у толпы свидетелей. Но едва я успела взяться за дверную ручку, Михаил схватил меня за талию и дернул назад с такой силой, что я потеряла равновесие. Медальон выскользнул из потных пальцев и упал на пол. Я завизжала. Михаил перекинул меня через плечо, как будто я свернутый в трубку ковер.

— Ты мне заплатишь за все! — процедил он сквозь стиснутые зубы. Я беспомощно колотила кулаками по его спине. — Ты представления не имеешь, как дорого тебе придется заплатить. К тому времени, как я закончу, Алек будет умолять вернуть ему твои ошметки.

Он пинком распахнул дверь — зал для сквоша, успела подумать я, — втащил меня внутрь и швырнул на пол. Я подумала, что он моментально превратится в волка, но он просто стоял и даже не смотрел на меня. Он уставился в дальний угол помещения.

Я медленно повернула голову в ту же сторону и увидела… воду.

В том углу зала бурлила темная вода, напоминая источник рядом с утиным прудом в Морклиффе. Вода прибывала почти беззвучно, но непрерывно. Лужа в углу делалась все шире, она удвоилась в размерах за секунды, потребовавшиеся мне, чтобы понять, что это такое. Труба лопнула, что ли? Или в бассейне вода потекла через край? Я не понимала, с какой стати зал для игры в сквош заливает водой глухой ночью.

— Боже мой, — сказал Михаил по-русски. — У нас течь.

— Вы имеете в виду… на корабле?

Тот звук, что мы слышали, то, как содрогнулся «Титаник», — это из-за него?

Михаил мне не ответил, будто вид обыкновенной воды начисто стер все из его сознания. Я подумала, не попробовать ли мне выскользнуть за дверь; может быть, он этого даже не заметит.

И тут он наотмашь ударил меня с такой силой, что я стукнулась головой о стену. Все потускнело — стало не черным, а серым, и я так пошатнулась, что едва устояла на ногах. Потом я ощутила его руки на своих плечах; он безжалостно швырнул меня через комнату.

Я знала, что падаю, хотя удара не почувствовала. Услышала, как захлопнулась дверь, как щелкнул замок, но мне было все равно.

Все выцветало, как на фотографии, которую слишком долго держали на солнце. Если бы голова болела не так сильно… Время от времени боль прекращалась, и время тоже останавливалось. Я была здесь и одновременно не здесь. Наверное, это и есть место между жизнью и смертью, но мне было совершенно все равно. Больше ничто не имело значения, до тех пор пока моей руки не коснулась холодная вода.

Глава 25

15 апреля 1912 г.

Холодная вода вывела меня из ступора. Я с трудом приподнялась на локтях, заставляя себя вспомнить, что здесь случилось, и отползла подальше от лужи. Голова болела тупой, оглушающей болью. Но когда я разглядела, что происходит, окончательно пришла в себя. Темная ледяная вода заливала зал для игры в сквош. Она залила уже почти все помещение, подбиралась к двери, а у дальней стены, там, где все это началось, высота воды была почти два фута.

Я снова вспомнила тот ужасный скрежет, который пронзил весь «Титаник». Такой новый, великолепный корабль казался воплощением надежности, но я не могла не верить своим глазам. Не знаю, что может произойти с трансатлантическим пароходом в середине океана, тут даже никаких мелей нет. Но затопленный пол в зале для игры в сквош говорил о том, что произошло самое ужасное.

Позабыв о тошноте и головокружении, я кинулась к двери, но она оказалась запертой Михаилом. Похоже, он тоже испугался. Это было почти так же жутко, как темная вода, быстро прибывающая у меня за спиной, но все же не настолько.

Я всем телом обрушилась на дверь — раз, другой, третий. Плечи заболели, но дверь даже не шелохнулась.

— Кто-нибудь меня слышит? — закричала я. Горло саднило от крика, и голова заболела еще ужаснее. — Кто-нибудь! Помогите!

Скорее всего, меня никто не услышал. Все заглушало журчание воды; оно становилось все громче по мере ее прибывания. Похоже, она течет все быстрее. Желудок сжался — я поняла, что скоро все помещение, несмотря на высокие потолки, будет заполнено водой, и если я останусь запертой здесь, то утону в зале для игры в сквош.

Мне нужно чем-нибудь выбить дверь. На поверхности воды плавал какой-то спортивный инвентарь, скорее всего ракетки для игры в сквош. Лучше, чем ничего. Я подобрала темно-красную юбку, шагнула в воду…

…и вскрикнула.

Господи боже, ледяная! Мне показалось, что меня обожгло огнем. Тело замерзло мгновенно, кости заныли. Я отскочила назад, попыталась выудить одну из ракеток рукой и даже зацепилась за сетку, но пальцы обжигало точно так же. К тому времени, как я вытащила ракетку, руки онемели, и я едва ее удерживала. Но все равно лупила по двери изо всех сил снова и снова, потому что вода уже залила почти весь пол. Я вовсе не хотела опять ощутить этот дикий холод, но через несколько минут он меня настигнет.

Я ударила ракеткой еще раз, и дверь вдруг распахнулась. В первое мгновение я тупо решила, что сумела сорвать ее с петель, но снаружи стоял стюард, а за его спиной — еще несколько. Они удивленно посмотрели на меня, но ни один не спросил, что я делаю в зале для игры в сквош; они слишком перепугались, увидев воду.

— Черт побери! — произнес один.

— Что случилось? — спросила я.

— Мы врезались в берг, — ответил другой, и я сообразила, что он имеет в виду айсберг. — Скажи капитану, что мы быстро набираем воду!

Я протолкалась в коридор, но нам тут же пришлось убегать от настигающей нас воды. Онемевшие ноги не слушались, я споткнулась и чуть не упала, но вовремя схватилась за стенку. На полу что-то блеснуло — медальон! Трясущимися пальцами я подняла его и побежала дальше. Я бежала не разбирая дороги, но потом взяла себя в руки.

Стюарды знают про столкновение с айсбергом.

Они проверяют, сколько повреждений на корабле.

Они настолько встревожились найденными повреждениями, что побежали к капитану.

И если раньше я думала, что все плохо, то теперь поняла — на самом деле все гораздо хуже.

Мне нужны ответы, но кто их даст? Прежде всего я подумала про доброго мистера Эндрюса, но он наверняка сейчас очень занят и вряд ли обрадуется визиту девчонки из третьего класса, появившейся перед ним среди ночи, когда случилось происшествие с собакой. Вторая мысль оказалась лучше: Джордж. Если Мириам сумеет его найти, она узнает, что в действительности происходит. Значит, мне нужно отыскать Мириам.

Хотя я совсем ослабела от холода, а голова кружилась после удара о стену, я помчалась в третий класс, в свою каюту. В коридоре толпились люди, что было странно для такого часа ночи. Многие выскочили из кают, разбуженные ударом корабля об айсберг. Но никто не видел большой опасности — пассажиры, скорее, выглядели раздраженно и обсуждали на полудюжине языков ночную встряску. Возможно ли, чтобы все было настолько серьезно, насколько показалось мне сначала?

Но, добравшись до своей каюты, я поняла, что все намного серьезнее, потому что мне не пришлось уговаривать Мириам идти на поиски Джорджа — он уже был тут.

— Тесс, слава богу, ты вернулась. — Мириам сжала мою руку. — Джордж говорит, мы должны идти на палубу и садиться в спасательную шлюпку.

— Спасательную шлюпку? Разве мы… мы нe можем… — Я просто не могла произнести это слово. — Мы тонем?

— Не знаю, — ответил Джордж. Он побледнел и выглядел напряженным. — Мы пока оцениваем повреждения. Но капитан Смит велел нам вывести людей на палубу и сажать женщин и детей в спасательные шлюпки. Мера предосторожности. Он не паникер, он самый спокойный капитан во всей компании «Уайт стар». Если он говорит, что вы должны сесть в спасательную шлюпку, значит вы должны это сделать. — Лейтенант не отрывал взгляда от Мириам. — Просто на всякий случай, милая.

— Мы идем. — Мириам повернулась к открытой двери в каюту и обратилась к престарелым норвежским леди: — Идемте! Нужно сесть в спасательную шлюпку!

Они непонимающе уставились на нее.

— Спасательные шлюпки! — громко прокричала Мириам, словно так они внезапно начнут понимать по-английски.

Джордж говорит, что корабль, может быть, тонет. Это возможно, но не точно. Это то, что он нам сказал и во что искренне верит, — его голубые глаза были честны.

Но хотя он и офицер на этом корабле, я знаю то, чего не знает он. Я видела, как тот зал наполнялся водой. Слышала проклятия от моряков, увидевших это и помчавшихся к капитану.

И все это говорит мне об одном: «Титаник» на самом деле идет на дно. Не «может быть», а совершенно точно. И прямо сейчас.

Глава 26

— Что, скажите на милость, с вами случилось? — Джордж строго посмотрел на меня, и я сообразила, что представляю собой то еще зрелище: спутанные волосы, мокрое разорванное платье, хлюпающие туфли и натекшая с меня целая лужа на полу.

— Со мной все в порядке.

Ничего больше я ему говорить не собиралась. Мысли в голове лихорадочно метались. Знает ли Алек об опасности? Спасутся ли они с отцом?

Тут в меня полетел белый спасательный жилет, и я машинально поймала его.

— Надевай! — велела Мириам. Свой она уже нацепила на шею. — Если нам придется спускаться в океан в этих крохотных спасательных шлюпках, пусть это будет на мне. Давайте, бабушки, и вы надевайте тоже. — Она сказала что-то по-ливански, наверное повторила свои слова, но ее язык они понимали не больше, чем английский.

Мириам похлопала по белому спасательному жилету, пытаясь объяснить норвежским старушкам, что нужно делать, но они только плотнее закутались в одеяла. Неужели не понимают, что такое спасательный жилет?

Впрочем, они не понимают даже, что корабль тонет. Что может потопить могучий «Титаник»? Я бы и сама в это не поверила, если бы не видела воду собственными глазами. Даже те пассажиры третьего класса, что говорили по-английски, не обратили особого внимания на совет Джорджа. Они считают, что это всего лишь учения.

Пока я надевала жилет, Джордж сказал:

— Если они в самом деле начнут сажать вас в спасательные шлюпки и спускать их на воду, пообещайте, что вы сядете. Я знаю, это страшно…

— Я буду только счастлива, — перебила его Мириам. — Мне стало неуютно на этом пароходе с тех пор, как я узнала про вервольфов.

Джордж нахмурился:

— Прошу прощения? — И тут же отмахнулся, решив, что он ослышался. — Я должен вернуться к своим обязанностям. Постараюсь потом вас найти. — Он быстро поцеловал Мириам и торопливо ушел на верхние палубы.

Когда он скрылся из виду, Мириам спросила:

— И что с тобой случилось?

— Михаил. — Больше никаких объяснений не потребовалось. — Мириам, я видела воду в зале для игры в сквош. Она очень быстро прибывает.

Мириам резко втянула в себя воздух, но сохранила хладнокровие.

— Значит, пошли в спасательные шлюпки. — Она оглянулась на наших соседок по каюте, так и не сдвинувшихся с места. — Остальные тоже пойдут, когда поймут, что происходит. Правда же?

— Конечно. — Вода скоро выплеснется из зала для игры в сквош и других помещений на палубе F. Скоро она хлынет по этому коридору, как река. Вот на верхних палубах потребуется больше времени, чтобы принять правду. Стюарды, разумеется, больше внимания уделят пассажирам первого класса, но упрямцев хватает всегда. — Мириам, иди на палубу без меня. Я тебя скоро догоню.

— Что ты еще собралась делать? — Мириам нахмурилась.

— Алек, — ответила я. — Я должна убедиться, что он в безопасности.

По бесконечной лестнице я пустилась бежать вверх, в первый класс. (Лифты, наверное, еще работали, но будь я проклята, если рискну оказаться застрявшей в лифте на тонущем судне.) Алек тоже должен покинуть пароход. Он должен спастись! Я доверяла его суждению и мистера Марлоу тоже. Они прислушаются к предупреждениям и будут действовать быстро. Но я должна знать, что их предупредили.

Посреди лестницы я на минуту остановилась, вспомнив точные слова Джорджа: он сказал, что в шлюпки будут сажать женщин и детей. Но это только потому, что тогда речь шла об опасности утонуть. Разумеется, команда позволит всем, включая мужчин, покинуть корабль, когда поймет, что угроза реальна. Единственное, что может задержать Алека, — это попытка спасти меня.

Несмотря на приступы головокружения и пульсирующую боль в голове, я прибавила скорость. Алека нужно найти как можно быстрее.

Добравшись до палубы А и ворвавшись в первый класс, я изумленно застыла. Все вокруг меня выглядело совершенно безмятежно.

В салоне собрались те же аристократы, что приходили сюда каждый вечер, разве только наряды выглядели более эксцентрично: на одних — вечерние платья, на других — пижамы и халаты. Кое-кто надел спасательные жилеты, но остальные просто держали их в руках, а многие не позаботились даже о том, чтобы найти свои. Пассажиры шутили и смеялись. Я обвела взглядом салон, широкую лестницу и выход на палубу, где должны находиться спасательные шлюпки, но и там не увидела толпы. Люди отнеслись к этому как к забавному недоразумению во время шикарного путешествия, веселой истории, которой можно будет поделиться на званых приемах дома. Где-то дальше, вероятно снаружи или в другом салоне, оркестр играл «При свете серебристой луны».

Боже милостивый! Они даже богатым не сказали, что корабль тонет! Неужели собираются скрывать правду до тех пор, пока вода не сомкнётся у нас над головами?

Прокладывая себе путь между группами, я шла в сторону кают первого класса и вдруг заметила на палубе знакомое лицо — Ирен.

Я бросилась к ней. Выскочив за дверь, я ахнула: за все время плаваний не было так холодно. Ничего удивительного, что мы налетели на лед. Ноги-в промокших башмаках быстро замерзли, но я не остановилась. Рядом спускали за борт спасательную шлюпку со светскими дамами в мехах и шляпках, но еще оставалось столько свободных мест, что они запросто могли бы взять с собой весь багаж.

Ирен оторвалась от этого зрелища и заметила меня:

— Тесс!

— Мисс Ирен! — У меня невольно вырвалось прежнее почтительное обращение. — Слава богу, вы здесь.

— Мама и Лейтон говорят, что все это глупости, но мне кажется, нужно поступить, как сказал стюард. Но я что-то не очень тороплюсь спускаться в океан в такой крохотной лодке. — Ее волосы висели вдоль лица, она надела свой халат цвета морской волны с золотыми кистями и на палубу вышла не одна. Нед в униформе стоял в нескольких футах от нее, как всегда рядом. Вероятно, они поднялись сюда, чтобы побыть вместе, но все это ерунда, пока они могут сесть в спасательную шлюпку. Ирен добавила: — Тесс, ты уверена, что с тобой все в порядке? Где ты так промокла?

— Корабль тонет. — Нет смысла смягчать удар. — На нижних палубах вода уже заливает помещения. Клянусь жизнью, я не понимаю, почему они не сказали людям всю правду, но в следующую спасательную шлюпку вы двое должны обязательно попасть.

Ирен широко распахнула глаза. Нед, похоже, мне просто не поверил. Он спросил:

— С чего это ты так уверена?

Я показала на свое мокрое платье:

— Я уверена, Нед! Поверь, скоро ты и сам убедишься.

— Мама. Малышка Беа. — Ирен стиснула руку Неда. — Они думают, что это пустяки, просто учения от компании «Уайт стар». Мы должны пойти к ним.

— Конечно, — Нед накрыл ее руку своей, урвав мгновение, чтобы показать ей, что он чувствует. — Мы их спасем.

Она повернулась ко мне:

— Тесс, ты пойдешь с нами? Боюсь, мне они не поверят, если ты не расскажешь, что видела своими глазами. — У нее за спиной офицер призывал людей садиться в спасательную шлюпку, но, даже зная то, что она знала теперь, Ирен не оглянулась, а Нед не отводил от нее глаз. — Кроме того, тебе нужно перевязать голову. Мне кажется, из раны идет кровь.

Хотя я с ума сходила от нетерпения скорее найти Алека, каюта Лайлов находилась по пути, и потом — ведь это для Ирен.

— Давайте поторопимся, — попросила я. — А еще лучше, побежим.

Мы помчались по коридору, мои раскисшие башмаки оставляли темные следы на дорогих коврах, но никто не обращал на нас внимания. Наружу выбредали полусонные пассажиры, в том числе величественная дама в атласном пеньюаре и спасательном жилете, нацепившая на голову диадему. Стюарды звали людей, но очень вежливо, постукивая в двери и спрашивая, не будут ли они так любезны выйти на палубу. Разве так можно нагнать на кого-нибудь страху?

Ирен ворвалась в каюту. Мы с Недом вбежали следом.

— Мама! Лейтон! Идемте скорее, нужно торопиться!

— Только не начинай снова про учения в спасательных шлюпках, — пробормотал Лейтон. Он все еще говорил невнятно, губы после драки оставались распухшими. Лейтон раскинулся на софе у камина, в котором пылал огонь, и держал в руке бокал с бренди. Увидев меня, он издевательски протянул: — Что, привела в гости свою подружку-воровку?

— «Титаник» тонет, — сказала я. — На нижних палубах уже полно воды.

Леди Регина, в кружевной ночной рубашке с оборочками и в халате, с отвращением посмотрела на меня:

— Опять врешь. Что, раз ты больше не можешь помогать Ирен обворовывать семью, решила перейти к дурацким шуткам? Прискорбно.

— Это не шутка! — Мне было трудно сдерживаться, но ради Ирен я постаралась. — Посмотрите на меня.

Я насквозь промокла. Внизу, в третьем классе, вода прибывает очень быстро.

Миссис Хорн в дальнем углу комнаты стояла на коленях, раскачиваясь взад и вперед.

— Вода, — судорожно бросила она. — Столько воды! — Ее кошмар воплотился в жизнь, она это знала и поэтому застыла на месте, как статуя.

— Мама, пожалуйста. — Ирен подошла ближе, стиснув худые руки. — Если есть хоть малейший риск, мы должны выйти на палубу, разве вам так не кажется? Лучше спастись, чем потом сожалеть.

Леди Регина нахмурилась сильнее:

— Показаться людям в ночных рубашках? Непричесанными? Я и раньше знала, что у тебя нет никакого понятия о приличиях, Ирен, но мне казалось, ты понимаешь, что у нас с твоим братом более высокие стандарты.

— Кроме того, — добавил Лейтон, — какой во всем этом смысл? Они все равно не сумеют провести эти учения полностью. Несколько невезучих глупцов будут опущены на воду, простудятся, их укачает, но всем до единого мест просто не хватит. У них недостаточно спасательных шлюпок.

Мне показалось, что я снова нырнула в ледяную воду.

— Что вы хотите этим сказать? Этот корабль… он же огромный, на нем можно найти все, чего душа пожелает! Уж конечно, спасательные шлюпки есть для всех.

Лейтон покрутил бокал, будто цвет этой янтарной жидкости был важнее, чем судьба «Титаника».

— Об этом говорили за картами еще в первый вечер. Спасательных шлюпок больше, чем на любом другом морском судне, но некоторые из них сняли, чтобы очистить место для частных прогулочных палуб. Собственно, это разумно. И полностью освобождает нас от участия в их спасательных учениях.

Шлюпок недостаточно. Не все на этом корабле могут спастись.

Меня охватил не страх. Это чувство было намного хуже. Страх возник бы, если бы что-то ужасное могло случиться. Но сейчас все внутри сжалось, а сердце почти перестало биться, потому что я знала: ужасное случится обязательно. Никто из нас не в силах этого предотвратить.

И все, что я могу сделать, — это попытаться спасти тех, кого люблю.

— Ирен, вы должны идти, — сказала я, и Нед согласно кивнул.

Она не двинулась с места:

— Мама, пожалуйста! Ради меня один-единственный раз послушайтесь!

Леди Регина даже не взглянула на нее. Она смотрела на меня:

— Твоя наглость не знает границ, верно? Может, моя дочь и решила подружиться с тобой, но это моя каюта, и я тебя видеть не желаю. Убирайся.

Как будто она до сих пор может приказывать мне! Ради Ирен я быстро соображала:

— Все знатные люди уже на палубе. Я точно видела там леди Дафф Гордон. И графиню Ротскую тоже. Они смеются, рассказывают анекдоты. Это будет главным событием всего плавания, если… когда корабль доплывет до Нью-Йорка. Вы же не хотите пропустить все?

Это пробудило ее интерес. В глазах леди Регины зажегся алчный огонек, и я уже решила, что спасла самых никчемных членов семейства Лайл, — не то чтобы они меня когда-нибудь за это поблагодарили.

Но в этот самый миг Ирен обернулась к Неду и облегченно улыбнулась. Сильные эмоции минуты слишком откровенно отразились у нее на лице, а движения сделались слишком непринужденными. И Нед просиял при мысли, что она спасется. Наверняка они и раньше обменивались подобными взглядами, даже если остальные Лайлы находились в комнате, но не на глазах у леди Регины. Нед осознал свою ошибку одновременно со мной — в тот самый момент, когда лицо леди Регины исказилось от ужаса, слишком сильного, чтобы стать яростью.

Она поняла:

— Ты! — Ее голос задрожал. Она встала и уставилась в глаза Неду. — Ты обесчестил мою дочь. Ты воспользовался ею!

Ни Нед, ни Ирен не проронили ни слова. Если бы кто-нибудь из нас прямо тогда начал все отрицать или быстро придумал какую-нибудь правдоподобную историю, может, мы и выкрутились бы. Но момент был упущен. Поздно. Леди Регина верно поняла то, что увидела. Может, она и не самая приятная особа, но уж не дура точно.

— Мама, пожалуйста, — снова начала Ирен, но леди Регина вскинула руку, и та замолчала.

Леди Регина выглядела скорее оскорбленной, чем разъяренной, и в узком, дурацком мирке знати это имело смысл. Девственность Ирен считалась имущественной собственностью семьи, а она бросила ее под ноги лакею брата.

— Слуга? Мой слуга? — Избитое лицо Лейтона скривилось в гримасе. — Честное слово, Ирен, могла бы, по крайней мере, проявить чуть больше вкуса. Нед, убирайся отсюда. Форму пришлешь со стюардом.

— Ты не можешь его выгнать! — закричала Ирен. Казалось, что слова разрывали ее на части.

Леди Регина дала ей пощечину, мерзко прозвучавшую в такой маленькой комнате.

И тогда Нед ударил леди Регину.

Она в ужасе уставилась на него, а он сказал:

— Мне не нравится бить леди, но, если вы хоть когда-нибудь… хоть когда-нибудь прикоснетесь к мисс Ирен хоть пальцем, я за свои действия не отвечаю.

По щекам Ирен катились крупные слезы, но я видела, что она потрясена, — раз в жизни кто-то за нее заступился.

С одной стороны, мне хотелось кричать от восторга и аплодировать Неду, с другой — все это меркло перед более серьезными проблемами.

— На время забудьте обо всем, — сказала я. — Нужно идти и садиться в спасательные шлюпки.

Но никто из них меня больше не слушал. Лейтон вскочил на ноги и орал на Неда, осмелившегося ударить леди Регину. Леди Регина визжала, обращаясь к Ирен, — как она могла спать с таким буйным ненадежным мужланом? Нед рассказывал всем, что он о них думает, а ему было что сказать. Ирен плакала и просила за Неда. Миссис Хорн бессмысленно стояла в углу, напоминая статую.

Судно тонет. Спасательных шлюпок мало. Нужно быстро привести их в чувство, хотя бы Ирен и Неда. Что же мне делать?

Решение пришло мгновенно. Я бросилась в комнату леди Регины, где стояла кроватка, наклонилась и вытащила из нее Беатрис, стараясь усадить тяжелого сонного ребенка на бедро. На меня снова нахлынуло головокружение, желудок сильно стиснуло. Будь положение не таким опасным, я немедленно отправилась бы на поиски врача.

Вернувшись в соседнюю комнату — скандал там только набирал обороты, — я прокричала:

— Я забираю Беа в спасательную шлюпку. Вы тоже должны пойти.

Нед и Ирен посмотрели в мою сторону, а леди Регина рявкнула:

— Я велю тебя арестовать за похищение ребенка!

Пусть попробует. Я крикнула:

— Нед, Ирен, пожалуйста, идемте со мной!

Нужно с этим кончать. Я должна найти Алека. И все-таки я не могла просто бросить их, этих людей, от которых так давно хотела уйти.

Ирен не сдвинулась с места:

— Я не могу оставить маму и Лейтона. Нед, ты… должен пойти с Тесс.

— Я тебя не оставлю, — спокойно ответил он.

Их взгляды встретились, и любовь между ними показалась мне такой очевидной, что я поразилась, как могла не замечать ее раньше.

Доброта Ирен всегда была ее лучшим качеством, но сейчас она превратилась в камень у нее на шее, тянувший девушку в ледяную воду. Ирен слишком хороша, чтобы бросить своих никчемных мать и братца, даже если при этом она рискует собственной жизнью. А Нед слишком сильно ее любит, чтобы спасаться без нее.

Лейтон заорал:

— Очаровательно! Полагаю, ты считаешь, что лишение юной девушки девственности — это рыцарский поступок, а не то, за что тебя следует повесить!

И скандал вспыхнул с новой силой.

Мой блеф не удался. От досады я чуть не расплакалась, в том числе и потому, что, взяв на себя ответственность за малышку Беатрис, я еще дольше не смогу найти Алека. Я хотела, чтобы Алек выжил, даже сильнее, чем хотела выжить сама, и поверьте мне, умирать я вовсе не спешила.

Но положить Беатрис обратно в кроватку означало приговорить ее к смерти. Этого я сделать не могла.

— Я посажу ее в следующую шлюпку! — прокричала я, обращаясь ко всем сразу. — Вам лучше пойти со мной!

Никто не обратил на меня внимания, даже Нед и Ирен. Вместо того чтобы спасать свою жизнь, они тратили время на уже несущественные вещи.

Пристроив Беатрис на бедро, я помчалась прочь из гостиной. Леди Регина закричала:

— Верни ее сейчас же!

Но я не остановилась; если леди Регина побежит за мной как за похитительницей ребенка, она, а вслед за ней и Ирен окажутся ближе к спасательным шлюпкам. Никто меня не остановил.

Господи, лестница. Сколько ступенек я уже сегодня одолела? А голова по-прежнему болела после удара Михаила. Задыхаясь, я спросила:

— Беа, не хочешь пойти ножками?

— Нет, — сонно пробормотала она мне в плечо.

Лучше об этом забыть; так Беатрис нас только задержит.

Несколько человек обогнали нас на лестнице. Все они шли наверх, на главную шлюпочную палубу, причем значительно быстрее меня. Больше никто не смеялся. Должно быть, прошло примерно полтора часа с той минуты, как я узнала, что корабль наткнулся на айсберг. Вода наверняка поднялась настолько, что все сомнения исчезли.

И конечно, когда мы добрались до шлюпочной палубы, картина изменилась. Смех сменился страхом. Оркестр все еще играл (что-то романтическое, почти сладкое, вроде «Хочу знать, кто целует ее сейчас»), но это уже никого не успокаивало. В салонах почти никого не осталось, а те немногие, что еще сидели там, были мужчины. На палубе толпился народ, женщины кричали и плакали. Тут до меня дошло, что причиной моего головокружения был не только удар по голове — палуба реально наклонилась. Нос корабля оказался ниже, чем корма.

Теперь никто не сомневался, что пароход тонет. Я крепче прижала к себе Беатрис, готовясь пробиваться сквозь толпу, но, едва вышла на палубу, люди стали расступаться, пропуская меня.

— Тут женщина с ребенком! — крикнул кто-то. — Пропустите их вперед!

Чьи-то руки подталкивали меня в спину, и я ошеломленно сообразила, что все эти люди готовы отложить собственный шанс на спасение, лишь бы Беатрис села в шлюпку.

Добравшись до борта парохода — до носа шлюпки, — я посмотрела вниз, и голова снова закружилась. Океан оказался намного ближе, чем раньше, но все еще пугающе далеко. А спасательная шлюпка такая маленькая, и в ней уже сидят не меньше пятидесяти женщин и детей.

Офицер протянул мне руку:

— Идите сюда, милая, мы посадим вас и девчушку в шлюпку. В ней больше места, чем кажется.

Если бы он не был так напряжен, можно было бы подумать, что он предлагает мне сэндвич на пикнике.

— Я не могу… мне нужно найти Алека. — И Ирен. И Неда. И Мириам. И старушек-норвежек. Я не могу сесть в шлюпку, не узнав, что с ними. Но Беа спасти необходимо. Я посмотрела на ближайшую ко мне женщину в шлюпке — вдову с видом еще более надменным и величественным, чем у леди Регины в ее самых смелых фантазиях. Но в шторм любой порт годится. Я сунула Беатрис ей в руки. — Пожалуйста, пожалуйста, возьмите девочку. Спасите ее.

Женщина посмотрела на меня, и мир словно заглох. Наши взгляды встретились, и вокруг не осталось ни богатых, ни бедных. Не имело значения и то, что мы с ней совершенно незнакомы. Она знала, что я вручаю ей священную ответственность, а она ее принимает. Душа моя вздрогнула, когда я поняла, что эта женщина скорее умрет сама, чем допустит, чтобы пострадала Беатрис.

— Обещаю, — сказала она с американским акцентом. — Буду заботиться о ней, как о собственном ребенке.

Я погладила Беатрис по голове; глаза малышки уже начали наполняться слезами. Она понимала, что случилось что-то плохое, но не знала, что именно.

— Да благословит вас Бог, мэм.

— И вас, — ответила женщина в тот миг, когда офицер отдал команду.

Шлюпка стала опускаться, и на какое-то мгновение я вдруг почувствовала себя полной дурой. Ну почему я в нее не села? Но я знала, что мне еще необходимо сделать. Я начала проталкиваться сквозь толпу обратно к дверям. Внезапно меня качнуло, я споткнулась… или это корабль? Люди закричали, настроение толпы становилось все более отчаявшимся. Чувствуя сильное головокружение и тошноту, я схватилась за какой-то столб. Голова разболелась с новой силой, я ужасно устала. Где бы взять силы? Мне бы столько всего хотелось изменить! Но нужно идти дальше. Если я сейчас остановлюсь, это конец. Я погибну.

Над общим шумом раздался голос:

— Тесс!

Как бы плохо мне ни было, какой бы громкий шум ни стоял вокруг, я не могла не узнать этот голос.

— Алек!

Всмотревшись в толпу, я увидела его — спутавшиеся кудри, серое пальто под спасательным жилетом, и он проталкивается ко мне. Собрав последние силы, я побежала к нему, натыкаясь на людей, спотыкаясь на онемевших ногах, и упала в его объятия.

Алек прижал меня к груди, и на какую-то восхитительную секунду меня вдруг охватила успокоительная иллюзия безопасности.

Но всего лишь на секунду.

— Спасательных шлюпок на всех не хватит, — прошептала я ему на ухо.

— Я знаю. — Алек обнимал меня, целовал в лоб и в щеки. — Я пытался найти тебя. Спасти тебя.

— А я пыталась спасти тебя.

Я посмотрела поверх его плеча и поняла, что спасательных шлюпок больше не видно. Не слишком ли поздно мы отыскали друг друга?

Глава 27

— Что же мы будем делать? — Я вцепилась в Алека так сильно, что ему, наверное, стало больно. — Не может быть, чтобы все шлюпки кончились. Ни за что.

Теперь на палубе было очень много людей, несколько сотен. Лейтон сказал, что спасательных шлюпок на всех не хватает, но вряд ли они выпустили бы пароход в плавание, если бы не могли спасти больше пассажиров, верно? Или выпустили бы?

— Если будем стоять здесь, мы их и не найдем, — сказал Алек, притянул меня к себе и поцеловал в лоб. Его пальцы коснулись моего разбитого виска. Я поморщилась. — Тесс, у тебя кровь идет. Что случилось?

— Михаил меня поймал. Но потом бросил, когда корабль наткнулся на айсберг.

— Чтобы прийти за мной, — мрачно произнес Алек. Тут я увидела, что его глаз распух и почернел; завтра там будет синяк. — Точнее, за Клинком Инициации. Он ворвался — обезумевший, даже хуже чем обезумевший. Я сумел сбежать от него только потому, что он в первую очередь кинулся обыскивать каюту.

Алек откинул полу тяжелого серого пальто и показал мне сверкающий во внутреннем кармане Клинок Инициации. Михаил будет искать его долго.

Я почувствовала некоторое удовлетворение при мысли о том, что жестокость и жадность Михаила приведут его к смерти, но у нас не было времени ни на что, кроме самого главного.

— Нам нужно убираться с этого парохода.

— Ну, давай двигаться вперед. Это увеличит наши шансы.

Судя по тому, как Алек это сказал, он тоже знал, что не всем на борту удастся выжить. Разве только…

— А помощь идет? Они наверняка позвали на помощь по радио.

— Не знаю. Мы этого и не узнаем до тех пор, пока не подойдет какой-нибудь другой корабль.

Мы одновременно посмотрели на темный горизонт, но ничего не увидели, только усеянное звездами небо над головой и льдины в воде.

Во мне поднималось отчаяние, холодное и безжалостное, как вода, протекающая в «Титаник». Я тяжело работала несчетные часы, плохо питалась и обходилась без приличной обуви, лишь бы скопить денег на новую жизнь в Америке, но теперь все это походило на издевку. Только объятия Алека оставались теплыми, настоящими. Сначала я думала, что он только отвлекает меня от моей цели, что мои чувства к нему могут помешать мне достичь желаемого. Что ни под каким видом мужчина вроде него не будет принадлежать девчонке-служанке вроде меня. Слишком поздно я поняла, что он — то единственное, о чем я мечтала и что могла по-настоящему получить.

Я прижалась к нему как можно ближе — настолько, насколько позволяли спасательные жилеты. Казалось, что окружавшая нас опасность почернела — она не исчезла, она оставалась с нами, но скрытая так, как ночь скрывает все тени, ясно видимые днем. Прямо сейчас со мной было только тепло Алека и его любовь, и больше ничего. Мне хотелось верить, что, пока мы вместе, все остальное не имеет значения.

Но это не так. Во всем виноват шок — от него я онемела, он тянет нас на дно вместе с кораблем. Даже сейчас я ощущала, что палуба накреняется все сильнее; передняя часть «Титаника» опустилась ниже, чем корма. Неужели нос уже погрузился под воду? Я не видела. Люди вокруг кричали и плайали — они поняли то, что я знала с той самой секунды, как ледяная вода коснулась моей руки. Корабль обречен.

У нас с Алеком осталось всего несколько минут, чтобы спасти жизнь.

Алек потащил меня на корму, вверх по накренившейся палубе.

— Еще не все шлюпки ушли, — сказал он. — Если мы поторопимся, то сможем посадить тебя в одну из них.

— Без тебя не сяду!

— Тесс, сначала женщины и дети.

— Но потом… — Горло сжалось.

Не будет никакого «потом» после того, как женщины и дети погрузятся в спасательные шлюпки. Не хватит места.

Алек погибнет.

Тут показалось знакомое лицо: Джордж, замученный, но по-прежнему вежливый, продвигался сквозь толпу, уговаривая всех сохранять спокойствие. Он заметил меня, и его лицо изменилось, сделавшись еще более безнадежным.

— Тесс, почему, скажите, ради бога, вы до сих пор на борту? Мне сказали, что Мириам села в одну из первых спасательных шлюпок. Почему вы не с ней?

Я пыталась уговорить Лайлов выйти на палубу. Вы их видели?

Джордж помотал головой. «Пожалуйста, пожалуйста, пусть хотя бы Ирен спасется! Хорошо, хоть Мириам в безопасности».

— И Алек… Алек, это Джордж, друг Мириам. Джордж, это Алек. Ему есть место в шлюпке?

Алек посмотрел на меня с любовью, но одновременно с раздражением:

— Я говорил ей, что значит «сначала женщины и дети», но она же не хочет слушать!

Джордж поколебался всего долю секунды:

— Осталось еще несколько дополнительных шлюпок.

Сердце мое даже подпрыгнуло от неожиданной надежды.

— Вы имеете в виду…

Шагнув ближе к нам, Джордж прошептал:

— Они складные. Используются только в случае крайней необходимости, — значит, их в любой момент спустят на воду. Не могу объявить об этом вслух, начнется давка. Кроме того, кто, черт возьми, в таком гаме услышит хоть слово — простите меня за грубость, Тесс. Вы оба, идите вон туда. — Он показал в ту сторону, куда нам следовало идти, к складным шлюпкам.

Я кинула на Алека взгляд, означающий: только попробуй сейчас изображать благородство и самопожертвование! И хотя я видела, что он не хочет воспользоваться шансом, которого нет у других, жить он все-таки хочет. Алек повернулся к Джорджу:

— Вы идете с нами? Тоже попытаетесь?

— Нет. Мой долг оставаться на борту до конца — и я останусь. — Голос Джорджа звучал уверенно и ровно даже перед лицом смерти.

Борясь со слезами, я приподнялась на цыпочки и поцеловала Джорджа в щеку. Он ответил мне кривой улыбкой:

— Передайте, пожалуйста, Мириам… мне очень жаль, что нам выпало так мало времени.

— Конечно передам.

Алек с Джорджем пожали друг другу руки, и, хотя они только что познакомились, взгляд, которым они обменялись, говорил, что они обязательно подружились бы, будь у них шанс. Но у Джорджа не осталось ни единого шанса…

Алек потянул меня к другому борту парохода — нашей единственной возможности выжить, и через несколько мгновений Джордж затерялся в густеющей толпе.

Я все еще слышала, как играет оркестр — кажется, на этот раз «Голубой Дунай», но толпа становилась все гуще и громче. Пассажиры третьего класса наконец-то выбрались наверх, но большинство из них не разговаривали по-английски и не понимали, что нужно делать. Теперь почти все надели спасательные жилеты. Некоторые все еще смеялись, но пронзительно, почти истерически, и к смеху примешивались рыдания. Ночной холод усиливался с каждой минутой. Ясное, безоблачное, усыпанное звездами небо словно насмехалось над нами в своем совершенстве и красоте. Крен палубы все увеличивался, люди хватались за поручни и друг за друга. Я завороженно смотрела на окружающих. Супруги Штраус сидели бок о бок в шезлонгах, держась за руки, — они хотели умереть вместе, как и жили. Испуганная маленькая девочка всхлипывала, разыскивая маму; я хотела остановиться и помочь ей, но меня опередила добрая рыжеволосая женщина, пообещав ребенку найти мать, хотя наверняка понимала, что это будет сложно, а скорее всего, вообще невозможно. Мальчики лет двенадцати-тринадцати храбрились, стоя рядом с отцами и, похоже, решив, что они уже достаточно «мужчины» и не могут занимать детские места в спасательных шлюпках.

Но хуже всего было то, что я многих не видела: престарелых норвежских леди из своей каюты, Неда, Ирен.

Мы прошли через все судно и вбежали в курительный салон первого класса, где мужчины в смокингах продолжали играть в карты, скорее всего тоже из бравады. Общество здесь стало весьма пестрым: женщины курили сигары, одетый в форму официант из обеденного зала первого класса нацепил на себя чей-то цилиндр. Люди вели себя странно — и смеялись в лицо смерти.

Эта картина потрясла и Алека, но он не замедлил шаг.

— Мы должны посадить тебя в шлюпку.

— Мы оба должны сесть в шлюпку, — поправила его я.

— Я не могу, — отказался Алек, продолжая тащить меня за собой. — Я не могу сесть в спасательную шлюпку, зная, что тут умирают дети!

— Твоя жизнь не менее ценная, чем любого другого!

Алек оглянулся на меня, и его скорбный взгляд сказал мне, что он так не думает. Неужели чувство вины за погибшего стюарда помешает ему сейчас попытаться выжить? Я попробовала снова:

— Алек, ты нужен мне. Мы окажемся в крохотной лодчонке посреди океана, глухой ночью — один Бог знает, когда придет помощь, да придет ли она вообще! Не оставляй меня одну.

Алек ничего не ответил, только крепче сжал мою руку и потащил меня в другую сторону. Я понадеялась, что это хороший знак.

Мы прошли мимо великолепной главной лестницы. Один из купидонов у ее изножья так наклонился, что, казалось, вот-вот взлетит. Из-за того, что корабль накренился, бежать было опасно и страшно. Я оглянулась и увидела первые струйки воды, начавшие заливать пол.

И тут я вспомнила, что не увидела еще кое-кого.

— Твой отец! Мы должны вернуться за ним.

— Нет. Папа уже решил пойти на дно вместе с судном. Он сказал, что ему будет стыдно занять место какой-нибудь дамы. — Алек замолчал. Я поняла, что он борется с рыданиями. Мне вовсе не казалось, что оплакать смерть любимого отца — не мужественно. — Папа сказал, что я должен найти тебя. Мы… мы с ним уже попрощались.

— О Алек… мы не можем бросить его…

— Не надо, Тесс. Я не смогу снова пройти через это. Он не передумает. Ты единственная, кого я должен спасти.

Голова закружилась так сильно, что я едва не потеряла сознание, и тошнота подкатила к горлу. Может, это просто страх? Или виной всему нападение Михаила? Казалось, что оно случилось в другой жизни, а не несколько часов назад. Я только сильнее сжала руку Алека. Он со мной. Мы сядем в шлюпку, и после этого ничто не будет иметь значения, потому что мы будем вместе.

Мы выскочили на палубу. Народу здесь было намного меньше. Собственно, почти никого, кроме членов команды. Какой-то офицер стоял возле шлюпбалки, и Алек окликнул его. Дыхание в холодном воздухе вырывалось изо рта серым туманом.

— Мы должны посадить эту девушку в шлюпку!

— Нас обоих! — прокричала я, снова поправляя его.

Но это уже ничего не значило, потому что офицер покачал головой, и мое сердце оборвалось.

— Последнюю шлюпку только что спустили на воду! Несколько секунд назад!

О господи! Мы подбежали к борту корабля, словно решили, что офицер нас обманул, но, разумеется, он сказал правду: последняя спасательная шлюпка опускалась и была уже в нескольких дюжинах футов под нами. Вода подступала к палубе совсем близко. Мы в западне.

Мы погибнем.

Мы с Алеком потрясенно посмотрели друг на друга. Я обхватила его за шею. Он прижал меня к себе, и я сдавленно произнесла:

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

— И я горжусь тем, что могу быть рядом, и не важно, что нас ждет. — Слезы застилали глаза. Я посмотрела в лицо Алека; от нежности в его взгляде мое сердце растаяло.

Он взял мое лицо в ладони и сказал:

— Тесс, только тебе может хватить мужества умереть вместе со мной. Но я хочу, чтобы ты жила ради меня.

Мы поцеловались с таким отчаянием, словно уже тонули.

Когда наши губы разъединились, Алек сказал:

— Прости меня.

Он поднял меня на руки — сверхчеловеческая сила оторвала меня от палубы так, будто я взлетела, и перебросил через поручни к воде, ко тьме, навеки прочь от него.

Глава 28

Мне казалось, что я падала целую вечность.

Время замедлилось, превращая в ужас каждую долю секунды, пока я летела сквозь холодную тьму. Я видела калейдоскоп картинок, и каждая ужасала в своем роде: скользкий белый борт парохода, о который я ударялась, падая, крохотная спасательная шлюпка, как цветная слезинка на фоне темного океана, лицо Алека наверху, наклоненное вниз. Я хотела дотянуться до него — хотела остановиться, взобраться наверх, не бросать его, но не могла задержать падение.

Я приземлилась жестко. Борт, остов и весло шлюпки врезались мне в спину, а и без того кружившаяся голова так обо что-то стукнулась, что мир вокруг потемнел. Холодная вода плеснула через край, еще сильнее промочив мне платье и проморозив меня до костей.

— Осторожнее, ты! — вскрикнула какая-то женщина, а чьи-то руки толкнули меня к бортику так, что я спиной вжалась в ткань. — Утопишь нас всех!

— Дура!

— Отстаньте от нее. Я бы на ее месте тоже прыгнула.

И еще крики на незнакомых мне языках. Я пыталась сказать, что не прыгала, но не могла произнести ни слова — от удара я едва не потеряла сознание. Пытаясь сфокусировать зрение, я увидела, что в шлюпке преимущественно женщины — судя по их скромным шалям и поношенным ночным рубашкам, из третьего класса, как и я. Впрочем, тут и мужчины были: парочка матросов и один состоятельный на вид джентльмен с подкрученными вверх усами и вялым, безжизненным лицом.

Но все это быстро потускнело.

Когда шлюпка опасно накренилась на один бок, я очнулась и только тогда поняла, что на какой-то миг отключилась. Вся избитая, много раз промокшая в ледяной воде, до сих пор я как-то держалась, но больше не могла. Меня затошнило — из-за ударов по голове? Или это морская болезнь? Не знаю. Но я все же сумела приподняться на локтях, осмотрелась, и увиденное заставило меня в ужасе закричать.

«Титаник» поднимался из океанских вод — я имею в виду, его корма. Огни на нем все еще горели, несмотря ни на что, и мы отчетливо видели ужасный силуэт на фоне звездного неба. Огромные винты оказались на поверхности, потому что нос глубоко погрузился в воду. И хотя мы были дальше от корабля, чем я думала, — матросы энергично гребли, стараясь отплыть как можно дальше, — все еще оставались достаточно близко, чтобы, как мне казалось, я еще могла разглядеть Алека, цепляющегося за поручни и пытающегося устоять на уходящей из-под ног палубе.

— Вернитесь назад! — закричала я, точнее, попыталась закричать — из горла вырывался только хрип. — Мы должны вернуться и забрать Алека!

— Мы должны отойти как можно дальше, мисс, — ответил один из матросов, не прекрандая грести. — Когда корабль уйдет под воду, в воронку затянет все, что окажется рядом.

Я так сильно дрожала, что клацали зубы, и смутно сообразила, что на дне шлюпки уже несколько дюймов ледяной воды. С каждой секундой я промокала и замерзала все сильнее, но все это ничего не значило по сравнению с тем, что шлюпка, похоже, тоже тонула.

Это заметил еще кто-то и закричал:

— Вода очень быстро набирается!

— Так она же складная, — ответил матрос, как будто это все объясняло.

Возможно, и вправду объясняло. Может быть, шлюпка вот-вот сложится, мы погрузимся в воду и замерзнем насмерть или утонем, не знаю, что произойдет быстрее.

Когда чего-то очень сильно боишься, наступает момент, когда страх переходит в абсолютное равнодушие. Я ничего не могла сделать, чтобы спастись самой, чтобы спасти Алека или остальных. Но отвести глаза от жуткого зрелища я тоже не могла.

«Титаник» еще сильнее накренился вперед, его нос окончательно скрылся под водой, и корабль встал почти вертикально. И тогда раздался тот оглушительный мистический звук — всё на корабле со страшным грохотом и треском заскользило вперед. Я представила себе великолепный салон первого класса с резными деревянными стульями и хрустальными канделябрами; все это срывается с места и разлетается на множество щепок и осколков. Моя каюта со скромными койками, мой чемодан со всеми моими немногими пожитками. Эта проклятая шкатулка, которую Лайлы заставили меня нести. Все это рушится и падает вниз.

— Боже мой! — прошептал кто-то в шлюпке.

Остальные не могли произнести ни слова.

Корабельные огни замигали на спокойной поверхности океана. Я увидела освещенные иллюминаторы под водой. И все погасло. Нас накрыла кромешная тьма.

А потом раздался жуткий рев, какого я никогда в жизни не слышала и никогда больше не услышу. Это рвался на части металл. Это землетрясение. Этот звук просто не может принадлежать нашему миру. Вибрация прошла сквозь воду, сквозь мое тело, темный силуэт «Титаника» на фоне звезд внезапно изменил направление. Задняя часть корабля обрушилась, винты разрезали поверхность океана, а нос исчез навсегда. Какое-то мгновение нам казалось, что корма «Титаника» сможет плыть самостоятельно, но прошло еще несколько секунд, и она тоже ушла под воду.

— Он что, разломился пополам? — прошептала я. — Да как же это возможно?

— Это невозможно! — рявкнул мужчина с закрученными вверх усами. — Суда компании «Уайт стар» не ломаются пополам!

Спор закончился, не начавшись, потому что именно тогда мы услышали вопль.

Когда кричит один человек, это ужасно. Но сейчас пронзительно кричали сотни. Может быть, тысяча человек кричали одновременно — кричали, чтобы спасти свои жизни, но спасти их было невозможно. К этому времени мы отплыли от них дальше чем на четверть мили, но крик был таким громким, словно окружал нас. Женщины на борту шлюпки затыкали уши, кривились и плакали. Но матросы так и не прекращали грести.

— Остановитесь. — Теперь я едва слышно шептала, сил говорить у меня не осталось. — Пожалуйста, остановитесь. Нельзя было остановиться. Нельзя их спасти. И укрыться от того, что происходило, мы тоже не могли.

Все они умирали. Если они не выбрались в последний момент, если не сели в спасательные шлюпки… Миссис Хорн. Леди Регина. Джордж. Нед. Ирен.

Алек.

За криками послышался какой-то странный звук, словно надвигался прилив. Я думаю, это остатки корабля уходили на дно, но точно сказать не могу. Я больше ничего не видела. Даже не могла сесть. Будто я тоже умирала.

Все после этого было странным и далеким. Я слышала, как кто-то сказал:

— Она в шоке.

Меня во что-то закутали, возможно в кусок парусины, больше всего походивший в этой лодке на одеяло. Но я лежала в ледяной воде, поэтому меня это не согрело.

Крики прекратились спустя вечность, и все же слишком быстро.

Единственными звуками теперь были женские рыдания да ритмичные удары весел по воде; они шлепали снова и снова.

Голова раскалывалась. Я смотрела вверх, на звезды, и между созвездиями видела лицо Алека. Или это мне снилось? Я больше не могла отличить сон от реальности.

— Она до утра не протянет, — пожалел меня кто-то. — Неизвестно, сколько нас замерзнет насмерть, пока не придет помощь.

— А долго ее ждать?

— Никто не знает.

Слова больше ничего для меня не значили. Я больше не чувствовала холода. Не дрожала. Ощущение, наполнявшее и вводившее меня в оцепенение, было в некотором смысле дальним родственником жара — не тепло, но при этом так же уютно.

Я думала: «Должно быть, это смерть».

«Живи ради меня», — сказал Алек. Значит, я не могу умереть, пока еще нет. Я вспомнила, как сильно он хотел снова увидеть рассвет, и заключила сама с собой сделку. Нужно продержаться до зари. Я посмотрю на рассвет вместо него, и тогда можно уходить. Мы снова будем вместе.

Снова тьма, снова рыдания. Удивленная суматоха в ночи: в шлюпке обнаружились еще пассажиры, китайцы, прятавшиеся под сиденьями. Матросы сказали, что это безбилетники, но я узнала одного из них, он плыл внизу. Наши взгляды на мгновение встретились, и я поняла с ясностью, которая, вероятно, появляется только во время умирания: они, узнав, что корабль тонет, сообразили, что никто не пустит китайцев в спасательную шлюпку, и спрятались, чтобы выжить. Думаю, они поступили правильно. Жаль, что Алек не сделал того же самого.

Остальные разозлились. Потом все успокоились. Снова гребут. Мне казалось, что голова стала слишком тяжелой для тела. Временами меня пронзало болью, как бледным отдаленным эхом настоящей боли. Все это больше не имело значения.

И наконец, бесконечность спустя, я увидела, что горизонт наливается розовым. Наступает рассвет. Теперь пусть все заканчивается.

Но, едва приподняв голову, чтобы увидеть зарю, я услышала крик:

— Пароход! Это пароход! Мы спасены! Я ничего не почувствовала. Все казалось ненастоящим даже тогда, когда мы подгребли к пароходу, даже когда нас начали одного за другим поднимать на перевязи. Я не могла держаться, и меня привязали. Потом мне показалось, что я взмываю, ударяясь о борт корабля, в точности как когда падала с «Титаника», только в обратном направлении. Может быть, я найду на палубе Алека, ждущего меня? Может быть, все это было неправдой; может быть, мне приснился страшный кошмар?

Но я упала на деревянную палубу, и вокруг появились встревоженные лица. Одно из них принадлежало Мириам. Она взяла меня за руку, и я поняла, что все это правда — все, что случилось. И ужас случившегося пересиливал тот факт, что я выжила.

Глава 29

Когда вечером 18 апреля спасшая нас «Карпатия» вошла в гавань Нью-Йорка, нас встречали такие толпы народу, каких я не только в жизни не видела, но даже и представить себе не могла. Шел настоящий ливень, но это не отпугнуло тысячи любопытствующих зевак, пришедших увидеть людей, выживших на затонувшем «Титанике». Те, что с фотоаппаратами, наверняка были репортерами. Один из них даже прыгнул в воду в надежде, что его поднимут на судно и он сумеет получить эксклюзивный репортаж.

Мы с Мириам наблюдали за этим бедламом с очень выгодной позиции — из иллюминатора каюты, находившейся на пару палуб ниже. Эту очень славную каюту нам уступили добрые пассажиры «Карпатии». Хотя доктора давали не очень оптимистичные прогнозы насчет моей жизни, когда подняли меня на борт из шлюпки, Мириам укутала меня одеялами и заставляла пить горячий бульон кружку за кружкой до тех пор, пока я не поинтересовалась, не намерена ли она закормить меня до смерти. Тогда Мириам гордо заявила врачам, что если уж я набралась сил, чтобы грубить ей, значит, мне хватит сил и чтобы жить. Я все еще чувствовала себя ужасно, но уже могла понемногу ходить и решила, что она права.

— Пойдем, — предложила я. — Если придется, мы протолкаемся сквозь толпу. Ноги моей больше не будет ни на одном корабле.

— Скоро. Сначала должны сойти пассажиры первого и второго класса.

— Конечно.

Мы смотрели, как наши выжившие товарищи по несчастью выходили, ослепленные вспышками фотоаппаратов. На многих были шубы — единственное, что у них осталось с «Титаника». В основном шли женщины, но и мужчин из первого класса оказалось куда больше, чем представлялось. Некоторые из них умудрились взять с собой в спасательные шлюпки даже собачек. Одна леди вышагивала с пекинесом на руках. Была там и молодая девушка, помогавшая Мириам ухаживать за мной на палубе. Оказалось, что это юная вдова Джона Джекоба Астора. Была Маргарет Браун, грубоватая американка, сумевшая уберечь свою шлюпку от неумехи-матроса, который хотел в ней грести. И Беатрис Лайл на руках доброй женщины, которой я отдала девочку в ночь, когда мы тонули. Сегодня утром мы с ней успели поговорить. Она отправила маркониграмму виконту Лайлу, и он собирался как можно быстрее приехать в Бостон, чтобы забрать своего единственного выжившего ребенка. Я смотрела, как малышка Беа исчезает в толпе, — последнее звено, связывавшее меня с прежней жизнью.

«По крайней мере ее я спасла, — думала я. — Сделала хотя бы что-то».

Но это единственная жизнь, единственная спасенная. Ночью, мечась между бредом и сном в чужой койке, я словно видела, как умирают остальные.

Я видела миссис Хорн, забившуюся в угол каюты Лайлов и отказывающуюся посмотреть на воду даже тогда, когда та поднялась, чтобы залить элегантные ковры и мебель, чтобы поглотить ее.

Видела леди Регину и Лейтона в одном из коридоров, смотревших на захлестывавшую их волну почти в гневе: как та посмела прервать их путешествие!

Видела Говарда Марлоу, курившего последнюю сигару на своей частной прогулочной палубе и искавшего утешение в воспоминаниях о жене, которую потерял, и в гордости за сына, которого, как ему казалось, он спас.

Видела Джорджа на капитанском мостике, выкрикивавшего последние приказы в надежде, что, выполняя свой долг, он спасет еще несколько человек.

И что ужаснее всего — я видела Ирен и Неда уже под водой, утративших всякую надежду. Ее платье вздувалось, волосы плавали вокруг, а они все тянулись друг к другу. Вода смыкалась над их головами, они погружались все глубже и глубже в последнем разделенном объятии.

Этим утром я прошла всю палубу до конца, слабо опираясь на руку доктора. Он сказал, что прогулки пойдут мне на пользу. Но на самом деле я искала их всех — тех, кого потеряла, тех, чью гибель видела в бреду. И так хотела, чтобы эти видения оказались лишь сном.

Но никого из них тут не было. Все они ушли навсегда.

И я ни разу не увидела Алека, даже в своих снах на «Карпатии». Может быть, сознание избавляло меня от видений о нем, потому что картина его гибели убила бы меня. И как ни ужасно я себя чувствовала, как ни близко подошла к концу, сердце мое упрямо продолжало биться.

«Живи ради меня», — сказал Алек, и, похоже, я должна.

Мне дали новое платье, серое, почти монашеское, пожертвованное какой-то пассажиркой с «Карпатии», чья доброта во много раз превосходила вкус в одежде, а красное, испорченное, когда мы тонули, выбросили. Впрочем, сначала я забрала из кармана две необходимые мне вещи. Во-первых, две десятифунтовые банкноты, что дала мне Ирен, — смятые и все еще мокрые, теперь они больше походили не на деньги, а скорее на прощальный подарок. Вторая вещь была еще более ценной, и сейчас я положила ее на ладонь: серебряный медальон, который отдал мне Алек в конце нашей с ним единственной ночи. Он сказал, медальон меня защитит; может, так оно и случилось. На меня смотрело лицо матери Алека. Теперь муж и сын с ней. Должна ли я черпать в этом утешение? У меня не получалось.

Мириам шумно выдохнула, я снова взглянула на трап и увидела, как сходят на берег несколько выживших офицеров «Титаника». Все офицеры оставались на борту до последнего, как и Джордж, и ушли под воду вместе с кораблем. Но некоторым удалось вскарабкаться на днище перевернувшейся спасательной шлюпки и спастись. Джорджа среди них не было. Должно быть, Мириам терзается мыслью о том, как он бьется в той ледяной воде, пытается спастись и вот уже почти подплывает, но все равно гибнет.

Я знала, что нельзя говорить ей ласковые слова, которые она сочтет за жалость, поэтому просто подошла, обняла ее сзади и прижалась головой к спине. Мириам потерла мои руки и сказала только:

— Все еще холодные.

— Да. — Мне казалось, что я больше никогда не согреюсь.

Когда на берег сошли все пассажиры первого и второго класса, выпустили и нас, из третьего. Репортеры уже ушли. Версия событий, которую могут предложить бедняки, недостойна освещения в печати. Но зато на берегу ждали своих любимых члены их семей. Мириам, обнимая меня за плечи, помогла мне спуститься с трапа и попала в объятия своих кузенов. Я отошла назад и стояла там, неловкая и чужая, за тысячи миль от всех, кроме Мириам, — она, по крайней мере, знала, как меня зовут и беспокоилась обо мне.

Я оглянулась на «Карпатию». За одним из иллюминаторов маячили китайцы из моей спасательной шлюпки. В Америке существует «Акт об исключении китайцев», и только им одним из всех выживших не разрешили спуститься на берег. Они здесь еще более нежеланны, чем я. Впрочем, это мало утешает.

25 апреля 1912 г.

Я сидела у окна в арендованной квартирке семьи Нахас и смотрела вниз, на Орчард-стрит. Вероятно, когда-то давно там был сад, хотя сейчас в это просто невозможно поверить. Нью-Йорк оказался намного больше и стремительнее, чем я себе представляла, и если в нем и имелось более шумное место, чем улица перед этим домом, то не хотела бы я там оказаться. На ней постоянно толклись сотни людей, детей, собак, рабочих, молодых матерей, разносчиков, уличных торговцев, а один раз я увидела на чьем-то плече обезьянку, клянусь.

— Как у тебя получается так быстро? — спросила Мириам, поморщилась, в очередной раз уколовшись иголкой, и пососала большой палец. — Ты уже почти закончила.

Моя часть работы над розовыми платьями для бизнеса ее кузена лежала, сложенная, рядом со мной.

— Последние два года я шила почти каждый день. Практика, вот пальцы и двигаются быстро.

— Умея так шить, ты запросто найдешь работу в хорошей мастерской.

— Скоро найду, — пообещала я. — Но сначала я хочу немного помочь тут. Расплатиться со всеми вами за то, что взяли меня к себе.

Мириам сердито запыхтела:

— Ты же знаешь, что можешь жить здесь сколько захочешь. Я только и сказала, что ты очень искусно управляешься с иголкой и ниткой. — Она нахмурилась, глядя на смятую ткань у себя на коленях. — А я нет.

Я засмеялась — пусть не очень громко, но это был первый искренний смех с той ночи, как утонул «Титаник».

Я очень привязалась к семье Нахас, а они были так добры, что позволили мне набраться сил здесь, у них, но я знала, что нельзя задерживаться у них надолго. В этой четырехкомнатной квартирке имелись кухня, столовая, мастерская, комната, где стояла швейная машинка, и единственная спальня. А жили здесь семь человек, включая меня, и, когда двое детишек по утрам уходили на улицу гулять, их место тут же занимали две швеи, работавшие на семейный бизнес. Портновский манекен стоял вплотную к раковине. Здесь имелся теплый туалет, что, конечно, очень хорошо, да только он находился тремя этажами ниже, и мы пользовались им, кажется, наравне с половиной населения города. Как только я слегка пришла в себя, сразу же начала шить, чтобы отработать свой кусок хлеба и расплатиться с родными Мириам за их великодушие, но я уже стала бременем и не хотела скоро превратиться в надоедливую помеху.

— Не могу решить, куда ехать, — призналась я.

Мириам воткнула иголку в ткань, не глядя на меня:

— Ты так торопишься! Тебе что, не нравится тут?

— Ты же знаешь, что это неправда.

— Знаю.

Мы подружились крепче, чем обычно бывает за две недели знакомства, но ведь мы вместе прошли через такое, чего другие и представить себе не могут. И обе безмолвно скорбели о мужчинах, которых любили так недолго. Мне будет трудно расстаться с Мириам, а ее грубоватые ответы означают только, что и ей будет нелегко прощаться со мной.

— Но теперь у нас есть кое-какие возможности, — заметила я. Это значило именно то, что значило: у нас есть деньги.

Казалось, что весь мир содрогнулся от ужаса над судьбой «Титаника»; с того момента, как мы прибыли в Нью-Йорк, заголовки всех газет кричали только об утонувшем корабле. Очевидно, в приличном обществе принято создавать комитеты помощи, потому что их насчитывалось уже несколько дюжин. Две леди в красивых шляпках и пальто появились вчера вечером, потрясенные видом Орчард-стрит точно так же, как поначалу и я, и гордо вручили нам деньги. Это, конечно, не состояние, но вместе с двумя десятифунтовыми банкнотами Ирен их оказалось больше чем достаточно. Часть я, конечно, оставлю семье Нахас в благодарность за приют, но что делать с остальными?

Мириам сказала:

— Ты можешь открыть какую-нибудь лавку.

— Может быть. — Но что я буду продавать? Я снова вспомнила о несчастной Ирен и о том, как сильно она хотела начать свою собственную, новую жизнь. — Или мы можем уехать на запад и стать ковбоями.

— Я не люблю лошадей.

Внизу появился мальчик с вечерними газетами, и я отложила шитье. Не хочу больше ничего слышать о «Титанике» — ни об административных слушаниях, ни о том, что Брюс Исмей, глава компании «Уайт стар лайн», спасся, в то время как другие погибли, ни о чем другом. Но только я успела взяться за окно, чтобы закрыть его, как услышала:

— Найдены тела утонувших на «Титанике»!

Я застыла. Мириам рядом прерывисто вздохнула, словно пыталась взять себя в руки.

— Дополнительный выпуск! — Высокий мальчишеский голос взвивался над шумом толпы. — Кабельное судно «Маккей-Беннетт» подобрало несколько дюжин тел, утонувших на «Титанике»! Говорят, среди них находится Джон Джекоб Астор! Пассажиров первого класса везут в Нова-Скотию на опознание! Остальные похоронены в море!

Мы с Мириам с ужасом посмотрели друг на друга.

— Алек, — сказала я. — И Джордж.

— Не Джордж, — ответила она, и я видела, чего ей это стоило. — Мальчик сказал «пассажиры первого класса». Если Джорджа и нашли, его… его бросили обратно в воду.

Как страшно думать, что Джорджа вытащили из ледяных вод Атлантики только для того, чтобы снова там утопить. Лучше бы его вообще не находили.

— А откуда они узнают, кто из первого класса, а кто нет? — спросила я, но тут же сама себе ответила: — По одежде, конечно.

Даже в смерти имеет значение, оторочено ли твое платье кружевами и что надето тебе на ноги — начищенные полуботинки или поношенные грубые башмаки. В этом и заключается разница: или у тебя будет могила, куда смогут прийти и поплакать те, кого ты любил, или тебя бросят в воду в мешке с камнями.

Но Алек плыл первым классом, и это поймут по его дорогому пальто.

Несколько дюжин тел, сказал мальчишка-газетчик. Сообщают, что в ту ночь утонули полторы тысячи человек, а это значит, нет никакой гарантии, что тело Алека среди найденных.

Но на свете не осталось больше никого, кто сможет его опознать… позаботиться о том, чтобы его похоронили как полагается.

Я снова взглянула на Мириам, и она сказала то, что прозвучало не первой фразой в разговоре, а заключительной:

— Да, конечно, ты должна поехать.

Я крепко обняла ее. Если это последнее, что я могу сделать для Алека, я это сделаю.

2 мая 1912 г.

Галифакс — городок на границе Нова-Скотии[9], и когда несколько дней спустя я в новой одежде и теплом пальто вышла из вагона поезда, то подумала, что с таким же успехом могу начать все заново тут, как и в любом другом месте. Меньше, чем Нью-Йорк, но больше, чем деревня, в которой я родилась, а в предвечернем небе есть мягкость, которая мне так нравится, — будто кто-то налил в голубое сливки.

Но Галифакс — это порт, а я не уверена, что захочу всю свою жизнь каждый день видеть океан. Не уверена, захочу ли я вообще его видеть.

Я сунула руку в карман и нащупала холодную серебряную цепочку. Если я найду тут Алека, то перед тем, как его похоронить, надену на него медальон как символ того, что он снова с матерью. А серебро ему больше не повредит.

Мне казалось, что отыскать нужное место будет сложно, но стоило мне сказать человеку на станции, что я хочу опознать тело с «Титаника», как все начали предлагать свои услуги. Кучер кареты с радостью готов был доставить меня в отель, чтобы завтра с утра я первым делом смогла пойти осмотреть мертвых.

— Я не могу ждать до утра, — отказалась я. Откладывать еще? Настоящая пытка. Поисковое судно прибыло в Галифакс два дня назад, просто я никак не могла добраться сюда быстрее. И мысли об Алеке, который лежит тут, одинокий и никому не известный, терзали меня все это время. — Я должна поискать его прямо сейчас.

Они так меня жалели, что это помогло.

Меня отвезли в импровизированный морг — каток для керлинга, из всех возможных мест! — хотя я понимала, что трупы нужно хранить на льду. Смотритель уже собирался закрывать на ночь, но впустил меня моментально.

— Мы все подождем снаружи, — сказал он. — Не будем вам мешать. А если вы найдете джентльмена, которого ищете…

— Я вас позову.

А потом мне придется похоронить Алека. Я надеюсь на это, как ни ужасно это звучит, потому что невыносимо думать, что он все еще погружается на дно Атлантики и его уже никогда не найдут. Мое сердце разорвется, если я увижу его мертвым, но я хотела его увидеть. Пусть даже так.

Однако стоило мне войти на каток, и решимость моя улетучилась. Зрелище оказалось еще более ужасным, чем я себе представляла. Дюжины трупов, закутанных в белые простыни, и все лежат на льду. На катке осталось гореть всего несколько ламп, их свет отражался ото льда голубым, и казалось, что трупы все еще плавают на воде. Моя тень была длинной и водянистой.

Глупо бояться мертвых тел. Я заставила себя шагнуть вперед. Туфли скользнули по льду. Нужно быть осторожнее, чтобы не упасть.

Мертвые лежали длинными рядами. До меня дошло, что мне придется приподнимать ткань и всматриваться в лицо каждого, за исключением слишком невысоких, полных или очевидных женщин. Придется посмотреть на каждого мертвеца и вспомнить их предсмертные крики в океане.

Но если такова цена за то, чтобы найти Алека, я ее заплачу.

Собрав все свое мужество, я приподняла первую простыню. Слишком молодой, мальчик едва ли шестнадцати лет. С веснушками.

Этот слишком старый и смуглый. Он умер в вечернем костюме. Я вспомнила, как некоторые из них до самого конца сидели в салоне, играли в карты и пили бренди.

Следующая оказалась худенькой женщиной — тут я разглядела, кто это, и ахнула. На льду лежала одна из двух старушек-норвежек из моей каюты, с прижатыми к груди кулачками, словно она все еще пыталась спрятаться под своим красно-белым одеялом.

Я опустилась рядом с ней на колени, погладила ее по белоснежным волосам, и глаза мои наполнились слезами, но всхлипывать я начала только тогда, когда сообразила, почему она оказалась здесь… почему поисково-спасательная команда приняла ее за пассажирку первого класса. В ее ушах сверкали красивые жемчужные сережки, которыми она так гордилась. Те самые, что она одолжила мне в порыве бескорыстного великодушия. Должно быть, она вдела их в уши, покидая каюту, — к сожалению, слишком поздно поняв опасность. Надеялась сохранить свою единственную дорогую вещь, которую так высоко ценила. Что ж, сохранила.

Я плакала до тех пор, пока не кончились слезы. Положила руку на ее стиснутые кулачки; только так я и могла с ней попрощаться. Я даже не знала, кто это, Инга или Ильза, но нежно накрыла старушку простыней, жалея, что та ее не согреет.

С трудом поднявшись, я перешла к следующему телу. И к следующему. И к следующему. Мне казалось, что от всего этого ужаса я омертвела, что теперь могу выдержать все что угодно, до тех пор пока я не откинула еще одну простыню и не увидела, кто под ней лежит.

Михаил. Он лежал безупречный, как статуя, его зализанные назад темные волосы и бородка клинышком даже не растрепались. Михаил все равно что спал и выглядел так, словно принял мирную смерть, а его тело здесь ждет, чтобы любимые люди его похоронили, если, конечно, он кого-нибудь любил. Я не могу сказать, какое из моих чувств было сильнее: ярость на то, что его никчемный труп отыскали, в то время как стольких так и не нашли, или облегчение оттого, что он наконец мертв.

Но я тут же сказала себе, что так думать нельзя. Радоваться тому, что Михаил погиб на «Титанике», все равно что радоваться, что «Титаник» пошел ко дну.

Я не могла скорбеть по Михаилу, но хотя бы могла прилично его укрыть. Так что я приподняла простыню, чтобы натянуть ее ему на голову…

…и его холодные, как лед, пальцы сомкнулись у меня на запястье.

Я ахнула. Михаил резко открыл глаза, такие же сосредоточенные и злобные, как всегда.

Он был жив.

Глава 30

Этого не может быть. И все-таки так оно и есть. Я в ужасе уставилась на Михаила, а он сжал мое запястье еще сильнее, и на лице его появилась тень прежней насмешливой ухмылки. Я попятилась, пальцы его разжались, но я наткнулась на чей-то труп, и это на мгновение парализовало меня. Михаил рывком сел, а затем сумел встать. Он все еще был слаб, но совершенно определенно жив.

Этого не может быть!

— Это дурной сон, — прошептала я. — Обычный кошмар.

Михаил просипел:

— Я же говорил тебе, что мы боги. — Голос его походил на голос мертвеца.

Я окинула диким взглядом затененный голубоватый каток, словно кучер и смотритель могли волшебным образом оказаться рядом со мной. Но единственными свидетелями были мертвецы.

— Вчера ночью… кажется… было полнолуние, — проговорил он. — Во времена великой опасности… великого холода… посвященные уходят в место за пределами законов, которым подчиняются простые смертные. А затем луна нас будит. Возвращает к жизни. — Михаил ухмыльнулся. — Теперь понимаешь, насколько мы великолепны?

Я не могла говорить, не могла думать. Со мной разговаривал мертвец!

— Приближается ночь. Я ее чувствую. — Михаил на мгновение удовлетворенно закрыл глаза. — Скоро силы мои вернутся, и тогда я смогу превратиться. Я восстану. — Глаза его открылись, он снова уставился на меня. — И смогу поесть.

Я стремглав помчалась к двери. Михаил буквально наступал мне на пятки, наши шаги эхом отдавались в пустом пространстве.

— Помогите! — закричала я, но те, кто меня ждал, ничего не услышали.

Эхо раскатилось моим голосом: «Помогите, помогите, помогите, помогите!» — по всему ледяному моргу.

Он передвигался не так быстро, как раньше, — видимо, еще был слаб после того, как утонул и после своего долгого мистического сна, и мне показалось, что я смогу выскочить наружу. Но тут Михаил ухватился за рукав моего пальто и резко повернул меня к себе.

Я отшатнулась и снова сумела вырваться. Он раздо-садованно зарычал, и я сообразила, что пока наши с ним силы примерно равны. У меня есть шанс. И если он хочет сражения, клянусь Богом, он его получит.

Сжав пальцы в кулак — большой палец наружу, чтобы его не сломать, как в шутку учил меня когда-то Нед, — я всадила его в лицо Михаила. Руке стало больно, но Михаилу тоже было больно, и это мне так понравилось, что саднящий палец перестал иметь значение.

Я лягнула его в ногу. Еще раз. Потом нацелилась выше, и Михаил от боли сложился пополам.

— Это за Ирен, — выдохнула я, — и за то, как ты хотел обмануть ее семью, А это… — я с такой силой толкнула его, что он врезался в стену, — это за Неда. — Еще пинок, еще. — А это за мистера Марлоу, который хотел только одного — чтобы ты оставил его сына в покое. А это за Алека. Будь ты проклят за то, что сделал с Алеком!

Рука Михаила метнулась вперед и дернула меня за щиколотку. Рывок оказался таким сильным, что я полетела на лед и в коленке что-то хрустнуло. Боль пронзила мою ногу до самых кончиков пальцев, слезы брызнули из глаз.

— Твоя очередь закончилась! — засипел он, нависая надо мной. — Наступила моя. Удар за удар. Боль за боль.

Равные силы означали равные шансы, и прямо сейчас мне показалось, что это обратится против меня. Я лихорадочно начала нашаривать карман в надежде вытащить серебряную цепочку с медальоном и снова его обжечь, но мне мешало пальто.

Михаил нагнулся, словно собрался схватить меня за волосы…

…но его схватила чья-то рука.

— Сейчас моя очередь, — произнес Алек.

— Алек! — закричала я.

Ну конечно, ну конечно, Братство его инициировало! А это значит, что его защитила та же сила, что и Михаила. Когда поисковая команда нашла их тела и доставила сюда, они лежали, погрузившись в сон, подобный смерти, и ждали, пока полная луна их разбудит.

Мой Алек жив!

— Тесс, — сказал он, не отводя глаз от Михаила.

Они смотрели друг на друга, одинаково растрепанные, одинаково бледные. Любой бы поверил, что они в самом деле восстали из мертвых.

Михаил произнес:

— Мы тебя спасли,

Алек ответил:

— Ты хотел поработить меня. Но у тебя ничего не вышло.

Я не поняла, кто из них атаковал первым. Они обменивались ударом за удар, толчком за толчок, и я видела, что вот-вот начнется битва между рыжим и черным волками. Может, они еще и были слишком слабы, чтобы превратиться, но это ненадолго.

В мгновение ока что-то изменилось, и вот уже Михаил берет верх, прижимая Алека к длинному низкому металлическому столу, — вероятно, на нем осматривали тела. Но я уже вытащила медальон и с размаху впечатала его в другую щеку Михаила, чтобы у него появились симметричные шрамы. Он взвыл от боли, а мы с Алеком изо всех сил толкнули его назад. Теперь нас было двое против одного, и этот перевес мне нравился.

Тут Михаил вскинул вверх голову, уставился на Алека, и его глаза засверкали золотом, как волчьи.

— Ты посвящен, — сказал он. — Ты принадлежишь Братству.

Алек замер. Застыл, как каменное изваяние. Его глаза словно поблекли и помертвели, а на каток опустилась таинственная тьма. Только лед еще хранил остатки света и жутковатое голубое сияние слишком четко очерчивало тела.

О нет. Братство контролирует сознание! Серебро не защитило его во время посвящения.

— Ты наш! — торжествующе шептал Михаил. Он выпрямился, снова превратившись в джентльмена в вечернем костюме, несмотря на ожог на щеке. — Ты сделаешь то, что я прикажу.

Руки Алека безвольно опустились вдоль тела, кулаки разжались.

Михаил взглянул на меня, и трудно было понять, чем он наслаждается больше — тем, что подчинил Алека своей воле, или тем, что я это вижу.

И тут он произнес:

— Убей девчонку.

Я не могла убежать, потому что прижималась спиной к стене, а они стояли между мной и дверью. Алек повернулся ко мне, глядя пустым взглядом хищника, и мысль, что я погибну от его руки, была даже ужаснее, чем мысль, что я вот-вот умру.

Или я должна сама убить Алека? Он еще не обрел полную силу. У меня есть шанс. Но это убийство будет преследовать меня вечно.

Я подняла руки, сжала неубедительные кулаки. Медальон, принадлежавший матери Алека, все еще свисал у меня между пальцами. И, подумав, что это будут последние мои слова, обращенные к нему, я прошептала:

— Алек, я люблю тебя.

Алек моргнул. Его взгляд расфокусировался. На меня снова смотрел не монстр, а Алек — мой Алек.

Он повернулся к Михаилу и вытащил что-то из внутреннего кармана пальто: Клинок Инициации, лежавший там с момента гибели «Титаника»! Сначала Михаил просто смотрел на кинжал с такой переполнявшей его алчностью, что не понимал, к чему все клонится, пока Алек не прыгнул вперед. Лезвие вошло Михаилу меж ребер, он ахнул, от шока и боли широко раззявив рот, на пол потекла кровь.

Я как завороженная смотрела на Михаила, сползающего с Клинка. Тот влажно блестел его кровью, и между красными струйками я видела сверкающее золото. Алек выглядел так, словно не мог поверить, что ударил ножом человека, но рукоятку удерживал крепко.

— Только… рана, — выдохнул Михаил. — Чтобы убить меня, потребуется большее.

Алек с трудом сглотнул:

— Знаю. Мне нужно серебро.

Он поднял Клинок и резко провел им по острому металлическому краю стола. Позолота сползала с него лентами, и, когда Алек снова поднял кинжал, я увидела обнажившуюся серебряную сердцевину.

Михаил зажал руками рану, будто мог удержать кровь, будто было еще не поздно.

— Ты не сделаешь этого, Алек. Ты всегда говорил, что не хочешь стать убийцей.

— Не хочу, — ответил Алек. — И делаю это только ради спасения жизней, Михаил. Чтобы спасти Тесс и бессчетное множество других.

— И себя! — презрительно фыркнул Михаил.

Прежде чем ответить, Алек подумал.

— Да. — И вонзил Клинок Инициации в сердце Михаила.

Следующий миг оказался ужасен. Михаил застонал, и этот стон в своем роде был таким же невыносимым, как предсмертные крики тонущих ночью пятнадцатого апреля. Это тоже был предсмертный стон. Алек выглядел потрясенным, и я обняла его сзади, вытянув руку вдоль его руки, чтобы смертельный удар мы с ним нанесли вдвоем. Михаил рухнул на пол мертвый, как и все остальные трупы в помещении. Алек как-то повернулся и заключил меня в объятия, и мы долго стояли, не отпуская друг друга, не в силах поверить, что сумели одержать победу над Братством. Надо льдом. Над смертью.

Несколько часов спустя я лежала в постели в небольшой гостинице Галифакса. Мерцающий свет камина играл на моей обнаженной коже. И Алека.

Победив Михаила, мы ускользнули через задний ход катка. Надеюсь, добрые люди, ожидавшие снаружи, смогут меня простить. Мы затерли кровь и положили Михаила на его прежнее место среди трупов. Хотя Алек и выглядел потрепанным, мы сумели почистить его и пройти по улицам Галифакса, не вызывая подозрений. Мы нашли эту гостиницу и сняли номер — вместе, хотя пришлось немного соврать.

— Мистер и миссис Марлоу, — произнес Алек, будто прочитал мои мысли, и неторопливо провел пальцем по моему плечу. — Может быть, очень даже скоро.

Меня это ничуть не удивило. Я почти с самого начала знала — что-то обязательно свяжет нас навечно, но все равно улыбнулась:

— Будет только справедливо, если ты сделаешь из меня честную женщину.

— Ты самая честная женщина на свете. Пожалуй, чересчур честная.

— Только потому, что, когда мы приводили тебя в порядок, сказала, будто ты выглядишь как подогретая смерть?

— Это один из примеров, да. — Но его голая грудь тряслась от еле сдерживаемого смеха.

Я его поцеловала, и на некоторое время он смеяться перестал.

— Когда мы наконец разлепились, он, тяжело дыша, сказал:

— Я-то думал, мне придется тебя уговаривать.

— Остаться с тобой?

— Со смертью Михаила опасность не закончилась. — Алек снова сделался серьезным. — Раньше или позже Братство снова за мной придет. Может быть, они появятся в Галифаксе через несколько дней, чтобы проверить, выжил ли Михаил. Им не понравится ни мое сопротивление, ни твое вмешательство. А я достаточно хорошо тебя знаю — ты обязательно вмешаешься. — Это прозвучало как особая похвала.

— Тебе не придется меня уговаривать по той же причине, по которой мне больше не нужно уговаривать тебя. — Я положила руку ему на сердце. — Когда пароход тонул… когда казалось, что времени больше не осталось, я все думала, как было глупо мучить себя и прощаться навеки на минуту раньше, чем следовало. А сейчас случилось чудо. Ты снова со мной. И на этот раз я никуда не уйду, Алек.

— По той же причине. — Он мягко улыбнулся. — Потребуется что-то более серьезное, чем Братство, чтобы снова разлучить меня с тобой.

Я придвинулась к нему, чтобы прижаться целиком, от виска до пальцев на ногах.

— А куда мы поедем?

— Хотелось бы мне остаться тут навсегда. В этом номере, в этой кровати. — Огонь раскрасил неукротимые кудри Алека в почти рыжий цвет. — Но ведь ты хочешь, чтобы я вел себя практично, правда, Тесс? Нам придется вернуться в Чикаго, хотя бы на время. Нужно уладить дела отца. Я не хочу брать на себя руководство «Сталью Марлоу», но нужно решить, кому я могу доверить компанию. И… я понимаю, что похоронить его мы не сможем, но мне бы хотелось поставить папе надгробный камень. Что-нибудь в память о нем.

Я сжала его руку, соглашаясь с ним, но спросить все равно должна была:

— А люди не будут удивляться, что ты… ну… жив?

— Да, но это довольно легко объяснить. Ты же говорила, что газетные сообщения о «Титанике» выходят по два-три раза в день и зачастую противоречат друг другу. Мы просто скажем, что меня случайно не внесли в список выживших, а сам я был ранен и до сих пор не мог послать им маркониграмму.

Да, это звучало разумно. И мне понравилось, как Алек сказал «мы», как он прекрасно понял: что бы ни случилось дальше, мы с ним будем вместе. Распластав ладонь по его мускулистой груди, я прошептала:

— И ты свободен.

Может быть, нам придется скрываться. — Пусть благородство и чувство вины больше не заставляли его отталкивать меня, Алек все еще считал, что обязан меня предостеречь. — Братство не отпустит меня так легко, даже если я вовсе отойду от дел «Стали Марлоу». Наверное, мне следовало бы сделать это прямо сейчас, пока они ничего не знают, но я не могу поступить так с дедом, бабушкой и кузенами. Прикинуться мертвым было бы для Алека лучше всего, но слишком жестоко. На это он не пойдет никогда. Я мысленно нарисовала себе ту хижину на границе, о которой он говорил когда-то: небольшую, но укромную и уютную, не пограничную заставу, а настоящий домашний очаг с вьющимся из трубы дымом и занавесками на окнах. Огородик с овощами для нас обоих и цветы для меня — просто поразительно представлять себе, что у меня может быть собственный клочок земли, где можно посадить цветы. Алек больше не будет вести образ жизни богатого человека. Я больше не буду прислугой. Мы станем равными. Вместе.

— До тех пор, пока мы вместе, с нами все будет хорошо. Ведь ты это знаешь, правда?

— За исключением ночи полнолуния.

— Одна ночь в месяц! Я точно знаю, с этим мы справимся.

— Надеюсь.

И хотя Алек все еще мучился сомнениями (с учетом всего случившегося он имел на это полное право), я больше не чувствовала в нем прежнего фатализма. Он все-таки поверил, что имеет шанс прожить хорошую жизнь. Со мной. Я сказала:

— Ты свободен и от контроля Братства тоже. Теперь мы это знаем. Михаил попытался, но у него толком ничего не вышло. Серебро, к которому ты прикасался во время инициации, спасло тебя.

— Ничего подобного.

Я приподнялась на локте и уставилась на Алека. Он выглядел совершенно серьезно и вовсе не испуганно. Собственно, единственное слово, описывающее выражение его лица, — это радость.

— Михаил поймал меня, — сказал он. — Подчинил себе и удерживал до тех пор, пока не приказал убить тебя, — а вот этого я не сделаю никогда. Моя любовь к тебе — вот что оставляет меня человеком, Тесс. И так будет всегда.

От автора

Хотя во время обдумывания и написания этой книги я провела исследования по «Титанику», в некоторых местах, конечно, предпочла точности драму. К примеру, Мириам почти наверняка садилась на судно в Шербуре, а не в Саутгемптоне; слуги, путешествующие третьим классом, — это неслыханно; я уверена, что ключ, выданный Тесс, — это тоже неслыханно; и на «Титанике» не было никакого «седьмого лейтенанта». Но вместо того, чтобы измышлять жизнь настоящего офицера на борту судна, я решила придумать Джорджа Грина и его статус на корабле. Я вообще по возможности старалась обходить стороной реальных личностей. Написание большой паранормальной любовной истории, случившейся во время реальной катастрофы, могло бы показаться неуважением, если бы эта история не была целиком и полностью выдумкой, такой, когда автору не приходится сообщать что-либо о поведении, мотивах и виновности кого-либо действительно существовавшего. Среди нескольких реальных пассажиров, названных по имени, только конструктору Томасу Эндрюсу отведена роль чуть большая, чем эпизод, и только потому, что он в самом деле выполнял роль неофициального консультанта на рейсах, совершаемых компанией «Уайт стар», благодаря доверию, которое испытывали к нему все. И мне хотелось, чтобы об этом узнали чуть больше.

Имеются некоторые исторические моменты, которые я, несмотря на все свои усилия, так и не смогла прояснить. Кто, например, мог знать, где на «Титанике» был вольер для собак — или что мне когда-нибудь потребуется подобная информация? Там, где я не могла найти точного ответа, приходилось руководствоваться догадками.

Морклифф и Лайлы вымышлены, но тяжесть жизни Тесс в услужении вовсе не преувеличена. Все, начиная от плохого матраса и замерзающей по утрам воды в тазу до отсутствия электричества и водопровода в жилье, отведенном прислуге, отличается исторической точностью — спасибо моей подруге Таре О'Ши и ее обширному собранию книг о жизни слуг в начале двадцатого столетия. Мой интерес к этой теме возник после просмотра классического телесериала «Вверх и вниз по лестнице»[10]. Внимательные фанаты сериала непременно обнаружат, что печально известная леди Марджори Беллами ненадолго появляется и в моем романе.

Среди книг о «Титанике», на которые я преимущественно полагалась, есть классическая «Памятная ночь» Уолтера Лорда и «1912 фактов о „Титанике"» Ли. В. Мередета. Кроме того, я сочла бесценными архивы и форумы на сайте www.encyclopediatitanica.com, где энтузиасты и родственники выживших собрали настоящую сокровищницу информации о корабле, крушении, последствиях и той эпохе. За любые точные исторические детали нужно по праву благодарить энтузиастов, которые сохраняли рассказы о «Титанике» в течение всего прошлого столетия; во всех ошибках виновата только я сама. И наконец, следует отметить, что замысел книги возник у меня во время посещения передвижной выставки артефактов с «Титаника» в Нью-Йорке, причем пошла я туда по настоянию своей подруги, титаникофилки Дженнифер Хеддл. В день, когда я узнала, что права на книгу проданы, я снова ходила на эту выставку с моей подругой Наоми Новик. В день написания последней страницы я посетила выставку в третий раз — в Мельбурне, Австралия, — с моим трудолюбивым австралийским издателем Джорданом Вивером. Потакая страсти Джен к этой теме, я набрела на грандиозную идею: благодаря тому, что Наоми и Джордан потакали моему новробретенному энтузиазму, я выяснила немало замечательных подробностей, рассматривая на выставке восстановленные артефакты и реконструированные корабельные помещения. Поэтому большое спасибо всем троим.

Об авторе

Клаудия Грэй — псевдоним новоорлеанской писательницы Эми Винсент, автора серии «Вечная ночь», бестселлера «Нью-Йорк таймс». Ей довелось поработать юристом, журналистом, диск-жокеем и очень плохой официанткой. Книга «Тайны необъясненного», принадлежавшая ее дедушке и бабушке, вероятно, подтолкнула воображение Эми, и она начала сочинять истории мистические и непостижимые, такие как о вервольфах на «Титанике».

Ее веб-сайт www.claudiagray.com.

Примечания

1

«Франкенштейн или современный Прометей» — роман английской писательницы Мэри Шелли, опубликован в 1818 году.

2

«Дракула» — роман ирландского писателя Брэма Стокера, опубликован в 1897 году

3

«Удольфо» — роман Анны Рэдклифф, опубликован в 1794.

4

Позвольте (ит).

5

Фрэнк Ллойд Райт (1867–1959) — американский архитектор-новатор, пропагандировал единение архитектуры и природы.

6

Гюстав Эйфель — (1832–1923) — французский инженер, специалист по проектированию железных конструкций. Приобрел популярность после постройки в Париже в 1889 году металлической башни.

7

All story — американский литературный журнал. В 1912 году в нем были опубликованы романы Э. Берроуза о приключениях на Марсе и цикл «Тарзан, приемыш обезьян»

8

Маркониграмма — устаревшее название радиограммы.

9

Нова-Скотия — провинция на востоке канады.

10

Сериал, популярные в 70-е г. XX в. в Британии

Content

Клаудия Грей
Обреченная

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

От автора

Об авторе

Примечания