Агния Кузнецова

Свет-трава

Глава первая

Время перешло за полночь. Прощальный вечер был в полном разгаре. Давно закончился ужин, и выпускники веселились вместе со своими гостями: играли, танцевали, пели хором.

Небольшая компания десятиклассников разместилась в школьном саду прямо на траве.

На скамейке сидели только старшая пионервожатая школы Мария Владимировна, или просто Машенька, как за глаза называли ее ученики, и Саня – гостья из соседней школы.

Как-то сам собой завязался интересный, близкий каждому разговор. Десятиклассники с увлечением рассказывали друг другу о том, почему они выбрали ту или иную специальность.

Говорил Игорь Пересветов, на редкость высокий, с юношески неуклюжими и длинными руками и ногами, с волосами, подстриженными ежиком. Немного вздернутый нос и приподнятые белесые брови придавали его лицу самоуверенное и даже немного заносчивое выражение.

– Вопрос о специальности я решил несколько лет назад, и никакие сомнения по этому поводу меня не мучат. – Он помолчал, сорвал с тополя маленький, еще клейкий листочек и, прикрывая глаза, с наслаждением понюхал его. – Еще в пятом классе, на уроке литературы, сочинение на тему «Кем я хочу быть» я начал так: «Я буду поэтом». И если бы в десятом классе Петр Петрович предложил мне написать сочинение на эту тему, я начал бы так: «Не знаю, буду ли я писателем, но хочу быть им и для этого сделаю все возможное».

Игорь говорил легко и уверенно, точно все то, что думал он, было бесспорным. Так обычно говорят способные, начитанные, а потому и уверенные в себе молодые люди.

Из открытых окон школы неслись не совсем стройные звуки оркестра. Там с увлечением отплясывали русскую. Яркий электрический свет падал на Игоря. Он продолжал:

– Я полюбил художественное слово и, когда по-настоящему почувствовал и понял его великую силу, решил отдать ему свою жизнь. Был такой случай… – И Пересветов напомнил своим одноклассникам один затерявшийся в памяти день.

Директор школы Петр Петрович преподавал литературу. Однажды он дал задание выучить стихотворение Пушкина «В Сибирь». Игорь и большинство учеников этого не сделали.

«Как же так? – огорченно развел руками Петр Петрович. – Не понимаю, как могло не захватить вас такое совершенное произведение искусства!» Он вышел на середину класса и, заложив руки за спину, начал на память читать стихи.

Класс замер. Таким ученики еще никогда не видели своего учителя. Вдохновенное лицо помолодело, расширенные, потемневшие глаза, казалось, видели тех, к кому обращены эти строки. Вздрагивающие губы медленно роняли слова, такие сильные и проникновенные, что по спинам слушателей пробегал холодок.

– Я очень хорошо помню этот урок! – воскликнул Федя Власов. – Как сейчас, вижу Петра Петровича!

Федя сидел на траве, прислонившись спиной к дереву. Он сосредоточенно слушал Игоря и пальцем крутил пряди светлых, будто выгоревших волос. Такой цвет волос бывает у деревенских мальчишек, которые с непокрытыми головами длинные летние дни проводят под солнцем. Его широкое приятное лицо с девичьим румянцем во всю щеку и небольшое, но плотное тело говорили о крепком здоровье, и товарищи смеялись, когда он жаловался на головную боль или плохое настроение.

– Ну, а ты, Саня, почему решила пойти на производство? – обратился Федя к девушке в белом платье с открытыми почти до плеч руками, со светлыми желтоватыми косами, лежащими на спине. Она тоже только что окончила школу.

Саня воспитывалась в детском доме. Она была еще совсем маленькой, когда умерла мать. Отец погиб на фронте. Как эпизоды полузабытого сна или давно прочитанной книги, вспоминалось ей детство. Дом на берегу Зеленого озера. Уставленные цветами окна глядели на каменистые горы. Некрашеный пол покрывали чистые, белые половики. Над кроватью отца полка с книгами. На книгах лежал почти полуметровый кристалл слюды.

Слюдой играли маленькая Саня и ее подруги. Толченой слюдой посыпали новогоднюю елку. На слюдяных горках-отвалах возле рудника забавлялись ребятишки.

Вместе с матерью не раз подходила Саня к шахте № 4, где работал отец. С нетерпением ждала она, когда задрожат и натянутся канаты, поднимающие шахтерскую клеть. Выйдет из шахты отец, станет на эстакаду, изрезанную рельсами для вагонеток, и улыбнется ей. Они идут домой, крепко взявшись за руки. Дома отец становится совсем другим: на нем серый костюм, светлые серые волосы завиваются мелкими колечками, блестит вымытое лицо, от рук пахнет туалетным мылом. Но Сане особенно дорого было вспоминать отца в тот момент, когда он выходил из шахты, щуря глаза после многих часов, проведенных в темноте, опустив книзу сильные руки. В эти минуты хотелось Сане побороть свой девчоночий страх перед темной шахтой и спуститься туда.

Она приносила с рудника во двор тяжелые светлые камни с серебристыми пятнами, молотком раскалывала их, выбирала кристаллы слюды, сердито приговаривая: «Вот вам! Я ее все-таки достала!»

Саня знала, что слюдяной промысел был ее родовой профессией. Дед ее, так же как и отец, работал на слюдяном руднике.

В восьмом классе она предложила провести экскурсию детского дома на слюдяную фабрику, а потом – выезд на рудник. Ее поразило то, что в наш век машин слюда обрабатывалась примитивными способами: руками и ножом. Она ужасалась, что стоимость килограмма фабричной слюды определялась в несколько тысяч рублей. Она недоумевала, что горы мелкой слюды, добытой из недр с таким трудом и затратами, были никому не нужными отходами, которые и теперь, так же как много лет назад, играли, искрились на земле вокруг рудника. Не раз она спрашивала себя: почему до сих пор никто не загорелся желанием найти применение мелкой слюде? Почему никто не пытался придумать машины для производства слюды и удешевить государству ее стоимость?

Обо всем этом хотела сказать Саня, но не успела. В сад ворвалась шумная толпа десятиклассников, и один из них увлек ее танцевать.

Федя грустным взглядом проводил Саню. Он пригласил ее на прощальный вечер в свою школу. Она пришла, но за столом не села рядом, ни разу не позвала танцевать, как это бывало прежде на вечерах…

Он встал и хотел пойти в дом, но один из товарищей подхватил его под руку, и он остался. Другой, размахивая пустой бутылкой из-под шампанского, сказал, обращаясь к Пересветову:

– Эй, Пушкин! Ты умеешь писать в темноте? У тебя, конечно, есть с собой и бумага и карандаш?

– Несомненно, – отозвался Игорь и вытащил из кармана карандаш и блокнот.

– Пиши так, – диктовал кто-то из толпы. – «Сегодня…» Ставь число. «…Сегодня последний раз собрались мы в школе. Пути наши разойдутся. Мы выберем себе различные специальности и разъедемся кто куда…» Как мы дальше-то хотели? Да ты сам как-нибудь придумай. Речь идет о том, что все мы через десять лет в этот самый день должны собраться здесь.

Игорь писал наугад, почти не различая слов, напряженно присматриваясь к бумаге.

– Теперь подписи, – сказал он и с особой тщательностью вывел свою фамилию. Затем вырвал лист из блокнота и подал его стоящему рядом с ним товарищу.

Тот положил бумагу на бутылку и небрежно расписался.

– Представь себе, Игорь, что через десять лет мы и в самом деле встретимся здесь. – Он передал бумагу соседу и продолжал: – Твое имя гремит по всей стране, ты – знаменитый русский поэт. Интересно – как ты будешь смотреть на таких сусликов, как мы? Вот так! – Он встал на носки, поднял голову, сощурился и стал внимательно присматриваться к земле, точно пытался разглядеть на ней какие-то чуть видимые глазу соринки.

Вокруг засмеялись.

Записка перекочевала в руки Феди, он торопливо поставил на бумаге непонятную закорючку.

– Не спеши, Федька, она все равно танцует с другим, – усмехнулся Игорь и посмотрел туда, где на освещенной дорожке сада в быстром вальсе кружилась Саня.

Игорь свернул бумагу трубкой, засунул в бутылку и крепко заткнул пробкой. Он осторожно опустил бутылку в глубокую, тут же вырытую лопатой яму, и все с шумом и смехом стали забрасывать ее землей.

Маша сидела на скамейке. Она не стала смотреть, как закапывают бутылку, не хотела и танцевать. Этот день у нее был трудный, полный волнения. Она окончила медицинский институт и сегодня сдавала государственный экзамен.

Маша выглядела совсем юной, не старше десятиклассниц из семнадцатой школы, которые приходили сюда на вечера. Лицо ее сохранило чуть уловимые черты своих далеких предков – коренных жителей Прибайкалья: задумчивые удлиненные глаза, выдающиеся скулы, черные до синевы волосы.

Разговор о выборе специальности взволновал Машу. Она слушала мечты юношей о будущем и думала о себе. Ее мечта уже почти осуществилась. Еще два-три месяца – и она врач.

Когда бутылка была запрятана в землю, Игорь предложил возобновить беседу.

– Если не возражаете, я предоставлю слово Федору Власову, – сказал он, обращаясь ко всем сразу.

– Просим!

– Федор Власов! На сцену! – раздались веселые голоса.

Федя приподнялся на коленях.

– Мое будущее определила легенда. Но здесь, – он развел руками и окинул взглядом утонувшие во мраке кусты и темные силуэты деревьев, – здесь легенды уместны.

Я хочу рассказать вам легенду о свет-траве.

Сто лет тому назад на сибирские просторные земли пришли из дальних мест семь братьев Кудреватых. Поблизости от села Гречишного, возле речки, поставили они семь домов и подняли вокруг черноземную целину. Это селение стало называться Семь Братьев.

Глубокой ненастной ночью в Семь Братьев привезли ссыльного революционера. Он был доктор. В глухих зарослях леса, с помощью охотников и крестьян, нашел он целебную свет-траву. Доктор собрал семена свет-травы и начал сажать их в окрестностях Семи Братьев. Чудесная трава исцеляла всякие болезни. И потянулись к доктору-революционеру люди со всех сторон.

Исправник увидел в этом крамолу. В одну из ночей, тоже ненастную и темную, доктора схватили и увезли на край белого света, где ничего не росло и были вечные льды. А траву безжалостно вырвали, вытоптали, вскопали засеянные ею взгорки. Но ветер все же успел подхватить семена и развеять по лесу. Прячась между стволами, в отдаленных таежных зарослях то там, то здесь расцветали белые цветы. Но стали они невидимыми человеческому глазу.

Нашлись такие люди, которые хотели сделать свет-траву источником своих доходов. Долго и тщетно искали ее. Но осталась в народе молва, что свет-трава станет видима только тому, кто пойдет искать ее с чистым сердцем, с глубокой верой в человеческое счастье, с мечтой найти ее для блага людей.

Федя замолчал. Молчали и его товарищи. Легенда взволновала их не только трагедией сильного человека, ставшего жертвой невежества и произвола, но она вызвала удивление и волнение за судьбу Феди, которую он связывал со свет-травой.

Глава вторая

Легенду о свет-траве Федя услышал два года назад в Семи Братьях от своего дедушки – колхозного пасечника. Каждое лето Федя приезжал к дедушке на пасеку. Здесь был особенный мир, и дедушка управлял этим миром.

В саду он появлялся на восходе солнца, медленно шел по утоптанной дорожке и по шелесту листьев определял направление ветра. Из-под седых бровей Степан Петрович бросал острый взгляд на запад и неизменно останавливался под ветвями дикой яблоньки. Он набивал трубку собственноручно выращенным табаком, закуривал и говорил:

– Вёдро! Днем завернет градусов на сорок. Надо будет общежитки сенцом прикрыть.

А если, по ведомым ему одному приметам, предполагалось ненастье, он сердито бормотал:

– Однако не будет взятки!

С утра и до вечера хлопотал Степан Петрович на пасеке. Высокий, сгорбленный, в коричневом свитере, переходил он от улья к улью, его широкополая соломенная шляпа, темная от солнца и времени, мелькала то там, то здесь.

Федя тоже по целым дням не уходил с пасеки. Он надевал на голову сетку, прятал в карманы руки и все же чувствовал себя неважно, когда пчелы гудели и кружились вокруг него.

– Вот, Фе́дюшка, смотри, – однажды сказал ему. Степан Петрович, показывая только что вынутую из улья восковую раму.

Федя сидел в стороне, под деревом, на плетеном стуле у стола, врытого в землю.

Степан Петрович осторожно поставил на стол край рамы. По ней ползали встревоженные пчелы. Ровные, будто сделанные точным инструментом, шестиугольные ячейки заполняли раму. Вверху ячейки были крупнее.

– Вот, Фе́дюшка, смотри, – повторил Степан Петрович и пальцем, по которому ползла пчела, показал на мелкие ячейки. – Видишь в середке темное пятнышко? Это будущие пчелы-работницы. А вверху ячейка трутней. Нам их надо много меньше, чем выводят пчелы.

Он достал из кармана проволоку с загнутым концом и осторожно начал вытаскивать яички трутней.

– А раньше пасечники думали, что человек не может нарушать пчелиную жизнь: пчелы, мол, сами знают, как надо и что надо. А выходит, не так, выходит, что человеку во все нужно вмешиваться.

Степан Петрович поставил раму в улей, возвратился и присел на траву около стола.

Солнце еще не поднялось над деревьями, и его лучи неравномерно прорывались сквозь стволы яблонь. На полянках плясали пятна солнечного света, и над ними взад-вперед летали пчелы. Вперед – быстро; обратно, обремененные ношей, – медленно. Иногда, не долетев до летка, они садились отдыхать на траву.

Степан Петрович не спеша выбил трубку о сапог, достал кисет и набил ее табаком.

– Вот возьми, к примеру, растения, – начал Степан Петрович, срывая под деревом ландыш. – Росли они и двести и пятьсот лет назад. Не вмешайся человек, так и росли бы без пользы. А теперь ими человек лечится.

– Вот этим? – спросил Федя, указывая на ландыш.

– Этим самым. А спорынья, черника, богородская трава, ромашка! Да всех не перечтешь. А сколько есть еще не открытых лечебных трав!

Степан Петрович повернулся к Федору, снял шляпу и, вытирая рукавом свитера лысину, сказал, понизив голос:

– Вот, к примеру, свет-трава!..

Тогда и услышал Федя впервые о свет-траве. Вначале легенда не увлекла его. Но он записал ее в блокнот и с той поры стал интересоваться книгами, брошюрами и газетными статьями о лекарственных травах. В них не упоминалось о свет-траве, и она по-прежнему оставалась для него легендой.

На следующее лето Федя снова побывал в Семи Братьях и опять услышал о свет-траве. И его отношение к легенде стало иным. Случилось это так.

Степан Петрович послал Федю за вощиной в село Гречишное, расположенное в десяти километрах от Семи Братьев. Федя не успел там закончить дела и вынужден был переночевать в Гречишном.

Он остановил лошадь у каких-то ворот и заглянул во двор. Двор просторный, опрятный. Окнами на улицу стоял небольшой дом с высоким крыльцом. Значительную часть двора занимал сеновал. Под навесом около верстака сидел старик с длинной бородой, какую Федя видел только на картинках, изображающих сказочного Черномора.

Опасливо оглядываясь, нет ли собак, Федя подошел к старику. Тот надевал обруч на кадушку.

– Здравствуйте, дедушка! – сказал Федя.

– Здравствуй, сынок! – ответил старик, опуская с верстака кадушку на землю. – Чей будешь-то – не признаю? – неторопливо спросил он.

– Я из Семи Братьев. Внук пасечника Степана Петровича Власова.

– Знаю, знаю. Здоров дед-то?

– Здоров, – сказал Федя. – Спасибо!

– Садись, сынок, – старик кивнул на скамейку. – Лет шестьдесят прошло с тех пор, как я деда твоего видел. Был он еще парнем, на внучку мою заглядывался, да и я совсем молодым был, полсотни еще не прожил.

Федя недоуменно посмотрел на старика, мысленно прикидывая его возраст, и не удержался, спросил:

– Сколько же вам лет, дедушка?

– Сто десять, сынок, минуло.

– Вот это здорово! – восторженно воскликнул Федя и сел на скамейку.

Он забыл о том, что у ворот дома стоит некормленная лошадь. «Живая история», – думал Федя, с интересом разглядывая старика. А тот глядел задумчиво поверх Фединой головы, точно прислушиваясь к самому себе, не замечая собеседника.

Иногда бывает так, что встретятся два человека, и, несмотря на разницу лет, мыслей, взглядов, им хорошо и просто друг с другом, будто знакомы они не первый год. Так случилось с Федей и Савелием Пряхиным. Они разговаривали с увлечением, а когда старик сказал, что знал всех семерых братьев Кудреватых, Федя насторожился.

– А о свет-траве вы, дедушка, что-нибудь слышали? – спросил он.

Некоторое время Савелий Пряхин сидел без движения и все так же задумчиво глядел поверх Фединой головы.

Федя решил, что тот не слышал его вопроса, и хотел повторить. Но старик качнул головой и сказал тихо:

– Знаю, знаю свет-траву…

– Знаете?! – с любопытством воскликнул Федя и приподнялся.

– Я мальчишкой был. Привезли ссыльного доктора в Семь Братьев и поставили на квартиру к Ивану Кудреватых. Сперва ему не позволили народ лечить. Он писал начальству жалобы, что, мол, должен голодной смертью помирать, коли своим делом заниматься запрещают. Ну, ему тогда и позволили. Лекарь был хороший, сердечный, в ночь-полночь, коли надо, к больному приходил. Кому платить нечем, бесплатно лечил. Я в ту пору в батраках жил на заимке богача Коровина, в пяти верстах от Семи Братьев. Сказывали – в революцию ее дотла сожгли…

– Бывал я в тех местах. Трава растет, больше ничего нет.

– Там о лекаре-то я и услышал…

– Ну, а свет-трава? – нетерпеливо перебил Федя старика.

– Свет-траву он где-то в наших же лесах нашел, посеял на взгорках возле Семи Братьев и стал ею народ лечить.

– Излечивал? – с волнением спросил Федя.

– Излечивал. Все болезни излечивал. Бабы его за святого почитали, только, сказывали, он одной на ухо шепнул: ты, мол, тетка, меня к лику святых не причисляй, я и в бога-то не верю.

– Ну, а потом что было? Долго жил в Семи Братьях этот лекарь?

– Недолго. Вскоре же его сослали в другие края.

– Где же эти взгорки, на которых он свет-траву посеял? – спросил Федя и почувствовал, что от волнения ему не хватает воздуха.

– Вот это, сынок, запамятовал. За сто лет столько взгорков перевидал, что в голове все перепуталось. Траву вот помню. Небольшая она, пушистая. Цветы на ней маленькие – когда белые, когда розовые. Цветет она недолго. День-два – и опадают цветы. Оттого и найти ее трудно. Корешок в земле слабо держится. Так с корнем ее и вытягивали. Сомнение меня берет, чтобы по сие время осталась в наших краях свет-трава. Лекарь-то с разумом рвал ее, а когда его увезли, бабы сами рвать траву начали – могли и подчистую выполоть…

– Дедушка, а узнали бы вы сейчас свет-траву? Отличили бы от других трав?

– Узнал бы, сынок!

– Значит, вы покажете ее, если я принесу вам образцы всяких трав?

– Сынок! – грустно сказал Савелий Пряхин. – Слепой же я… Стена!.. – Он сделал движение рукой, точно в самом деле перед ним высилась стена, заслоняя весь мир.

Некоторое время Федя молчал. Потом он вспомнил о Рыжке, стоявшем за воротами, о том, зачем он пришел в этот двор.

– Дедушка, у вас можно переночевать?

– Можно, можно, сынок, – ласково ответил тот и, чуть подавшись грудью вперед, осторожно пошел по направлению к дому, приговаривая: – Я самоварчик вскипячу, чай пить будем.

Федя завел под навес Рыжку, распряг его, в корыто насыпал овса. Пока лошадь мягкими губами подбирала овес, он сидел на бревне и раздумывал о том, что услышал от Савелия Пряхина.

Возможно, Савелий Пряхин и был творцом легенды о свет-траве? Или легенда настолько взволновала сердце старика, что с годами он поверил в то, что все это произошло на самом деле? Но особенно радовало Федю предположение, что все рассказанное Савелием Пряхиным – правда.

Поздно вечером Федя забрался на сеновал, но уснуть не мог. Он ворочался с боку на бок, прислушивался к особенной тишине деревенской ночи, прерываемой звоном кузнечиков, шумными вздохами коров и еще другими, неведомыми ему звуками.

Лежать надоело. Он встал. Подошел к краю сеновала, сел, свесив босые ноги, и стал всматриваться в темноту.

Село спало. Над черными силуэтами крыш поднималось темное небо, усеянное неисчислимым множеством живых, мигающих звезд.

Деревню окружала тайга. Федя знал – она тянулась на тысячи километров. Ее прерывали реки, пашни, деревни, железные дороги, города. Она уступала им место и отходила.

Федя закрывал глаза, и ему мерещились зеленые взгорки, усеянные ландышами, ароматной богородской травой и кустиками крупной, созревшей черники.

В эту ночь он поверил, что в богатых сибирских лесах притаились сотни еще не открытых лекарственных трав. В себе он ощущал горячее желание пуститься на их поиски.

«Пусть в жизни не существует свет-травы или я не сумею найти ее, – думал Федя, – но я найду другие лекарственные травы».

На рассвете, поеживаясь от прохлады, он пришел к окончательному решению пойти учиться на биологический факультет.

У кромки леса, над рекой, заалела утренняя зорька, и на светлеющем небе проступили очертания гор. Как дымок дальних костров, из ложбин потянулся туман к поднимающемуся солнцу.

Федя встал, бросился на разостланную на сене овчину, натянул на себя одеяло и закрыл глаза. Но какое-то смутное беспокойство не давало ему задремать.

На лестницу, прислоненную, к сеновалу, взлетел петух. Он гордо оглядел двор, вытянул шею, украшенную зеленым блестящим воротником, захлопал красными с коричневыми полосками крыльями и загорланил, извещая деревню, лес, реку и поля о наступающем дне.

Федя поднялся на локте и громко спросил себя:

– А почему на биологический, а не на медицинский?

Петух скосил на него красные глаза и слетел с лестницы на землю. Из гнезда, искусно прилепленного к балке крыши, вылетела ласточка, с громким писком выглянули большеротые, некрасивые птенчики.

Федю опять охватили сомнения. Хотелось поговорить со знающим человеком, услышать его совет.

– Сынок, вставай, сынок! – послышался снизу голос Савелия. – Чаек пить иди!

Федя вскочил, подошел к краю сеновала, присел на корточки.

– Доброе утро, дедушка!

Старик стоял около лестницы босой, в полосатых штанах, в длинной белой рубашке.

– Как спалось, сынок?

– Никак, дедушка. Всю ночь не спал.

– Что так? – удивился Савелий. – В молодые годы только и поспать.

– Все о будущем своем думаю, дедушка. Не знаю, куда учиться пойти: биологом быть или врачом?

– Биологом? Это как? – неуверенно спросил старик.

– Это значит природу изучать. Каждую травку, каждое дерево знать.

– Эх, хорошо! – всплеснул руками Савелий. – Вот, стало быть, почему ты свет-травой интересовался… А доктором – тоже польза великая людям. Да нельзя ли, сынок, то и другое?

– Нельзя, дедушка, – решительно сказал Федя. – Ну, я сейчас…

Он схватил рубашку и стал натягивать ее. Савелий подошел к дому, осторожно ступая босыми ногами.

– А почему же нельзя? – вдруг озадаченно сказал Федя, и ему показалось, что вокруг все озарилось каким-то сияющим, радужным светом: и небо, и трава, и дом Савелия Пряхина. В сердце же поднялась такая радость, что он чуть не задохнулся. – Можно, конечно, – тихо сказал он сам себе, – сначала биологический, а потом медицинский… Дедушка! Можно, можно! – закричал он, как будто бы решение это важно было не для него, а для старика. Но Савелий не понял, что кричал Федя, только махнул рукой. Жест этот говорил: «Придешь в избу и расскажешь».

Глава третья

Федя подал заявление на биологический факультет университета. Его светлое настроение теперь омрачало только одно: Саня отходила от него все дальше и дальше. Он не мог понять, почему дружба, из года в год крепнувшая, теперь вдруг нарушилась. И чем реже встречался он с Саней, чем безразличнее становилась она к нему, тем ярче разгоралась в его сердце первая любовь, которую трудно еще отличить от чувства преданной дружбы.

Возвратившись из Семи Братьев, несколько раз пытался Федя встретиться с Саней, но она по телефону отговаривалась – сначала тем, что держала экзамены на заочное отделение маркшейдерского факультета горного института, потом тем, что занята неотложными делами в детском доме. Причины уважительные, но их, конечно, не было бы, если б Сане хотелось встретиться с ним. Федя хорошо понимал это и грустил.

Однажды вечером на мосту он встретил Саню с какими-то незнакомыми девушками и юношами. Они шли навстречу ему по другой стороне моста, о чем-то громко рассуждали и смеялись.

«Для этих людей у нее нашлось время», – подумал Федя и отвернулся, опираясь локтями на чугунные перила моста. Саня не заметила его.

Федя рассеянно смотрел на лодку, качающуюся на волнах, поднятых только что пробежавшим катером. И ярко-ярко, будто бы это было всего лишь вчера, в памяти его пронеслось воспоминание о первой встрече с Саней.

Это было душной августовской ночью 1945 года. Пароход медленно шел вверх по реке. Он с трудом преодолевал могучее течение, обходил пороги, острова и мели. Искры фейерверком летели из трубы. Легкий ветерок гнал их в сторону, и они падали в воду и гасли.

Вот уже несколько суток шел по реке пароход специального назначения. Шел он не по графику. Капитан, заметив на берегу костры, отдавал команду остановиться. Хрипло и коротко гудел пароход, хлопал по воде широкими лопастями и медленно, неуклюже поворачивал носом к берегу.

Каюты и трюмы были переполнены школьниками. Все лето они вместе со своими учителями работали в колхозах, заменяли тех, кто ушел защищать Родину и еще не возвратился домой.

Школьники спали: некоторые с удобствами на постелях, иные по-походному – подостлав под себя пальто.

Пароход плыл, равномерно постукивая колесами. Казалось, вот-вот кончится путь на реке, освещенной электрическим светом, и он выйдет на широкую, усеянную звездами дорогу в небо.

Игорь и Федя спали на палубе, под капитанским мостиком, положив головы на одну подушку. Около их ног в грубо сколоченной клетке лежал поросенок.

Друзья проснулись от страшного шума. Хриплым басом ревел пароход, пассажиры кричали и бежали к борту. В отдалении прозвучал и оборвался отчаянный визг. Что-то упало в воду.

– Утонул!

– Бегом, да так и оборвался!

– Штопором к самому дну, даже не вынырнул! – кричали ребята.

– Кто утонул? Где? – спрашивали Игорь и Федя бегущих ребят.

– Федька! Да это твой питомец покончил самоубийством! – воскликнул худенький мальчуган, кутаясь в одеяло, сложенное треугольником.

Федя бросился к лестнице. Там стояла клетка с открытой дверцей. Засов, привязанный веревкой, был кем-то вытащен, он еще колыхался. Видимо, бегство поросенка из клетки произошло только что.

Вокруг собрались ребята. Все они с сожалением разглядывали клетку, трогали ее, сочувствовали Феде и удивлялись, кто мог выпустить поросенка. Федя сердито молчал, с трудом удерживая слезы. Он заработал поросенка в колхозе и вез его в подарок матери, с удовольствием представляя себе, как обрадуется она этому подарку. Все оказалось напрасным. Было отчего и заплакать.

Пароход подходил к городу. Больше не встречались высокие скалистые берега и пестрые поляны цветов. Не было тайги, на десятки километров уходящей вдаль.

По берегам громоздились кирпичные постройки заводов. Черные, прокопченные трубы поднимались в небо.

Пассажиры суетились, радовались, что окончился долгий путь. Они не уходили с палубы, собрались на одну сторону, веселыми криками приветствуя выплывающие навстречу здания родного города.

– Ребята, разойдитесь! Видите, пароход накренился! – сердито кричал капитан.

К толпе школьников подошла девочка с очень светлыми вьющимися волосами, заплетенными в две длинные косы. Она стала между Игорем и Федей, и по ее смущению можно было догадаться, что она появилась здесь не случайно.

Несколько мгновений девочка смотрела на город яркими зеленоватыми глазами, затем повернулась спиной к Игорю и, краснея, обратилась к Феде:

– Я давно бы сказала… но все не могла тебя одного застать. Это я нечаянно выпустила поросенка.

Федя с удивлением взглянул на девочку:

– Ты?

– Я хотела только посмотреть, – виновато сказала она, – но в это время пароход загудел. Он испугался и выскочил из клетки…

– Ну что же, ты ведь не нарочно! – вздохнув, ответил Федя и встретился с насмешливым взглядом Игоря. Взгляд этот как будто говорил: «Эх ты, вояка! Грозил, грозил, а как до дела дошло – и размяк».

Федя нахмурился:

– Ты не знаешь, сколько я с ним мучился!

Девочка еще сильнее покраснела и, с беспокойством оглядываясь на Игоря, сказала:

– Я тебе деньги за поросенка отдам, только я еще расчет за трудодни не получила…

– Что ты! Что ты! – замахал руками Федя. – Я же не об этом говорю!

– Я все равно отдам тебе деньги, – упрямо повторила девочка. – Я знаю, в какой ты школе учишься и как твоя фамилия.

Она ушла. Игорь смотрел на воду и смеялся.

Это была первая встреча с Саней, о которой Федя вскоре забыл.

Глубокой осенью он сидел дома за письменным столом, раздумывая над задачей. Несмотря на раннее время, в комнате стоял полумрак. В окно глядело хмурое небо, и к стеклу лип мокрый снег.

Мать крикнула:

– Фе́дюшка, тебя спрашивают!

Федя отложил задачник и, все еще думая о том, верно ли сделано второе действие, направился к двери.

На крыльце стояла смущенная Саня в синем берете, покрытом каплями растаявшего снега, в расстегнутом пальто. В руках она держала сверток. Она собралась что-то сказать, но сверток зашевелился, и в нем пронзительно завизжал поросенок.

Федя не брал поросенка, но Саня и слушать не хотела.

– Да я же не покупала его. Это наш, детдомовский, от свиньи Маруськи, – уговаривала она Федю. А потом положила на ступени сверток с поросенком и убежала.

С тех пор Федя с Саней стали друзьями. Он узнал, что Саня сирота и уже несколько лет живет в детском доме. Жизнь Сани представлялась ему одинокой, но вскоре он убедился, что это не так.

В детском доме существовал обычай – отмечать день рождения воспитанников. К празднику готовился весь детский дом: покупали и мастерили подарки, проводили репетиции самодеятельности, составляли особое меню обеда.

На свой день рождения Саня пригласила Федю. Радость так и искрилась в ее глазах. Казалось, вот-вот Саня зальется веселым, звонким смехом.

Она привела Федю в клуб, посадила в первом ряду и, заставляя оглядываться, без умолку говорила, показывая своих подруг и воспитательниц. Подруги были в одинаковых школьных формах и, очевидно, поэтому казались Феде похожими друг на друга.

Они вышли во двор, покачались на качелях. Саня насильно вытряхнула из петли гигантских шагов зловредного мальчишку, который никак не мог понять, что гостю полагается все уступать; Федя, Саня и еще два мальчика с увлечением стали бегать кругом, поднимаясь почти вровень с верхушкой столба.

Женщина в белом халате ударила железной палкой о кусок рельса, подвешенный к дереву, и ребята потянулись в столовую. Федя понял, что они пошли обедать, и собрался идти домой. Но Саня взяла его за руку и повела с собой.

– Нет, пообедаешь с нами! – говорила она, не отпуская его руку.

В дверях столовой с двумя десятками четырехугольных столиков, накрытых белыми клеенками, Федя решительно остановился. Мимо проходила женщина – директор детского дома, и Саня пожаловалась ей:

– Валентина Назаровна, он упрямится и не идет обедать.

Женщина задержалась в дверях и сказала с улыбкой:

– Проходи, проходи, зачем же хозяйку обижать, у нее сегодня день рождения.

С тех пор и Саня стала бывать у Феди. Они читали, спорили, мечтали. Иногда сюда приходил Игорь, но Саня избегала его, потому что Игорь ко всем девочкам относился высокомерно и над ней все время посмеивался.

За последнее время отношения Феди и Сани резко изменились. Феде казалось, что теперь Саня могла бы и вовсе не встречаться с ним.

Особенно остро он почувствовал это уже в десятом классе, на вечере, посвященном годовщине Октябрьской революции. По традиции пригласили учениц из соседней школы. Среди них была и Саня.

С какой-то особенной тревогой он ждал ее больше часа в холодном вестибюле. Наконец она пришла, но не одна, а с подругой. Федя сдал на вешалку пальто девушек. Саня взяла под руку свою одноклассницу и весь вечер не отпускала ее от себя.

На концерте он сидел около Сани, в первом ряду. Она разглядывала школьников, то и дело приподнимаясь и поворачивая голову то вправо, то влево. Ее светлые пышные косы соскальзывали со спины и легко прикасались к его руке. От этого случайного прикосновения Феде становилось почему-то грустно.

– Помнишь, Саня, – тихо сказал он ей на ухо, – на твоих именинах в детском доме мы так же сидели с тобой рядом, в клубе…

– Помню… И я заставляла тебя все время рассматривать моих подруг и воспитательниц.

Саня засмеялась, а Федя подавил вздох. Как было просто и легко с той Саней! Как стремилась она тогда все свободное время проводить вместе с ним.

Федя рассеянно смотрел вокруг, почти не слушал, как Игорь читал свои стихи. Последним выступал струнный оркестр, которым руководил Федя.

Федя стал спиной к публике, постучал о пюпитр карандашом, выждал несколько секунд, мягким движением выбросил руку, кивнул головой. Будто не двадцать рук, а одна тронула мощную струну. Федя с радостью прислушался к этому слаженному, слившемуся в единое звуку. «Начали хорошо», – подумал он и, забыв о своих горьких чувствах, с увлечением принялся дирижировать.

После концерта начались танцы. Саня очень любила танцевать. Она то, легко постукивая каблучками, танцевала с подругой польку, прихватив рукой край коричневого форменного платья и мелькая белым передником, то вальсировала с товарищами Феди, закинув голову и оживленно оглядывая зал.

Федя ни разу не осмелился пригласить ее потанцевать, и она ему этого не предложила.

Среди друзей, в родном школьном зале, праздничном и веселом, он вдруг почувствовал себя лишним и с половины вечера ушел домой.

А на другой день Федя вошел в ворота детского дома, пересек аккуратно посыпанную песком волейбольную площадку с когда-то белой, а теперь почерневшей сеткой на столбах и направился к крыльцу. Ему вспомнилось, как несколько лет назад в ясный осенний день он играл здесь в волейбол. Около сетки Саня поставила вместо себя подругу, а сама зачем-то побежала в дом. Федя загляделся ей вслед и прозевал мяч. Он покатился по траве. Веснушчатый мальчишка с вышибленными передними зубами погнался за мячом и, пробегая мимо Феди, сказал сердито: «Шляются тут всякие… Только мешают!»

Федя обиделся и ушел домой.

Вскоре к нему прибежала Саня. Она взволнованно расспрашивала, почему он ушел, и грозилась поколотить задиристого мальчишку.

Но то было несколько лет назад… Вчера в разгар веселья он ушел со школьного вечера. Саня не позвонила по телефону и, может быть, даже не заметила его отсутствия.

И вот Федя с тяжелым сердцем шел к Сане. Он твердо решил, что ему нужно откровенно поговорить с ней.

На крыльце, обтирая ноги о резиновый коврик, Федя вдруг стал сомневаться, стоит ли идти. Он задумчиво постоял на крыльце и тихо побрел обратно.

А Саня в это время стояла у открытого окна в пионерской комнате и сквозь шторы видела, как Федя медленно шел к воротам.

Она не отбросила штору, не крикнула ему вдогонку, а, наоборот, затаилась, почти спряталась.

Федя дошел до ворот, сунул руки в карманы, постоял и возвратился.

Все так же стоя у окна, Саня повернула лицо к двери и напряженно стала прислушиваться к шагам в коридоре.

В дверях появился Федя. Он смущенно улыбался и рукой приглаживал кудрявые пряди волос.

Вошел бы он весело, просто, как прежде, и Саня дружески, тепло встретила бы его. У них нашлись бы темы для разговора, повод для веселого, беззаботного смеха. Но Федя стал другим, непонятным, обидчивым. Саня не знала, как теперь держать себя с ним.

Они поздоровались за руку и молча остановились у стола.

– Я не помешаю тебе, Саня? – спросил Федя. – Ты чем занималась здесь?

– Я? – Саня на секунду замолчала. – Да так, ничем…

Не могла же она сказать Феде, что стояла у окна и следила за ним.

В коридоре раздался топот, шум, и в пионерскую комнату с радостным криком ворвалась группа мальчуганов. Они тащили балалайки, мандолины, гитары, на ходу развязывая веревки и обрывая бумагу, в которую были завернуты инструменты.

– Привезли! Гитары! Балалайки! – кричали ребятишки, обступая Саню.

– Привезли? Чудесно! – оживилась она. – Кладите сюда, – она показала на стол. – Вот хорошо, что ты здесь, Федя! Сразу же настроишь инструменты.

Саня протянула ему гитару. Ребятишки подали Феде стул и, когда он сел, тесным кольцом окружили его.

– Да отойдите немного! – сказала Саня. – Что за привычка у вас!

Федя взял несколько аккордов, поморщился и стал настраивать гитару. Он брал все одну и ту же ноту, но мальчики с любопытством и вниманием слушали и следили за его пальцами.

Он кончил настраивать, улыбнулся ребятам, заиграл веселый мотив.

Сейчас Федя был таким, как раньше, – простым, понятным. И прежнее теплое чувство к нему поднялось в Санином сердце.

В комнату вошла румяная девушка в пионерском галстуке.

– Мальчики, что же вы не идете? – сказала она и недовольно взглянула на мгновенно смолкших Федю и Саню. – Мы альбом фотографий оформляли, а они разбежались, – пояснила девушка и вышла так же внезапно, как и появилась.

Ребятишки неохотно пошли за вожатой. Саня снова осталась вдвоем с Федей. Федя настраивал мандолину, сосредоточенно склонив голову. Он откинулся на спинку стула, и Саня спросила:

– Все?

Федя молча кивнул и, задумчиво глядя поверх Саниных волос, заиграл незнакомую грустную мелодию.

– Федя, это что? – заинтересовалась Саня.

Федя покраснел, встал и положил мандолину на стол.

– Да так, ерунда… фантазия!

Нет, Федя решительно стал непонятен ей.

Так и не осмелился Федя откровенно поговорить с Саней. Он настроил все инструменты и заторопился домой. Саня проводила его до дверей и пошла к себе.

Вместе со своей одноклассницей Зоей она занимала маленькую комнату, выходившую окнами в сад. В комнате многое было сделано руками самих девушек: вышитые простенькие, но добротные покрывала и шторы на дверях, промереженные занавески на окнах, полотняные чехлы с красными кистями на стульях, коврики над кроватями.

Девушки, как сестры, выросли вместе. Детский дом стал для них родной семьей.

Характеры девушек были различны, но жили они дружно. Зоя с малых лет увлекалась спортом и слыла в детском доме лучшей физкультурницей.

Зоя собралась уходить, но, увидев Саню, задержалась.

Саня взяла кусок шелковой материи, на котором пестрела корзинка с цветами, и села у стола. Зоя внимательно посмотрела на Саню и сказала:

– Федю я не узнаю за последнее время. Что это с ним, Саня?

– Не знаю, – задумчиво ответила Саня, положила вышивку на стол и повернулась к Зое. – Он какой-то странный, молчаливый стал. Иногда я не знаю даже, о чем говорить с ним, чувствую себя точно виноватой… и поэтому избегаю его.

– Ну что ты, Саня, дурочкой прикидываешься! – с возмущением сказала Зоя. – Что же, ты не видишь, что он влюблен в тебя?

Саня серьезно посмотрела на подругу и ничего не ответила.

– Нет, ты честно скажи мне: не видишь, да? – не унималась Зоя. – Со стороны и то видно!

– Не знаю, Зоя… Иногда мне кажется, что это действительно так, а порой я думаю, что он просто стал другим и дружба наша с ним кончается. А какая дружба хорошая была! – Губы ее дрогнули.

Саня и сама не могла разобраться в своем отношении к Феде. Потерять его дружбу было бы для нее большим ударом. Но ответить на его чувство так же искренне, всей душой, как прежде, она не могла. Саня не понимала, что такое состояние вполне естественно для серьезной, скромной девушки, которая еще не полюбила, но вот-вот могла полюбить. Она снова взяла вышивку и, осторожно прокалывая материю иголкой, стала накладывать желтые нитки на середину белой ромашки.

– Знаешь, Зоя, за что я больше всего люблю рукоделие? – неожиданно сказала Саня.

– За что же? – равнодушно отозвалась Зоя. Она собиралась уходить.

– Руками работаешь, а мысли свободны. Думай о чем хочешь. И, кроме того, работа эта удивительно успокаивает. Ты замечала?

– Ты же знаешь, что я ничего спокойного не люблю! – ответила Зоя, забирая под мышку краги, шлем и очки.

Она ушла, и вскоре во дворе послышались оглушительный треск мотоцикла, лай собак и восторженные крики ребят.

Глава четвертая

Вот уже три недели старшую пионервожатую Саню по распоряжению директора Валентины Назаровны заменяла другая воспитательница детского дома. У Сани были экзамены. Теперь они окончены – она принята на заочное отделение маркшейдерского факультета горного института. Через некоторое время она покинет детский дом и уедет работать на слюдяной рудник. А пока директор с материнской заботой следит, чтобы девушка отдохнула.

Саня любила Валентину Назаровну. Ей казалось, что именно таким бывает чувство к матери.

Из детского приемника в детский дом Саню привела Валентина Назаровна. Возможно, что какими-то чертами она напоминала девочке мать. Саня все время ходила за ней, держась за руку, то и дело заглядывала в ее кабинет.

Однажды заведующая учебной частью сказала Сане: «Если дети все время будут заходить в кабинет директора, ему не придется работать!»

Саня расплакалась, а Валентина Назаровна, утешая девочку, с упреком посмотрела на заведующую учебной частью.

Саня перестала бывать в кабинете Валентины Назаровны. Девочка поджидала ее в коридорах, в столовой, на улице.

Саня подросла, и ее выбрали председателем детского совета. Теперь она чаще встречалась с Валентиной Назаровной, часами беседовала с ней. Обе чувствовали большую привязанность друг к другу, ласковую и осторожную, какая возникает между людьми с сорокалетней разницей в возрасте…

Саня стояла на крыльце. Перед ней лежал широкий, посыпанный красным песком двор. Между клумбами с пестрыми цветами, обложенными ярко-зеленым дерном, утоптанные дорожки вели к деревянным подмосткам.

На дорожках в стойке «смирно» стояли девочки и мальчики в черных трусиках и голубых майках. Под дробь барабанов по шесту плавно поднимался флаг пионерского лагеря.

На крыльцо вышла Валентина Назаровна.

– Доброе утро! – улыбнулась ей Саня.

– Доброе утро, Саня!

Валентина Назаровна провела рукой по пышным волосам девушки и позвала ее к себе в кабинет. Тюлевыми занавесками, накрахмаленными салфетками и вышитыми подушками на диване эта комната скорее напоминала уютную домашнюю комнату, чем кабинет директора учреждения. Зазвонил телефон. Валентина Назаровна взяла трубку. Пока она доказывала председателю горсовета, что здание детского дома нуждается в капитальном ремонте, Саня стояла у стены и разглядывала большую карту маршрута экскурсии воспитанников детского дома.

Крупными буквами на карте было написано: «По родному краю», а ниже изображены леса, реки, горы, железная дорога. Маршрут обозначался маленькими флажками.

Завтра начнется это увлекательное путешествие девочек и мальчиков. Они помчатся на поезде, пересекут на пароходе Зеленое озеро, отправятся пешком по непроезжим дорогам.

А Саня будет жить по-новому. Не так, как живут обитатели детского дома, потому что детство уже прошло.

Валентина Назаровна повесила трубку и некоторое время молчала. Саня видела, что ее расстроил телефонный разговор.

«В молодости она, наверно, была очень хороша собой, – подумала о ней Саня. – Какие у нее правильные черты лица, ласковые глаза! Прежде, вероятно, они были живыми и блестящими».

– Садись, – сказала Валентина Назаровна.

Сане показалось, что она озабочена не только телефонным разговором, но и чем-то другим, относящимся к ней, Сане.

Валентина Назаровна достала с этажерки сверток и сказала:

– С тех пор как ты поступила в детский дом, я хранила эти записи.

Она положила на стол толстую небольшую тетрадь, неумело переплетенную.

– Здесь семейный дневник Кузнецовых. Писали твой прапрадед, прадед, дед и отец.

– Мой отец? – переспросила Саня, вся подаваясь вперед.

Она взволнованно протянула к дневнику руки. Но Валентина Назаровна с улыбкой отстранила ее и, продолжая держать тетрадь, сказала:

– Я берегла этот дневник, чтобы отдать его тебе – взрослой девушке, когда все то, что написано здесь, будет тебе понятно, интересно и дорого.

Валентина Назаровна протянула тетрадь. Девушка бережно взяла ее и даже забыла поблагодарить.

– Я пойду? – спросила она, прижимая дневник к груди.

– Конечно.

Валентина Назаровна подошла к окну. Она увидела, как Саня перебежала двор. Между деревьями сада мелькнула ее голубая майка. Потом она выбрала самое глухое место, села на траву и склонилась над тетрадью.

К любой тетради с пожелтевшими страницами, исписанными сто лет назад руками далеких, неизвестных людей, всегда прикасаешься с волнением. Какое же волнение испытывала Саня, раскрывая тетрадь, написанную ее прапрадедом, прадедом, дедом и отцом!

Она перелистала первые страницы. Почерк прапрадеда поразил ее прямыми и тонкими бледно-коричневыми буквами. Она заглянула в середину тетради. Здесь начинались записи деда. Рука его, должно быть, дрожала – и кривились строчки, написанные то коричневыми, то красными, то черными чернилами.

В конце тетради писал отец. Почерк его был размашистый и крупный. Склоненные вправо буквы точно спешили вперед. Саня прижалась щекой к желтым листам тетради, словно хотела ощутить неизведанную отцовскую ласку. Сейчас она узнает что-то новое об отце, матери, быть может, о себе. И ей стало страшно: а вдруг отец окажется не таким, каким представляла она его?

Она пробежала страницы, исписанные рукою отца, потом открыла начало дневника и принялась читать.

На первой странице было написано:

Разные заметки из жизни Петра Кузнецова.

Дневник начинался словами:

30-го числа сентября 1825 года рождение мое от родителей моих крестьян графини Софии Владимировны Строгановой – Якова Петровича Кузнецова и Аграфены Спиридоновны, урожденной Бутыриной, Пермской губернии, Пермского уезда, в селе Ильинском.

С трудом разбирая почерк, то и дело запинаясь о букву «ять», читала Саня рассказ прапрадеда. Жизнь раба, талантливого лекаря, вставала перед ней с ужасающими подробностями. Сердце ее замирало, и в груди теснило дыхание, точно об руку с прапрадедом своим шла она по этой страшной, непонятной жизни.

24 генваря 1851 г. в 7 часов вечера я получил давно желаемую отпускную. Радость моя была неописуема. Отпускная моя следующего содержания. – Саня облегченно вздохнула и с улыбкой провела по пылающей щеке. – «Москва. 1850 год, ноября первого дня. Я, генерал-лейтенантша, графиня Наталия Павловна дочь Строганова, отпускаю вечно на волю крепостного моего дворового человека Петра Яковлевича Кузнецова, с женою Олимпиадою, дочерью Федорова, и сыном Николаем, доставшихся мне в 1845 году, после кончины родительницы моей генерал-лейтенантши Софии Владимировны Строгановой, урожденной княжны Голицыной, и числившихся ныне за мною.

Он, Кузнецов, ныне волен с женою и с сыном с сей моею отпускной избрать себе род жизни, какой пожелает, и впредь ни мне, ни моим наследникам как до них, Кузнецовых, так и до будущих потомств их дела не иметь.

Росту он 2 аршина 15 вершков. Лицо чистое, глаза большие, карие, нос прямой, волосы и брови черные, подбородок круглый, зубы белые, ровные. От роду ему тридцать пять лет. Жена его Олимпиада Федоровна имеет от роду двадцать лет, сын же Николай десять месяцев.

К сей отпускной генерал-лейтенантша, графиня Наталия Павловна дочь Строганова, руку приложила. К сей отпускной свидетелем быть и руку приложил генерал-лейтенант граф Сергей Строганов. К сей отпускной коллежский асессор Николай Николаев сын Анциферов свидетелем быть и руку приложил. К сей отпускной шталмейстер Иван Дмитриев сын Чертков свидетелем быть и руку приложил.

Запись прапрадеда кончалась краткой фразой:

За вольнодумие сослан в Сибирь на вечное поселение, – и безграмотной припиской: – 2 сентября муж мой Петр Яковлевич опосля двухлетнего страдания животом помер. Хоронили 4 ч. Дай Бог царства небесного. Соборован и приобщен святых тайн. Помер по-христиански.

Записи прадеда начинались с заголовка:

Заветы моим детям.

Оттого, что Саня спешила перейти к записям своего отца, она прочитала этот раздел дневника торопливо. Не задержалась она и на записях деда, шахтера слюдяного рудника, озаглавленных:

Медицинские советы моего деда.

Зато последнюю часть дневника, написанную отцом, Саня читала, забыв обо всем на свете.

Я продолжаю записи отца, деда и прадеда. Пусть неизвестные мне внуки и правнуки знают свою родословную – так начинался дневник отца.

10 июля 1932 года. Уже почти ночь. Я сижу у открытого окна. На столе горит лампа. Я совершенно счастлив. Говорят, что человеку надо совсем немного для счастья. Это неверно. Наоборот – надо слишком много.

Вчера у нас родилась дочь. В день рождения первого сына мой крепостной прадед все-таки не был счастлив. Он сказал над колыбелью сына: «Родился еще один мученик».

«Родилась еще одна счастливица!» – говорю я о своей дочери, которую еще не видел. Мысленно я пробегаю свою жизнь и вспоминаю, что ни одно мое желание не оставалось невыполненным. Продолжаю путь своего отца – работаю на том же руднике. Я мечтал о настоящем семейном счастье и нашел его. Мы с Наташей живем интересной, полной жизнью, заочно учимся в горном институте…

Саня оторвалась от дневника.

«Вот и я пойду на тот же рудник, так же буду учиться в горном институте», – подумала она. Мысль эта радовала Саню, точно выбор будущей специальности связывал ее крепкими узами с родными.

Она читала и не замечала, что слезы текли по лицу и падали на страницы дневника.

Отец писал о себе, о матери, о Сане. И ей казалось, что все это когда-то, давно-давно, она слышала от кого-то.

Вот пятилетняя Саня за руку с отцом идет через мост к старой, заброшенной мельнице. Она представляет себе отца большим-большим и таким же светлоголовым, как и сама.

Отец с моста удит рыбу. Им хорошо и весело вдвоем. Он рассказывает ей о рыбах, о мельнице.

…Сане кажется, что она припоминает увлекательный путь с отцом и матерью в Москву. Все трое часами стоят у окна. И отец рассказывает ей о городах, о реках, о зверях, которые прячутся в глухих сибирских лесах, обступивших железную дорогу.

Как ни старается Саня – она не может представить себе мать. Она отодвигает дневник, поднимает голову, с минуту задумчиво смотрит куда-то вдаль. Нет… облик матери не возникает в памяти. Вот Саня читает извещение с фронта о гибели отца. Горло сжимают спазмы. С трудом она сдерживает рыдания. Извещение лежит здесь же, в тетради, в конверте. Затаив дыхание, Саня перечитывает одно и то же в десятый раз: «Погиб смертью храбрых, защищая Родину» – и думает об отце с гордостью.

Потом в памяти смутно всплывает образ бледной, тихой женщины – дальней родственницы, у которой она жила, когда отец ушел на фронт. А затем вспоминаются: кукла с закрывающимися глазами, с густыми шелковистыми ресницами, красные цветы на клумбе, которые с заходом солнца смыкают свои яркие лепестки, заводной слон, со скрежетом передвигающий по столу свои тяжелые ноги.

Глава пятая

Поезд в Москву отходил в девятнадцать ноль-ноль. Все было готово: клетчатый плед с постелью перетянут ремнями, чемодан, в чистом парусиновом чехле, замкнут. Только в беспорядке лежали на столе яйца, булки, консервы и пироги с маком, которые очень любил Игорь.

Мария Павловна сказала, что продукты на дорогу уложит сама, но ушла в магазин, и вот уже больше часа ее не было. Игоря это тревожило.

Он вышел в столовую и в раздумье остановился у круглого полированного столика с телефоном. Игорь хотел позвонить в редакцию комсомольской газеты, узнать, будут ли напечатаны стихи, которые он отнес туда два дня назад, но раздумал, вышел в коридор и заглянул в комнату отца.

В приоткрытую дверь виден был край мольберта. На нем стоял приготовленный для портрета холст в сделанном наспех подрамнике.

Николай Иванович сидел на стуле и, наклонившись к холсту, писал. Он то и дело откидывал назад голову, щурился, то приглядывался к холсту, то смотрел в угол комнаты.

Игорь знал, что там в мягком кресле сидит толстый, пожилой агроном. Он приехал в город на несколько дней. Отец торопился закончить начатый еще весной портрет и поэтому работал даже в день отъезда сына.

«И что она так долго?» – думал Игорь. Было обидно, что до отъезда остается всего лишь шесть часов, отец пишет портрет агронома, а мать задерживается в магазине.

Послышался звонок – отрывистый, с перерывами. Игорь улыбнулся. Он знал, что это звонил Федя, и бросился открывать дверь.

Вошел Федя, как всегда оживленный, и в молчаливых комнатах, казалось, стало светлее и уютнее. Вслед за ним пришла Мария Павловна. Еще в дверях она как-то виновато поднесла к близоруким глазам руку с золотым браслетом и, взглянув на часы, сказала:

– Прости, сынок, задержалась. Ты просил орехового варенья, вот я и бегала в дальний гастроном…

Она сбросила кремовое легкое пальто, прошла в кухню и, не снимая нарядного пестрого платья, принялась за хозяйство. Глаза у нее одинаковые с сыном – на первый взгляд самые обыкновенные, серые, но поражающие своей необычайной пытливостью. Кажется, они хотят сейчас же до самой глубины понять все, что видят перед собой.

Федя прошел в маленькую комнату Игоря и сразу же заметил чемодан, плед, продукты, приготовленные на дорогу. Он сел на стул и уныло взглянул на товарища.

Игорь остановился посредине комнаты, по привычке засунул руки глубоко в карманы. Он понял состояние друга и, улыбаясь, сказал:

– Вот, Федя, тот первый самостоятельный шаг, о котором говорили нам наши учителя.

– Не ошибаешься? – спросил Федя, хотя он прекрасно знал, что иного пути для Игоря не могло быть.

– Что ты! В этом вся моя жизнь! Я знаешь, Федя, о чем мечтаю?

Игорь остановился у окна боком к Феде, и тот внимательно рассматривал знакомые с детства светлые волосы, чуть заметные брови и ресницы, точно опаленные горячим солнцем, нос, покрытый мелкими веснушками. «А раньше их было гораздо больше», – подумал он о веснушках.

– Я напишу роман такой, чтобы он воспитывал, убеждал людей. Вот о чем я мечтаю, Федя, и верю, что мечта эта осуществится. Тебя, может быть, удивляет моя уверенность в своих силах? Но, кроме тебя, я никому не говорил об этом, даже отцу.

Федю в самом деле удивляла самоуверенность Игоря.

– У меня нет такой веры в себя, – сказал Федя, – но я верю в пользу того дела, за которое берусь… И пусть не один я, а тысячи нас делают что-то большое, полезное, что, наверно, ты, Игорь, сделаешь один. Я верю в твой талант! Я часто…

Но Игорь перебил его, и Федя с неприязнью подумал, что за последнее время Игорь следит только за ходом собственных мыслей. Его интересует он сам, а не собеседник.

– Помнишь наш разговор о славе? – спросил Игорь и сел на сетку пустой кровати. – Я много думал и пришел к выводу, что мечтать о славе – не порок. Я хочу славы, но я хочу разделить ее со славой моей страны, моего народа, которому я мечтаю принести пользу.

Откровенность Игоря поразила Федю. Вероятно, мысли его отразились на лице, потому что Игорь поспешно добавил:

– Это я говорю только тебе.

В прихожей послышались голоса. Николай Иванович провожал агронома, желая ему успеха в работе, счастливой дороги, скорого приезда. Захлопнулась входная дверь, раздались шаркающие шаги, и Николай Иванович вошел в комнату сына в сером рабочем халате и домашних туфлях. Он поздоровался с Федей, сел на стул и посмотрел на Игоря.

– Готов? Вот так-то, Федя, растишь птенца, а он только и норовит вылететь из родного гнезда. Грустно ведь, как ты думаешь?

– Конечно, Николай Иванович, – согласился Федя. – Так жизнь устроена.

– Верно, так жизнь устроена. И все это разумно, – сказал Николай Иванович. Но по его печальному тону чувствовалось, что он не восторгался этой мудростью жизни.

Николай Иванович встал, прошелся по комнате. Он высокого роста, широкоплечий. Крупные черты лица привлекали своей простотой и добродушием.

Многие родители могли бы позавидовать его отношениям с сыном. Они были друзьями в полном смысле этого слова. Игорь увлекался живописью, посещал художественные выставки, горячо интересовался работами отца, вникая в каждый штрих, сделанный кистью на полотне. Отец любил литературу, следил за новинками, спорил с Игорем о стихах. Литературой увлекалась и Мария Павловна. Пересветовы выписывали журналы, и между членами семьи постоянно шел спор, кто первый будет читать очередной номер.

Взаимоотношения с матерью у Игоря были хуже, вернее, они стали хуже с тех пор, как он решил ехать в Москву и поступить на филологический факультет. Мария Павловна не хотела, чтобы сын уезжал в Москву и учился на филфаке.

– При твоей любви к литературе ты сам сумеешь получить литературное образование, – говорила она и советовала ему поступить в горный институт.

Николай Иванович поддерживал Игоря, и Мария Павловна поняла, что возражать бесполезно.

– Игорь рвется из дому, – вздохнул Николай Иванович, – родители надоели, стремится к новой жизни, к новым людям. Мог бы ехать через месяц, к началу занятий. У него золотая медаль – экзаменов не держать.

– Папа, я боюсь остаться без общежития, – оправдывался Игорь.

– Только разве это, – снова вздохнул Николай Иванович и сделал вид, что соглашается. – Ну, а ты, Федя, я слышал, подал заявление на биологический факультет?

– Да, готовлюсь к экзаменам.

– Одобряю. Только жаль, что музыка в стороне.

– Почему же! – сказал Федя. – Музыку я не брошу.

– Трудно, – покачал головой Николай Иванович. – За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь. Искусство берет всего человека.

Федя не возражал. Он помнил, как горячо доказывал Николай Иванович, что ему, Феде, надо получить музыкальное образование. Игорь тоже придерживался этого взгляда, но ничего не советовал. Он считал, что профессию надо выбирать без советчиков.

В комнату вошла Мария Павловна и пригласила к столу. Федя отказался обедать, заспешил домой, не желая мешать Пересветовым в последний раз побыть всем вместе.

– Я буду на вокзале, – сказал он и ушел не прощаясь.

Пересветовы сели за стол. Обед прошел в незначительных разговорах, как это бывает всегда перед расставанием, когда все уже переговорено.

Странное чувство владело Игорем. Он садился за стол и думал о том, когда вновь будет обедать с матерью и отцом. Он заглядывал в окно и огорчался, что теперь очень не скоро увидит эту широкую улицу с красным плакатом «Художественная выставка», переброшенным с одного здания на другое, эти тонкие тополя с побеленными стволами, весной посаженные у тротуара.

Все это он жалел, но его страстно манила Москва, университет, новые люди, неизведанная, интересная жизнь. И это чувство было сильнее других. В то же время его волновала грустная рассеянность отца и яркий румянец матери, который появлялся у нее в минуты большого волнения.

Дни и ночи поезд мчал Игоря все вперед и вперед. Позади оставалась родная Сибирь с ее новыми городами и станциями, с ее непролазными таежными зарослями, с ее веселыми березовыми перелесками, необъятными солнечными далями, пестрящими неповторимым разнообразием цветов.

Позади оставалось и детство Игоря.

Часами он лежал на своей верхней полке и, закинув за голову руки, закрыв глаза, вспоминал пережитое. Иногда он брался за дневник. Оттого, что все это ушло невозвратно, в сердце закрадывалась незнакомая грусть. Он вспоминал мать, отца, и острое чувство жалости, неизведанной нежности охватывало его.

Он вспоминал друзей. Даже тот день, когда мать впервые привела его в школу, вставал в его воображении. Учительница посадила его вместе с белоголовым смешным мальчиком, с которым он сразу же подружился и десять лет просидел за одной партой… Но только теперь, в поезде, размышляя о детских годах, Игорь понял, какое огромное место в его жизни занимал Федя Власов.

Федя обладал редким качеством – умением слушать товарища. Перед ним Игорь раскрывал себя без утайки, не стараясь выглядеть лучше, чем был он на самом деле. Федя хорошо знал Игоря, умел заставить его понять свои ошибки, которые тот часто не хотел замечать из-за какого-то нелепого гордого упрямства. Значение всего этого прежде ускользало от Игоря. Теперь же он без конца вспоминал свои столкновения с Федей и удивлялся, что был так близорук.

…На школьном вечере в отрывке из «Горя от ума» он играл Чацкого. Перед началом спектакля он поссорился с одноклассником Синицыным, играющим Фамусова. Игорь заявил, что не может унизить себя до того, чтобы стоять на одной сцене с Синицыным, и, несмотря на уговоры, ушел домой. Спектакль не состоялся.

Утром к Пересветовым пришел Федя. Как сейчас, Игорь видел расстроенное лицо друга, кепку, смешно надвинутую на уши. Появление Феди не предвещало ничего доброго. Игорь напустил на себя то высокомерное и упрямое равнодушие, на которое (он знал) каждый наталкивался, как на каменную стену. Но на Федю это не подействовало. Он даже не взглянул на вопросительно изогнутые брови товарища, не обратил внимания на его упорное молчание, красноречиво говорящее о том, что пришел Федя зря и разговора по душам не состоится. Федя не посчитался и с тем, что Игорь был не один. У окна стоял Николай Иванович с засученными рукавами, с полотенцем вместо фартука. Ножом он промазывал стекла окон замазкой.

– Можешь думать, что я плохой товарищ, но я секретничать с тобой не намерен и говорить буду при Николае Ивановиче все, что думаю, – сказал Федя, снимая кепку и усаживаясь на стул.

Николай Иванович поспешно отложил нож, вытер руки о полотенце и принял (по определению Игоря) «позу Наполеона перед сражением». Игорь вспомнил его скрещенные на груди большие руки, приподнятый подбородок и внимательные, неспокойные глаза. Он молчал все время, пока говорил Федя, но по лицу его можно было угадать, что он недоволен сыном.

Федя осуждал Игоря с детской горячностью и прямотой. Он доказывал ему, что это поступок изнеженного, самовлюбленного барчука, которому нет дела до окружающих. Он возмущался, что одноклассники и учителя могли упрекнуть родителей и друзей Игоря за то, что те не сумели направить его по верному пути.

Игорь презрительно скривил губы и сказал, что друзья, на которых он бросает тень своим поведением, могут не считать себя его друзьями… что он не заплачет о таких друзьях.

В тот момент он походил на молодого коня, который, упрямо закусив удила, весь в мыле и пене мчится мимо дороги к опасному обрыву. Так часто случалось: в горячей запальчивости он сознавал, что говорит и делает не то, что надо, но исправить не мог из-за какого-то ложного стыда.

«Глупого, ложного стыда», – писал Игорь в дневнике, лежа на своей верхней полке.

Федя великолепно понимал это состояние друга и советовал :

– А ты в этот момент побольнее стукни кулаком себя в ребро и шепни: «Рыжий черт, не сопротивляйся!»

«Мой главный враг сидит во мне – это и есть тот самый рыжий черт, о котором говорит Федя, – писал Игорь. – Если у подавляющего большинства людей беды приходят извне – у меня они идут изнутри. Как счастлив должен быть Федя. У него все в жизни ясно и просто. У меня же все осложнено и запутано».

За несколько дней дороги Игорь исписал толстую тетрадь в черных кожаных корках.

В конце первого же дня старичок-сосед сказал ему:

– Молодой человек! Спускайтесь-ка с нами чаек попить. Что-то вы без отдыха пишете.

Игорь поморщился, но сдержал «рыжего черта». Он даже послушно спустился с полки и сказал, что ведет записи в дневнике.

Старик, бывший учитель, и без этого признания догадался, что часами пишет юноша, впервые покинув родной город, семью и друзей. А Игоря удивила наблюдательность старика.

Проводник принес на подносе стаканы с чаем, в массивных подстаканниках, с горкой сахарных прямоугольничков в белых бумажках, которые Игорь видел в первый раз.

К столу придвинулась полная девушка. Ее щеки, глаза, губы – все поражало естественной яркостью красок. Она была смешливой и громкоголосой. Девушка возвращалась на родину из Китая. Два года она проработала там в советском посольстве.

Четвертый пассажир отказался от чая. Он лежал на верхней полке, держал в руках газету и дремал. На вопросы отвечал нехотя, односложно и до самой Москвы так ни с кем и не разговорился. Ни веселая девушка, ни всевидящий учитель так и не узнали, кто был этот человек.

Поезд мчался через Уральский хребет. В веселом ритме постукивали колеса. Из открытых купе звучали оживленные голоса, смех.

Игорь и старый учитель стояли в коридоре у окна.

Стекло было приспущено, теплый ветер врывался в душный, раскаленный дневным солнцем вагон, трепал бархатные занавески. Опускались сумерки. Казалось, что в эту пору небо приближается к земле и звуки на земле становятся глуше. За окном бежали могучие сосны. В глубине бора сгущались синие тени.

С юношеским жестокосердием Игорь спросил:

– Порфирий Константинович, вам не скучно жить? Не страшно, что жизнь вот-вот оборвется?

Учитель помолчал, провожая взглядом мелькнувший полустанок: желтый одинокий дом с огородом, рябиновый куст у крыльца.

– Не скучно и не страшно, – сказал Порфирий Константинович. – Сначала я скажу по поводу «не страшно». Видите ли, Игорь, смерть ожидает каждого человека. А меня уже вот-вот. Я это помню все время. Но мне не страшно потому, что я вижу, чувствую всем существом своим общий поток жизни. Я смотрю на себя как на незначительную частичку великой природы на земле. Выбыл один – поток так же устремлен вперед. Люди так же живут, радуются, творят. Вот поэтому мне не страшно. Теперь ответ на ваш второй вопрос: скучно ли мне? Дело в том, что каждый возраст имеет свои радости. Вы должны это помнить. Мне не только не скучно, но даже весело. Вы это должны были заметить. Мою радость портит то, что я не могу больше преподавать в школе. Но я стараюсь быть все время с молодежью. Вот теперь я еду в Москву. Думаете, там у меня сын или дочь? Ничего подобного. Ученик мой бывший, Митюшка Медведев, неожиданно прислал деньги и такую телеграмму: «Купил под Москвой дачу, возражений не принимаю, немедленно выезжайте погостить». Вот я и еду. Мне кажется, в старости скучно тому, кто живет ради себя. Тому, пожалуй, и страшно.

Поезд остановился на маленькой станции. Началась привычная суета. Женщины и подростки тащили к поезду соленые огурцы, жареных кур, горячую картошку. Пассажиры, наскоро осведомившись у проводников, сколько минут стоит поезд, бежали на базар. Там на столах под навесами было все, что может соблазнить пассажира дальнего следования: и соленые грибы, и жареные куры, и варенец с пенками толщиной в палец.

Порфирий Константинович захотел соленых огурцов, которые около вагона держала девочка на капустном листе. Игорь с готовностью помчался исполнять желание старика. Он купил огурцы и хотел уже прыгнуть на подножку вагона, но его остановил проводник.

– Вот разве молодой человек уступит, – сказал он стоящему подле него пожилому мужчине в пижаме, головой указывая на Игоря. – Им и шум, и свет, и боковые полки только впрок.

– В чем дело? – холодно спросил Игорь, уже догадываясь, о чем будет его просить пассажир в пижаме, с таким множеством покупок, что можно было удивляться, как он удерживает в руках свертки, пакеты, бутылки и даже чайник с кипятком.

– Молодой человек, – заискивающе обратился он к Игорю, – к вам у меня превеликая просьба. Еду в плацкартном вагоне с больной женой. Полгода назад мы сына потеряли. Жену лечили внушением, чтобы сон восстановить. Было полегче ей, а теперь, в поезде, она опять сон потеряла. В вагоне нет отдельных купе, ночами молодежь не спит. Шумно. Свет горит. Жена и я на боковых полках. Измучилась она так, что смотреть страшно. Прошу вас обменяться с ней местом. Разницу я доплачу вам…

Игорь представил свое тихое купе, успокаивающий ночной свет. Почему-то вспомнилась мать. Ему захотелось уступить свое место больной женщине. Но в то же время родилась мысль: а почему именно к нему обратились с этой просьбой? Он такой же взрослый человек, как девушка из посольства, как десятки юношей и девушек, едущих с этим поездом. Или он больше всех похож на мальчишку, с которым можно не считаться?

Мысль эта раздражала и ожесточала Игоря.

Тревожные глаза пожилого мужчины смотрели в глаза юноши. Игорь пожал плечами и сказал холодно :

– Почему я должен уступать свое место? Поговорите с другими. Свет клином не сошелся на мне.

Он повернулся и, чувствуя, что опять делает не то, что нужно, легко вскочил на подножку вагона. Неожиданно он столкнулся с Порфирием Константиновичем и в глазах его прочел приговор.

Игорь прошел в свое купе и по рассеянности капустный лист с огурцами положил на свою постель.

Вскоре поезд тихо тронулся. Поплыли мимо опустевшие подмостки базара, деревянные строения маленькой станции, огороды, поля. Снова оживленно заговорили в открытых купе, в коридорах, ритмично застучали колеса и заколыхался уютный, чистый вагон.

Игорь ждал, что Порфирий Константинович пристыдит его. «Педагоги любят читать мораль», – с неприязнью думал он. Но Порфирий Константинович поблагодарил Игоря за огурцы, взял их, положил в сетку.

Туда же он убрал со стола чашку, банки с маслом и вареньем.

Игорь понял, куда собирается старик. Он ушел в другой конец вагона и, красный от стыда, стал наблюдать за своим купе.

Мимо Игоря весело пробежал седой мужчина в пижаме и исчез. Через несколько минут он вышел с чемоданом и сеткой в руках. За ним показался маленький, сгорбленный Порфирий Константинович. Игорь отвернулся к окну и сделал вид, что увлечен пейзажем, хотя в сгустившихся сумерках ничего уже нельзя было рассмотреть.

К ним переселилась суетливая худенькая женщина. Она сразу же разговорилась с Игорем, с девушкой из посольства, познакомилась с пассажирами из соседнего купе. Стало шумно и оживленно. Но Игоря тянуло пойти к Порфирию Константиновичу, поговорить с ним так же откровенно, как говорил он с Федей или с отцом, остаться на его боковой полке, а старика уговорить пойти обратно. Но ничего этого он так и не сделал, а, напротив, на остановках избегал встречи с Порфирием Константиновичем.

Уже недалеко от Москвы Игорь все же встретился с ним у книжного киоска.

– Игорь, дружок, что же вы меня забыли? – доброжелательно спросил старик, заглядывая в лицо юноши.

Игорь молчал. В этот момент он понял, что неприятного разговора, которого он так боялся, не произойдет. Понял он также и то, что старый учитель преподал ему великолепный урок, который он в жизни никогда не забудет.

Глава шестая

Стояли жаркие августовские дни. Пахло созревшими хлебами и скошенными травами. Воздух звенел пением молодых птиц, разноголосым ауканьем девчонок, которые по целым дням ползали в молодом сосняке в поисках рыжиков. Все лесные звуки заглушал рокот мотора. Комбайн шел по кромке созревшей пшеницы. И с каждым его заходом несжатое поле становилось у́же.

Из глухой тайги бежала река Звонкая. Она то искрилась на солнце в зрелой зелени отлогих берегов, то покрывалась серой неспокойной тенью, пробираясь в лесных зарослях.

В эту пору Маша не чувствовала ласки августовских дней. Сурово встретило ее село Семь Братьев, куда она получила назначение, окончив медицинский институт.

Не раз в бессонные ночи вспоминался ей теперь страх однокурсниц перед работой в районе. Некоторые уезжали туда со слезами. Маша осуждала их и доказывала, что только такая работа, полная риска и самостоятельности, сделает их настоящими врачами.

И вот теперь Маша сама врач сельской больницы. Но не радость чувствовала она, а тревогу и заботу.

Произошло это так.

С чемоданом и портфелем в руках Маша поднялась на высокое крыльцо сельской больницы и вошла в большую светлую комнату. Это была приемная. На широких белых скамьях сидели и лежали люди.

Из комнаты вели две двери. На одной из них висела дощечка с надписью: «Вход в палаты. Посторонним входить нельзя». На другой была приклеена бумажка, на которой значилось: «Прием больных с 9 ч. утра до 1 ч. дня и с 4 ч. дня до 9 ч. вечера».

Маша постеснялась войти в кабинет врача и решила дождаться, когда из дверей кто-нибудь появится. Она поставила чемодан в угол, между входной дверью и скамейкой, положила на него портфель и села на свои вещи.

Больные заметили ее. Женщина, лежавшая на скамейке, перестала стонать, приподняла с мешка голову, обвязанную белым платком, и неприязненно взглянула на нее. Как показалось Маше, взгляд ее говорил: «У тебя небось ничего не болит!»

Не мигая уставилась на Машу и девочка-подросток с забинтованной рукой.

«Вроде не из наших мест, городская», – с любопытством разглядывал Машу старик с мохнатыми седыми бровями.

В дверях появилась немолодая смуглая женщина в белом халате.

Маша вскочила и подошла к ней.

– У меня направление в вашу больницу, – сказала она.

– Какое направление? – с неудовольствием спросила та и, обращаясь к ожидающим, повысила голос: – Граждане, здесь не курить. Сколько раз вам говорить!

Маша вынула из сумочки назначение облздравотдела и протянула его женщине в белом халате. Та бегло прочитала бумажку.

– Наконец-то! – всплеснула она руками. – Заходите поскорее, заходите!

– У меня тут вещи, – нерешительно покосилась Маша на свой чемодан.

– Давайте их сюда! – воскликнула женщина в халате.

Точно опасаясь, чтобы Маша не изменила своего намерения работать в больнице, она почти бегом бросилась в угол, схватила в одну руку портфель, в другую чемодан и сама внесла их в кабинет.

– Феклуша! Доктор новый приехал! Наконец-то!

Медицинская сестра Феклуша стояла на табурете и разбирала в шкафу лекарства. Она степенно повернулась и с любопытством взглянула на Машу.

Серые немигающие глаза, окруженные расходящимися лучиками морщинок, смотрели с удивлением. Маша покраснела. Она поняла, что медсестра огорчена ее молодостью.

Дальнейшие события развернулись совсем не так, как ожидала Маша.

Доктор Вера Павловна Залесская обрадовалась приезду нового врача потому, что получила путевку на курорт и выехать ей необходимо было завтра же, чтобы не опоздать на поезд прямого сообщения.

Второй врач больницы, Знаменский, был на стажировке в городе. Вера Павловна уверила Машу, что через день Знаменский возвратится. День же не страшно побыть одной, тем более при такой опытной сестре, как Фекла Захаровна, да и тяжелобольных нет.

Вера Павловна временно поместила Машу у себя, оставила с ней приемную дочь и назавтра уехала. А в полдень пришла телеграмма от Знаменского. Он сообщал, что тяжело болен, ложится на исследование в клинику и вряд ли вернется в Семь Братьев.

Маша была в отчаянии.

Первый обход больных она делала вместе с Феклой Захаровной. Она чувствовала такое же волнение, как на государственных экзаменах.

Особенно волновалась она, когда Фекла Захаровна открыла перед ней двери женской палаты и громко сказала:

– Вот вам новый врач – Мария Владимировна! Прошу любить и жаловать!

Больные посмотрели на Машу: одни – с любопытством, другие – с безразличием.

«Хотя бы внешне не показать своей слабости», – подумала она и подошла к первой с краю кровати.

– Это ревматик, – сказала Фекла Захаровна.

В постели лежала девочка. Колени ее были приподняты. Здоровой рукой она держала больную, напряженно согнутую в локте. Девочка недоверчиво смотрела на Машу.

– Как тебя зовут, девочка? – спросила Маша.

– Мария.

– Маруся или Маша?

– Дома зовут Машенькой.

– Моя тезка, значит! Как же ты заболела ревматизмом?

– Я ангиной болела. Две недели назад. Заболело у меня здесь сначала, – девочка осторожно показала рукой на запястье.

Маша протянула руку к температурному листу в изголовье больной.

– Ой, тетя, не качните кровать! – со страхом воскликнула девочка.

– Не качну, не бойся. Что сейчас болит у тебя, девочка? – ласково спросила Маша.

– Левый локоть, левое колено и вот здесь, – она опять осторожно показала на запястье.

– Какое лекарство она пьет?

– Пью салицилку, – сказала девочка, – ничего мне не легче. День и ночь болит… – По лицу ее потекли слезы.

– А ты не плачь. Боли скоро пройдут. Через два-три дня уже никаких болей не будет.

А сама подумала с жалостью: «Боли-то пройдут, а вот сердце…»

– Сколько дней она в больнице? – спросила Маша Феклу Захаровну.

– Шестой день.

Маша в раздумье постояла над постелью больной и снова обратилась к Фекле Захаровне:

– Сколько граммов даете?

– Два грамма.

– Надо довести дозу до шести граммов в день.

Маша встретилась взглядом с глазами Феклы Захаровны и прочла в них одобрение.

Вера Павловна оказалась права – в женской палате не было тяжелобольных. И обход этой палаты Маша закончила почти спокойно.

Больным новый врач понравился, и они долго говорили о ее внимательности и серьезности.

Фекла Захаровна этого мнения больных не передала. «Рано ей голову кружить!» – решила она. Но сама с любопытством присматривалась к молодому врачу. Вроде и скромна, и краснеет по всякому пустяку, молчит все больше. А на обходе откуда что взялось: голос твердый, движения уверенные и для каждого ласковое слово нашла. Словно приворожила больных!

Фекла Захаровна чувствовала, что пройдет три-четыре дня – и Маша приворожит и ее.

Но это случилось в первые же сутки.

Вера Павловна, вероятно, намеренно не сказала новому врачу, что в мужской палате лежал тяжелобольной. Это был бригадир колхозной рыболовецкой бригады Никита Кириллович Банщиков – тридцатилетний смуглый человек с необычайно блестящими, беспокойными карими глазами.

Он лежал на подушках, в рубашке, разорванной им в момент приступа удушья. У него было крупозное воспаление легких, и в эту ночь ожидался кризис.

Маша надолго задержалась у постели Банщикова, прослушала его, проверила пульс, расспросила у Феклы Захаровны, что назначено больному.

Банщиков тяжело закашлялся, прижимая руки к груди.

– Дайте больному кислородную подушку, – сказала Маша Фекле Захаровне и, когда они обе отошли от постели, шепнула ей: – Вы бы записывали, Фекла Захаровна, больных много – забудете!

– Я забуду?! – изумленно подняла брови Фекла Захаровна. – Не случалось такого со мной. Не так уж я стара, чтобы дело забывать.

– Вам виднее, – сказала Маша, – но полагаться на память в таких случаях рискованно.

Фекла Захаровна достала из кармана халата сложенную вчетверо бумагу и огрызок карандаша. Обидчиво подобрав губы и прищурившись, она приложила бумагу к стене и записала сердитым, размашистым почерком:

«Банщикову – кислородную подушку».

В тот же день Фекла Захаровна воспользовалась случаем отомстить Маше. У больного надо было взять кровь.

– Вы это сделаете лучше меня, у вас большая практика, – сказала Маша Фекле Захаровне.

– Что вы! – ответила та. – Вы врач с высшим медицинским образованием! У вас, поди, и приемы какие-нибудь новые. Я уж поучусь!

Спорить у постели больного было нельзя. Маша засучила рукав на полной руке больного и, как ни приглядывалась, не могла найти вены. Она помолчала немного и сказала просто:

– На студенческой практике мне труднее всего было брать кровь из вены больных. Я не хочу причинять лишнюю боль. Сделайте, пожалуйста, вы, Фекла Захаровна.

Откровенное признание молодого врача разоружило Феклу Захаровну. Она послушно села на табурет у постели больного.

Летняя ночь подходила к концу. Таяли тени по углам просторной палаты, и в окна осторожно вливался свет. Маша сидела около кровати Банщикова. Она держала его холодную, влажную от пота руку. Теперь она знала, что больной будет жить.

– Я, наверно, не умру, – вдруг сказал Банщиков, и слабая улыбка тронула его губы.

Маша отпустила его руку и, счастливо улыбаясь, сказала вполголоса:

– Конечно. Все страшное осталось позади.

Больной закрыл глаза. Маша еще некоторое время постояла над ним и, убедившись, что он спит, на цыпочках вышла из палаты.

В кабинете она устало опустилась на кушетку, накрытую белой простыней. Ей казалось, что бесконечно много времени прошло с того момента, когда Вера Павловна втащила в эту комнату ее чемодан.

Во время обхода больных, в долгие, томительные часы ожидания у постели Банщикова Маша была в состоянии нервного подъема. Сейчас он прошел, и ее охватили сомнения. А правильно ли она ведет себя? Сможет ли она справиться с теми ответственными делами, которые надвигались на нее со всех сторон?

Она уткнулась лицом в прохладное полотно простыни и горько заплакала. В таком состоянии и застала ее Фекла Захаровна. Она гладила ее по голове, утешала, как девочку, называла ласково Машенькой.

Маша стояла у жестяного умывальника и, засучив рукава халата, задумчиво смывала с пальцев мыльную пену. Она думала о себе, о Вере Павловне и Фекле Захаровне. За несколько дней, проведенных в Семи Братьях, кроме этих людей, она пока еще никого не знала.

Вера Павловна ей не понравилась. Ее поразила легкость, с которой та оставила больницу на нового, неопытного человека. Она радушно предложила Маше свою квартиру, но оказалось, что и в этом преследовала выгоду. Ей не с кем было оставить дочь. Шустрая десятилетняя девочка стала тяжелой обузой для Маши.

Совсем другое впечатление произвела Фекла Захаровна. Она не кривила душой в отношениях с людьми и преданно любила свое дело. Но Фекла Захаровна была пожилым человеком, с интересами, присущими людям этого возраста, и Маша чувствовала томящее одиночество.

Она вздохнула, вытерла полотенцем руки и подошла к двери.

– Пожалуйста! – сказала она и открыла дверь.

В комнату вошел рослый светлоголовый парень. Он сел на белую табуретку около стола, застенчиво положил на колени большие руки.

– На что жалуетесь? – спросила Маша, и почему-то ей стало неловко от этого традиционного вопроса. – Что болит у вас?

– Я не здешний, из Власовки, – заговорил парень. – Шофер я. Привез ночью горючее в Семь Братьев. На рассвете зашел к сторожихе в сельсовет. А у нее внучка больна. Вы же ей ванны велели делать. Ну вот, бабка чуть свет грела воду. Печь нажарила так, что тронуть нельзя.

Маша прислушивалась к тихому говору больных в приемной и думала о том, что их там сегодня очень много, а этот пациент на редкость разговорчив, но остановить его она не решалась.

– Я дорогой озяб, в спину покалывать начало, – продолжал больной. – Думаю: простыл, дай-ка погреюсь хорошенько. Скинул стежонку, верхнюю рубаху и сел на скамейку возле печки. Задремал и привалился к ней. Слышу сквозь сон, хозяйка говорит: «Горелым пахнет» – и шарит по кастрюлям. Я встал. Она на спину мне взглянула да как закричит: «Мать моя родимая! Спину-то прожег!» А я не верю. Боли не чувствую.

Маша недоверчиво покачала головой и встала.

– Разденьтесь, – сказала она.

Парень поднялся, стянул через голову обе рубашки, снова сел на табуретку и повернулся спиной.

Ожог занимал почти треть спины справа и распространился на руку.

– Боли вы совершенно не чувствовали? И теперь не больно? – спросила Маша.

– Теперь немного больно. Почему же так, доктор?

Но Маша молчала. «Профессор говорил, – напряженно вспоминала она, – что подобные явления связаны с тремя заболеваниями: лепрой, сирингомиэлией и эпилепсией во время припадка. Что же это?»

Она почувствовала, как холодок пробежал у нее по спине и забилось сердце. Чтобы не показать своего состояния, она отвернулась от больного. В какую-то долю секунды в мыслях ее пронеслось воспоминание о том, как однажды на экзамене профессор Якушкин обратился к ней с вопросом: «Что такое лепра?» Она дословно помнила сейчас свой ответ: «Лепра – проказа, пока еще неизлечимая болезнь. Ее возбудитель – микроб – известен, но неизвестны способы заражения и условия передачи ее».

Вспомнила она, как вскоре после экзаменов с группой студентов-старшекурсников рискнула пойти в лепрозорий. Студенты сшили себе туфли, которые вместе с чулками потом сожгли. Надели специальные халаты. Они договорились друг с другом ни до чего не дотрагиваться руками.

Было известно, что врачи, десятки лет лечащие больных в лепрозории, оставались здоровыми. И все же Маша боялась. Она боялась заразиться и даже раскаивалась в том, что пошла туда.

Студенты, молодые, здоровые и шумные, затихли, как только прошли через проходную будку лепрозория.

Но с первого взгляда их ничто не поразило. Они шли вдоль улицы. С обеих сторон стояли небольшие дома. Окна их были завешаны тюлевыми занавесками и вышитыми по полотну шторами. На подоконниках буйно цвели герани, розы, лилии. Позади домов зеленели огороды. То же солнце, что и там, за высокой стеной, ласкало зреющие овощи, золотило стройные подсолнухи и осыпающиеся маки. Изредка навстречу студентам попадались люди, и большинство из них на первый взгляд казались обыкновенными, здоровыми людьми.

Это небольшое поселение, отрезанное от всего мира, было все же безраздельно связано с ним. Люди здесь также работали, любили и женились.

Маша старалась не встречаться взглядом с больными. Она чувствовала виноватой себя в том, что она – молодая, здоровая, сильная, что она через час уйдет отсюда в светлый, большой и радостный мир, а они останутся здесь…

Все это пронеслось в памяти Маши.

В первый момент она так растерялась, что не могла даже скрыть своего состояния от пациента.

Парень торопливо начал было надевать рубашку, но Маша остановила его:

– Припадки какие-нибудь у вас бывали?

– Нет, не бывали.

– И никогда раньше с вами таких явлений не было?

Парень покачал головой.

«По-видимому, эпилепсии здесь нет. Теперь попытаюсь опровергнуть сирингомиэлию», – подумала Маша.

Она осторожно прикоснулась пальцами к позвоночнику больного. Ни искривления, ни реберного горба она не нашла.

Она бегло осмотрела правую руку больного, но ни похудания мышц, ни изменения ногтей не заметила.

«Неужели это проказа? – с волнением подумала Маша, и ей захотелось немедленно вымыть руки. – Но я же врач, я не имею права показывать больному свое состояние», – убеждала она себя.

Маша на несколько секунд отошла от больного, овладела собой и тогда спокойно обратилась к нему:

– Сейчас сестра обработает и перевяжет вам рану.

Она открыла дверь, позвала Феклу Захаровну и подошла к умывальнику. Прохладные струйки воды коснулись ее рук, и ей стало легче. Она тщательно промывала пальцы щеткой и мылом, потом протирала их спиртом.

«Что же делать дальше?» – с отчаянием думала она, пока Фекла Захаровна точными взмахами руки накладывала больному бинт. Но когда рана была перевязана, Маша подошла к Фекле Захаровне уже успокоенная.

– Больного нужно немедленно положить в изолятор, – тихо сказала она. – Я предполагаю, что у него лепра. Я сейчас же буду звонить в город.

Фекла Захаровна ничем не выдала своего волнения, только подвижные брови ее дрогнули.

– Мы оставим вас здесь, – обратилась Маша к больному. – Я предполагаю у вас серьезное заболевание.

Парень помолчал и вдруг спокойно заявил:

– Не хочу в больницу. Я лучше на перевязки ходить буду.

– Но мы не можем вас отпустить. Хотя бы трое суток вы должны полежать у нас, – схитрила Маша.

– Даже сутки не хочу, – мрачно ответил парень, опоясываясь кожаным ремнем. – Нет у меня такого времени, чтобы по больницам прохлаждаться, коли ничего не болит.

– Никаких возражений не может быть. Вы взрослый, сознательный человек. Директора вашего мы сегодня же известим, что вы заболели, – властно сказала Маша. – Вы пойдете с сестрой вот туда. – В открытое окно виднелся окруженный молодыми березами дом с широким крыльцом и двумя небольшими окнами. – Мы задержим вас всего на три дня, проведем необходимое исследование и тогда отпустим на все четыре стороны. Договорились?

«Ох, круто взяла. Надо бы помягче, поласковей уговаривать», – подумала Фекла Захаровна.

Но парень с тяжелым вздохом покорно махнул большой рукой: дескать, делайте что хотите, подчиняюсь.

– Ну и хорошо! – обрадовалась Маша. – Я вам книг принесу, чтобы не скучно было. Вы читать любите?

– Люблю! Только вот времени не хватает. Живешь на четвертой скорости.

– Ну вот, теперь и время будет. Хотите, я принесу вам «Молодую гвардию» Фадеева?

– Это читал!

– Ну, тогда «Как закалялась сталь» Островского?

– Так кто же не читал эту книгу? Вы мне принесите что-нибудь новое, про нашу Сибирь, и чтоб земляком написано было.

– Хорошо, принесу! – улыбнулась Маша. – Вот прием больных закончу и принесу.

Больной вышел в сопровождении Феклы Захаровны.

Маша подошла к телефону.

– Мне срочно нужен город, – сказала она. – Да, да. Облздравотдел.

Ночь Маша провела в больнице. Она ждала телефонного звонка из города.

Несколько раз заходила в палаты. Больные спали спокойно.

Маша пересмотрела скудную библиотечку больницы, но о лепре ничего не нашла и подумала, что нужно немедленно купить новых брошюр и книг.

В эти дни, проведенные в больнице, она заметила, что здесь не хватает и других важных мелочей, и ей показалось, что ни у Веры Павловны, ни у Знаменского не было настоящей заботы и любви к делу.

О чем бы ни думала Маша в эту ночь, мысли ее возвращались к больному шоферу. Верен ли ее диагноз? Почему молчит облздравотдел? Что делать с больным дальше? Казалось, одной только этой заботы было через край, но существовали десятки еще других забот: надо где-то доставать железа для крыши, не привезли своевременно и риса для больных, бухгалтер жаловался на незаконные перерасходы по смете. И все эти дела были темным лесом для Маши, в котором она вот-вот могла заблудиться.

Чуть свет в больницу прибежала Фекла Захаровна. Ей тоже не спалось в эту ночь.

– Шофер-то, видно, с левой ноги встал, – рассказывала она Маше, – кричит: «Забуксовал тут, в ваших Семи Братьях! Ничего не болит – в постель уложили! Давайте документы, поеду!» Я его на замок закрыла.

– Не нужно на замок! – испуганно возразила Маша. – Сейчас пойду сама, уговорю.

А в это время в лучах поднимающегося солнца над Семи Братьями кружил самолет, внезапно вынырнувший из-за горы. Он плавно снизился над кронами сосен и побежал к селу по широкой зеленеющей долине.

Несмотря на ранний час, навстречу ему, поднимая босыми ногами клубы пыли, мчались любопытные ребятишки.

Фекла Захаровна и Маша наблюдали у окна за опускающимся самолетом.

– В сельсовет, начальство из города, – сказала Фекла Захаровна. Она посмотрела на Машу и заметила, что лицо ее побледнело и осунулось, под глазами легли темные тени. – Идите спать, Мария Владимировна. Вон как вас подвело за ночь-то. Не беспокойтесь, я за всем догляжу, а как звонок из города будет – разбужу вас сразу же.

– Да, пожалуй, пойду. Зайду к шоферу – и потом спать, – вяло ответила Маша.

Но спать в этот день ей не пришлось.

Со скрипом открылась калитка, и во двор больницы в сопровождении ватаги торжествующих ребят вошла невысокая полная женщина в просторном сером пальто, в платочке из клетчатого шелка, повязанном под подбородком. В руках она держала небольшой чемодан.

– Вот сюда! Сюда! – суетились ребятишки, забегая на крыльцо больницы.

– Алла Максимовна! – крикнула Маша и, забыв о сне, об усталости, перевернув табуретку, помчалась на улицу.

Вслед за ней бросилась изумленная Фекла Захаровна.

На крыльце Маша протянула обе руки Алле Максимовне, и та, улыбаясь, приняла их в одну свободную руку в черной замшевой перчатке.

В одно мгновение отлегли от сердца Маши и тревоги и сомнения. Так случалось и прежде, на практических занятиях в нервной клинике, когда появлялась около Маши ассистент-невропатолог Алла Максимовна Зорина.

Между стволами березовой рощицы выглянуло солнце, жарким светом загорелись маленькие окна изолятора. Маша почувствовала вдруг небывалый прилив счастья, бодрости.

– Как я рада, Алла Максимовна! – твердила она. Об этом можно было и не говорить: сияющие глаза, яркая краска щек и счастливая улыбка – все выдавало ее радость.

Она отобрала у Зориной чемодан, пропустила ее вперед в двери больницы и даже забыла познакомить с Феклой Захаровной. Алла Максимовна сама протянула сестре руку и назвала себя.

Снимая пальто и перчатки, она сказала Маше, что собралась в районы читать лекции, а за час до вылета ей позвонили из облздравотдела, попросили заглянуть в Семь Братьев по поводу больного с диагнозом лепра.

Зорина села на стул, и Маша впервые заметила, что у нее были уже совсем седые волосы, строго причесанные на прямой ряд. Сутулая спина и опущенные плечи говорили о том, что ей далеко за пятьдесят. Но лицо с живыми глазами и свежим маленьким ртом было румяным и даже молодым. Всю жизнь, увлеченная науками, Зорина не придавала значения своей внешности, не подозревая того, что окружающие отмечали это в первую очередь.

Со спокойствием опытных врачей, которого у Маши еще не было, Зорина не торопясь позавтракала и только тогда надела халат и направилась в изолятор. Она пробыла там больше часа, а потом долго ходила с Машей по аллейке рощи.

Маша, красная, смущенная, как провалившаяся на экзамене школьница, комкала в руках платочек и вот-вот готова была расплакаться.

– Ну решительно все же признаки сирингомиэлии, – тихо говорила Алла Максимовна, – позвоночник искривлен, справа небольшой реберный горб. Вы должны были учесть, что очаг омертвения тканей слишком велик – и это не могло быть без расстройства двигательной сферы. Левая рука у него сильнее правой. И ногти почти на всех пальцах правой руки сходили… И если бы вы внимательно порасспросили его, он бы вам указал на неприятные ощущения в правой половине туловища… Да вы не огорчайтесь, Машенька!

Алла Максимовна остановилась и положила руку ей на плечо.

– Как же не огорчаться, Алла Максимовна, – вытирая платком слезы, отозвалась Маша. – Облздравотдел на ноги подняла. Самолет сюда летел… Вы время потратили… Ну какой же я врач после всего этого!

– Милая девочка! – ласково сказала Алла Максимовна. – Неужели вы думаете, что всю врачебную мудрость должен был дать вам институт? Нет. Вы еще десятки раз ошибетесь, прежде чем научитесь распознавать даже самые простые заболевания. Для врача главное – практика.

Алла Максимовна обняла Машу и медленно повела ее к больнице.

– Вам труднее, чем тем молодым врачам, которые начинают свою работу в городе. Но зато как радостно, Машенька, преодолеть трудности! Вы только подумайте, какое великое дело совершаем мы, врачи: спасаем жизнь человека, избавляем его от болей.

– Я понимаю это, Алла Максимовна! – горячо воскликнула Маша. – Ой, как понимаю!

Они остановились на ступенях больницы.

– Вот мне и хочется пожелать вам, – с улыбкой сказала Алла Максимовна, – чтобы вы «ой как понимали» это и потом, когда тысячи больных пройдут через ваши руки, чтобы вы не очерствели и никогда, никогда не работали по обязанности, без огня и без души… Фекла Захаровна! – крикнула Алла Максимовна со смехом. – Арестанта-то выпустите! Пусть он отведет автомобиль в свой гараж, а на обратном пути я его прихвачу в свою клинику.

Глава седьмая

Федя стоял в толпе молодежи и десятый раз перечитывал в списках принятых в университет свою фамилию. Самый ответственный шаг в его жизни был совершен, и Федя верил в то, что он не ошибся. На белом листе, озаглавленном «1-й курс биолого-почвенного факультета», под номером пять четко напечатаны слова: «Власов Федор Ильич».

Взволнованно билось сердце. Не легко было сдержать себя, чтоб не засмеяться, не заплясать и не броситься обнимать первого встречного.

Он с трудом выбрался из толпы, отошел к окну, присел на широкий подоконник и стал разглядывать лица новых студентов.

Вот, вытянув загорелую шею и закинув голову с пышными темно-рыжими волосами, к толпе подошла девушка. Она то и дело поднималась на носки, тревожными глазами пытаясь поверх голов заглянуть в список.

Потом внимание Феди привлек худой, маленький, как подросток, юноша с узкими плечами и впалой грудью. С ним Федя уже встречался на экзаменах. Этот юноша, очевидно, тоже прочел в списках свою фамилию, и в глазах его, за очками в роговой оправе, светилась радость.

На кого бы Федя ни смотрел в эти минуты – он видел, у кого успех, а у кого неудача.

Он соскочил с подоконника и медленно пошел по длинному коридору. Слева, разделенные узкими простенками, тянулись окна. Они начинались почти от пола и поднимались к самому потолку. Солнечный свет заполнял коридор. Справа белели закрытые двери аудиторий, кабинетов с синими квадратами номеров.

Федя свернул направо, в темный и более узкий коридор. Стены здесь пестрели надписями: «Уходя, гаси свет», «Здесь курить воспрещается», «Уходя, проверь, не остались ли включенными приборы».

Феде захотелось посмотреть в один из кабинетов. Он потянул металлическую ручку, но дверь не открывалась. Тогда он нагнулся и заглянул в скважину замка. В это время дверь бесшумно распахнулась и больно ударила его по голове.

Из лаборатории вышел невысокий студент в черной форменной тужурке с блестящими позолотой наплечниками.

– Извините! – сказал он, пытаясь скрыть улыбку. – Вам что-то нужно?

– Неудачно поинтересовался лабораторией.

Оба засмеялись, дружелюбно поглядывая друг на друга.

– Вы на какой? – спросил студент.

– На биолого-почвенный. А вы кончаете?

– Четвертый курс геологического.

Не сговариваясь, они медленно пошли рядом – студент четвертого курса, уверенный, свой в этих строгих стенах университета, и чужой еще здесь, немного растерянный новичок.

В дверях вестибюля студент остановился:

– Вы комсомолец?

Федя кивнул.

– Ну, значит, встретимся не раз и на комсомольской работе.

Он пошел было, но снова остановился и спросил у Феди его фамилию. Федя сказал.

– У нас с вами, товарищ Власов, очень разные специальности, – почему-то весело воскликнул он. – Мы заставляем неживую природу служить человеку, а вы будете подчинять людям живые организмы! – И студент быстро побежал вверх по ступенькам.

Федя вышел на улицу. Ему показалось, что вернулась весна, с солнцем, с запахами оттаявшей земли. Пригревшиеся на солнышке воробьи со звонким чириканьем порхали по карнизам окон, стайками слетались на мокрую от дождей землю, мелкими шажками бегали по грязи, оставляя на ней тонкие паутинки следов.

Белое четырехэтажное здание университета окружал обширный тополевый сад с дорожками, скамейками и почерневшими старыми беседками. Федя выбрал уединенную скамейку, сел и, приглядываясь к уже пожелтевшим кое-где тополевым листьям, с грустью подумал, что в Сибири слишком короткое лето.

Он нагнулся к влажной земле, прутиком написал: «Заставляют неживую природу служить человеку» – и задумался.

Неживая – значит мертвая, холодная, без души. Служению неживой природе этот веселый, привлекательный студент отдает свою жизнь! Конечно, все это делается для живых людей, но все же… Нет, Федя не мог бы учиться на геологическом факультете. В его воображении встали груды холодных камней, но сейчас же их заслонили живые просторы тайги с шелестами, шорохами, с ласковой полоской неба, скупо проглядывающего среди вершин деревьев.

Где-то в сумраке темной чащи, скрытые буйной зеленью, бьют прозрачные родники. В стороне от людских троп, в первозданной тишине самой непроходимой лесной трущобы, притаилась жизнетворная свет-трава.

К буйному молодому водовороту студенческой жизни Федя привык быстро. Не прошло и недели, как чужие и незнакомые на первый взгляд аудитории, кабинеты и коридоры университета стали такими же родными, как школьные классы.

Он внимательно приглядывался к студентам своего курса, и со многими у него завязывалась дружба.

На лекциях чаще всего он садился рядом с Барановым – худощавым, узколицым юношей в очках. Баранов привлекал Федю своим страстным увлечением науками. На обложках тетрадей, которыми он пользовался, каллиграфическим почерком был выведен его девиз жизни: «Не терять зря ни одной минуты». И он жил именно так. Федя не раз встречался с Барановым в забитых народом трамваях и автобусах: одной рукой он то и дело хватался за металлические поручни, а другой держал перед лицом открытую книгу и увлеченно читал ее, не замечая, что его жмут и толкают со всех сторон. Он жадно читал книги и в перерывах между лекциями, в столовой, в кино.

Привлекал Федю и однокурсник Саша Мартынов, еще в десятом классе завоевавший первенство по конькам на областных соревнованиях.

Силой, здоровьем, энергией веяло от всего облика Саши Мартынова. Федя любил смотреть на него, когда в спортивном зале он затевал французскую борьбу, бокс или фехтование и всегда оставался победителем.

– Не хотел, честное слово, не хотел, – говорил он, подавая свою ручищу побежденному, смущенно сверху вниз поглядывая на болельщиков.

Но особенно тянуло Федю к секретарю комсомольской организации университета Алеше Лебедеву. Это был тот самый студент, слова которого о служении живой природе так глубоко запали в душу Феде.

На первом комсомольском собрании Федю выбрали комсоргом группы. Он еще плохо представлял себе работу комсорга и за советом обратился к Алеше.

Они сидели рядом за столом, то набрасывая на бумагу план работы группы, то увлекаясь беседой.

– Я интересовался твоим личным делом, Власов, – говорил Алеша, как всегда тихо, близко наклоняясь к Феде, – и очень рад, что именно тебя избрали комсоргом. Ты был секретарем комитета школы, учился отлично, но главное… – Алеша засмеялся. – Вот тут уж мы поручим тебе дельце мировое… Ты, оказывается, руководил струнным оркестром!

– Руководил…

По тому, как горячо расспрашивал Алеша Федю о школе, о семье, о впечатлениях об университете, Федя чувствовал его расположение к себе. С этого дня и началась их дружба.

Страна готовилась к выборам в местные Советы. Федя, как и большинство комсомольцев курса, работал агитатором.

Стояли последние дни поздней осени, со снежными ветрами и легкими заморозками. В один из таких дней Федя направился к избирателям.

В распахнутые ворота, оглашая улицу гудком, мягко въехала коричневая «Победа». Федя вошел вслед за нею. В подъезде к нему подбежал мальчик и, подняв румяное личико, сказал с упреком в голосе:

– Дядя, а как же ежики?

– Ежики? – сначала удивился Федя, но потом вспомнил, что встречал этого малыша во время обхода квартир избирателей и говорил ему, что скоро на избирательном участке кукольный театр покажет ребятам сказку «Аленький цветочек», а потом в живом уголке школы они могут посмотреть настоящих ежей, привезенных из Москвы. – В воскресенье посмотришь ежиков, – ответил он мальчугану.

– Двоих?

– Нет, одного.

– А вы обещали двоих.

– Видишь ли, ежики тепло любят, – Федя наклонился к мальчику, – а когда их везли, в вагоне было холодно. Один ежик простудил лапки, заболел ревматизмом и умер.

– Умер? – огорченно переспросил мальчик. – Надо было его в теплое завернуть.

Он покачал головой с таким видом, точно хотел сказать: «Хоть вы и взрослые люди, а не знаете такой простой вещи, что маленьким животным нужно тепло!»

Федя пожал мальчику руку в красной рукавичке и передал привет папе с мамой.

Эта встреча напомнила Феде, что он обещал детям избирателей рассказать об Артеке. Лучше всего это мог сделать тот, кто бывал там. Одна из женщин сказала Феде, что в доме номер восемь живет девушка, которая дважды отдыхала в Артеке. К ней Федя и направился.

Он позвонил в квартиру номер восемь.

Дверь открыла белокурая девушка и кокетливо поздоровалась с ним.

– Сегодня мне исполнилось восемнадцать лет. Я уже избирательница, – сказала она.

– Поздравляю, поздравляю. У меня это событие в тетради помечено. Но зашел я к вам по другому поводу… – И Федя рассказал о цели своего прихода.

Девушка охотно согласилась рассказать ребятам об Артеке, о жизни пионеров в знаменитом лагере и обещала принести два альбома фотографий Южного берега Крыма.

Волнистыми светлыми волосами девушка напомнила Саню. Федя вышел на улицу, и горькие чувства охватили его. Последние дни он заставлял себя не думать о Сане, но сейчас это было не в его силах.

С мыслью о Сане, с неясной тревогой и смятением в душе он вернулся в университет.

Резкий электрический звонок оповестил о начале занятий, и студенты гурьбой потянулись в аудитории. Федя поспешил на свое место на первой скамейке.

В аудитории с большими окнами было свежо. Девушки кутались в платки, садились поближе к батареям.

Быстро вошел Моторов – преподаватель основ марксизма-ленинизма, мелькнул светло-серым отглаженным костюмом, проскрипел сияющими ботинками, аккуратно разложил на кафедре стопку книг и тетрадей. Поздоровавшись со студентами молчаливым кивком головы, приступил к лекции.

Моторов поражал студентов своей пунктуальностью. Лекции его были так точно регламентированы, что, стоило ему произнести заключительную фразу, как будто по его невидимому сигналу раздавался звонок.

Федя достал из бокового кармана ручку, огляделся… Еще одна белокурая девушка на последней скамейке отдаленно напомнила Саню. Что могла делать она в этот час в слюдяных горах, которые с детства привлекали ее?

Федя постарался не думать о Сане, прислушался к ровному голосу преподавателя, но где-то за плечами Моторова зазеленели ее глаза, улыбка тронула нежные губы, блеснули ровные острые зубки…

Федя провел рукой по лицу, как бы отгоняя воспоминания, и стал записывать лекцию.

После занятий Федя поспешил в читальню. В портфеле он нашел кусок хлеба и в столовую не пошел, стараясь сберечь время для работы.

В торжественной тишине продолговатого зала, заполненного длинными столами с лампами в строгих четырехугольных абажурах, склонившись над книгами, сидели студенты.

Старушка-библиотекарь в сером халате, с пепельными волосами принесла Феде стопку книг, перебрала их костлявыми маленькими руками и записала в формуляр. Федя взял книги и сел за стол.

Он любил тишину читального зала. Эта тишина была властной, покоряющей. Она захватывала каждого, настраивала на особый рабочий лад. Сосредоточенные лица студентов, стопки толстых книг на столах, бесшумные и точные движения библиотекарей… Он с увлечением читал, конспектировал прочитанное, размышлял, ничего не замечая вокруг.

В этот вечер он работал с таким упоением, что забыл о времени.

– Товарищ Власов, пора на отдых! – услышал он голос библиотекаря.

Федя отложил книгу и осмотрелся. Полутемный зал пустовал.

Настольные лампы были погашены. Только с его стола из-под зеленого абажура по залу растекалась полоска света.

– Уже десять тридцать, – продолжала библиотекарь. – Вы так увлеклись, что мне жаль было прервать…

– Вы извините, пожалуйста, задержал вас, – смущенно сказал Федя. Но по взгляду старушки, по ее одобряющему тону чувствовалось, что она не только не сердится на него, но понимает его увлечение и даже радуется этому.

Из библиотеки Федя зашел в комитет комсомола. Алеша Лебедев, несмотря на позднее время, сидел, склонившись над бумагами. В комнате пахло табаком. В беспорядке стояли принесенные из других кабинетов стулья. Видно, что недавно здесь проходило собрание.

Продолжая дописывать начатую строчку, Алеша поднял голову и кивнул Феде:

– Здорово, Власов! Здорово! Одну минутку!

И пока Федя открыл форточку и сел на стул, он торопливо набросал несколько строчек и шепотом перечитал их.

– Отлично! – похвалил он сам себя и обратился к Феде: – Ну, как оркестр, Власов?

– Живет! Вернее – начинает жить! – ответил Федя. – Вчера начали разучивать увертюру из «Кармен». Пианист плохой у нас, Алеша, придется заменить, неловко как-то, но придется.

– Может быть, научится? Уж очень хочется ему… – неуверенно возразил Алеша.

– Время не ждет. До олимпиады срок небольшой. Вон в горном институте оркестр работает с первых дней занятий.

– Смотри, как лучше, только не обижай парня. – Алеша помолчал и спросил: – Что это ваш Семенов из вуза в вуз мотается? Сюда пришел из медицинского, теперь задумал в горный переходить. Характер неспокойный или действительно себя не нашел?

Федя представил себе заносчивого, шумливого студента Семенова, всегда гладко причесанного и в галстуке необыкновенной расцветки.

– Он и не найдет себя. Очень уж требователен ко всем и ко всему, кроме себя…

– Но ты пытался говорить с ним? – перебил Алеша.

– И говорил и ссорился! Все равно что мертвому припарки! – Федя махнул рукой. – Алеша, я к тебе по делу.

– Нет, Власов, ты Семеновым все-таки займись… Ну, говори: какое у тебя дело? Впрочем, у меня есть к тебе сначала один личный разговор. И чую – удивишься.

Он встал, перешел к переносной вешалке, на которой висела его шинель, достал из кармана бумажку и, посмеиваясь, подошел к Феде.

– Я стихи сочинил, слушай, – сказал он.

Нараспев, не своим голосом, Алеша начал читать:

В тиши столетних кедрачей

Я сутками скитаюсь.

И песней трепетной стрижей

И видом радужных полей

Все время наслаждаюсь.

Видно было, что стихи ему нравились. Он горячо жестикулировал, то и дело посматривая на Федю.

Зеленый бархат сочных трав

Лист желтый портит очень.

Оркестр из тысячи октав

В лесу заводит осень.

И о любви большой своей

Пою я с лесом вместе.

Не знаю, угожу ли ей

Я песней грустною своей,

Моей весне-невесте.

Алеша помолчал.

– Ну что? – спросил он. – Ты говорил мне, что состоял когда-то в литературном кружке Дворца пионеров, – значит, разбираешься в этих делах.

Федя взял в руки стихи и внимательно перечитал их.

– По-моему, плохо, – спокойно сказал он.

У Алеши даже брови вскочили.

– Почему плохо?

– Несамостоятельно!

– Как это несамостоятельно?

– Своего ничего нет. Фразы все затрепанные: «в тиши столетних кедрачей», «зеленый бархат сочных трав». Так еще в восемнадцатом столетии писали. И, кроме того, что это за песня вместе с лесом? Почему ты должен угодить этой песней своей невесте? Читатель не поверит тебе. Рифма неважная. Нет, Алеша, честное пионерское, стихотворение плохое. И ты, пожалуйста, не спорь!

– Да я и не спорю, – как-то сразу равнодушно сказал Алеша. – Я-то думал – ничего. Значит, по-твоему, не стоит баловаться стихами?

– Ни в коем случае, – строго сказал Федя, – литература баловства не терпит. Да разве только литература. Возьми свою геологию.

– Что верно, то верно, Власов.

– Знаешь, Алеша, у меня есть друг – Игорь Пересветов. Он учится в Москве, на филфаке. Да я рассказывал тебе о нем. Вот он хорошие стихи пишет. Хочешь, я прочту тебе его стихи?

– Прочти, – с любопытством сказал Алеша.

Федя минуту молчал, потом, опираясь руками о спинку стула, спросил:

– О любви хочешь? Только это старое стихотворение. Он писал его еще в школе.

– Читай.

Чуть подняв голову, тихим голосом, но с чувством Федя прочел стихотворение Игоря:

Рог олений молнии летучей

Пасмурное небо раскроил.

Я сейчас с одной знакомой тучей

Как с подругой старой говорил.

Без тебя прокралась в сердце осень,

Раньше срока лето отцвело,

И недаром глупый ветер просит

Вместе прогуляться за село.

Побродить вдвоем в лесных массивах,

Сопок крутизну преодолеть,

О тебе, безжалостно красивой,

Песни невеселые пропеть.

Ты, наверно, тоже заскучала,

И, когда бы знала, где мой путь,

Весточку вдогонку мне послала,

Чтоб меня нашла хоть где-нибудь.

Только я уверен наперед —

Никакая почта не дойдет.

Алеша слушал очень внимательно, даже шепотом повторял некоторые строки. И когда Федя кончил, сказал с воодушевлением:

– Ну, это настоящий поэт.

– Врожденный! И знаешь, Алеша, я верю в его большое будущее.

– И, пожалуй, не ошибаешься!

– Жаль только, немного зазнается, – вздохнул Федя.

– Это от молодости! Подрастет, поумнеет, станет проще.

– Я тоже так думаю, – сказал Федя, но в словах его Алеша не почувствовал убежденности и посоветовал:

– А ты по-дружески критикуй его. Зазнайство – это, брат, оковы для способного человека.

– Я и так уж стараюсь. Долбил об этом в каждом письме. Только в последнее время он почему-то писать перестал.

– Может, обиделся!

– Едва ли! Здесь что-то другое.

– Ого! – воскликнул Алеша, взглянув на часы. – На новые сутки двадцать минут перешло. Какое у тебя дело? Говори!

Алеша сел за стол. Федя впервые заметил, какой у Алеши красивый профиль: тонкий нос с горбинкой, выпуклый энергичный лоб со спустившейся прядкой волос и полные губы, в упрямой складке которых как бы выразился весь характер Лебедева. Но что-то чужое и незнакомое было в этом красивом лице товарища.

Федя вдруг почувствовал, что не может найти подходящих слов, словно перед ним сидел какой-то далекий человек. Он перешел на другое место, и когда встретился взглядом с Алешиными глазами, то увидел в них то теплое заинтересованное выражение, которое и располагало всех студентов к откровенности с Лебедевым.

– Ты знаешь, Алеша, черт его знает, Алеша, – сбивчиво начал Федя, – не дает мне покоя эта свет-трава. С одной стороны, подумаешь: вроде как бы сказка, легенда, с другой, посмотришь: а вдруг все это правда? Разве мало человечество затеряло сокровищ? Может быть, свет-трава и есть то великое средство, которое избавит народ от гипертонии, эпилепсии, психических заболеваний. Недавно в газетах опять были напечатаны статьи о лекарственных травах. Сообщалось даже, что Министерство здравоохранения намерено расширить в мединститутах курс фитотерапии, чтобы улучшить изучение лекарственных трав. Открыть бы свет-траву, Алеша, а? Может быть, нам всем курсом взяться?

Алеша слушал Федю, сидя по-прежнему на столе. Плечи его перекосились, рука повисла, голову он держал набок. По-видимому, ему было очень неудобно сидеть в такой позе, но он не решался изменить ее, пока Федя говорил.

Когда тот кончил, Алеша соскочил со стола, прыжком бросился к двери и, встав в позу боксера, сказал:

– А ну давай разомнемся. С утра сижу. Все тело затекло.

Федя не успел слова сказать, как Алеша молниеносно налетел на него и начал награждать крепкими тумаками. Несколько секунд Федя только несмело защищался, но азарт захватил и его. Он сжал кулаки и пошел в наступление с таким упорством, что Алеша, запыхавшись, завопил на всю комнату:

– Ну здоров ты! Тебе, Власов, боксером надо быть.

Распалившийся Федя схватил Алешу в охапку и начал тискать в дружеских объятиях.

Вдруг дверь комнаты раскрылась, и в ней показалась доцент Николаева – секретарь партийного комитета университета.

– Что тут случилось? – с испугом воскликнула она, готовясь позвать кого-нибудь на помощь.

Алеша и Федя выпустили друг друга и не могли сказать ни слова: они запыхались и еще больше смутились.

– Вопрос тут серьезный решаем, Татьяна Филипповна, – наконец сказал Алеша.

Николаева рассмеялась.

– Я за две комнаты отсюда услышала, что тут у вас дискуссия разгорелась.

– В самом деле, Татьяна Филипповна, я даже хотел к вам бежать, – сказал Алеша.

– Ну, если вопрос неотложный, решим его без промедления, – согласилась Николаева. Она села на стул и с веселыми искорками в глазах посматривала на товарищей.

Алеша шумно придвинул стул и сел напротив Татьяны Филипповны, приглаживая волосы и все еще тяжело дыша.

Федя стоял, прислонившись к шкафу. Он вспомнил, с какой горячей заинтересованностью Алеша не раз расспрашивал его о свет-траве. Федя чувствовал, что тот воспринял легенду как быль. Но что могла подумать и сказать о свет-траве Татьяна Филипповна – заведующая кафедрой ботаники, руководитель ботанического кружка университета?

– Ну, давай рассказывай, Власов! – обратился к Феде Алеша.

И Федя рассказал легенду о свет-траве и все, что думал о ней.

Он боялся смотреть на Татьяну Филипповну. А вдруг ей кажется все это не стоящим внимания пустяком? Уж лучше не следить за выражением ее лица и рассказать все, все.

Николаева поднялась и молча прошлась по комнате.

– Ну что же, все это очень интересно! – сказала она.

Окрыленный ее словами, он взглянул на нее. Татьяна Филипповна была высокая, худая. Седые волосы и темное платье придавали ей строгость. Но Федя по рассказам студентов знал, что Николаева добрая и простая.

«Легенда… Красивая, поэтичная легенда! И как она захватила его!» – не переставая присматриваться к Феде, думала Николаева.

– Ну что же, все это очень интересно! – повторила она. – Но задачу вы берете на себя не легкую, Власов. И путь ваш пока неверен. Вы думаете искать только свет-траву…

– А что же еще искать, Татьяна Филипповна? – спросил Алеша, все время молча наблюдавший за Николаевой и Федей.

– Я думаю, что надо изучить растительный мир района Семи Братьев. Ведь у вас начало уже сделано. Вспомните свой гербарий, который вы подарили нашему кабинету ботаники. Попробуйте продолжить эту работу.

– И тогда свет-трава придет сама в руки, – сказал Алеша, внимательно следивший за ходом мыслей Николаевой.

– И не только свет-трава. Могут быть другие, не менее ценные открытия. Мало ли у нас в Сибири растений, еще не известных человеку.

– Это не под силу одному, – сказал Федя.

– А вы в одиночестве не останетесь. Здесь вам поможет наш ботанический кружок, а в районе найдутся краеведы, которые, может быть, и без нас уже ведут эту работу.

– Наверняка такие люди есть. Ведь вот что любопытно, Татьяна Филипповна: большинство геологических открытий первоначально делается местными следопытами, – заметил Алеша.

– Не только геологических. У нас сотни примеров из других областей науки, – сказала Николаева.

Они проговорили до двух часов ночи. Было решено, что на ближайшем занятии ботанического кружка Федя сделает сообщение о растительности района Семи Братьев и познакомит студентов с планами своей дальнейшей работы.

Федя пришел домой в третьем часу.

Он осторожно стукнул в окно, и в сенях сейчас же послышались легкие шаги матери.

– Ты, сынок?

– Я. – И уже в комнате Федя сказал скорее себе, чем матери: – А ты не спала. Ждала меня. Беспокоилась.

Мать взглянула в оживленное лицо сына, и сразу же тревога ее улеглась.

– Я в университете задержался с Алешей и с парторгом, насчет свет-травы разговаривали. Спи скорее! – тихо говорил Федя, снимая полушубок и шапку.

Он прошел на кухню, плотно прикрыл за собой двери и с аппетитом принялся за жареную картошку. Неожиданно он увидел на окне голубой конверт. Письмо было от Игоря. Федя взял конверт в руки и с удовольствием почувствовал на ладони его тяжесть. Он любил длинные письма от Игоря.

Федя уселся поудобнее на стуле, положил ноги на перекладины стола и стал читать письмо.

Игорь писал:

Гей, дружище! (Так приветствовали они друг друга с той далекой поры, когда оба увлекались произведениями Аркадия Гайдара и переняли язык его героев.) Не писал тебе целую вечность. Набирайся терпения и читай подробный отчет о моей жизни.

Живу в общежитии. Соседи – Ванька и Паша, ребята хорошие. Ванька такой же, как ты, «правильный» в жизни. Любит учить всех уму-разуму, критикует чуть ли не каждый мой поступок, но я ему прощаю, потому что он напоминает тебя…

Федя оторвался от письма и подумал, что Игорь всегда прощал ему то, чего не терпел от других. И еще подумал он о том, что никогда прежде не намекал Игорь на свои чувства к Феде.

– Эх, друг, друг! – с нежностью прошептал Федя, представляя, как бы в этот момент была радостна встреча с Игорем.

…О втором моем соседе ты прочтешь с особым интересом, потому что он негр, вырос в Америке и несколько лет тому назад бежал оттуда очень романтичным образом, о чем я расскажу тебе при встрече. Зовут его Поль, мы же переименовали его в Пашу. С детства он владеет нашим языком, которому научил его русский эмигрант, бывший владелец золотых приисков на Лене. Как ни странно, этот же эмигрант, некто Федоров, тоскующий в Америке о России, вызвал в маленьком негре огромный интерес к нашей Родине, и в частности, к Сибири. Паша говорит, что на географический факультет он пошел из-за этого.

Как только Паша узнал, что я сибиряк, он очень заинтересовался мной.

На собраниях он садился рядом со мной, подсаживался к моему столику в столовой, проводил время со мной в библиотеках и наконец перешел на жительство в нашу комнату.

Учится он уже на четвертом курсе. О родине своей, о родных говорить не любит. Или очень уж больно ему вспоминать, или он такой бесчувственный. Это мы с Ванькой никак не можем решить.

От меня да от Паши и Ванька заразился любовью к Сибири. Стали мы втроем часто ходить на Ярославский вокзал, встречать поезда, идущие из Сибири. Подойдет к платформе поезд, точно отдуваясь, задохнувшись от быстрого бега, остановится. Смотрим мы, как народ выходит из дверей. Тащат вещи, глазами ищут встречающих, лица у всех взволнованные. Слезы, цветы, поцелуи, чего только не насмотришься!

В эти моменты я всегда представлял свой отъезд. Как тронулся поезд от вокзала моего родного города. Мысленно видел я, как кто-то, подобно мне, прощался с прошлым и тревожно, но вместе с тем с какой-то приглушенной радостью уходил в неизвестное будущее. Наверно, такое же чувство испытывали и мои товарищи. Ванька вспоминал прощание с матерью на Нижегородском вокзале, а в памяти Паши оживали могучие очертания корабля и веселый кочегар, спрятавший его в уголь.

Я представлял, как мчался этот поезд по железным мостам, перекинутым через сибирские полноводные реки, и пассажиры любовались высокими скалистыми берегами, островами в густом снежном серебре. Я видел, как бежал этот поезд по рельсам, ослепительно блестевшим на солнце, проложенным на таежных просторах, которым, кажется, нет ни конца ни края.

Мы стояли на краю платформы. Вдруг кто-то дотронулся до моего плеча. Я оглянулся и увидел летчика, совсем еще молодого, голубоглазого. У ног его стояли два чемодана, лежал сверток с постелью. Он попросил посмотреть за вещами и, получив согласие мое и Ваньки с Пашей, тотчас же исчез в вагоне. Вскоре летчик появился в тамбуре. Он осторожно нес на руках девушку. Она была одета в черный меховой полушубок, пуховую шаль, в белые новые чесанки.

Нас поразило, что девушку не смущало ее необычное положение. Она обвила рукой шею летчика и широко открытыми темными глазами смотрела вокруг с таким любопытством, точно в жизни она не видела ничего интереснее вокзала. Поразило нас и то, с какой простотой и достоинством нес молодой летчик свою необычную ношу, не обращая никакого внимания на устремленные на него любопытные взгляды.

Я сейчас же вспомнил себя: я стыдился ходить на базар, и когда, случалось, мать посылала меня туда, я тщательно завертывал в газету купленные продукты, чтобы не выглянула где-нибудь головка лука или огурец, по которым прохожий сразу же догадается, что был я именно на базаре. «Интересно, как бы я почувствовал себя с этой девушкой на руках», – с любопытством подумал я тогда.

Летчик подошел к нам, поблагодарил и посадил девушку на чемодан. Она приподнялась на руках, передвинулась, удобно устраиваясь на чемодане. Я понял, что она не владеет ногами.

Девушка с улыбкой вопросительно посмотрела на нас, очевидно удивляясь, почему мы не уходим. От взгляда ее мы почувствовали неловкость, но все же не ушли.

«Может быть, вам помочь?» – спросил я.

Не правда ли, дружище, этот поступок был для меня необычным? Кроме того, он оказался роковым. С этой минуты на всех нас свалилось столько обязанностей, волнений, забот, что даже не было времени написать письмо другу.

Девушка Наташа и летчик Виктор оказались братом и сестрой. Наташа с четырех лет, после тяжелой болезни, не владеет ногами. Виктор в этом году окончил школу летчиков и получил назначение в Ленинград. Накануне отъезда ему пришла мысль свозить сестру в Москву, показать ее нашим медицинским светилам. Девушка с радостью согласилась. Мать вначале протестовала. Вероятно, она предвидела то, над чем по молодости лет не задумывались брат и сестра. Но они все же уговорили мать и до Москвы ехали совершенно счастливые: радовались каждому новому городу, из окна любовались лесами, горами, реками.

Виктор был доволен собой: он повез сестру к московским врачам, невзирая ни на какие трудности. Наташа в эти дни верила, что она поправится.

Мне показалось, что тревога охватила их только в тот момент, когда я предложил им наши услуги. По лицу летчика скользнула растерянность. Кажется, только сейчас он вспомнил, что через три дня должен быть в Ленинграде, а примут ли Наташу куда-либо на лечение – неизвестно.

Наташа поняла состояние брата. Она подняла лицо, ободряюще улыбнулась ему и сказала певуче, таким тоном, как говорят обычно взрослые детям:

«Садись теперь, Витюша, рядом со мной на чемодан да подумаем, как быть дальше».

Все, что придумывали они, было просто смешно.

Принято было Ванькино решение. Мы сели на такси и приехали к нам в общежитие. В проходной будке вахтер Илья Иванович подозрительно посмотрел на наших спутников, но когда мы сказали «к нам» – все же пропустил их.

Мы организовали чай, за которым окончательно сдружились с новыми знакомыми. Затем Ванька с Пашей отправились в коридор, «сели на телефон» и принялись звонить во все медицинские учреждения Москвы, которые только приходили им на ум.

Виктор оказался молчаливым, скромным и не очень развитым парнем. Наташа же поразила нас всех своей жизнерадостностью, остроумием. Казалось, все, что было вокруг нас, – наша комната, по-мужски неуютная, мы сами, окно, в которое видны были только крыши домов, – настолько занимало ее, что в настоящий момент другого ей и не нужно было.

Вечером явился Илья Иванович выселять наших гостей. Мы решили пойти на скандал, но все же соблюсти законы гостеприимства. Я позвал к нам девушек-студенток, и они так горячо принялись ухаживать за Наташей, что та даже растерялась.

На другой день общими усилиями нам удалось поместить Наташу в клинику. В этот же день Виктор уехал и так просто, по-детски сказал нам на прощание:

«Верю, что вы замените Наташе меня».

И вот мы стали заменять Наташе брата. Ежедневно носили ей передачи, писали записки и в часы приема навещали ее.

Паша особенно рьяно взялся опекать Наташу. Мы с Ванькой между собой говорили, какое, дескать, доброе сердце у Паши. А у Паши сердце оказалось не просто добрым, а пламенным. Представь себе, Федька, он влюбился в Наташу.

Вскоре подтвердился диагноз, поставленный Наташе в Сибири. Болезнь оказалась неизлечимой, и девушку нужно было отправлять домой.

Наш романтичный, страдающий Паша предложил Наташе выйти за него замуж и остаться в Москве. Но умная девушка отклонила его предложение, ответила ему очень трогательно, но твердо, что только мать в силах любить и терпеть подле себя безногую, не замечая жертвы своей и испытывая от этого даже радость. Тогда Паша заявил, что сам повезет Наташу в Сибирь.

Наташа отказалась и от этого. Ее увезла санитарка клиники.

Страдает Паша или нет – трудно сказать. Как всегда, о себе ничего не говорит, образ жизни ведет обычный, трудовой: днем на лекциях, вечерами в читальне или дома за книгами.

К этой трогательной истории я хочу добавить еще вот что: посещая в клинике Наташу, Паша обратил на себя внимание всего персонала. Все – от уборщиц до профессоров – интересовались его отношениями с Наташей. Там же он познакомился с известным тебе академиком Мышкиным и спрашивал его о свет-траве. Мышкин ее не знает, но заинтересовался ею и дал свой телефон, для того чтобы я позвонил ему через несколько дней. Видимо, он хотел заглянуть в литературу.

Сегодня я разговаривал по телефону с Мышкиным. Он сказал, что такой травы наука не знает. Спрашивал, почему я интересуюсь свет-травой, но я ответил уклончиво. Академик обратил внимание на название травы, несколько раз повторил: «Значительное название».

В самом деле – название замечательное. Оно, Федька, говорит о большущем значении этой травы. Простую траву народ не назвал бы свет-травой…

Федя оторвался от письма и в волнении вскочил.

– Свет-трава! – сказал он и прислушался. – Свет-трава! – повторил он, делая ударение на первом слове. – В самом деле – можно ли так назвать бесполезную траву? Как же я не подумал об этом раньше? – упрекнул он себя. – Ну и молодец же Игорь!

Федя снова взял в руки письмо и стоя перечитал его. Достал из портфеля бумагу, ручку, сдвинул сковородку с недоеденной картошкой, остывший чайник.

«Гей, дружище, будь весел!» – написал он и тихо рассмеялся над этой фразой.

Глава восьмая

Паровоз огласил властным ревом морозный воздух над рудником и, укутавшись клубами дыма, тяжело отдуваясь, потащил за собой восемь новеньких вагонов пригородного сообщения.

Саня вскочила в вагон на ходу, мысленно ругая себя за медлительность. Она забывала о том, что теперь ей вдвое труднее, чем большинству ее товарищей: она работала и училась.

Саня села на скамейку, положила на колени туго набитый книгами портфельчик и задумалась.

С тех пор как она уехала из города, все чаще и чаще думает о Феде. Предположение, что Федя неравнодушен к ней, теперь уже не пугает ее, а волнует и радует. В городе почти каждый раз проходит она мимо Фединого дома, но зайти не решается. А прежде так просто, почти ежедневно забегала к нему…

Два часа прошли незаметно. Поезд замедлил ход. Саня выскочила на платформу. Небо, по-зимнему бледно-голубое, но по-весеннему блестящее, ослепило ее, и она прикрыла глаза рукой. Саня вышла на улицу, щедро залитую солнцем. Солнце играло на окнах домов, на заледеневшем асфальте, на лицах прохожих.

Саня улыбнулась, вздохнула полной грудью и, размахивая портфелем, быстро пошла по улице. Выпавший утром снежок поскрипывал под ногами, и этот скрип напоминал ей звук лыж, когда они легко и послушно несут тебя, куда хочется.

Вот здесь, за вокзалом, в парке, не раз она с Федей каталась на лыжах. Саню потянуло туда, ей хотелось увидеть этот лес, заснеженные тропинки… Она поднялась на гору, свернула с дороги и остановилась на склоне горы, покрытой ослепительно белым снегом. По косогору кое-где росли старые сосны, а внизу причудливым зигзагом под ровным льдом бежала речка, местами прозрачно-голубая, местами занесенная сугробами снега. За речкой просторные поля, изрезанные чуть заметными дорогами, уходили в гору. И там начинался бор – густой, обширный и даже в зимнюю пору темный и загадочный по-летнему.

Саня, задумчиво посматривая по сторонам, любовалась природой. Вдруг она спряталась за толстую сосну. Задетый плечом куст обсыпал ее снегом.

Недалеко от того места, где спряталась Саня, чуть присев и сильно склонившись вперед, промчался на лыжах Федя, вздымая за собой снежную порошу. Мелькнула его коричневая спортивная курточка, из-под надвинутой на лоб кепки задорно блеснули голубые глаза. За ним неумело, очень осторожно, то и дело сдерживая скольжение лыж палками, катились юноша и девушка.

– У него на все времени хватает! – громко, словно боясь, что спутник не услышит ее, крикнула девушка, видимо продолжая ранее начатый разговор. – В кино первый, учится хорошо, спортсмен, музыкант хоть куда и даже композитор…

Больше Саня ничего не расслышала. Звонкоголосая девушка в красном спортивном костюме и ее спутник мелькнули еще раз-другой и скрылись.

«Это она о Феде», – подумала Саня, провожая взглядом молодых людей.

В лесу стало по-прежнему тихо.

Вместе со смехом и криками, смолкшими где-то внизу, исчезло то радостное оживление, которое с утра наполняло Санино сердце.

– Им весело. Их трое, а я одна! – вслух сказала Саня, в раздумье рисуя сучковатой палкой на снегу узоры.

По снегу мелкими шажками суетливо пробежала синица, оставляя за собой цепочку следов.

– А как он красиво ехал! Какой поворот сделал вокруг дерева! Ты видела? – чуть улыбнувшись, обратилась она к птичке.

Синичка взглянула на нее черными бусинками глаз, тряхнула длинным хвостиком и улетела.

– Улетела вот вверх, а он улетел вниз, – со вздохом сказала Саня. – Сама виновата, все сторонюсь, сторонюсь его. Вот и потеряла товарища. У него теперь другие друзья.

Ей захотелось найти Федину лыжню и сейчас же догнать его.

– Но разве догонишь ветер? – опять вслух подумала Саня. – Пойду лучше в библиотеку, потом в детский дом. Одной в лесу, оказывается, невесело.

В перерыве между лекциями Федю разыскал Алеша. Коленом придерживая желтый портфель, набитый до отказа книгами, он достал из него записку.

– От Сани, – сказал он. Федя растерянно взял записку.

– А ты разве знаешь ее?

– В обкоме встречаемся.

– В обкоме? – удивленно переспросил Федя.

– Да, в обкоме комсомола, – подтвердил Алеша.

Теперь Федя сообразил, что в этом нет ничего странного. Саня – член комитета комсомола рудника, и, конечно, в обкоме она бывает.

Алеша что-то еще говорил, но Федя не слышал его. Он повернулся к окну и быстро пробежал глазами записку. Карандашом, торопливо Саня писала:

Федя! В воскресенье вечером буду у тебя. Жди. Саня.

В воскресенье… Сегодня был еще только вторник. Как долго ждать!

Но воскресенье пришло неожиданно скоро. Книги, которые срочно нужно было прочитать, лекции, репетиции оркестра увлекали Федю, и времени на ожидание воскресенья не оставалось.

Зато само воскресенье тянулось бесконечно долго. С рассвета Феде не спалось. Он встал, оделся и, осторожно ступая босыми ногами, чтобы не разбудить мать и сестренок, вышел на кухню. Он нашел там яйца, масло и начал готовить завтрак: поджарил белый хлеб до хрустящих розовых корочек, залил его яйцами, вскипятил воду в электрическом чайнике.

Наконец послышались поскрипывания кровати и тихий шепот. Это сестренки перебрались к матери.

– Мама, я не сплю! – крикнул из кухни Федя. – Ты не торопись вставать. Завтрак уже готов!

– А мы тут затаились, как мышата, – засмеялась мать.

Федя знал – ей приятна его забота. Она пролежала в постели лишние полчаса, а потом встала, надела пестрый халат, умылась и, повязав голову белым платком, села за стол. Белоголовые и голубоглазые девочки-близнецы примостились на табуретках около матери.

Наталья Михайловна Власова овдовела в войну. Муж погиб под Сталинградом, и трое ребят остались на ее руках. Она не имела специальности и поступила щепальщицей на слюдяную фабрику. Простое на первый взгляд дело вначале не спорилось. Власова присматривалась к лучшим работницам фабрики и вскоре научилась с такой быстротой и точностью расщеплять ножом кусочки слюды на тончайшие блестящие пластинки, что даже опытные работницы слюдяной фабрики с удивлением следили за ее мелькающими пальцами.

Работа на фабрике ее утомляла, и она не справлялась с домашними делами. «Была бы старшей девочка, а не парень, все шло бы дома по-другому», – думала Наталья Михайловна.

Сын словно чувствовал, о чем думает мать. Он охотно, часто без подсказки бегал на рынок за продуктами, готовил обед, присматривал за сестренками и даже пытался стирать им платьишки.

Иногда по воскресеньям Наталья Михайловна уходила к кому-нибудь из знакомых в гости, и Федя оставался за главного. Сидение дома не казалось Феде тяжелой обязанностью.

В это воскресенье время шло удивительно медленно… Под вечер Федя начал уже беспокоиться: вдруг Саня почему-либо задержалась и не приехала? Он то и дело посматривал в окна, прислушивался к стукам и скрипу снега во дворе.

Но вот кто-то постучался в окно.

– Саня пришла! – сказал Федя.

Щурясь от света, Саня остановилась у порога. Девочки бросились ей навстречу. Наташа подпрыгнула и повисла у нее на шее, Катя подхватила ее за руку и тянула к себе.

Саня со смехом обняла и расцеловала девочек.

Федя молча наблюдал эту сцену, не отрывая глаз от Сани. Как всегда после долгого перерыва во встречах, ему казалось, что Саня стала другой, и он тревожно слушал ее слова, всматривался в ее лицо.

– Ну, хватит вам, хватит! Дайте человеку пройти, – внушительным баском сказал Федя, отстраняя от Сани сестренок.

Он пожал ей руку, встретился взглядом с ее смеющимися глазами и успокоился.

– Раздевайся! – весело сказал Федя и потянулся, чтобы принять ее пальто.

– Нет, лучше ты одевайся! Мы пойдем вместе, знаешь куда?

– Куда?

– В кино. Вот билеты.

Саня достала из кармана пальто билеты, повертела ими перед Фединым лицом и спрятала обратно в карман.

Они быстро шли по освещенным улицам. И Федя первый раз осмелился взять Саню под руку. Их разговор не прерывался ни на минуту, и снова, как прежде, им было хорошо и просто друг с другом.

Не успели они дойти до кинотеатра, как знали уже все новости. Федя рассказал Сане о своей беседе с Николаевой.

– А я думала, что ты уже забыл о свет-траве, – заглядывая Феде в лицо, сказала Саня.

– Что ты, Саня, я свет-траву никогда не смогу забыть, честное пионерское!

– Ишь ты, какой великовозрастный пионер! И когда ты отвыкнешь от этой школьной привычки? – засмеялась Саня.

– Я люблю эти слова, Саня. И знаешь, почему? Их говорят ребятишки бесхитростно, от чистого сердца.

Саня поняла, что словами о великовозрастном пионере могла обидеть Федю, и ей захотелось сказать ему что-нибудь приятное.

– Ты молодец, Федя, у тебя есть своя мечта и, как это еще говорят… установка. Да, правильно, установка, то есть цель…

Федя смущенно улыбнулся. Похвала Сани была приятна ему.

– Да куда ты бежишь? Я уже запыхалась. Не бойся, не опоздаем! – сказала Саня, удерживая его за руку.

Он сразу убавил шаг и пошел медленнее. Это он-то боялся опоздать в кино? Да он с превеликим удовольствием не пошел бы туда вовсе, и куда лучше было бы вот так ходить с Саней по многолюдным улицам, говорить без конца и чувствовать, что она рядом.

– А помнишь, Федя, ты мне сказал как-то, что собираешься поискать документы о свет-траве в архиве? – спросила Саня.

– Я уже был там. Искал! Никаких следов. Буду искать в Семи Братьях. И найду, Саня, честное пионерское, найду!

– Найдешь! Я бы хотела, чтобы ты нашел.

– Как хорошо, Саня, что ты веришь. Мне это, знаешь, дороже…

Он чуть не задохнулся, не договорил, и они надолго замолчали.

– Завтра у меня боевой экзамен. Доклад на ботаническом кружке, – опять заговорил Федя.

– А ты хорошо подготовился? – спросила Саня, и Федя почувствовал, что она тревожится за него.

– Готовлюсь. Работаю с лупой, с определителями над своим гербарием. Ты помнишь его? Он мне очень пригодился.

Саня помнила, как Федя любовно показывал ей коробки, наполненные засушенными цветами и травами.

– Хочешь, после сеанса я расскажу тебе план своего доклада? – спросил Федя.

– Ну конечно, хочу, – с готовностью отозвалась Саня. – А пока возьми вот это.

Она остановилась и подала ему небольшую толстую тетрадь. В темноте он не разглядел ее и спросил:

– Какая книга?

– Это не книга. Это наш родовой дневник. Я никому его не показывала.

Саня рассказала, как получила эту тетрадь от Валентины Назаровны.

– Спасибо, Саня, – горячо поблагодарил Федя, пряча тетрадь за пазуху.

Некоторое время он в волнении шел молча, почти физически ощущая тепло на груди от тетради.

Они подошли к белому одноэтажному кинотеатру и сквозь шумную толпу протиснулись к широкому крыльцу. Из открытых дверей на тротуары и дорогу падал электрический свет, освещая прохожих и снующие по улице автомобили.

В зале ожидания, на эстраде, под аккомпанемент квартета пела маленькая худощавая женщина с глянцевито-черными гладкими волосами, разделенными на прямой пробор. Было очень тесно и шумно. Они остановились у стены.

Федя смотрел на Саню, и где-то в глубине сознания его не покидала мысль о том, как хорошо бы сказать ей о любви, о той большой и светлой любви, которую бережет он для нее в своем сердце. Но он знал, что сегодня ни за что не осмелится признаться ей в этом. А в это время и в Санином сердце поднималось ответное чувство. Она поняла наконец, что боязнь Фединой дружбы, радость при встречах – все это было уже преддверием любви.

Глава девятая

На занятие ботанического кружка Федя пришел первым. Он взял ключ у вахтера, открыл кабинет и включил электричество. Свет одновременно загорелся в двадцати матовых фонариках на длинном столе коллекций.

Федя повернул выключатель вниз. Фонарики погасли, и зажглась люстра под потолком. Кабинет сразу стал обычным, будничным.

Федя снова включил фонарики, и ему вспомнилось детство, елка, сотни безделушек, радующих детское сердце. Он опять включил люстру и подошел к столу коллекций. Под стеклом в коробках с ватой хранились различные семена. Одни из них – легкие, с хвостами – напоминали прозрачных крылатых насекомых. Их легко подхватывал и уносил ветер в отдаленные уголки лесных просторов. Другие – колючие, с крючками. Они цеплялись за шерсть животных, и те уносили их на спинах, на боках, на лапах…

Под стеклом хранились разрезанные кокосовые орехи, сухими волокнами своими напоминающие птичьи гнезда. Здесь же лежали куски черного и розового дерева, ясеня, пробкового дуба. В вате утопали похожие на черные орешки плоды чайного дерева.

Федя перешел к другому концу стола и долго, будто в первый раз, внимательно разглядывал корень женьшеня. Небольшой и крепкий, он напоминал наспех сделанную из дерева фигурку игрушечного человечка. Рядом с ним в коробке лежали черные, точно вынутые из огня, некрасивые орешки. Невозможно было представить, что это плоды нежного белого лотоса. А вот рогатые водяные орехи. Еще мальчишкой Федя нашел такой орех в озере за Семью Братьями.

Федя отошел к окну, заставленному цветами и четырехугольными банками с водяными растениями. Равнодушно окинул взглядом висящий на стене под стеклом лист виктории-регии с реки Амазонки. Этот лист, не менее полутора метров в диаметре, поражал своей величиной. Но Федя уже привык к чудовищному листу.

На другой половине кабинета, как в любой аудитории, стояли столы и стулья, небольшая доска и кафедра.

Федя сел на стул и открыл тетрадь. Он очень волновался и хотел заглянуть в тезисы, но это ему не удалось. Дверь распахнулась, и с оживленным говором в кабинет вошли девушки. Вслед за ними в дверях появилась Татьяна Филипповна с портфелем и кипой книг в руках. Она повесила на вешалку пальто, шаль и, потирая покрасневшие от холода руки, подошла к молодежи.

– Татьяна Филипповна, а я вам подарок принесла! – весело сказала ей одна девушка и протянула сверток.

Татьяна Филипповна развернула газеты. В свертке лежала связка засохшего сланика с тонкой красноватой хвоей. На каждой ветке сцепились две-три продолговатые небольшие шишки.

– Это напоминание о нашем неудачном походе? – засмеялась Татьяна Филипповна.

– О каком походе? – спросил Федя.

– О походе за слаником, – ответила Татьяна Филипповна. – Этим летом нашли мы места, где рос сланик. Шишки были еще незрелые, мы любовались ими, подсчитывали урожай. А потом прозевали момент, когда шишки созрели. Пришли – и ни одной шишки уже нет. Бурундуки раньше нас стаскали урожай в свои кладовые. Где же вы достали эти сланики? – спросила она девушку.

– Мама прислала в посылке. Я ее просила.

– Ну, спасибо, – сказала Татьяна Филипповна, бережно подбирая ветки. – Поставлю на стол.

Она унесла ветки в свой маленький кабинет, отгороженный легкой перегородкой.

Дверь беспрерывно открывалась, и студенты, веселые и шумные, заходили группами и в одиночку и рассаживались на стульях. Вошел Алеша Лебедев и сел с краю у последнего стола.

На занятие кружка пришли биологи и почвенники старших курсов и особенно много первокурсников.

Все места были заняты. Татьяна Филипповна подошла к столу, выждала, когда студенты перестали шептаться и двигаться.

– Сегодня мы прослушаем и обсудим доклад студента Власова на тему: «Растительный мир района Семи Братьев (некоторые наблюдения и задачи изучения)», – сказала она.

Федя подошел к кафедре, положил тетрадь, стопку картонных листьев с аккуратно прикрепленными к ним засушенными растениями. Он оглядел присутствующих и вдруг почувствовал такое сильное волнение, которого не испытывал даже во время экзаменов. Начал он говорить сбивчиво, неуверенно. В этот момент от доклада отвлекала его и особенно волновала настойчивая мысль о том, что именно сегодня еще раз должен он проверить себя, убедиться в стойкости, целеустремленности своей, в том, что иного пути в жизни для него не существует.

Географическую характеристику района Семи Братьев Федя рассказал растянуто и неинтересно. Он видел, как зевал Алеша, прикрывая рот рукой, как шептались, переписывались и беззвучно смеялись, вздрагивая плечами, девушки с третьего курса. Неотрывно смотрел ему в глаза Баранов сосредоточенным, но равнодушным взглядом.

Федя поторопился перейти к растительному миру Семи Братьев. Он сослался на ряд исследований специалистов, которые были опубликованы в сборниках научных работ университета.

– …И вот прошлым летом я решил заняться сбором гербария в районе Семи Братьев, – сказал Федя и заметил в глазах Баранова горячий интерес.

Русые головы трех девушек, склоненные к тетрадке, разъединились. Девушки прислушивались к словам докладчика.

Голос Феди стал громким и уверенным. Он прерывал свой доклад, выходил из-за кафедры, передавая экспонаты сидящему в первом ряду Баранову. Часть слушателей с последних рядов передвинулась ближе к докладчику.

Засушенные травы и цветы переходили из рук в руки.

– В дальнейшем изучать растительность района Семи Братьев я предлагаю так, – сказал Федя, – надо продолжить работу над гербарием, вовлечь в эту работу школьников, пионеров и краеведов и обязательно учесть изученные и неизученные растения… Вы, конечно, спросите меня, почему я заинтересовался именно районом Семи Братьев, – немного помолчав, сказал Федя и почувствовал, что волнение поднялось в нем с новой силой. Сейчас он должен рассказать о свет-траве… Как-то воспримут все это студенты? Что скажут? Захватит ли их легенда так же, как его, или они отнесутся к ней безучастно?

Понизив голос, рассказал Федя легенду о свет-траве. Студенты слушали молча, с большим интересом, не двигаясь и не сводя глаз с докладчика.

Федя кончил. Раздались дружные хлопки. Кто-то крикнул:

– Молодец, Власов!

Это, должно быть, сказал Алеша. По армейской привычке он называл всех по фамилиям.

Татьяна Филипповна объявила десятиминутный перерыв, но никто не вышел из кабинета, и Феде не дали даже сойти с кафедры. Его зажали в тесном кругу и забросали вопросами.

– Товарищи! – обратилась Татьяна Филипповна к студентам. – Я вижу, что перерыв вам не требуется. Давайте сядем по местам и продолжим беседу.

Федя сел за стол рядом с Татьяной Филипповной, а его место за кафедрой занял оппонент Баранов. Он был настолько мал, что из-за кафедры студенты видели только густые волнистые волосы да верхнюю часть лица с очками в широкой роговой оправе.

– Я с большим интересом слушал доклад Федора Власова, – начал он, – но не о том хочется говорить мне, что докладчик изучил тему свою отлично, затратил очень много времени для этого. Мне, наверно как и всем, хочется говорить о свет-траве…

И он предложил ботаническому кружку университета включить в план своей работы поиски свет-травы.

После Баранова за кафедрой кричал и жестикулировал третьекурсник-биолог Ожогин. И хотя никто и не думал спорить с ним, он доказывал, что многие лекарства производятся из растений и поэтому на поиски свет-травы надо обратить серьезное внимание.

Свет-трава захватила и Сашу Мартынова. Он не умел говорить длинных речей, поэтому на кафедру не вышел, а просто встал, поставил перед собой стул и, сгорбившись, оперся на него.

– Предлагаю отменить практику первого курса на Зеленом озере и выехать в Семь Братьев на поиски свет-травы, – сказал он таким тоном, точно прочитал приказ.

Все засмеялись.

Саша Мартынов подождал, пока в кабинете стало тихо, и с упреком обратился к Феде:

– Что же ты мне раньше ничего не говорил о свет-траве?

Громкий смех опять раскатился по кабинету.

На кафедру поднялась рыжеволосая Зинаида Крылова.

– Товарищи, у меня такое впечатление, что все мы вместе с докладчиком сошли с ума! – резко сказала она.

– За такие слова нужно просить извинения! – раздался возмущенный девичий голос.

– В моем воображении не укладывается, – не обращая внимания на реплику, продолжала Крылова, – как может в наши дни сказка стать смыслом жизни! Это я говорю тебе, Власов. Ты просто чудак и романтик. У тебя в голове путаница. Да моя бабка тебе десятки таких сказок расскажет! Фантастическая свет-трава – это вредная затея!

Поднялся такой шум, что Николаева принялась стучать карандашом о графин с водой. Федя с удивлением смотрел на студентов. Давно ли его наградили за доклад дружными аплодисментами, теперь же среди слушателей чувствовалась разноголосица. Зинаида Крылова не была в одиночестве.

– Правильно, Зина! Верно! – поддержали ее с мест.

Федя пожалел, что с таким жаром говорил здесь о свет-траве.

После Крыловой выступала студентка Мергенова.

– Выступление Крыловой производит впечатление личного выпада против Власова, – сказала она. – Мне тоже кажется, что Власов не во всем прав, в частности – в своей оценке легенды. Он, по-моему, преувеличивает ее значение. Но проверить легенду необходимо, лишь после этого можно отрицать ее совершенно.

После Мергеновой выступили еще несколько членов ботанического кружка. Они одобрительно отозвались о проделанной Федей работе и предлагали помочь ему в изучении растительности района.

С напряжением ждал Федя выступления Татьяны Филипповны.

– Давайте рассуждать так, – начала она. – Мы решили, что легенда не имеет оснований, и отбросили ее в сторону. А вдруг мы ошиблись? Ошибка эта будет очень дорого стоить. Возьмем другой вариант. Мы решили искать свет-траву, но тоже ошиблись. Ошибка эта не принесет нам ничего, кроме разочарования, но приобретем мы многое: знание растительности одного из интереснейших районов нашей области и навыки поисковой работы.

Татьяна Филипповна поддержала предложение Баранова о том, чтобы внести в план работы ботанического кружка поиски свет-травы. Предложение Мартынова она отвела, так как практика утверждена по учебному плану и в районе Зеленого озера размещена биологическая станция университета.

– Я предлагаю, – заключила Татьяна Филипповна, – поручить Власову летом выехать в Семь Братьев и продолжить свою работу.

Так и решили. Федя быстро собрал свои тетради и листы с экспонатами. Он обещал Сане сегодня же позвонить по телефону, рассказать обо всем, что было на кружке, и поэтому очень торопился.

Глава десятая

В родовом дневнике Кузнецовых Федю больше всего взволновали записи Петра Яковлевича. Феде трудно было представить жизнь подневольного крепостного крестьянина.

Детство мое до 8 лет текло без особенных замечательных происшествий, кроме только двухкратной опасности для жизни, а именно – по резвости своей я упал в колодец и в реку. Из колодца вытащил меня родитель мой, а из реки женщина, полоскавшая белье, – писал Кузнецов. – С 8 лет я начал учиться грамоте. Первейшей наставницей и учительницей моей была моя родная сестра, очень любившая меня. Под ее добрым наблюдением в течение одного года я научился читать псалтырь.

Способности к учению у меня находили редкие, и в 1834 году графиня Софья Владимировна разрешила отдать меня в Ильинское приходское училище, где я учился пять лет. За сие время за успехи и отличное поведение я получил четыре Похвальных листа от училищного начальства и в дар книги.

Мечтал я ехать учиться в Санкт-Петербург, в горнозаводскую школу, но крестьян туда не принимали.

Федю поразила смиренная фраза: «Но крестьян туда не принимали». Неужели этот факт не вызвал в душе мальчика обиду и протест? Но юноша Кузнецов продолжал писать в своем дневнике совершенно спокойно:

Графиня Софья Владимировна была довольна мной и назначила меня для занятий по письменной части в вотчинское правление.

Недовольство действиями ее сиятельства прорвалось на трех страницах, где Кузнецов описывал, как его, четырнадцатилетнего мальчика, графиня оторвала от родного дома и направила работать на Билимбаевский завод.

Истинное удовольствие получил Федя, читая следующие строки:

20 лет от роду, находясь все в том же Билимбае, я жил под кровлей служителя Билимбаевского завода – доброго моего благодетеля Кузьмы Ларионовича Кольцова. Этот человек имел здравый рассудок. Через беседы с ним на многое открылись глаза мои. Навсегда буду ему благодарен.

Как же с тех пор видел мир молодой Петр Кузнецов? В дневнике ничего не было сказано об этом.

С увлечением читал Федя строки, где Кузнецов писал о своем влечении к медицине. Свободное время свое он проводил у старого лекаря-немца, помогал ему делать перевязки, готовить лекарства. Старый лекарь заметил любовь и способности юноши к медицине и начал учить его. Через несколько лет Кузнецов стал известным человеком в Билимбае. Рабочие шли к нему с увечьями, полученными на заводе, женщины несли больных детей.

Графиня Строганова узнала об этом и возвратила Кузнецова в село Ильинское. Там не было своего лекаря.

Интересные мысли записал в дневник крепостной лекарь уже на половине своей жизни:

Коли есть в природе яд болезней – существует в природе же и противоядие. Человеку положено жить век в здоровье и силе. Негоже ему в семьдесят лет терять силу свою и здравый разум. Мудрость народная в медицине сильнее, чем в других отраслях науки.

Федя дважды перечитал эти строки. Они понравились ему, и он записал их в блокнот.

Подробно писал Кузнецов, как много раз в жизни пытался он освободиться от крепостного состояния, но прошения его возвращались с неизбежным отказом. Однажды графиня тяжело заболела. Врачи, привезенные из Екатеринбурга, не сумели ее вылечить. «Поставишь меня на ноги – отпущу на волю», – сказала графиня своему лекарю. Кузнецов вылечил графиню, и она сдержала слово.

Записи прадеда Ивана Петровича показались Феде менее интересными, и он стал бегло просматривать их. И вдруг его поразило слово, промелькнувшее на уже перелистнутой странице.

– Показалось, – вслух прошептал Федя, пересматривая переброшенные страницы дневника.

Но зрение не обмануло его: вверху на одной из страниц было написано то слово, которое тщетно искал он в книгах и в городском архиве.

Прадед Сани упоминал свет-траву.

День показался Феде необычно длинным, а лекции нудными, растянутыми. Он не дождался конца занятий, сел на поезд и к пяти часам был уже на руднике.

Слюдяной рудник находился в двух километрах от Семи Братьев. Из села были видны зеленые шапки гор, карьеры и постройки. Почти каждое лето Федя бывал здесь. Но сейчас, поднимаясь в гору по широкой изъезженной дороге, он замечал то, что прежде от него ускользало, и все воспринимал по-иному.

Прежде он только любовался живописной падью, каменистыми горами, окружающими ее, сверху покрытыми мелким ельником. Теперь он смотрел на эти горы и сожалел о том, что неведомо человеку, сколько и какого богатства скрыто в их недрах.

Раньше ему нравились серебристо-серые слюдяные отвалы по обе стороны дороги. Теперь он смотрел на них Саниными глазами. Эти легкие сыпучие горки вызывали в нем такое же, как у Сани, огорчение, что до сих пор люди не сумели придумать, для чего можно использовать мелкую слюду.

По дороге на рудник Федя встретил молодую женщину в телогрейке. Из-под платка были видны только глаза да нос.

Федя остановил женщину. Она словоохотливо стала объяснять, как пройти в цех рудоразборки, а когда Федя пошел, долго еще кричала ему вслед.

Около копра шахты Федя услышал тонкий, чистый звук, похожий на школьный звонок, извещавший о желанной перемене. Из глубины шахты поднялась клеть с вагонеткой, и шахтер в теплом комбинезоне, больше напоминающий летчика, чем шахтера, повел вагонетку по рельсам эстакады.

Федя спустился под откос по узким деревянным ступенькам. Там в сугробах снега, слюды и мелкого битого камня стоял небольшой деревянный дом с высоким крыльцом.

Федя постеснялся заходить в цех. По его расчетам, время близилось к половине шестого, и он решил подождать Саню на улице.

Дважды из цеха выходили женщины, и в приоткрытую дверь видны были длинные столы, заваленные породой и слюдой. Возле них стояли и сидели выборщицы. В руках у них мелькали ножи и щетки. В ящики, стоявшие на полу, они бросали слюду, отделенную от камней.

Ждать пришлось недолго. Дверь широко открылась, с говором и смехом вышли на улицу женщины, все в стежонках, в платках или теплых косынках.

Саня еще в дверях увидела Федю, покраснела и торопливо спустилась с крыльца, на ходу подвязывая под подбородком клетчатую шерстяную косыночку.

– Не ждала? – спросил Федя, когда она, смущаясь под взглядом проходивших выборщиц, протянула ему руку.

– Не ждала…

– Я привез дневник, – взволнованно начал говорить Федя, – твой прадед в этом дневнике писал о свет-траве.

– О какой свет-траве? – в первый момент не поняла Саня.

Федю это несказанно огорчило. Но она сейчас же вспомнила. Взяла из его рук дневник и, перелистывая страницы, воскликнула:

– Где пишет? Покажи! Почему же я не видела?

Федя осторожно взял дневник из ее рук, открыл его и, все еще волнуясь, прочитал вслух:

– «Лечусь отцовской свет-травой».

Саня долго и внимательно вглядывалась в написанные слова, точно пыталась прочесть что-то еще между строками.

– И дальше ни одного слова о свет-траве? – спросила она.

– Ни одного слова, – с огорчением ответил Федя.

Они медленно пошли сзади всех.

Общежитие рудника – новый дом с душевой и столовой – находилось тут же, в горах, в поэтичной Заячьей пади.

Федя и Саня остановились на крыльце.

– Как красиво! – сказал Федя, осматриваясь.

С трех сторон над падью поднимались горы, поросшие густыми хвойными лесами. Под горой, полого спускающейся к деревне, открывался вид на Зеленое озеро. Его еще сковывал лед, местами прозрачный и ровный, как на катке, отражающий голубое небо и солнце; кое-где лед замерз торосами и был покрыт снегом. На солнце блестели полыньи, издали они казались черными.

Саня провела Федю в свою комнату. Девушки-соседки поздоровались с ним с веселыми искорками смеха в глазах и поспешили уйти.

Комната была обыкновенной девичьей комнатой – простой, но нарядной и уютной: со шторками, ковриками, картинами и зеркалами на стенах, всевозможными безделушками на комоде.

– Странное совпадение… – задумчиво сказала Саня. – Почему «отцовская свет-трава»? Была ли она у моего прапрадеда? От кого он узнал, что травой этой можно лечиться?

– Я об этом же думаю, – ответил Федя. – Как жаль, что все это неизвестно… Подумай, Саня, как удивятся Алеша и Татьяна Филипповна этому неожиданному открытию.

Они замолчали.

Саня сидела на кровати в черной юбке, в красной шерстяной кофточке, в серых валенках и задумчиво смотрела в окно. На открытом лбу дрожала и терялась морщинка – одна-единственная на ее молодом, цветущем лице.

Федя поднял голову, взглянул на Саню и залюбовался ею. Его охватила такая глубокая нежность к ней, что в эту минуту он забыл о дневнике и о свет-траве.

Саня взглянула на Федю и поняла его мысли. Щеки ее стали еще ярче, а в глазах загорелись зеленые искры.

– Ну что ты так смотришь на меня? – спросила она, прикрывая глаза ресницами.

Федя подошел к Сане, наклонился и, осторожно дотрагиваясь руками до ее плеч, сказал тихо:

– Саня, я очень люблю тебя…

Она первый раз увидела Федю так близко, хотела ответить, что тоже любит его, но слова показались слишком незначительными по сравнению с тем чувством, которое наполняло ее. Саня молча прижалась лбом к Фединой щеке, а его руки бережно и ласково легли на ее голову.

Они расстались с ощущением новой, неизведанной радости, оба уверенные, что на земле еще не было людей счастливее их, не было любви горячее, крепче и красивее той, которую чувствовали они.

Глава одиннадцатая

Игорь писал:

Гей, дружище! Поздравляю тебя. Легенда о свет-траве становится реальностью. Теперь, судя по дневнику Кузнецовых, не приходится сомневаться, что свет-трава существует. Факт этот будем считать доказанным.

Очень меня захватило все то, что ты написал о дневнике Кузнецовых. Упоминание о свет-траве является величайшим шагом по пути к ее открытию. Теперь, мне кажется, есть смысл поиски свет-травы проводить не только в Семи Братьях, но и в бывшей вотчине графини Строгановой. Там, я уверен, скорее найдется свет-трава.

Прости, друг, но я не удержался (руки мои не могут бездействовать) и телеграфировал. Сегодня я получил справку, что село Ильинское – бывшее поместье графини Строгановой – существует и поныне. Я понимаю, что поехать сам в Ильинское ты не сможешь, и поэтому предлагаю тебе начать переписку с кем-то из этого села. Может (а я уверен в этом), в деревне найдутся потомки Кузнецовых. Может быть (я тоже уверен в этом), обнаружатся какие-то документы. А может быть (как бы это было замечательно!), народ там знает свет-траву.

Я долго размышлял: кто же из села Ильинского мог бы принять горячее участие в поисках свет-травы? И решил так: надо написать письмо директору школы и попросить его поручить это дело какому-то серьезному, разбитному ученику. Поручить обязательно по доброму желанию.

Я бы сделал так, а как ты – не знаю.

Теперь мне грезится не тот неизвестный ссыльный из Семи Братьев, а Петр Кузнецов. Я вижу его: высокого, кареглазого, с черными длинными волосами и почему-то с бородкой клинышком (хотя, судя по твоему письму, графиня в «отпускной» о бородке не упоминала).

Сообщу тебе еще об одном любопытном обстоятельстве.

Был я в архиве. Никаких следов ссыльного из Семи Братьев там не обнаружили. Пытался узнать что-либо о Кузнецове. О графине Строгановой архивов немало, но в них ни словом не упоминается о крепостном лекаре.

Из всего этого делаю вывод, что в связи с родовым дневником Кузнецовых поиски свет-травы тебе нужно перестраивать. Напиши, что ты думаешь по этому поводу.

О себе.

Учусь с большим интересом. Долго и тщательно готовил доклад по «Слову о полку Игореве». Прочитал множество интереснейших материалов, детально ознакомился с историческими данными по книгам и в музеях и побывал в Большом театре на «Князе Игоре».

В опере особенное впечатление произвела на меня музыка. Непередаваемо хороша! Все в ней: и грозные исторические события, и лирические мотивы, и даже связь нашего поколения с теми ушедшими в вечность героями, с их великой любовью к Родине.

В театре я думал о тебе. Мне было жаль, что ты, музыкант, любящий и понимающий музыку в десять раз больше, чем я, не слышал оркестра Большого театра.

Доклад мой получился интересный. Но произошло одно событие, которое испортило и впечатление от доклада и мое настроение.

Наша «Лидия» – профессор древнерусской литературы (мы называем ее так – именем десертного вина, потому что, нам кажется, она всегда навеселе, ее красный нос, изрядно припудренный, выглядит сизым) – дала очень хорошую оценку моему докладу. Минусом она посчитала то, что я использовал не все материалы, которые рекомендовала она, а очень увлекся музеями, оперой и другими побочными источниками.

Вот тут «рыжий черт» во мне и разошелся! Я, должно быть, наговорил «Лидии» дерзостей. Я сказал, что есть такая категория преподавателей, которые боятся, когда студенты знают больше, чем они. Затем я стал поучать ее, что задача педагога состоит в том, чтобы студент сам искал материал. И в заключение сказал, что образование можно получить с успехом путем самообразования, а университет – это пустая формальность и существует главным образом для малоодаренных, инертных людей.

Тут уж я и сам перепугался того, что говорил, но (ты знаешь меня!) из упрямства и желания противоречить «Лидии» остановиться не мог.

Что тут было! Студенты обступили кафедру и обрушились на меня с таким негодованием, что я растерялся. У «Лидии» даже нос стал белым. Она не говорила, а как-то шипела одну и ту же фразу: «Зачем же вы поступили в университет?»

А я нарочно не отвечал на ее вопрос.

Короче говоря, вечером мне пришлось извиняться перед «Лидией», что я и сделал по всем правилам высшего тона.

Я вошел в кабинет, где сидела она, и смиренно остановился у дверей.

«Ольга Антоновна, я пришел просить прощения за свое поведение на занятиях», – сказал я.

«На первый раз я вас извиняю, – ответила «Лидия» таким тоном, чтобы я понял, что она и не думает прощать меня. – Не в том беда, что вы нагрубили мне, а в том, что вы слишком высоко вознесли себя в своих глазах. Смотрите, для падения будет очень большое расстояние. Подумайте об этом, пока не поздно, хотя я уверена, что такие люди, как вы, исправляются только тогда, когда жизнь их больно ударит».

Я молча поклонился и вышел.

Но, сознаюсь, Федька, ночью я подумал об этом крепко. Взгляды свои я пересмотрел, но остался при них. Что же касается того, что я слишком высоко вознес себя, – тут я ничего не могу поделать. Такой уж я есть. Приспособляться к окружающей обстановке не умею. В свое будущее крепко верю и в этом ничего плохого не вижу.

Есть еще такая новость.

При университете начал работать творческий кружок. Хожу в качестве наблюдателя. Слушаю, как мальчики и девочки увлекаются своими бездарными произведениями и разбирают их на уровне того, как мы оценивали свои литературные попытки в школьном литературном кружке, еще в седьмом классе. Словом, учусь, как не надо писать.

Со своим творчеством не выступаю. Нет смысла показывать стихи тем, кто в них ничего не понимает. Да и пишу их сейчас очень мало. Сел я, Федька, за прозу капитально. Пишу повесть.

Будь весел.  И г о р ь.

Что за человек был этот неспокойный Игорь! Каждое письмо его выбивало Федю из колеи. Он всегда умел увидеть то, чего Федя не замечал.

– Ну разве же я не шляпа?! – по привычке вслух упрекал себя Федя. – Нашел в дневнике упоминание о свет-траве, обрадовался, что не зря затеял поиски, дескать, трава не миф, а действительность. Самого же главного не заметил. Конечно, в Ильинском находятся все нити поисков свет-травы. Там их и надо начинать распутывать.

Письмо от Игоря Феде вручила веселая молодая почтальонша, когда он вышел из дому и направился на вокзал встречать Саню.

Как всегда, решительный почерк Игоря на конверте доставил Феде большую радость. Он вернулся домой и, не раздеваясь, только расстегнув пальто и сдвинув на затылок кепку, присел к столу и стал читать письмо.

Теперь он в волнении шагал по комнате, заложив за спину руки, невольно подражая Игорю. (Удивительно ли, что за десятилетнюю дружбу кое-что они друг у друга позаимствовали!)

В тот момент, когда Федя засунул письмо в карман и собрался бежать на вокзал, в окне показался сначала пушистый белый помпон, затем край шапочки, и наконец к стеклу прижалось розовое, смеющееся лицо Сани. Она погрозила Феде рукой в пестрой перчатке и исчезла, видимо, соскочила с завалины.

Федя бросился встречать ее.

– Зачитался, задумался и прозевал тебя встретить, – с досадой признался он Сане, взял ее за обе руки и осторожно, точно была она не человек, а какое-то хрупкое, утонченное произведение искусства, провел через комнату и посадил в кресло. – Не сердишься, что не пришел встретить? – как всегда радуясь и волнуясь при встрече с Саней, виновато спрашивал Федя.

Но по ее смеющимся глазам, по веселым вздрагивающим губам видно было, что она не сердится.

– Письмо от Игоря?

Не отвечая на Федин вопрос, Саня протянула руку к конверту, который Федя вытащил из кармана.

– Да еще какое! – восторженно сказал Федя.

– Я давно знаю, что все действия Игоря тебя приводят в восторг, – заметила Саня с ноткой недовольства в голосе.

– Не все, Саня, далеко не все. В Игоре, как и во всех нас, есть много отрицательного, но он – талант.

Саня промолчала. Она мало знала Игоря, но Федино восторженное отношение к другу ей не нравилось. Впрочем, она ревновала Федю ко всем его товарищам.

Саня прочитала письмо. Почерк Игоря был ей знаком. Каждое письмо его Федя приносил ей, и Саня всегда смеялась, что сейчас Федя разразится горячим предисловием, чтобы она вчиталась в то, что пишет Игорь, потому что каждая фраза его письма – откровение.

Но что бы ни говорило девичье ревнивое сердце, разум Сани был здравым. Она понимала, что Игорь иногда видел дальше Феди.

– Да, тут действительно есть чем восторгаться! – горячо сказала Саня. – Как же мы с тобой до этого не додумались? Головы садовые! В самом деле, дневник во многом нам поможет. Но в письме многое мне не нравится.

Федя не расслышал последних слов. Он думал о другом. Саня сказала не «тебе», а «нам». Вот когда он почувствовал, что она считает свои и его интересы едиными! Феде это было очень дорого. Как всегда в значительные для себя минуты, он долго молчал. Молчала и Саня. Она думала о том, что летом ей и Феде необходимо поехать в Ильинское и там начать поиски свет-травы.

Федя точно догадался о мыслях Сани.

– Летом мы должны искать свет-траву в Семи Братьях.

– Конечно, найти свет-траву мы должны в Семи Братьях, – согласилась Саня, – но с Ильинским нужно установить самую тесную связь. Надо немедленно написать письмо директору ильинской школы.

– Сегодня же вечером напишу, – ответил Федя.

– Нет, почему же вечером? Сейчас! – решила Саня. – Вместе и напишем.

Она сбросила с себя пальто, осторожно, чтобы не растрепать пушистые волосы, сняла шапочку.

– Отнеси пальто, Федя, – с улыбкой сказала Саня тоном хозяйки.

Федя забыл, что сам еще не разделся. Он захватил Санино пальто и пошел в прихожую.

На пороге комнаты он остановился и, как часто случалось с ним, с восхищением залюбовался Саней.

Она сидела теперь за столом и, склонив голову, перечитывала письмо Игоря. Не было на свете более нарядной отделки к простому вишневому платью, чем ее собственные блестевшие на солнце косы. Одна коса спускалась на грудь, другая золотистой полоской лежала на спине. Нежный румянец горел на щеках Сани.

Как хотелось в этот момент коснуться губами ее волос, дотронуться руками до ее рук! Но сделать это Федя не посмел.

Он подошел к столу и сел рядом.

– Твой Игорь, – серьезно сказала она, указывая на письмо, – самовлюбленный эгоист. Удивляюсь, почему тот случай, о котором он пишет, окончился только извинением перед профессором…

Саня встала и с письмом в руках прошлась по комнате. Она остановилась напротив Феди, глядя на него блестевшими возмущением глазами.

– Над такими студентами надо общественные суды устраивать, а ты, я знаю, и теперь будешь оправдывать своего друга!

Саня замолчала, ожидая ответа.

Федя осторожно потянул ее за руки, посадил на прежнее место.

Он любил в ней эту горячую непримиримость ко всему, что казалось ей ненужным, нарушающим красоту жизни.

– Я не оправдываю Игоря, – покачал он головой, – но сердиться на него вот так, как сердишься ты, не могу. Он мой друг, Саня. А в понятие этого слова я вкладываю очень глубокий смысл. Раз он мой друг, значит, я принял его всего, со всеми недостатками. В нем хорошего больше, чем плохого, и достоинства его гораздо выше, чем, например, мои достоинства. Он – талант! Он честен в отношениях к людям. Это большая редкость, Саня! Он прямо скажет человеку: «Ты дурак, и я с тобой знаться не желаю». А я подумаю так, но не скажу. Буду душой кривить, чтобы дурака не обидеть. Кто же прав? Одни скажут – я, другие – Игорь.

– Прав ты, – убежденно заговорила Саня, – потому что люди в отношениях между собою должны проявлять такт. А твой приятель так нетактичен! Где же его ум?

Саня помолчала, придвинула к себе бумагу, чернильницу, взяла в руку резную деревянную ручку.

– Ну, как же мы начнем письмо директору ильинской школы? – спросила она, давая понять Феде, что разговор об Игоре закончен.

Глава двенадцатая

Весна наступила в один из дней апреля. С утра падал снег и буянил, колючий ветер. Но вдруг он стих, тучи разорвались и скатились за горизонт. Теплые лучи солнца обняли землю и, точно наверстывая потерянные дни, погнали по овражкам, улицам и взгорьям шустрые снеговые ручьи.

Минувшая зима не прошла для Маши даром. Теперь после обхода или приема больных она не плакала по ночам. Неуверенность в своих силах не терзала ее. Напротив, с каждым днем крепло в ней убеждение, что она совершенно необходима здесь, в этой небольшой, затерянной в тайге деревне.

Маша не раз с удовольствием перебирала истории болезни окрестных жителей, которых она подняла с постелей и вернула к труду.

Несколько раз она перечитывала листок, заполненный крупным почерком.

«Никита Кириллович Банщиков. 32 года. Бригадир рыболовецкой бригады. Холост. Никогда не болел никакими болезнями».

Она улыбнулась последней фразе. «Должно быть, это правда», – думала она, и в памяти ее вставал рослый, широкоплечий, немного грузный для своего возраста Никита Кириллович со здоровым бронзовым загаром на лице.

Ночи напролет просиживала она у постели, не выпуская из рук его горячую руку с замирающим пульсом. Ей вспоминались его блестящие карие глаза, устремленные поверх ее головы. Необычный их блеск она объясняла высокой температурой. Но и потом, когда он был совсем здоров, она с удивлением смотрела на его сияющие глаза, полные жизненной силы, здоровья и мальчишеского любопытства.

Врачи, сестры и санитарки любили Никиту Кирилловича. Он не докучал обычными для больных капризами, не жаловался, ничего не требовал. Он развлекал всю палату рассказами о жизни рыболовецкой бригады. Возможно, что в его рассказах было много фантазии, но больные с удовольствием слушали их, забывая о болях.

И вот неожиданно в один из воскресных дней Никита Кириллович появился у Маши. Он вошел в ее комнату, большой, по-медвежьи угловатый, смущенный, и нерешительно остановился в дверях.

Маша обрадовалась ему, вскочила из-за стола, за которым писала письмо матери.

Никита Кириллович шагнул от порога, принимая ее руку в обе свои.

Усевшись на стул напротив Маши, он сказал:

– Давно собирался зайти к вам, да хотелось с подарочком, а он, как назло, в руки не давался.

Он быстро вышел на кухню и вернулся с мешком, из которого торчала огромная голова осетра.

Сельские пациенты не раз приходили к Маше с корзинами яиц, кринками сметаны, только что заколотыми курами, но она была неумолима и подарков не брала.

И на этот раз Маша решила не изменять себе. Никита Кириллович о плате за осетра и слышать не хотел.

– Не возьмете – обидите меня на всю жизнь, так и знайте! – и нахмурился, стал сразу суровым.

Маша попыталась еще раз убедить его, но он так сердито замахал рукой, что она замолчала.

Никита Кириллович осторожно положил осетра на стол и, обтирая платком руки, взглянул на примолкнувшую Машу благодарными глазами.

Только теперь она заметила, что Никита Кириллович был в сапогах с засохшей на голенищах грязью, в выцветшем, задубевшем от постоянной сырости костюме.

– Вы только что с рыбалки? – спросила она.

– Только что. Извините, не успел еще переодеться.

Это было сказано таким равнодушным тоном, что невольно Маша почувствовала, как далек он от желания блеснуть перед ней нарядом или еще какими-то внешними качествами.

– А у меня как раз чай горячий есть, и от мамы из города посылка пришла со всякими вкусными вещами, – сказала Маша, направляясь в кухню.

Она принесла чайник, расставила на столе стаканы вазочки с вареньем, домашними пряниками и кексом Нарезала лимон.

Никита Кириллович подвинулся к столу и торопливо выпил подряд три стакана чаю, не притронувшись ни к чему сладкому. А когда Маша принялась угощать, ответил ей:

– Спасибо, Мария Владимировна. Чай люблю, а к сладкому равнодушен.

От стола они пересели к окну. Маша открыла его, и в комнату ворвалась весна – теплая, душистая, пьянящая.

– Там у нас теперь хорошо! – кивнул Никита Кириллович в сторону темнеющего за деревней леса. – Реки разлились. Трава поднимается. После того как снег стаял, ночи особо темными кажутся. Полюбопытствуйте, Мария Владимировна, загляните к нам на стан…

– Побываю, обязательно побываю! – улыбнулась она. – Но меня больше интересует работа вашей бригады в зимнее время. Я не представляю себе, как вы рыбу из-подо льда достаете.

– В зимнее время рыбачить труднее, – сказал Никита Кириллович. – Труднее уже потому, что работать приходится на морозе…

И Никита Кириллович с увлечением стал вспоминать, как рыбачила его бригада в эту зиму на реке Звонкой.

Маша представляла себе гладко замерзшую реку, запорошенную снегом, сверкающим на солнце разноцветными огоньками. На середине реки голубеет вода в проруби, выдолбленной ровным кругом.

Никита Кириллович (Маша почему-то представляла его себе в белом дубленом полушубке и в шапке-ушанке с отворотами из белого же барашка) привязывает на шнур грузило, а подальше – небольшую прозрачную льдину. Отмерив от проруби сорок метров, помощник его палкой проводит черту поперек реки. Здесь долбят вторую прорубь и шестом с крючком на конце пытаются поймать шнур с привязанной льдиной. Но это не так просто. Течение реки относит легкую льдину вправо или влево. И то там, то здесь тяжелыми пешнями долбят рыбаки новые проруби.

Наконец льдина, играя и поблескивая, как рыба чешуей, со звоном ударяется о край проруби. Ее вытаскивают. Вытягивают на лед мокрый, тут же покрывающийся легким ледком шнур, привязывают к нему крючковатую снасть и опускают под лед. Другой конец рыбаки тянут на бечеве в первую прорубь.

– Дело наше не очень сложное, но если к нему по-серьезному подходить, требует размышлений, – увлеченно продолжал Никита Кириллович. – Вот, к примеру, такой случай. Не один час затрачивают рыбаки для того, чтобы поймать в проруби льдину. Часто я задумывался над тем, как бы сократить время. Как узнать, где она подо льдом плавает? И придумал наконец. Теперь самому смешно, что ни я, ни товарищи до такого простого способа додуматься не могли. Взял я банку из-под консервов, положил в нее подшипник и запаял. К банке ручку приделал и привязал ее к шнуру вместо льдины. Запустишь шнур в прорубь, течением банку шевелит, она гремит под водой – и сразу можно определить, в каком месте вторую прорубь делать.

– Как это остроумно придумано! – похвалила Маша.

Ей хотелось о многом еще порасспросить Никиту Кирилловича, но он встал и, пожимая обеими руками ее руку, сказал:

– Пора мне, Мария Владимировна. Наговорился вволю, а главного не сказал. Есть у меня одна мечта. Никому я о ней не рассказывал, а вот с вами хочется поделиться. Только об этом надо не здесь говорить, а выйти за деревню, чтобы показать вам кое-что…

– Ну что же, – с готовностью сказала Маша. – Давайте как-нибудь выйдем за деревню.

И они условились встретиться в следующее воскресенье.

У Маши тоже была одна мечта, о которой она, как и Никита Кириллович, еще никому не говорила.

За долгую зиму в больнице ей приходилось лечить больных малярией. От местных жителей она слышала, что вблизи села находится болото, в котором плодятся малярийные комары. С девушками из Семи Братьев она ходила туда зимой на лыжах. Болото покрывали сплошные белые кочки да торчащие голые ветки заснеженного кустарника. Маша глядела на унылую равнину, мысленно перебирала все, что знала о малярии. Как же уничтожить этот очаг заболеваний? Все, что казалось таким возможным и простым в инструкциях, было недоступным и трудным на деле.

Суровую зиму Сибири не могла перенести маленькая живородящая рыбка гамбузия, которая уничтожает личинки комаров в Грузии, Азербайджане и в советских республиках Средней Азии.

Вряд ли был расчет посылать сюда самолеты для опрыскивания этого маленького болота разными эмульсиями и ядами для уничтожения личинок комаров.

Слишком больших затрат потребовали бы работы по осушению болота. Но все же последнее казалось Маше самым возможным.

Она не раз пробовала заговорить об этом со своими коллегами, но малярийное болото не тревожило Веру Павловну. Она занималась нервными болезнями, а кроме того, считала свое пребывание здесь временным и рвалась в город. Она равнодушно посоветовала Маше:

– А вы организуйте комсомольцев и примените опрыскивание жилых помещений порошком «ДДТ».

На этом разговор окончился.

Но мысль об уничтожении очага малярии не покидала Машеньку. С увлечением перечитывала она книги и брошюры о малярии, которые привезла с собой и нашла в библиотеке больницы.

В одной из брошюр рекомендовалось так размещать сельские населенные пункты, чтобы малярийные комары – анофелес, летящие от водоема к деревне, в первую очередь встречали на своем пути помещения для скота, а не жилые дома и пили бы кровь животных, а не человека. Она знала, что такая планировка в виде опыта уже проведена в некоторых областях и республиках – и заболеваемость малярией в этих местах резко сократилась.

Но самым возможным Маше казалось все же осушение болота, и она с нетерпением ждала лета, чтобы действовать. Но она не знала, с чего начать. Посоветоваться же ей было не с кем.

И вот неожиданно Никита Кириллович оказался не только ее советчиком, но и единомышленником.

В ясный весенний полдень они стояли на взгорке за лесом. Легкий ветер шевелил стебли багула с набухающими почками. Раскачиваясь на его ветвях, неуверенно пробовали птицы застоявшиеся за зиму голоса и безбоязненно около Маши и Никиты Кирилловича взмывали в синее небо.

Внизу, залитые весенним солнцем, грелись не просохшие от снега поля. Их разрезала прямая, как стрела, трактовая дорога с канавами, рыжими от прелого прошлогоднего бурьяна. Дорога сужалась, переходила в улицу села. Серые дома и заборы с двух сторон сжимали ее, и сразу же от поскотины она становилась старой, разбитой, горбатой.

– Вот посмотрите, – говорил Никита Кириллович, – река Звонкая. Вы подходили к ней, слышали, как звенит она на перекатах? Потому и зовется Звонкой.

Маша смотрела по направлению вытянутой руки Никиты Кирилловича. За огородами, за полями бежала полноводная весенняя речка, изгибалась и петляла то в крутоярах, то в отлогих песчаных берегах.

– Вот там, за восемь километров от Семи Братьев, наш стан. Глядите направо, на проселочную дорогу. Представляете, каких физических трудов и денежных затрат стоит перевозка рыбы и рыболовных снастей по этому бездорожью, особенно в ненастную пору! А сколько времени приходится на это затрачивать!

Никита Кириллович стоял ниже Маши, упираясь начищенным сапогом в корни кустарника, завядшего на сыпучей песчаной почве. На Банщикове был новый синий костюм – гимнастерка и брюки-галифе, пальто, накинутое на плечи. Весь он был какой-то новый, свежий, радостный. Таким Маша его еще не видала и нет-нет да и оглядывала из-под опущенных ресниц его высокую фигуру, загорелое особенным весенним загаром лицо. Здесь, на склоне горы, в молодой, только начинающей жить зелени, Никита Кириллович казался ей какой-то неотделимой частью природы. В этот момент она не могла представить его на шумных улицах города. Ей казалось, что там он потерял бы главное, что располагало ее к этому человеку.

– Теперь смотрите сюда, – Никита Кириллович показал рукой вправо. – Смотрите, сколько места захватил кочкарник! Это деревенское болото. Оно заражено малярией.

Маша с особым любопытством всматривалась туда, куда показывал Никита Кириллович, но с этой горы неопытные глаза ее не могли отличить убогую растительность болота от голого мелколесья.

– По моему проекту болота здесь не будет. Зачем близ деревни эта зараза? – говорил Никита Кириллович. – Здесь должен быть образован новый водоем. Болото нужно затопить. Водоем этот будет проточный.

– Затопить? – испуганно переспросила Маша, но сейчас же поняла, что так или иначе болота здесь не будет. – Как хорошо, Никита Кириллович! – воскликнула она, представляя себе на месте кочкарника голубое прозрачное озеро. – И не будет малярийного болота!

Никита Кириллович понял, что в его проекте ее больше всего заинтересовало уничтожение малярийного очага. Он усмехнулся и продолжал:

– Здесь будет новый водоем, в котором мы разведем новые сорта рыб. Водоем этот будет около деревни, он даст огромную прибыль колхозу. Ну и, кроме того, мы уничтожим рассадник малярии.

Он повернулся к Маше и, глядя на нее снизу вверх блестящими глазами, сказал:

– Часть озера можно отдать водоплавающей птице, чтобы не гонять их от птичника до реки через всю деревню. А на берегу построить птичник. Вот это – моя мечта, Мария Владимировна!

– Удивительнее всего, – ответила она, – что в вашей мечте есть часть и моей мечты.

– Я это заметил, – сказал Никита Кириллович, – ну и добро, будем действовать вместе.

Он протянул ей обе руки – затем ли, чтобы помочь спуститься вниз по сыпучей земле, или в порыве радости, чтобы пожать руку верной союзнице.

Маша ответила ему крепким рукопожатием.

Глава тринадцатая

На другой день после встречи на горе Никита Кириллович и Маша отправились в сельский Совет. С утра не утихал нудный мелкий дождь, и они медленно брели по глинистой жиже – он в коричневом, а она в голубом плаще.

Вчера сельский Совет переселился в только что отстроенный дом, и жаль было размазывать ногами грязь по ярко-желтому, еще пахнувшему свежей краской крыльцу и оставлять мутные лужицы на полу, застланному прилипшими газетами.

В первой комнате, за столом, на разбитой машинке одним пальцем печатала молодая черноволосая женщина. Видно было, что дело это для нее новое и она по-детски увлеклась им, не заметив вошедших.

– Здорово, Дарья Ивановна! С новосельем! – сказал Никита Кириллович.

Она оторвалась от работы и расцвела в приветливой, счастливой улыбке. Казалось, не было для нее большей радости, чем видеть Никиту Кирилловича. Маше на мгновение стало неловко, будто заглянула она в чужую душу. Но Дарья Ивановна и Машу наградила такой же улыбкой.

– Хозяин дома? – спросил Никита Кириллович.

Этого можно было и не спрашивать. Из соседней комнаты доносились оживленные голоса, в приоткрытую дверь выползал густой табачный дым.

Председатель сельсовета Иван Иванович Лучинин сидел за столом в фуражке, сдвинутой на затылок, курил трубку и черными с хитрецой глазами поглядывал на посетителей.

Напротив Лучинина, собираясь уходить, стояли пастух Егорыч – старик цыганского типа, с черной как смоль бородой, вместе с усами и баками закрывающей почти две трети его смуглого лица, и белобрысый монтер, установивший телефон в новом доме.

Оба отступили к двери, пропуская Машу и Никиту Кирилловича. Монтер вышел из комнаты, а старик задержался в дверях, не спеша набивал трубку табаком, с явным любопытством ожидая, о чем будет говорить председатель с доктором и бригадиром.

Никита Кириллович не выносил духоты. Он прежде всего распахнул окно, а потом сел на стул около стола и коротко изложил Лучинину суть дела, по которому он и Маша пришли в сельский Совет.

Маша, прислонясь к косяку окна, внимательно приглядывалась к сухощавому, не по своим годам по-юношески подвижному Лучинину; к Егорычу, застывшему в дверях с приготовленной, но не прикуренной трубкой; к большому, в порыве подавшемуся вперед Никите Кирилловичу.

Иван Иванович внимательно слушал Банщикова, качал головой, ухмылялся, и на лице его можно было прочесть: вот-де до чего способен додуматься человек, если на плечах хорошая голова. И Маша была уже уверена, что мечта ее и Никиты Кирилловича очень скоро осуществится.

Никита Кириллович замолчал, в ожидании откинулся на спинку стула.

– Значит, сразу три выгоды, – сказал Иван Иванович, в раздумье сдвигая фуражку на лоб и привычным жестом почесывая затылок. – Отнять у вас малярийных больных, – он с улыбкой взглянул на Машу и загнул на левой руке указательный палец, – образовать новый водоем, – он загнул средний палец, – и перебросить на новое озеро водоплавающих птиц, – к двум загнутым он присоединил третий. Не разгибая пальцев, он помахал в воздухе рукой и сказал: – Это же здорово!

Слова его Маша расценила как полное согласие и благодарно улыбнулась ему.

Но Никита Кириллович знал Ивана Ивановича лучше и посматривал на него недоверчиво.

– Ну что же, поставим вопрос этот завтра на исполкоме сельсовета, запросим райисполком, – продолжал Иван Иванович.

– Все это так, но меня интересует твое мнение, Иван Иванович, – настойчиво сказал Никита Кириллович.

Хитрые искорки зажглись в глазах Лучинина. Он сощурился, и они потерялись в мелких морщинках вокруг глаз.

– Дело хорошее, – помолчав, сказал он, – только использовать весенние воды не сумеем. Сам знаешь – свободных людей нет.

В дверях появилась сияющая улыбкой Дарья Ивановна.

– К телефону, Иван Иванович, все насчет дороги.

Лучинин встал, поправил гимнастерку, туго затянутую широким ремнем, и сказал ворчливо:

– А тут вот на очереди ремонт дороги. Читали, как прохватили в газете? А людей где возьмешь? От посева не отнимешь!

Он столкнулся в дверях с Егорычем и недружелюбно посмотрел на него, будто тот был виноват в том, что не хватало людей.

Через секунду громкий, энергичный голос Ивана Ивановича гремел по комнатам сельского Совета:

– Председатель сельсовета Лучинин слушает…

А еще через несколько минут голова его просунулась в полузакрытую дверь.

– Так завтра в семь на исполкоме сельсовета. Ты приходи, Никита Кириллович. И вы тоже, – он кивнул в сторону Маши.

И почти в тот же момент Маша в окно увидела его, подтянутого и влитого в седло, на гнедом горячем жеребце.

– Ускакал! Огонь мужик! – одобрительно улыбнулся Егорыч. Вошел в комнату, по-хозяйски уселся на председательское место и сказал: – Хорошее дело задумал, Кириллович. С молодых лет уважаю людей с думкой, с полетом. Выйдет не выйдет, а так жить веселее.

Он до вечера готов был обсуждать проект Никиты Кирилловича, но Маша боялась опоздать к обходу больных, а Никита Кириллович торопился на стан.

К неудовольствию Егорыча, они простились с ним и вышли из сельского Совета.

Пронизывающий весенний ветер хлестал их лица мелкой пылью дождя. По обеим сторонам дороги дымили трубами почерневшие бревенчатые избы с заплаканными окнами. Равнодушно провожали прохожих мокрые собаки, прикорнувшие у завалин и в подворотнях.

Молчание прервала Маша. Она сбоку посмотрела на прикрытое капюшоном лицо Никиты Кирилловича:

– Вот вам первое препятствие!

Никита Кириллович посмотрел на нее:

– Без препятствий и трудностей ни одно дело не дается, Мария Владимировна.

Маша покраснела. Ей показалось, что в этот момент Никита Кириллович подумал о том, что не сумеет она по-настоящему помочь ему в этом большом и сложном деле.

Через несколько дней Маша узнала, что исполком райсовета одобрил решение сельсовета по проекту Никиты Кирилловича.

Он был на стане, и Маша решила после дежурства пойти к нему.

Был теплый весенний вечер. По дороге, изгибающейся между голыми еще стволами деревьев, быстро шла Маша. Она разогрелась, сбросила на пальто теплый пуховый платок. Одной в лесу в вечернее время было непривычно жутко, и она прислушивалась к шорохам, потрескиванию и множеству живых, чуть уловимых звуков весеннего леса и невольно старалась идти быстро и неслышно. Справа в сиреневых, обнаженных кустах просвечивала река Звонкая. Слева стеной возвышалась тайга, ее прерывали уже зеленеющие поляны и разрезали просеки.

Маша следила за изгибами реки. Где-то здесь должен быть стан Никиты Кирилловича. Она хорошо знала это место по его рассказам и все же прошла бы мимо, если бы не увидела пристающую к берегу лодку и не услышала голоса рыбаков.

Было уже настолько темно, что лодка скользнула темным пятном по блестящему, светлому полотну реки.

Маша нерешительно остановилась. Она пригляделась и увидела, что рыбаки развешивали невод на колья, вбитые почти в воду. До нее донесся низкий голос Никиты Кирилловича:

– Подгоняй лодку к леднику! Солить в большие бочки! Крупную – распороть, мелкую – так! А ты, Митя, уху вари, живо!

Маша медлила, не решалась подойти к рыбакам. Наконец она призналась самой себе, что пришла сюда не только затем, чтобы принести Никите Кирилловичу радостные вести. Ей хотелось увидеть его. После их встречи прошло больше недели. И все эти дни она думала о нем.

Через минуту около каких-то строений вспыхнул костер, и Маша, протягивая вперед руки, чтобы остеречься невидимых ветвей, двинулась туда.

Ветер клонил пламя костра в сторону реки. Потрескивая, то взлетая, то стелясь по земле, оно не касалось закоптелого дна котла, висевшего на палке. Но умелые руки рыбака, присевшего на корточки, направляли огонь.

Рядом, в светлом пятне от костра, стоял Никита Кириллович – простоволосый, в высоких сапогах, в длинной рубашке.

Маша подошла и остановилась возле него. Несколько секунд он молча изумленно смотрел на нее, появившуюся, как призрак, из мрака. Затем, все еще как бы не веря своим глазам, он отступил на шаг и сказал почему-то очень тихо:

– Мария Владимировна?! Как неожиданно!

В голосе его Маше почудилась радость.

– Я пришла сообщить вам хорошую весть… Райисполком поддержал ваш проект, – торопливо сказала Маша, почти не слыша своего голоса.

В этот момент все, чем жила она до сих пор, отодвинулось от нее. План затопления малярийного болота, радость от выздоровления больных, ночные часы над книгами – все стало незначительным. Был один Никита Кириллович – большой, широкоплечий, с золотисто-карими сияющими глазами. И ничего другого в этот момент не существовало.

Никита Кириллович что-то говорил, но Маша не слушала его. Она была во власти новых для нее ощущений, они и радовали и пугали ее. И только когда подошли и остановились около них пятеро рыбаков, она опомнилась и, смущенно протягивая каждому руку, подумала, что двое из них были ее пациентами. Вот этот высокий, с острой рыжей бородкой на худощавом лице болел малярией. А круглолицему миловидному пареньку она оперировала ладонь правой руки. Маша поздоровалась с ним и, не выпуская его руки, повернула ее вверх ладонью, притянула поближе к костру и осмотрела рубцы.

– Все в порядке? – весело спросила она.

– Великолепно, Мария Владимировна! Лучше, чем было! – восторженно воскликнул он, и все засмеялись.

И от этого смеха смущение Маши прошло, ей стало просто и хорошо. А рыбакам в их постоянном одиночестве был приятен каждый новый человек, особенно же эта девушка, о которой много хорошего говорилось по селу.

Остальных рыбаков Маша видела впервые. Один, небольшой, коренастый, – Никифор, с резким, почти женским голосом. Другой – Василий, немного хромой на левую ногу. Он был ранен в Отечественную войну и даже здесь, в тайге, не расставался с медалями. Третий – старик Пантелей Соркин, с седыми волосами, ниже ушей спускающимися из-под фуражки.

Он придвинул к костру круглую чурку и приветливо сказал:

– Садись, доктор.

Ей не хотелось сидеть, но она послушалась старика – села и осмотрелась.

В нескольких шагах от костра в темноте фосфорическим светом блестела вода. Казалось, что она остановилась и задремала в своих отлогих песчаных берегах, звезды ясным мерцанием как бы улыбались ей, и какие-то бессонные птицы баюкали ее мелодичным пересвистыванием.

Неподалеку чернели избушки и ледник. А вокруг темнела неоглядная глухая тайга.

Митя, тот паренек, которому Маша оперировала руку, разлил уху в глубокие пластмассовые чашки и первую подал Маше, приговаривая:

– У нас тут все по-простому, без удобств.

Маша взяла чашку и, обжигая руки, поставила ее на траву.

При свете костра блики жирного навара искрились и дрожали на поверхности ухи, сваренной Митей с редким мастерством.

Все по очереди занимали гостью рыбацкими рассказами и дружно смеялись. Особенно оживлен был Никита Кириллович. Он радовался и появлению Маши на стане, и той новости, которую принесла она. Он полулежал на земле в привычной и удобной позе, опираясь на локоть, и Маша все время смотрела на него, для него говорила и смеялась.

– Ты, Никита, расскажи доктору, как тебя щука водила, – предложил рыбак с бородой.

– Ох, и история же! – рассмеялся Митя. – Напиши в газету – не поверят!

Никита Кириллович начал рассказывать.

– Выехал я на реку, бросил блесну. – Он на мгновение остановился и, обращаясь к Маше, пояснил: – Блесна – это рыбка, сделанная из меди, с крючком, на конце бечевы находится. Чтобы слышать, как играет блесна, рыбаки берут шнур в зубы и закидывают за ухо. Так я и сделал. А свободный конец бечевы привязал к носу лодки. Еду. Вдруг бечеву с силой сорвало с уха, вырвало из зубов. Она натянулась, и лодку потащило против течения. Я догадался, что на блесну попалась щука. Попробовал подтянуть и втащить в лодку. Не тут-то было. Лодка маленькая, а щука попалась не меньше тридцати килограммов – по силе чую. Вот она и тащила мою лодку против течения, потом отцепилась. Утром ее дед Пантелей дохлую подобрал, с вывороченными кишками.

Старик вскочил и, размахивая руками, заговорил:

– За всю жизнь такой щучины не видел. Ох, велика! Два пуда с гаком! Кишки все напрочь выворочены!

Как ни хорош был этот теплый весенний вечер на рыбацком стане, рыбакам пора было отдыхать, а Маше идти домой. Со страхом вглядываясь в темноту, она нерешительно начала собираться. Но рыбаки наперебой стали предлагать ей остаться до утра.

– Завтра при вас закинем первый невод! На счастье! – обещал старик Пантелей.

– В избушке у нас просторно! – уговаривал Митя. – А завтра поутру из колхоза приедут за рыбой, с ними и уедете, что зря ноги ломать!

Молчал только Никита Кириллович. Но ему больше, чем другим, хотелось, чтобы Маша не уходила. Как хорошо было бы просидеть с ней ночь у костра, слышать ее голос, чувствовать, что она тут, рядом.

И опять повезло в этот вечер Никите Кирилловичу. Маша согласилась остаться на стане.

Он повел ее показывать избушку. Нагибаясь, Маша вошла в дверь и остановилась в темноте. Когда Никита Кириллович зажег лампу, Маша удивилась, что в избушке так просторно и чисто. Стояли небольшой стол, табуретка. Вдоль стен, как полки в купе поезда, тянулись нары. Маша села на нижние нары, и рука нащупала книгу. Она поднесла ее к свету. Это был учебник зоологии.

– Кто это читает? – спросила она.

Никита Кириллович присел около Маши.

– Я читаю, – ответил он.

Маша перелистала несколько страниц, заметила пометки на полях книги.

– Конспектируете?

– К экзаменам готовлюсь.

– К каким экзаменам? – с недоумением спросила Маша.

– Учусь я заочно, Мария Владимировна, в рыбопромышленном институте.

– И мне ничего не говорили, – с упреком сказала она.

– Похвастаться нечем, – усмехнулся Никита Кириллович, – всего-навсего на второй курс перебрался.

Маша положила книгу на прежнее место и покачала головой.

– Нет, можно и похвастаться, Никита Кириллович. Заочно трудно учиться, надо иметь большую силу воли… У вас большая сила воли?

– Силы воли для учения у меня вполне достаточно, а вот времени не хватает…

Они вышли из избушки, заглянули в ледник, в сарайчик, заполненный пустыми бочками и кадками с солью. Потом спустились к реке. Никита Кириллович зажег спичку, и прыгающий огонек осветил невод, сохнущий на вешалах.

Давно уже крепким сном спали рыбаки на жестких нарах и вечер сменила глубокая темная ночь. У костра сидели Маша и Никита Кириллович.

Они рассказывали друг другу о себе. И если бы рассвет опоздал на сутки, темы не были бы исчерпаны и усталость не склонила бы ни ее, ни его.

Теперь Маша знала, что родился Никита Кириллович в Семи Братьях, в детстве потерял родителей и с тринадцати лет вступил на самостоятельный путь. Он учился и одновременно работал в школе истопником, водовозом, сторожем. Рыбная ловля была его страстью с детских лет. Свободное время он просиживал с удочкой на берегу, плел морды из тальника и ставил их на ночь. Его очень интересовала жизнь рыб. Он перечитывал все брошюры и учебники, которые были в школьной библиотеке, и с детских лет определил свое будущее.

Еще до восхода солнца, в неприветливом утреннем полумраке, Никита Кириллович проводил Машу до трактовой дороги. Они обменялись крепким рукопожатием, и Маша взглянула в глаза Никиты Кирилловича так глубоко, что опять забыла обо всем, кроме него. И он ответил ей долгим молчаливым взглядом. Но она не разгадала, что сказали его глаза.

Глава четырнадцатая

Отсверкал свежей зеленью капризный молодой май, промелькнул душистый, цветастый июнь, и наступила знойная середина лета – июль, пора созревания.

После экзаменов Саня уезжала на рудник. Вслед за ней на все лето к дедушке на пасеку собирался Федя.

Для того, кто жаждет встреч, два километра не расстояние, и потому прощались они спокойно, уверенные в том, что лето проведут вместе. Оба были в отличном настроении. Экзаменационная сессия прошла хорошо, дела шли успешно. И все это светлое, радостное еще ярче освещалось большой первой любовью.

– Ну, Санюшка, звонок! Жди меня послезавтра, – сказал Федя, спускаясь с лестницы зеленого, горячего от солнца вагона. Стоя на земле, он любовался светлым сиянием ее волос, ласковыми глазами, издали почти темными от больших зрачков, и тонкими, чуть тронутыми загаром руками.

И все же, когда поезд, набирая скорость, стал уходить и уходить вдаль, сердце дрогнуло и сжалось у Феди оттого, что в городе в этот день не будет Сани.

Он перепрыгнул через рельсы и в раздумье направился к зданию вокзала.

В воздухе зашипело, защелкало, и шепелявый голос сказал из репродуктора:

– Граждане пассажиры! На первый путь прибывает поезд номер сорок два. Поезд следует Москва – Владивосток.

Федя остановился на перроне около пышной, многоцветной клумбы и решил дождаться прихода поезда. Он любил вокзальную суету и всегда с интересом наблюдал за людьми, выходящими из вагонов. Он никогда еще далеко не ездил, и пассажиры из Москвы, Ленинграда, Киева, казалось, привозили с собой частичку того неизвестного, что лежало за тысячи километров. Вдали по голубому небу растекалась дымовая полоска, и сейчас же из-за депо показался паровоз. За ним весело и легко катились широкие зеленоватые вагоны, поблескивая металлическими креплениями и солнцем, множество раз отраженным в стеклянных квадратах окон.

Поезд остановился. На мгновение стало тихо, а затем воздух наполнился шумом, говором, визгом тележек, нагруженных тюками и ящиками. Перрон наводнился людьми. Одни торопились на посадку, другие выбегали из вагонов в ресторан, за кипятком и просто на прогулку.

Неожиданно в толпе людей Федя увидел похудевшего и оживленного Игоря Пересветова. Он почти волоком тащил по асфальту тяжелый чемодан.

– Гей, дружище! – крикнул Федя и бросился к нему.

Друзья, не замечая никого и ничего, обнимались, хлопали друг друга по плечам, по спинам и хохотали до слез.

Федю поразила перемена во внешности Игоря. Он раздался в плечах, лицо удлинилось, стало строже, над губой золотился пушок. И глаза, прежде чуть сонные, всегда немного прикрытые веками, будто глядящие только в себя, теперь смотрели открыто, с любопытством. Но что осталось в нем прежним и казалось Феде трогательно милым и детским – это те же чуть заметные веснушки на носу и стриженые волосы, такой же полувоенный костюм и сапоги, в которых Федя привык видеть его с детских лет.

Они двинулись вперед, вместе ухватившись за ручку чемодана, боком проталкиваясь в шумной, тесной толпе людей.

– Я, видишь ли, люблю приезжать неожиданно и потому сегодня для всех как снег на голову, – радостно говорил Игорь. – И вот, скажите, с первых шагов на тебя наскочил. Ну как по заказу! Что же ты делал на вокзале?

– Я провожал Саню, – сказал Федя.

Несколько мгновений Игорь смотрел молча на Федю, точно припоминая, кто такая Саня.

– А! – наконец сказал он. – Саня? И что же, она учится?

– Учится заочно и работает на слюдяном руднике.

– На руднике? Интересно!

Через тесную калитку они вышли на улицу. Игорь поставил на тротуар чемодан.

– На трамвай или на автобус? – спросил он Федю.

– Эх ты! Сразу видно, что столичный житель, – обязательно ехать! Да мы лучше пойдем, дорогой поговорим.

И Федя, не дожидаясь согласия товарища, подхватил тяжелый чемодан. Они опять зашагали рядом по людной улице и вышли на просторный мост. Он гордо и высоко выгнулся над рекой, обнесенный железными перилами с пузатыми матовыми фонарями. Несколько раз Игорь останавливался и подолгу не отрывал взгляда от зеленоватой воды, подернутой широкой рябью.

– Красавица! – восхищенно говорил он. – Какая река с ней сравнится? Разве Нева? – Он вопросительно посмотрел на Федю.

– Куда ей! – махнул рукой Федя, хотя никогда не видел Невы.

– Последнее время я почти никому не писал, – сказал Игорь, поглядывая на товарища. – Ты знаешь мою привычку исписывать в письмах целые тетради. Ну, а времени не было на такую роскошь. Похвастаюсь, за весь год получал одни пятерки… Жил я довольно однообразно, – продолжал Игорь, – университет, книги, библиотека…

Они перешли через мост, пересекли трамвайные линии и свернули в тихий переулок с небольшими деревянными домами и заборами, сквозь которые видны были небольшие сады с кустами дикой яблони, черемухи и рябины.

– Что же ты написал за это время? – спросил Федя, нетерпеливо поглядывая на товарища.

– Стихов мало написал. Увлекаюсь прозой.

– Я с нетерпением ждал твоих новых стихов, – сказал Федя.

Игорь ничего не ответил на это и весело спросил товарища:

– А как свет-трава?

– Да, ты еще не знаешь, какая бурная переписка началась у меня с Ильинским… – оживленно начал рассказывать Федя.

– Школьников заразила романтика свет-травы? – перебил его Игорь.

– Школьников! – горячо воскликнул Федя. – То-то и оно, что не школьников. Честное пионерское!

Игорь остановился, прислонил чемодан к каменной стене дома и сел на него.

– Да разве ты не получил письма, в котором я писал об этом? – почти кричал Федя, размахивая руками и наступая на Игоря. – Ну конечно, не получил! – сам себе ответил он. – Я его послал всего неделю назад, да еще обычной почтой.

Прохожие, снующие взад-вперед мимо юношей, задерживали шаг, оглядывались, с любопытством прислушивались к их беседе.

Игорь заметил это и усмехнулся:

– Ты попрохладнее, а то заберут либо в милицию, либо в психиатрическую лечебницу.

Федя махнул рукой и уселся на чемодан рядом с Игорем.

– Случилось это так, – начал Федя, склоняясь к уху товарища и стараясь говорить спокойно. Но вдруг он замолчал и отодвинулся от Игоря. – Они все равно смотрят, – помолчав, сказал Федя, провожая удивленным взглядом прохожих.

Игорь повернул к другу смеющееся лицо.

– Да как не смотреть? У тебя вид заговорщика! Сидишь на чемодане прямо на улице – следовательно, приехал откуда-то. Шепчешь в ухо – следовательно, тайну. Весь раскраснелся, на носу капли пота, глаза светят фосфором, как у кошки, когда она на мышь нацеливается. Непрерывно терзаешь собственную голову. Смотри, вот рога, как у Мефистофеля… – Игорь обеими руками потянул Федю за волосы. – А Мефистофель ведь был не русский, Федька, и весьма подозрительный субъект. Как же не смотреть на тебя! Ха, ха, ха! – И он залился веселым смехом.

В руках у Феди появилась расческа и, к изумлению Игоря, маленькое зеркало. Он быстро привел в порядок волосы, поправил сбившийся набок галстук и с улыбкой спрятал расческу и зеркало в карман.

– Ну, ну, рассказывай, – торопил Игорь. Хотелось ему скорее услышать еще что-то о Петре Кузнецове. Хотелось скорее попасть домой, увидеть отца, мать…

– Случилось это так, – снова начал Федя, стараясь говорить негромко и не жестикулировать. – По твоему совету я послал письмо директору ильинской школы с просьбой поручить розыски свет-травы кому-либо из школьников. Как я и думал, ответ пришел быстро. Это было очень смешное, восторженное письмо от учеников седьмого класса. Они всем классом приступили к поискам свет-травы, и, кажется, поднялся такой шум, что поставили на ноги все Ильинское. Слух об этом дошел до Алексея Алексеевича Болотникова. Он приехал в Ильинское и узнал от ребят мой адрес. И вот я получил письмо.

Из бокового кармана Федя достал потрепанный конверт. Видно было, что письмо это все время находилось при нем, так же как ручка, блокнот, расческа и другие необходимые вещи.

С нетерпением Игорь взял письмо из рук Феди.

Разборчивым, почти ученическим почерком там было написано:

Уважаемый Федор Ильич! Удивительно, что вы, живущий в далекой Сибири, заинтересовались Петром Кузнецовым и свет-травой. Я тоже в свое время интересовался этим. В Ильинском я нашел старожилов, которые хорошо знали свет-траву и по рассказам стариков помнили Кузнецова. Но они утверждают, что свет-трава перевелась начисто.

Очень меня интересует, что натолкнуло вас на поиски свет-травы. Меня же – далекие детские воспоминания. Моя бабушка знала Кузнецова. Еще в молодости он спас ее от какого-то тяжкого недуга. Мне помнится, бабушка говорила, что Кузнецов был сослан в Сибирь. Семья же его почему-то находилась в Ильинском.

Игорь опустил руку с письмом и повернулся к Феде.

– Послушай, – сказал он задумчиво, – у тебя не рождалась мысль, что Кузнецов и есть тот самый ссыльный из Семи Братьев?

– Я думал об этом. Но пока нет никаких подтверждающих фактов.

Игорь стоя дочитал письмо и возвратил его Феде.

– Да, утверждать это, конечно, нельзя. Фактов нет. Но предполагать можно. Ну и романтическая завязка! – покачал он головой.

Не сговариваясь, они дружно подхватили чемодан и вышли на центральную улицу города, в знойный июльский полдень особенно душную от накалившегося асфальта и каменных зданий.

Здесь, в трехэтажном новом доме, жили Пересветовы.

Игорь не спускал глаз с открытой двери балкона. На белых перилах балкона в узких деревянных ящичках пышно разрослись цветы. Еще через несколько шагов Игорь и Федя различили за шторой темный силуэт женщины.

– Мама! – сказал Игорь и остановился с поднятым кверху лицом.

– Да ты не стой на дороге, задавят, – неуверенно посоветовал Федя. Он отлично понимал, как волновался в этот момент Игорь и как приятно было ему стоять вот так на дороге, глядеть на родной дом, в котором он не был около года.

Федя проводил Игоря до подъезда и возвратился домой. Он не хотел мешать радостной встрече Пересветовых и пообещал побывать у них завтра.

Но утром Игорь пришел сам. Он заглянул на кухню, прошелся по обеим чистеньким комнатам и сказал почему-то одобрительно:

– Все как было и год и пять лет назад.

Он перебрал книги на Федином письменном столе, задержал в руках книгу Николая Островского в синем с золотом переплете и сказал:

– Вот такой вклад в литературу сделать – и можно умирать со спокойной совестью.

– Ну, как Москва? – спросил Федя.

– Москва? – Игорь положил книгу. – Изумительный город. Ты знаешь, Федя, как я познакомился с Москвой? Я приехал днем и, вместо того чтобы ехать в университет, до вечера осматривал метро, ездил под землей и по земле, и когда попал в университет, там уже никого не было. Но меня это не огорчило. Я оставил чемодан у сторожа и опять почти до ночи бродил. А ночь просидел на ступенях Библиотеки Ленина. Видел, как на короткий срок заснула Москва, как побежали первые трамваи и вышли дворники подметать улицы. Трудно передать, какие чувства поднимались во мне. Я вспоминал всю историю нашей столицы…

– А в Мавзолее ты был? – перебил его Федя.

– Конечно. Несколько раз.

Федя с интересом слушал десятки раз слышанные от разных людей впечатления о Мавзолее, о Красной площади, о храме Василия Блаженного, и в нем поднималось горячее желание увидеть все это собственными глазами. В то же время ему хотелось, чтобы Игорь не забывал родного города.

– А ты заметил, что за этот год у нас заасфальтированы все центральные улицы? – спросил он. – А новый театр как тебе нравится?

Игорь с улыбкой посмотрел на Федю.

– Все нравится, не агитируй! – Он помолчал и спросил: – Где Наталья Михайловна?

– На работе, – с некоторым удивлением ответил Федя, припоминая, что прежде Игорь никогда не интересовался матерью и даже не называл ее по имени.

– Все там же, на слюдяной фабрике? А где сестрички?

– На даче.

– Хорошо. А ты, значит, уезжаешь к дедушке на поиски свет-травы?

Игорь сел на стул около письменного стола и закурил. По окончании школы он изредка покуривал в шутку, а теперь курил по-настоящему.

– Ты почти не изменился, Федя. Я говорю о внешности, – сказал Игорь, внимательно разглядывая белые, будто выгоревшие на солнце волосы товарища. – И не загорел нисколько. Или на воздухе не бываешь?

– Что ты! – воскликнул Федя, усаживаясь на край письменного стола. – Я же был на практике. Экзаменационную сессию мы закончили на месяц раньше других факультетов и выезжали на Зеленое озеро.

– Ну и там ты тоже искал свет-траву?

– Я везде ищу ее, – ответил Федя. – Но, видно, в легенде точно сказано, что растет она только в окрестностях Семи Братьев.

– И ты веришь, что она в самом деле существует?

– Теперь твердо верю. После того, что написано в родовом дневнике Кузнецовых, после письма Болотникова сомневаться невозможно.

– И ты веришь в то, что найдешь ее? – продолжал расспрашивать Игорь.

– Убежден! – горячо воскликнул Федя.

– Знаешь, Федя, – задумчиво сказал Игорь, – я тоже верю в твою свет-траву. И мне очень хотелось бы через некоторое время ненадолго приехать к тебе в Семь Братьев…

– Чудесно! – радостно закричал Федя, соскакивая со стола и обнимая Игоря за плечи. – Смотри, какой союз у нас: Саня, ты, я и еще Мария Владимировна там.

– Машенька? – удивился Игорь. – Что она там делает?

– Сельский врач! – с гордостью за Машу ответил Федя. – Да, говорят, еще какой врач!

– Значит, не протестуешь против моего вторжения в Семь Братьев? Отлично. Я буду собираться.

Игорь заложил руки в карманы брюк и стал ходить взад-вперед по маленькой, тесной комнате.

– Видишь ли, Федя, вся история со свет-травой давно уже не дает мне покоя. Я верю в эту легенду и, кроме того, имею тайную мысль по поводу свет-травы. Но пока я тебе не скажу о ней. Ты и не спрашивай.

Федя не спрашивал. Он слишком хорошо знал Игоря, чтобы не догадаться, что захватило его в истории свет-травы.

Глава пятнадцатая

В знойный июльский день по реке в мелкой неустойчивой лодке плыли Федя, Игорь и Саня. Федя опустил весла, и лодка медленно скользила по воде, настолько гладкой и спокойной, что в ней, как в зеркале, отражалась и белая рубашка Феди, с рукавами, закатанными по локоть, и носовой платок на его голове с четырьмя узлами на концах. Река отражала край пестрого сарафана Сани и лежащую на борту руку Игоря с большими круглыми часами на кожаном ремешке.

Река петляла в крутых, высоких берегах, поросших густыми зарослями отцветающего шиповника и смородинника, изрешеченных гнездами ласточек. В кустах о чем-то пели птицы, может быть о солнце, о цветах, о ярком летнем дне.

Над рекой высились стройные березы, пихты, в раздумье склонившие свои мягкие серебристые ветки, колючие, норовистые молодые сосенки и кусты недотроги-боярки с обильными пучками розовеющей ягоды.

К стволам деревьев тянулась густая трава вперемежку с цветами. В обнимку с резными листьями папоротника поднимались головки желтых лилий, огненно-красных кудрявых саранок, смешных, совсем не похожих на цветы кукушкиных сапожек.

На берегах у костров поварихи готовили косцам обед.

На фоне ясного неба и веселой зелени леса навстречу лодке выплывали все новые и новые картины. То по лугу шли пестрыми рядами косцы, широко взмахивая поблескивающими на солнце косами, то вдалеке на зеленых просторах легко разворачивалась и стрекотала сенокосилка.

Саня опустила загорелую руку в прохладную прозрачную воду и тихо, без слов напевала. Федя оглядывал берега, смотрел на Саню, пытаясь уловить ее мысли и ощущения.

– Ну что, Игорь, лучше Подмосковья? – с улыбкой спросил он друга, в бинокль рассматривающего берега.

– Подмосковья не видел, – откровенно сознался Игорь, опуская бинокль на колени, – но, говорят, есть чудесные уголки. Здесь тоже красиво.

Игорь третий день жил в Семи Братьях. Неотразимое впечатление на него произвела Мария Владимировна. Он хорошо знал ее, когда она была старшей пионервожатой школы. Но тогда, может быть по молодости лет, Игорь не замечал ее. Теперь же Машенька поразила его своим душевным богатством и целеустремленностью.

В первый же день его приезда он и Федя пришли в больницу повидаться с Марией Владимировной. Они долго ждали ее.

Маша вышла к ним в белом халате, шелковой косыночке и в белых новеньких босоножках.

Она очень торопилась. Не в ее характере было задерживать больных без уважительных причин. И поговорить друзьям почти не пришлось. Но с каким нетерпением ждал Игорь следующей встречи! С каким любопытством расспрашивал он местных жителей о молодом враче и ходил по улице, на которой стоял высокий дом больницы, обнесенный со всех сторон забором!

– Помнишь, я не хотел открыть тебе, что главным образом привлекает меня в истории свет-травы, – сказал он Феде. – Теперь я решился. – Игорь помедлил немного и продолжал: – Об этом я буду писать роман или повесть.

– Я это знал, Игорь, – с улыбкой ответил Федя.

– Знал? Возможно! Догадаться было нетрудно. И вот Машенька поразила меня как героиня будущего романа. Не скрою, я увлечен ею, но, честное слово, увлечен как-то литературно.

– Интересно! – искренне удивился Федя. – Никогда еще не знал о возможности литературных увлечений в жизни!

– Поживешь – еще и не то узнаешь! – засмеялся Игорь.

И вот сегодня, в воскресный день, Мария Владимировна была свободна и назначила встречу у себя дома.

– Скоро три! – сказал Игорь, с нетерпением поглядывая на часы. – Нам нужно возвращаться.

Федя взялся за весла, и лодка, описав на воде полукруг, пошла в обратном направлении.

– Саня, ты пойдешь с нами к Марии Владимировне? – спросил Федя.

– Нет, конечно, – ответила она. – Мне нужно домой. – Саня отвернулась и стала смотреть на поднявшуюся легкую рябь на воде.

«У них только и разговоров о Марии Владимировне, – с горечью подумала она, – какие-то бесконечные встречи…» И она представила себе Машу, которую почему-то очень ярко запомнила на выпускном вечере в Фединой школе.

…Маша сидит на скамейке в саду в голубом платье, с пионерским галстуком на шее. У нее милое, приветливое лицо с чуть выдающимися скулами, внимательные серые глаза, полный, правильной формы рот и тяжелые черные косы, уложенные вокруг головы.

Лодка причалила к отлогому песчаному берегу. Саня выпрыгнула первая и, одной рукой одергивая короткий пестрый сарафан, другой придерживая на голых загорелых плечах косынку, не оглядываясь, побежала к лесу.

И когда, подтянув на песок лодку, Игорь и Федя спохватились, Сани не было.

Федя растерянно оглядел открытый песчаный берег, вытоптанный десятками маленьких ног, старые, почерневшие домики, поляну с шестом, на котором развевался флаг пионерского лагеря. Она ушла, не простившись, не сговорилась о будущей встрече. Так еще не случалось, и Федю охватило беспокойство. Ему казалось, что Игорь ничего не заметил. Всю дорогу от лагеря до Семи Братьев Игорь рассказывал Феде смешные истории. Но Федя все хмурился, и Игорь наконец сказал:

– Ну, я устал отвлекать тебя от горьких мыслей! Посердится и перестанет. Это она из-за Машеньки.

И только теперь Федя понял, что других причин для обиды не было. Он расстроился еще больше и отказался идти к Марии Владимировне. Засветло он забрался на сеновал, в душистое, свежее сено, и от огорчения уснул.

Сане, наоборот, не спалось в эту ночь. Она ворочалась с боку на бок, садилась и с нетерпением вглядывалась в темные окна, ожидая рассвета. Но рассвет не приходил раньше времени, и в комнате стояла темнота, только белели подушки на кроватях подруг, скатерть на столе да салфетки на этажерке.

Игорь пошел к Марии Владимировне один.

Она встретила его на террасе. В одной руке у нее был букет свежих полевых цветов, в другой – наполненная водой стеклянная банка. Приветливо улыбаясь, она поставила банку на перила террасы, осторожно опустила в нее цветы и, обтерев руку о перекинутое через плечо полотенце, протянула ее Игорю.

– А где же Федя?.. И Саню хотели привести.

– Не получилось ни у того, ни у другой. Придут в следующий раз.

– Проходите, Игорь (прежде, в школе, она звала его на «ты»). Я только сейчас заметила, как вы изменились.

Она пошла впереди Игоря, в черной юбке, в белой простенькой кофточке, тонкая и легкая, неслышно ступая по полу белыми босоножками.

Игорь считал, что жилище всегда носит следы характера его обитателя, и потому с особым вниманием оглядел просторную комнату Марии Владимировны.

– Что можно сказать о вас по этой комнате? – усаживаясь на стул, вслух продолжал Игорь свою мысль.

Маша остановилась и изумленно подняла густые черные брови.

– В комнате нет ничего лишнего. Значит, вы любите в жизни самое главное и не распыляетесь по мелочам. Здесь просторно. Следовательно, натура у вас широкая, – продолжал Игорь и, взглянув на банку с цветами, которую Маша все еще держала в руках, добавил: – И поэтическая.

Он вскочил. Взял цветы из ее рук, поставил их на окно и сел на прежнее место.

Маша засмеялась, опустилась на стул напротив Игоря и, облокотясь на стол, с любопытством стала разглядывать его.

Окно было открыто. Ветерок слабо шевелил белую занавеску. На улице кто-то играл на гармонике, слышался смех приближающейся молодежи, шаги, песни.

Вот веселая компания подошла к дому, прошла мимо. Все тише и тише звучали слова песни и веселый смех. Наконец все смолкло.

Игорь приблизился к окну. Откинул занавеску. Смеркалось. На улицах ни души. Одиноко стояли разделенные огородами серые низкие дома.

– Как непривычно тихо после Москвы… – задумчиво сказал он.

– Да, здесь всегда очень тихо, особенно зимой, – ответила Маша.

– И вас не тяготит эта тишина? Вам не скучно? – спросил Игорь.

– Нет, не тяготит. Здесь те же люди. Дело у меня интересное. Мне некогда скучать. Может быть, и вам придется работать в селе. Окончите институт и приедете в Семь Братьев. Вот тогда узнаете, что жить здесь совсем не скучно!

– Никогда! – горячо воскликнул Игорь. – Я останусь в Москве.

– В Москве?! – Маша покачала головой. – Это не хорошо, Игорь. Надо обязательно возвратиться в родной край.

– Литератору не только в деревне, но даже в провинциальном городе жить трудно, – возразил Игорь. – Литератор должен вращаться в водовороте культурной жизни своей родины, иначе он рискует отстать, а для него это самое опасное.

– А мне кажется, для литератора самое опасное другое, – горячо возразила Маша и тоже встала. – Самое опасное, мне кажется, это не знать жизни. В Москве есть смысл жить тому литератору, который уже многое видел в своей жизни.

– Жизнь везде можно изучить, Мария Владимировна.

– Можно, но… – Маше не удалось договорить, потому что раздался стук в дверь. Она вспыхнула и так стремительно бросилась к двери, будто целый вечер ждала этого негромкого стука. Она не ошиблась.

Это был Никита Кириллович. В вечерних сумерках комнаты он увидел Игоря и отказался войти.

– Не буду мешать вашей беседе, – сказал он. – Я на минуту…

Он заметил в глазах Маши волнение, но не знал, чем оно вызвано: встречей с ним или разговором с тем незнакомым юношей, который сидел у окна в непринужденной позе часто бывающего здесь человека. С тех пор как Маша приходила на стан, Никита Кириллович понял, что не безразличен ей, но боялся об этом даже думать. Она казалась ему совершенством. Себя же он считал неучем.

– Я к вам за обещанной книжкой, – сказал он, избегая Машиного взгляда.

Она вынесла ему «Севастопольскую страду» и еще раз пригласила в комнату.

– Пойду, Мария Владимировна, свободные вечера редко бывают. Почитаю. – Он указал на толстую книгу, пожал ее руку и ушел.

Игорь слышал их разговор. Он понимал, что присутствием своим смущает незнакомца. Надо было уйти, но он нарочно остался.

Маша проводила Никиту Кирилловича за дверь, постояла на террасе, поглядела ему вслед. Ей стало грустно. Он пришел, конечно, провести с ней вечер, но побоялся оказаться лишним.

Она возвратилась в комнату молчаливая, расстроенная. Игорь решил, что теперь пора уходить домой.

Маша не стала его удерживать.

Глава шестнадцатая

С тех пор как пришла любовь, Сане, как, вероятно, и всем без исключения, стало сложнее жить на свете.

Прежде все было радостным. Неприятности проходили мгновенно, не оставляя следа. Вечерами стоило положить голову на подушку, как закрывались глаза и приходил сон, крепкий, без сновидений; чаще всего до тех пор, пока не разбудит дежурная по детскому дому.

Теперь Саня долго не могла заснуть, просыпалась ночами и часами лежала с открытыми глазами.

Раньше, где ни бывала она, все казалось ей новым, привлекательным, интересным. А теперь ей было интересно только там, где находился Федя.

Новые тревоги и волнения принесла любовь. То ей казалось, что Федя не так посмотрел на нее, не то сказал, не о том подумал. К ее, Саниным, интересам теперь присоединились те интересы, которыми жил Федя, и она терзалась его неудачами и ошибками.

Но все эти терзания, вся эта новая сложность жизни и составляли любовь. За тысячи лет существования человечества вряд ли кто-нибудь не пережил этого и едва ли стремился избежать.

Саня плохо спала эту ночь. Видела, как в светлом ореоле гордо проплывал по черному небу месяц, как мигали в окне звезды Большой Медведицы. На рассвете из тумана прорезались и подперли небо могучие горы.

Саня забывалась и видела короткие сны. То, хоронясь за кустами, она бежала по берегу вслед уходящей лодке. В ней весело смеялись чему-то Игорь, Федя и Маша. То она торопливо шла по бескрайнему полю, искала и звала Федю. То стояла в кабинете главного инженера рудника, и он протягивал ей кусок зеленой диопсидовой породы. С одной стороны в нем блестели кристаллы слюды, с другой – ясно был виден отпечаток листьев и стебля травы.

«Это свет-трава! А вы где ее ищете?» – сердито спрашивал он Саню, и его круглое лицо с маленьким вздернутым носом было красным от гнева.

Она проснулась в смятении. Села на кровати. Подруги еще спали. Она надела халат и вышла умываться на улицу.

Первый, кого она встретила около дома, был Федя. В тот момент, когда Саня спускалась с крыльца, он вывернул на велосипеде из-за угла, соскочил на землю и, виновато улыбаясь, вытирая платком потное, запыленное лицо, подошел к Сане.

Это походило на продолжение странных снов, которые всю ночь одолевали Саню.

С разгоревшимися щеками, изумленно приподняв брови, прижав к груди футляр со щеткой, мыльницу и коробку с порошком, молча смотрела она на Федю.

– Это я… Прости, что так рано…

– Вижу, что ты, – засмеялась Саня, покрывая полотенцем непричесанные волосы. – Ну, садись и жди.

Она исчезла за домом. Федя, тяжело дыша, опустился на скамейку около окон.

Через несколько минут они поднимались по отлогой горе к шахтам. Привычным размеренным шагом шла Саня в сером рабочем халате, в красной косыночке на голове. Рядом с ней, положив руку на велосипед, шел Федя, то и дело спотыкаясь о камни.

Было еще рано: их никто не обогнал и никто не встретился.

Федя примчался сюда чуть свет, чтобы поговорить о вчерашней размолвке. Но встретились они так, будто бы ничего не произошло. Они снова были счастливы, и не было нужды вспоминать неприятные минуты.

– Игорь вчера допытывал меня, – говорила Саня, – не скучно ли мне по целым дням стоять у стола и отделять слюду от камней. Говорит – в этом романтики нет, а без романтики в человеке интеллект гибнет.

– Ну, а ты что сказала ему?

– Странный он, твой Игорь. В иных делах разбирается не хуже взрослых, а в иных самого простого понять не может.

– Здесь, на руднике, романтики больше, чем в стенах университета! – воскликнул Федя, останавливаясь и любуясь зеленым простором вокруг. – А это штольня? – спросил он, заметив в горе зияющее отверстие.

– Хочешь, полезем? – предложила Саня.

Федя прислонил к горе велосипед. Они схватились за руки и, помогая друг другу, полезли вверх. Из-под их ног летели вниз камни, сыпался песок. Наконец они вскарабкались на выступ штольни, вошли в квершлаг. Сырой, холодный воздух окутал их, обступила тьма. Но вскоре они стали различать темные своды, рельсы под ногами и даже кое-где струйки воды, сбегающие с боков квершлага.

– С восьми часов загорится! – показала Саня на электрическую лампочку вверху. – Этот квершлаг подсек жилу с богатым ослюденением, – продолжала она оживленно, – кристаллы приятно в руки брать, такие крупные.

Они сделали еще несколько шагов и остановились. Солнечный свет дальше не проникал, там царила непроглядная тьма.

Федя ласково взял Санину руку и всем существом ощутил это прикосновение.

После незабываемого утра, когда он внезапно признался Сане в своих чувствах и узнал, что и она любит его, прошло несколько месяцев. Все это время они были вместе, но ни разу не повторили того, что сказали друг другу в памятное утро.

– Саня, а когда же мы с тобой поженимся? – неожиданно спросил Федя.

– Когда? – Саня растерялась. Она никогда не думала об этом, да и Федя, наверно, подумал впервые. Сане казалось странным и совершенно ненужным изменять те чудесные, волнующие отношения дружбы-любви, которые сложились между ними. – Не знаю когда, – прошептала Саня, – когда-нибудь потом, еще не скоро.

– Но когда-нибудь потом это обязательно будет? – настойчиво продолжал допрашивать Федя.

– Конечно, Федя! Ты это знаешь и без моих обещаний, – сказала она.

Федя привлек ее к себе, и они обязательно поцеловались бы, но в это время внизу, у горы, раздались голоса.

Саня отодвинулась от Феди.

– Идут на работу, – прошептала она и, помолчав, добавила: – Опоздаю.

Не выпуская Санину руку из своей, Федя молча повел девушку к выходу. Они спустились вниз, на дорогу, по которой уже толпами торопливо шли рабочие. Гудели машины и мотоциклы, величественно двигались экскаваторы.

В мгновение все стало другим. Нарушилось загадочное молчание леса; укутанные туманом горы обнажились, открывая карьеры, штольни, копры шахт и отвалы.

Люди спускались в шахты, входили в квершлаги, брались за кирки, садились в экскаваторы и автомобили, вставали у барабанов и грохотов, выходили на отвалы собирать слюду.

И Феде в этот момент страстно захотелось сейчас же, вот так, как эти люди в слюдяных горах, приобщиться к интересному, живому труду.

Первый раз он позавидовал подруге, и даже обида шевельнулась в его сердце оттого, что Саня не задержалась еще в квершлаге.

– Ты придешь после работы в Семь Братьев? – спросил Федя.

Он увидел в ее волосах и на плечах серого халата блестящие пылинки слюды и вспомнил – в детстве вот так же слюдяные пылинки он сдувал с плеч, волос и лица матери и ловил их в воздухе.

– Придешь? – повторил он и подумал: «А ведь ей надо заниматься. У нее времени мало. Только вечерами она свободна, да и то не всегда. Зачем же я отрываю эти последние часы?»

Но как же прожить без нее вечер? Не слышать ее голоса, не видеть ее золотистых волос, не ловить ласковый взгляд ее зеленых глаз, не радоваться ее улыбке? Часы, проведенные без Сани, кажутся такими длинными и безотрадными…

– Знаешь что, Саня, ты приходи с книгами. Мы уйдем в лес и вместе будем читать! – горячо предложил Федя, обрадованный этой мыслью.

Они не раз занимались вместе. Но Федя не знал, что эти занятия проходили почти впустую. Саня ничего не запоминала из прочитанного. У нее была зрительная память, и на слух она все воспринимала хуже. Федя читал ей учебник геодезии, а она думала о том, какой у него мягкий и проникновенный голос, какой он хороший товарищ – заботливый и чуткий…

Конечно, нужно было заниматься одной, но не встречаться с Федей хотя бы один день было свыше ее сил.

Она пообещала прийти в Семь Братьев и, нагоняя подруг, долго оглядывалась и махала Феде рукой.

Глава семнадцатая

Ежедневно Федя бродил за селом по полям и лесам. Эти одинокие походы доставляли ему большую радость. Часами он рассуждал о людях, о себе, о жизни, мечтал о свет-траве и просто любовался природой.

Каждый раз Федя намечал себе новый участок. Он твердо знал, что надо следовать совету Татьяны Филипповны и изучать весь растительный мир Семи Братьев. Это был самый верный путь к цели. Но невольно его тянуло к косогорам и взгоркам. В легенде говорилось, что именно на такой местности ссыльный доктор рассевал свет-траву. Это подтверждал и Савелий Пряхин.

Федя собирал только те растения, которых еще не было в его гербарии. Он не ожидал, что их наберется так много. Правда, и тут он не мог освободиться от влияния легенды: его привлекала в первую очередь трава с белыми и розовыми цветками.

Только теперь Федя понял, как обширна и трудна была задача, за которую он взялся. Но это еще больше вдохновляло его.

Федя вышел на высокое, открытое место. По лугу рассыпалось стадо овец. Тут же были разложены три дымокура. У одного дымокура сидел пастух Егорыч. Федя подошел, поздоровался, сел рядом.

– Что, Егорыч, мошка настроение портит? – спросил Федя.

– Куда тут – не продохнуть! И всех сортов, язви их! И мошка, и оводы, и слепни! Вон, смотри, как овцы-то боятся… – Егорыч указал рукой на стадо.

По лугу то там, то здесь носились овцы. Они крутили головами, с разбегу бросались в непроходимую чащу.

– Дела, видно, до скота никому нет! – ворчливо сказал Егорыч. – Неужто ничего придумать нельзя против гнуса?

– Сами пастухи должны об этом подумать, – сказал Федя.

– Пастухи-то нынче все старые. Молодые науками занимаются, а у старого человека, Федор, грамоты для этого мало. Верно, теперь и с нами, брат, считаются. Вот расскажу тебе историю. Дён десять назад приходит к нам парторг и говорит: «Есть такие у начальства настроения – ликвидировать колхозных овец. Падеж большой». Ученые, мол, говорят, что места в Семи Братьях болотистые и для овец неподходящие. Как, мол, ты думаешь?

– А падеж в самом деле большой? – спросил Федя, недоверчиво поглядывая на округлые бока овец.

– В самом деле! – кивнул Егорыч и полез руками в костер. Он зацепил светящийся уголек, перебрасывая его с ладони на ладонь, положил на кусок бересты, прикурил скрученную из газеты папироску.

Федя знал, как разговорчив Егорыч, и предусмотрительно сел на траву у костра.

– Ну и вот, – с явным удовольствием продолжал Егорыч, видимо соскучившись за день, проведенный в одиночестве. – Советуется, значит, со мной парторг. А падеж действительно весной был большой. За один месяц тридцать голов потеряли… Да и теперь случается. Болезнь, вишь, такая – от болотистых мест.

А я говорю парторгу: «Нельзя овец трогать. Надо больных ликвидировать, здоровых обработать, дать им питание лучше, помещение построить с водопроводом, пастбище найти на сухом, высоком месте. Можно, говорю, в Семи Братьях овец держать».

Парторг отвечает: «Ладно, передай бригадиру – пусть завтра народ соберет свой в семь утра, потолкуем».

Ладно… Собрались… Судили-рядили и в один голос говорим: «Можно овец держать. Деды и прадеды наши на этих самых землях жили и овец держали».

Вот нам и выделили два пастбища на высоких местах – одно вот здесь, другое на Змеиной горе. И водопровод провели в помещение-то. А с осени начнут новое строить. Вот, брат, дела какие.

Егорыч помолчал, взглянул на пучок травы в руках Феди и снисходительно улыбнулся.

– Ты бы, Федор, за цветами-то на гору вон взошел. Там теперь распустились марьины коренья, лилии, царские кудри… А ты пустырник, душицу да трилистник несешь. – Егорыч прищурился и не выдержал – засмеялся весело, от всей души.

– Я, Егорыч, это нарвал не на букет. Для коллекции. Свет-траву ищу, вот и собираю все подряд. Вам не приходилось слышать о свет-траве? – спросил Федя.

– Как не слышать! Слыхал. Я мальчишкой был, когда ее кинулись искать. Люди из города приезжали. Думали на этом капиталы скопить. Ан нет, брат, что с возу упало, то пропало!

– А как вы думаете, Егорыч, существует свет-трава, не сказка это? – увлеченно спросил Федя.

– Какая сказка! Ты в уме, Федор? – с обидой в голосе сказал Егорыч. – Давно ли померли те люди, которые травой лечились. На моей памяти… Потеряли свет-траву – и баста… Трудно найти, а потерять, что говорить, – раз и нету. А только придет срок и свет-траве. Найдут ее!

– Думаете, найдут?

– Зря ничего не пропадает. Уж это так. У нас не старый режим.

Когда Федя сообщил Егорычу, что он ищет свет-траву по поручению ботанического кружка и что об этом лечебном растении знают студенты и преподаватели, старик даже присвистнул.

– Ты, Федор, попробуй по ложбинам пошарить. Вишь, сказывают, что доктор свет-траву по взлобкам рассевал. Да одно дело рассевать, а другое дело – ветер! Семя-то могло как раз по ложбинам разметать.

«А ведь дельно советует старик», – подумал Федя и попрощался с ним.

Федя спустился к озеру. В густом кустарнике он заметил пушистую низкорослую травку, усеянную крошечными розовыми цветами. Он опустился на колени, вырыл травку с корнем, потом увидел какое-то странное маленькое растение, напоминающее ландыш, на крепкой ножке, с розовыми шишечками по бокам.

Он долго бы еще ползал на коленях в кустах, но до слуха его донесся разговор. Кто-то бродил поблизости. Федя прислушался. Вскоре на поляну из леса высыпали девочки и мальчики, и Федя увидел, что это пионеры из лагеря.

– Туча-то чернущая какая! – сказал кто-то из пионеров.

Федя поднял голову. От горизонта поднималась черная туча. Она закрыла часть неба, раздвоилась на гигантские зловещие щупальца. С двух сторон они подбирались к солнцу, точно хотели схватить его.

Федя вскочил, отряхнул брюки. «Пресс на крыше!» – подумал он и помчался по тропинке.

Но прибежал он поздно. Почти час ливень терзал пожелтевшие от солнца листы бумаги. Потоки воды ожесточенно хлестали по прессу, подтекали снизу, превращали бумагу в жалкую киселеобразную массу, гнали ее по крыше в трубу и сбрасывали вниз в большую, уже до краев наполненную водой кадку.

Федя принес домой остатки гербария и, чтобы не расстраиваться, не раскрывая, бросил пресс в угол, а сам, тяжело дыша, мокрый до нитки, опустился на стул.

Стукнула входная дверь. В кухне послышался топот ног. Вошел Степан Петрович, снимая старый брезентовый дождевик.

– Эх, хорош дождичек! Вовремя, – говорил он, стаскивая промокшие сапоги.

– Дедушка! Все труды впустую, – чуть не плача, сказал Федя, указывая на брошенный пресс.

Старик с сожалением посмотрел на внука. Знал он, сколько сил, трудов, радостей и тревог стоил этот гербарий.

Но, желая утешить Федю, он сказал бодро:

– Ничего, Федюшка, не сокрушайся. Снова наберешь. Серьезное дело без шипов человеку в руки не дается. Оттого оно и любо.

– Дедушка, да ведь целый месяц труда. Сам знаешь, – с утра до ночи возился… И как это я забыл убрать на террасу. Всегда убирал, а тут забыл. И сразу же ливень. Ну как нарочно! Ты пойми, дедушка, какое это несчастье!

– Все понимаю, Фе́дюшка, – опускаясь на порог и закуривая, отозвался старик. – Только рук-то не опускай. Завтра же спозаранку и ступай в лес снова собирать травы. А пока сними-ка мокрое, простынешь.

Федя выдвинул из-под кровати маленький чемодан в парусиновом чехле, достал черные трусы и зеленую майку с рукавами. Надел их. Тепло приятно разлилось по телу. Захотелось спать.

Он залез на печь, закрылся дедушкиным полушубком и, как всегда, от огорчения сейчас же заснул.

Неудача не охладила Федю. С прежней энергией он продолжал сбор гербария и поиски свет-травы.

И вот партию собранных образцов Федя повез к Савелию Пряхину. Низкорослый мохнатый Рыжка, больше напоминающий медвежонка, чем лошадь, мелкой рысцой бежал по изъезженной дороге в Гречишное. Федя стоял на ногах и лихо покручивал концом вожжей, понукая и подбадривая коня. А тот нагибал вправо голову и косил добродушный глаз на свистящие в воздухе вожжи.

Вместе с Федей ехали Игорь и Саня, оба возбужденные предстоящей встречей с Савелием Пряхиным. Саня осторожно держала на коленях большую корзину, наполненную травой и цветами. Вряд ли что-либо могло приключиться с этой корзиной, но всякий раз, когда тележка подскакивала на ухабах, Саня поднимала и держала ее на весу.

Они ехали по темному сказочному бору с соснами в два обхвата, с мягким моховым покровом земли. Казалось, если пройти между стволами, то ноги утонут во мху по щиколотку.

За бором раскинулось поле. Узкая дорога разрезала надвое хлеба, густые, высокие, но еще не созревшие. А еще дальше расстилалась долина, горячая и песчаная, как пустыня, а где-то там, у горизонта, громоздились горы. Они казались голубыми, и на однообразных острых вершинах их блестел снег.

Саня пела, как обычно, негромко, без слов. У нее был приятный, не очень сильный, низкий голос. Федя знал, что Саня поет только тогда, когда на сердце у нее безмятежное счастье, и радовался ее пению.

Игорь молча любовался в бинокль на голубые горы.

В середине дня они подъехали к дому Савелия Пряхина, такому же старому и непокорному годам, как хозяин.

Федя, теперь уже как свой человек, соскочил с тележки, со двора открыл тяжелый засов и распахнул ворота. Конь послушно вошел во двор, и пока Федя закрывал ворота, а Игорь и Саня разминали затекшие ноги, он, вытягивая шею, щипал сочную траву, густо росшую около сваленных бревен.

Савелий Пряхин, как и год назад, сидел под навесом с кадкой на коленях. Он повернул лицо к воротам, так что седая волнистая борода прикрыла кадку, и прислушивался, стараясь понять, кто появился в его дворе.

– Дедушка Савелий! Здравствуйте! – закричал Федя, распрягая Рыжку.

– Федя, сынок! – обрадовался Савелий, поставил кадку на землю и повернулся к нему.

– Я сейчас распрягу! – крикнул Федя, поспешно сматывая вожжи и складывая упряжь в тележку. Он достал из-под сиденья охапку свежего сена и бросил Рыжке под ноги.

Саня, Игорь и Федя подошли к Савелию.

– Я с товарищами, дедушка! Это вот Игорь Пересветов, студент из Москвы. Это Александра Кузнецова, тоже студентка-заочница и работница слюдяного рудника. И все мы здесь в поисках свет-травы.

Савелий ухмыльнулся, приосанился, разгладил бороду.

– Мы приехали к вам, дедушка, с превеликой просьбой, – продолжал Федя. – Собрали мы образцы разных трав и привезли вам. Помогите, пожалуйста, нам разобраться, нет ли среди них свет-травы. – Последние слова он произнес со страхом, опасаясь, что старик, как и в прошлом году, откажет ему одним неумолимым словом: «Стена!» – и махнет рукой так, точно и в самом деле непроницаемая стена заслонила от него весь мир.

Но Савелий еще больше расцвел в улыбке и сказал довольным голосом:

– Вишь, штука какая – в чужой век по ошибке залез, ан и тут, оказывается, у людей к тебе интерес есть. Ну, давайте поглядим, поищем свет-траву!

Федя весело подмигнул Игорю и Сане.

Саня поставила корзину к ногам Савелия.

Федя подавал старику травы, описывая их внешний вид, и тот осторожно водил сизыми, загрубелыми пальцами по нежным листьям и венчикам цветов.

– Это брусничник! Медуница! Лебеда! А это… – Старик нерешительно задержал пальцы на листьях.

У Сани, Игоря и у Феди мелькнула мысль: «Может, она?»

– Цветочки не желтые? – спросил Савелий.

– Желтые! – замирающим в ожидании голосом ответили все трое.

– Значит, чина луговая! Тоже полезное растение, – разочаровал их Савелий. – Вот что, детки, – распорядился старик, – вы зря времени не теряйте – желтые, синие да красные цветы сразу из корзины на землю вытряхивайте. Свет-трава с мелкими белыми да с розовыми цветочками.

Федя достал из кармана небольшой пакетик, развернул его, бросил бумагу и положил в руку Савелия мохнатую травку с мелкими цветами.

Тот коснулся ее пальцами.

– На свет-траву походит, и корешок так же слабо в земле держится… А цветочки какого цвета?

– Розовые цветы, дедушка, – волнуясь, сказала Саня, – мелкие-мелкие… Я эту траву за городом часто встречала, и здесь ее много. Наверно, это и есть свет-трава?

Старик поднес траву к носу.

– Нет, дочка, это богородская трава.

– Уже открытая и применяется в медицине! – горько пошутил Игорь.

Так они перебрали всю корзину. Но в ворохе самых различных трав свет-травы не оказалось.

– Ничего, первый блин всегда комом, – утешал Федя главным образом самого себя.

Савелий, почмокивая губами и сплевывая, раскуривал трубку с отсыревшим табаком. Он безжалостно топтал сапогами с любовью собранные пахучие травы и цветы. Никому теперь не нужные, они валялись вокруг скамейки.

– А я, сынок, все же вспомнил фамилию ссыльного доктора, – хитро улыбаясь, обратился Савелий к Феде. – Мозги-то, знать, совсем еще не отказали в работе! – похвастался он. – Давеча ты назвал фамилии своих товарищей, я и вспомнил. Фамилия-то его, как у этой девушки, – Савелий ошибся и показал на Игоря. – А звали Петром Яковлевичем.

Федя, Саня и Игорь несколько мгновений стояли молча. Тишина показалась старику странной.

– Ты слышал, Федя? Петр Яковлевич, – повторил он.

– Так я и думал, – взволнованно прошептал Игорь.

– Это твой прапрадед, Саня! – воскликнул Федя.

Саня растерянно смотрела то на слепца, то на Федю и Игоря. Только Савелий Пряхин сидел равнодушный и спокойный. Прожив на свете больше века, он привык ко всему, и теперь уже никакие неожиданности не могли вывести его из равновесия. Устремив вдаль невидящие глаза, он видел то, что жило за незримыми десятками лет, видел живого Петра Яковлевича Кузнецова. Ранней весной он сидел на завалинке с мужиками. Подросток Савелий с любопытством слушал, о чем говорили взрослые, и разглядывал странного человека. Все казалось мальчику удивительным в нем – и простое обращение с мужиками, и рыжая меховая шапка, и городская шуба с воротником, но больше всего поразило Савелия и осталось навсегда в памяти бледное живое лицо с большими ясными зеленоватыми глазами. Если бы Савелий видел Саню, то, конечно, сказал бы, что она походила глазами на прапрадеда.

К вечеру Саня, Игорь и Федя возвратились в Семь Братьев. В этот вечер совсем иным показалось Сане село. Они ехали по улице, и Саня молчаливо разглядывала почерневший дом старшего брата Кудреватых с резными наличниками на окнах, старинные ворота с навесом, украшенные причудливой резьбой. Здесь жил ее прапрадед. Он ходил по улицам этого села. Здесь он лечил народ свет-травой, здесь мечтал о свободе и счастье людей.

Около больницы Федя остановил Рыжку.

– Беги, Игорь, расскажи обо всем Марии Владимировне.

Игорь охотно выполнил распоряжение Феди и уже в воротах крикнул:

– Не жди меня, я задержусь!

– Вряд ли в рабочее время Машенька будет тебя задерживать! – засмеялся Федя, понукая Рыжку.

Глава восемнадцатая

Окрестности Семи Братьев особенно хороши были в ясный полдень. Блестели на солнце бархатные взгорки, как древние курганы, обступившие село с востока и юга. Все кругом жило полнокровной жизнью: цвело, росло, зрело.

В воскресный день друзья собрались в лес. Саня не пошла с ними, отговорилась тем, что занята срочной работой. Для всех было очевидно, что Саня упорно избегает встречи с Машей, и это портило теплые, дружеские отношения Феди и Маши.

Поэтому в воскресный полдень друзья шагали по дороге без Сани. Они шли медленно, изредка перебрасывались незначительными фразами, захваченные красотой окружающей их местности. Когда потянулись однообразные просторы полей, Маша сказала, обращаясь главным образом к Игорю:

– К нам приехали писатели из города. Сегодня в клубе встреча. Вы пойдете?

– Нет, не пойду, – ответил Игорь, – в Москве я видел наших литературных светил, и, скажу откровенно, не хочется портить впечатление.

– Ты считаешь, следовательно, что таланты родятся и живут только в Москве? – усмехнулся Федя.

– А! Оскорбил патриотические чувства сибиряков! – попытался отшутиться Игорь.

– Старинкой попахивает от твоих слов, – серьезно сказал Федя, пропустив мимо ушей шутку товарища. – Зачем быть таким близоруким? Разве ты не видишь, что советская литература развивается во всех уголках нашей страны? Ну-ка, припомни лучшие книги этого года, – что, их только москвичи написали?

– Простите, Игорь, за резкость, – сказала Маша, – но я не раз замечала, что Москву с ее богатством, с ее культурой вы воспринимаете как московский обыватель. Вам надо решительно пересмотреть свои взгляды.

– Сдаюсь! Иду на вечер встречи с писателями! Пересматриваю свои взгляды! – весело воскликнул Игорь, поднимая над головой обе руки.

«Молодец, не обиделся», – подумал о товарище Федя.

Игорь никогда не пытался навязать противнику свои взгляды и перетянуть его на свою сторону. Он оставлял ему право оставаться при своем мнении. Поэтому спорить с Игорем было невозможно. Эту черту его характера Федя помнил с детских лет.

Будто бы ничего не случилось, Игорь сейчас же заговорил о том, как жаль, что и вторая поездка к Савелию Пряхину осталась безрезультатной.

В это время внимание друзей привлекли два всадника, неожиданно из-за поворота появившиеся на дороге. За ними расстилалась пелена пыли.

Кто один из них, Маша почувствовала сердцем еще тогда, когда не различали глаза, другого узнала только на небольшом расстоянии. Это были Банщиков и Иван Иванович.

Худощавый, ловкий Иван Иванович, в военном костюме, перетянутый широким ремнем, как джигит, цепкими ногами обхватил взмыленные бока черного горячего коня. Никита Кириллович, в белой расстегнутой косоворотке, в полосатых брюках, заправленных в сапоги, тоже отлично держался в седле, в каком-то порыве подавшись вперед. Но он смотрел не туда, куда указывала рука Ивана Ивановича. Движением головы отбрасывая назад непокорные пряди волос, он смотрел на дорогу, по которой навстречу ему в белом платье, в белом шарфике, наброшенном на голову, шла Маша и рядом с ней все тот же молодой человек с манерой держать себя везде так, точно он дома.

Никите Кирилловичу захотелось хлестнуть коня так, чтобы тот пролетел мимо этой молодой компании. Но Иван Иванович заметил Машу и спрыгнул с коня. Никита Кириллович был тоже вынужден спешиться.

– Все по вашему делу Никита Кириллович из меня душу вышибает, – пожаловался Иван Иванович, пожимая Маше руку. Но жалости он не вызывал – энергией, здоровьем, силой веяло от всего его облика.

Он подал руку Игорю, потом Феде и сказал:

– Председатель сельсовета Лучинин.

Никита Кириллович Федю знал, а с Игорем пришлось познакомиться. Коротким, но недоброжелательным взглядом окинул он рослого, как и он сам, юношу в костюме на военный манер, его стриженую голову и белые, нежные, как у девушки, руки с длинными пальцами.

– Ну вот, еще раз самолично посмотрел, – оживленно говорил Иван Иванович, попыхивая трубкой и удобно пристраиваясь на сваленном дереве у дороги.

Было ясно, что Иван Иванович настроен посидеть, покурить и поболтать. И молодежь с удовольствием разместилась вокруг него. Никита Кириллович тоже опустился на траву. Он играл хлыстом, не отрывая от него глаз.

– Все осмотрел, – продолжал Иван Иванович, обращаясь к Маше. – Белый ключ, который, по вашему проекту, соединится с Зеленым ручьем, и болото. Комаров там – тучи! Прежде, бывало, кусают – не заметишь, а теперь чуть кольнет, так и кажется, что бактерию малярии пустил под кожу.

Игорь насторожился.

– Какой это ваш проект, Мария Владимировна? – спросил он. – Если не секрет, так расскажите.

– Интересно было бы узнать, – сказал Федя, и Маша почувствовала упрек в его голосе и взгляде, точно он хотел подчеркнуть, что не по-товарищески скрывать такие интересные вещи от него и от Игоря.

Маша посмотрела на Банщикова. Ее нерешительный взгляд спрашивал: «Можно сказать?» Но Никита Кириллович в упор смотрел на тонкий жгут хлыста, как змея изогнувшийся в траве причудливым кольцом.

– Автор этого проекта Никита Кириллович, – сказала Маша.

Федя не настаивал, но Игоря уже трудно было удержать. Он вскочил и горячо обратился к Банщикову, прося объяснить сущность проекта. Никита Кириллович засмеялся, отбросил хлыст и рассказал о новом водоеме.

– Блестящая идея! – воскликнул Игорь. Он стоял возбужденный, раскрасневшийся и смотрел на Никиту Кирилловича влюбленными глазами.

Никто, кроме Феди, не понял, почему так загорелся этот восторженный юноша, но Федя расхохотался.

– Сюжеты… проблемы… герои! – сквозь смех воскликнул он. – Никита Кириллович! Не откажите моему другу помочь вам в осуществлении этого проекта. Он ночи спать не будет, сам всю землю перекопает!

– Один не осилю, – с улыбкой сказал Игорь, – а все вместе поможем. – Он вопросительно посмотрел на Федю.

– Конечно, поможем, – отозвался Федя.

– Вот что, товарищи, – сказал Иван Иванович. – Мы с Никитой Кирилловичем так порешили. Весеннее половодье в этом году использовать не удалось. Значит, надо к будущей весне все подготовить. И подготовить сейчас. Людей у нас вроде и много, а на этакие просторы, – он показал рукой вдаль, – все равно не хватает: некого мне дать на эту работу. Попытаемся организовать воскресник. Инструмент в колхозе есть, машины, коней также мобилизуем. А людей надо организовать, тут уж добрая воля да сознательность…

Долго и обстоятельно они обсуждали, как организовать воскресник.

Мимо них с полей, белых от цветущего клевера, летели на пасеку пчелы, обремененные ношей, и, как цветы и трава, как воздух вокруг, несли с собой чуть уловимый запах клевера и меда. В воздухе стоял несмолкаемый звонкий гомон кузнечиков – жизнерадостный и зовущий.

И когда Лучинин и Банщиков ускакали, замер цокот копыт лошадей и развеялась пыль на дороге, Игорь восторженно воскликнул:

– Чудесный человек! А лицо какое! Красавец! Вы заметили, Мария Владимировна, какие глаза? Вот уж поистине бездонные… И горят, как звезды!

Маша покраснела. Она наклонилась и сорвала совсем не нужный ей цветок.

Заметила ли она? Да ей эти глаза день и ночь не дают покоя, так и стоят в ее воображении – золотые, глубокие.

Глава девятнадцатая

Игорь и Федя жили у Степана Петровича. Старый дом, построенный сто лет назад одним из семи братьев Кудреватых, с трех сторон окружала пасека. Это был сад из мелкорослых цветущих деревьев: яблони, черемухи, боярки. Между тонкими стволами, на полянках, засеянных белым и розовым клевером, стояли веселые разноцветные пчелиные домики с крышами, с маленькими круглыми отверстиями на восток.

Четверть века прожил Степан Петрович на пасеке со своею родственницей Натальей Родионовной. Теперь им перешло за шестьдесят лет, но оба были бодры и здоровы.

Степан Петрович целыми днями без устали возился на пасеке. Наталья Родионовна управляла небольшим хозяйством. Жили они дружно, но скучно. День походил на другой, месяц на месяц, и год повторял предыдущий.

Приезд гостей нарушил это однообразие. Старый дом сам словно помолодел, приободрился, принарядился свежими скатерками, занавесками, чистыми половиками.

Теперь на пасеке то и дело собиралась молодежь, слышны были смех и песни. Степан Петрович торопился управиться с делами, чтоб часок-другой посидеть на террасе с внуком и его товарищами, поговорить, поудивляться на те великие дела, которые творятся на родной стороне.

Любила и Наталья Родионовна посидеть с молодежью. Брала она вязанье, пряжу или штопку, садилась на стул в угол, между двумя кадками с многолетними фикусами, работала, слушала и часто вступала в разговор. Споро шла работа в ее сухих старческих руках. В сморщенных ушах блестели забытые с молодости круглые золотые серьги с небольшими голубыми камешками, такими тусклыми, постаревшими, как глаза их обладательницы. Лицо ее не сохранило почти никаких черт молодости, даже обильные рябинки после оспы, перенесенной в детстве, затерялись в глубоких морщинах, и их почти не было видно.

Разложит Федя на столе свои цветы и травы, вооружится лупой и пинцетом, придвинет свой стул поближе Наталья Родионовна, подойдет Степан Петрович, и оба часами смотрят, как любовно «колдует» внук над растениями.

– Ишь ведь, не думала, что столько делов с ними! – изредка вздохнет старушка, поглядывая на открытую книгу определителя с цветными картинками, на иголки с деревянными ручками и кипу продолговатых стекол.

Ежедневно повторялось одно и то же. Положит Федя цветок на стекло, возьмет в руки иголку и пинцет и показывает Наталье Родионовне:

– Вот это цветок правильный. Вот чашечка, видите, зеленая. Это венчик. Состоит он из лепестков.

Осторожно придерживая цветок иголкой, Федя пинцетом отрывал легкий, как крыло бабочки, лепесток.

– Эти лепестки несросшиеся, – значит, они свободные, а венчик свободнолепестковый.

– Ишь, свободнолепестковый! – усмехалась старушка. – Смотришь-то на цветы – ничего этого не знаешь. Красиво – и только.

– Вот тычинки. Сейчас подсчитаю, сколько их.

Федя брал лупу, приближал к правому глазу и, щуря левый глаз, низко склонялся над столом.

– Шесть. Вот посмотрите.

Федя подавал старушке лупу. Та долго разглядывала цветок, ахала и удивлялась. Затем лупа переходила в руки Степана Петровича.

Но не всегда работа над гербарием проходила мирно.

Однажды Федя явился домой с новыми экспонатами. Осторожно вытащив из бумажного пакета растение с шапками белых цветов и толстым корнем, он положил его на стол. Из другого пакета достал другое растение, тоже с белыми, почти такими же цветами.

– Дедушка! Бабушка! Идите сюда! – оживленно позвал стариков Федя.

Наталья Родионовна явилась сейчас же со стопкой тарелок и хлебом в руках. Она положила хлеб на край стола, поставила рядом тарелки и, обтерев руки пестрым передником, села на стул.

Не торопясь пришел Степан Петрович. Он взглянул на стол и сердито сказал:

– Чего болиголов на стол положил? Поганый ведь!

– Сотру! Смою! – засмеялся Федя. – Сегодня я занимаюсь ядовитыми растениями, – обратился он преимущественно к Наталье Родионовне. – Это болиголов. Все растение ядовитое.

– Оттого и болиголов, – вставил Степан Петрович, – что отравление с головокружения начинается.

– А это знаете, дедушка, что такое? – указал Федя на другое растение, с толстым корнем.

– Что-то не признаю, – ответил старик.

– Это вех. Слыхали? В болоте выкопал. Тоже очень ядовитый. Особенно корневище.

– Знаю. С него у нас в соседнем колхозе прошлым летом несколько коров пало. Умники на силос пустили! – закуривая, сказал Степан Петрович.

– А знаете вы, дедушка, что оба эти растения очень древние? Ими был отравлен Сократ еще за четыреста лет до нашей эры.

– Какой Сократ? – заинтересовался старик.

– Греческий ученый.

Степан Петрович бросил через окно потухшую недокуренную папиросу, достал из кармана очки, надел их и с особым интересом стал рассматривать белые мелкие цветочки болиголова и веха.

Наталья Родионовна поднялась и сказала ворчливо:

– Натащил тут сору всякого. Сметай со стола в печь, пока горит!

– Я уберу, уберу и стол вымою. Я их, бабушка, для гербария. Видите, как аккуратно выкопал, ни одного волоска не повредил, – пытался убедить ее Федя.

Но Наталья Родионовна слушать его не хотела.

– Для какого такого гербария? Отравиться захотел? Думаешь, учителя твои спасибо тебе скажут? Сама слышала, как ветеринар говорил, что болиголов уничтожать надо. Значит, и нечего его собирать да сушить.

Она осторожно прихватила пальцами ветки и потащила растения в печь.

Федя растерянно посмотрел на деда, но тот только руками развел: дескать, я и не ждал от нее такой прыти, ишь как осерчала.

Глава двадцатая

За дощатой перегородкой, не доходящей до потолка, на ящике, согнувшись в три погибели, положив под голову свернутый полушубок, спал утомленный Федя – босой, в измазанной косоворотке, в дедушкиных заплатанных штанах.

Игорь не мог спать. Болело тело, непривычное к физическому труду: ныли ноги, руки, огнем горели на ладонях мозоли.

Игорь сидел за столом, писал о минувшем дне. Это была не запись в дневнике, не статья, скорее взволнованный рассказ о себе, размышления о пережитом.

Сегодня я увидел собственными глазами великую силу труда, – писал Игорь, – его организующую и облагораживающую силу, все то светлое и прекрасное, что заключается в нем.

Сегодня был воскресник. Кажется, какое мне дело, студенту Московского университета, до нового водоема, в котором Банщиков разведет всевозможные породы рыб? Но я трудился с утра до поздней ночи, ворочая глыбы песчаников, натирая лопатой кровяные мозоли.

На воскресник явились пионеры, вышли сельские школьники. Маша привела работников больницы, а Лучинин пришел в окружении колхозников…

Игорь осторожно положил ручку на блестящую белую клеенку с коричневыми разводами и задумался, снова и снова представляя себе те эпизоды, которые особенно поразили его сегодня.

…День серый и ветреный. По реке бежит частая-частая рябь, точно кто-то неосторожно потянул блестящий водяной покров и сбил его мелкими складками. В лесу тревожно, как всегда бывает при ветре. Клонится книзу некошеная высокая трава, беспокойно трепещут на деревьях листья. Но все же жарко.

Игорь с недоумением замечает за собой, что все время оказывается возле Маши, куда бы та ни шла.

Вот она стоит в красном сарафане, подолом его играет ветер. На ней белая кофточка с короткими рукавами и белый шарф, чалмой повязанный на голове.

Маша опирается на лопату. Грудь ее быстро опускается и поднимается. Она устала. На лбу и на носу блестят капли пота. Она вытирает их платком, но они выступают снова.

К ней подходит Никита Кириллович, и Игорь замечает в ее глазах огоньки.

Игорь перехватывает взгляд Никиты Кирилловича, в нем те же огоньки. Только он не опускает глаз, как Маша. Он смотрит решительно, смело…

Игорь оставляет их вдвоем, отходит и с ожесточением вонзает лопату в твердую, поросшую дерном землю. «Я помогаю ему осуществить проект, а он…» – мысленно упрекает Игорь Банщикова. Но что же он? Игорь отпускает лопату и задумывается… Почему же он недоволен Банщиковым, этим будущим героем его произведения? Банщиков и Маша!

– Чудесная пара для романа и повести! – вслух говорит Игорь. – Самому бы и не придумать! – Однако в первый момент ему все-таки не по себе от этой мысли.

Минутой позже он уже спокойно говорит сам себе, что он, Игорь, собственно, и не мечтал о Маше. Ведь его легкое увлечение ею – это что-то мимолетное, навеянное литературой. Банщиков подходит к Игорю, и тот смотрит на него почти восторженно. Никита Кириллович заговаривает с ним, и Игорь с удивлением замечает его доброжелательное отношение к себе. Теперь-то Игорю понятна неприязнь, которую проявлял к нему Никита Кириллович. В самом деле, можно было возненавидеть Игоря, встречая его все время подле Маши. Но здесь, на воскреснике, эта неприязнь прошла. Никита Кириллович благодарен Игорю за участие в воскреснике. Он одобрительно смотрит на груду земляных комьев, перевитых корнями травы и подернутых зелеными побегами, на неровное песчаное углубление в земле у ног Игоря.

Игорь больше не подходит к Маше, но все время следит за ней. Он видит по взглядам, по движениям ее, как ощущает она присутствие Никиты Кирилловича даже на расстоянии.

Они вместе и на расстоянии. Это не только потому, что здесь, в зеленых просторах, сошлись их общие цели. Это оттого, что у них любовь.

…От реки до кустарника, от дороги до березовой рощи лежит живая равнина, пестрая от июльского разнообразия цветов и от такого скопления людей, которого она никогда не видела.

Люди выстроились цепью, почти плечом к плечу. И эта живая пестрая цепь начинается от реки, доходит почти до Белого ключа. Тяжелый звук кирки перекликается со звоном лопат. Все глубже и глубже вгрызаются они в землю.

– Товарищи! – вдруг говорит Лучинин и, многозначительно постучав лопатой о выступ большого камня, взглядом требует внимания. – Товарищи! А почему бы нам не заложить в землю порцию взрывчатого вещества, ну, на худой конец, аммонала? У нас он имеется.

Все дружным возгласом приветствуют эту мысль. Громче всех восторгаются школьники. И чувствуется, что радуются они не выдумке Лучинина. А радуются, суетятся и кричат от избытка молодости и счастья.

Старшеклассники окружают Лучинина, наперебой советуя, какое взрывчатое вещество использовать, как заложить его в землю.

Никита Кириллович садится на своего коня, небольшого, редкого по расцветке – черного с проседью, точно посеребренного, – и скачет в село за взрывчаткой.

…Удивительнее всего видеть рядом с Машей Саню. Поняла ли она свое заблуждение, простила ли Маше то, в чем считала ее виновною перед собой? Но Игорь видит, что она говорит с Машей, смеется и работает около нее.

Вслед за Саней с лопатами, кольями и топорами незаметно подвигаются вперед загорелые пионеры. Работа у них совмещается с игрой. Они в такт движениям выкрикивают несуразные, очевидно самими придуманные, слова считалки: «Сим, сим, сим, акаема, восемь, сома, акаема, сим!»

Ночью, сидя за столом, вспоминал Игорь зеленые просторы, где сегодня трудились люди. Еще два-три воскресника, и Белый ключ, тонкой струйкой пробирающийся то в мелких, чисто обмытых камешках, то в густой траве, соединится с Зеленым ручьем – шумным и местами широким.

А весной, мечтал Игорь, когда поднимутся полноводные реки, хлынет вода через вырытые канавы, через Белый ключ и Зеленый ручей, на большое пространство деревенского болота, затопит трясину и кочкарник.

…В новом озере резвятся рыбы. Солнце, месяц и звезды отражаются в прозрачной воде, проплывающие по небу облака скользят по озеру легкой тенью…

Это видение уже было во сне. Игорь сладко спал, положив голову на руки.

Глава двадцать первая

Вскоре после воскресника заболел Никита Кириллович. Маша постеснялась пойти к нему одна и позвала с собой Федю.

Банщиков жил в новом небольшом доме за рекой. Это место начали застраивать только с прошлого года, и стояли там четыре дома, отличные от всей деревни белизной бревен, отсутствием заборов, вытоптанной травой да невырубленным лесом вокруг.

Никита Кириллович лежал на кушетке. Он встал навстречу Маше и Феде. И по его осунувшемуся лицу с темными тенями вокруг глаз Маша увидела, что он не ждал ее и почти растерялся от неожиданности. Мгновенно притаились и замолчали в Машиной сердце любовь и тревога. Голос рассудка, долг врача заглушили другие чувства.

– В анкете вашей, которая хранится у нас в больнице, написана фраза, дорогая сердцу каждого врача: «Никогда не болел никакими болезнями». А теперь что же? Второй раз вы мой пациент! – улыбнулась Маша, опускаясь на стул напротив кушетки, на которую опять сел Никита Кириллович, и достала из сумки фонендоскоп с гибкими резиновыми трубочками и с круглой костяной пластинкой на их соединенных концах. – Так что же с вами? – серьезно спросила она.

Федя, ступая на носки и стараясь не скрипеть новыми сандалиями, отошел подальше и сел около окна.

– Я думаю, то, против чего мы с вами повели борьбу, – с улыбкой ответил Никита Кириллович.

– Малярия? – спокойно спросила Маша.

– По-моему, да. Озноб, жар, головные боли…

– Какая температура?

– Не мерил. У меня и термометра нет.

Привычным движением Маша взяла его за руку, нащупала пальцами пульс.

– Термометр должен быть в каждом доме, – чуть улыбаясь и все тем же тоном, не допускающим возражений, заметила она. – Снимите рубашку.

И когда она слушала его, он, большой и беспомощный, какими всегда становятся люди во время осмотра врача, лежал на диване и смущенно глядел в ее сосредоточенное лицо. «Нет, мне это только показалось. Я жестоко ошибся, – думал он, – не за что ей любить меня».

– Я думаю, что это грипп, – задумчиво сказала после осмотра Маша. – Селезенка не увеличена.

Она подошла к окну и, пока Никита Кириллович надевал рубашку, стояла к нему спиной и не спеша прятала в сумку фонендоскоп.

Никита Кириллович снова сел, опираясь о стену.

– Вы лучше ложитесь, – посоветовала ему Маша, – грипп тоже неприятное заболевание.

Она возвратилась на свое место напротив кушетки.

– Нет, мне совсем хорошо стало сразу же, как только вы пришли, – сказал он, в упор глядя на Машу.

– Это всегда так бывает с больными, как только приходит доктор, – наивно заметил Федя.

Но Маша поняла, что хотел сказать Никита Кириллович, и щеки ее вспыхнули.

И Маша и Федя заметили, что в доме все сияло особенной чистотой. Двери и окна были недавно покрашены, а стены побелены.

В большой комнате стоял письменный стол на двух тумбах. На столе лежали книги, а в центре в овальной коричневой рамке стоял портрет красивой молодой женщины. По ее большим глазам, глядящим с любопытством и радостью, по ее открытому лбу и полным, правильной формы губам можно было безошибочно догадаться, что это мать Никиты Кирилловича.

Между окнами стоял небольшой книжный шкаф.

Маша встала, подошла к нему, с интересом взглянула на книги. Здесь было в черном с золотом переплете Полное собрание сочинений Льва Толстого, синие с серебром книги Малой советской энциклопедии, тома Сочинений Ленина в желтых картонных папках, различные брошюры по сельскому хозяйству.

В комнате, кроме стульев да небольшого столика с радиоприемником, больше ничего не было.

– Кто же все это делает вам? – развела руками Маша, возвращаясь на прежнее место. По-видимому, она имела в виду домашнее хозяйство.

– А вам кто делает? – с улыбкой спросил ее Никита Кириллович.

– Странный вопрос, – пожала плечами Маша, – конечно, сама.

– Ну и я, конечно, сам. Чем я хуже вас?

– Совершенно верно, Никита Кириллович, – сказал Федя. – Я часто думаю: почему так – женщины могут заниматься и государственными делами и домашним хозяйством, а мы нет? – Он помолчал немного и добавил: – Но я решительно не понимаю, зачем одному такие хоромы!

– Ну, не всегда же я буду один, – ответил Никита Кириллович, не отрывая взгляда от лица Маши и чуть улыбаясь, будто радуясь ее смущению.

Маше казалось, что в этот день Никита Кириллович задался целью непрерывно заставлять ее краснеть и смущаться.

– Конечно, вы женитесь, и у вас будет семья, – просто сказал Федя.

– Я убежден в этом! Но вот до тридцати двух лет не встречал девушки, которая бы мне полюбилась.

– Ну, в сорок два встретится… – засмеялся Федя.

– Нет, в тридцать два я ее все-таки встретил, – перебил Федю Никита Кириллович.

– Ну так желаю, чтобы и вы ей полюбились, – еще веселее засмеялся Федя, но в душе он почувствовал какую-то неловкость от слишком откровенных слов Банщикова.

– Обязательно полюбит, – горячо ответил тот, и снова его сияющие глаза устремились на Машу.

Теперь Федя понял, что Никита Кириллович не шутит, а говорит о самом сокровенном.

Установилось долгое неловкое молчание. Его прервал Никита Кириллович.

– Мария Владимировна говорила мне, что вы увлеклись поисками свет-травы, – обратился он к Феде. – Интересно, что на это натолкнула вас легенда…

– Но пока эти поиски не увенчались успехом, – ответил Федя и рассказал о записях Саниного деда и о том, как все собранные травы были отвергнуты Савелием Пряхиным.

– У меня тоже хранится один интересный документ о свет-траве, – сказал Никита Кириллович.

– Даже документ? – изумился Федя.

– Сейчас я вам его покажу. Пожалуйста, выдвиньте ящик этого стола, – он головой показал на столик с коричневым радиоприемником.

Близился вечер, и больной чувствовал себя хуже. Он говорил вяло и тихо. И Маша беспокойно наблюдала за ним.

Федя поставил маленький легкий ящик на диван около Никиты Кирилловича. В ящике лежали аккуратные стопки бумаг и небольшие, склеенные из газеты и чем-то заполненные пакетики.

Никита Кириллович порылся в бумагах, достал конверт, извлек из него пожелтевшую бумагу. Казалось, что она лежала много лет под лучами палящего солнца.

– Это она от времени пожелтела, – сказал Банщиков, протягивая бумагу Феде. – Прочтите вслух.

Федя взял ее и сразу же узнал почерк Петра Яковлевича Кузнецова. Мелкие буквы, ровненько уложенные, тянулись по строчкам, как бисерные нитки.

– Милостивая государыня Арина Алексеевна! Не знаю, дойдет ли до вас это послание, – запинаясь, с трудом разбирал Федя. – Проживаю я, как известно вам, в далекой Сибири. Представлял себе оную совсем не такою. Оказывается же, везде те же люди, так же реки бегут и шумят такие же, как у нас, березы…

Маша задумчиво смотрела в открытое окно, где действительно так же, как и везде, и так же, как сто лет назад, перебирал ветер мелкую листву берез.

– Пишу вам с великою верою, что вы в отношениях ко мне прежняя и то, что именуют меня государственным преступником и ссыльным, не поколеблет вашей веры в меня.

О воле грущу, но и в неволе есть утешение. Пробую лечить той самой свет-травой, о коей писал вам неоднократно. Результаты хороши. Особливо поддаются излечению головные страдания.

Хотел бы поделиться знанием сей травы с коллегами. Но где тут! Нет веры ссыльному. Был здесь проездом медик не русский – видно, кое-что прослышал про свет-траву, так я умышленно ему ничего не рассказал. Любят на готовеньком величаться.

Молю вас – перешлите через Г. В. хоть несколько строк, написанных вашей рукою. Это очень утешит меня в моем одиночестве.

Преданный вам…

Подпись разобрать было невозможно.

Федя и Маша долго молчали. Их взволновали новые доказательства существования свет-травы и чувства, высказанные в старом, полуистлевшем письме.

– Кто эта Арина Алексеевна? – наконец спросила Маша.

– Не знаю, – сказал Никита Кириллович. – Я и о Кузнецове ничего не знаю, кроме того что написано в этом письме.

– Как же попал к вам этот документ? – спросил Федя, не отрывая глаз от письма, еще и еще перечитывая строки.

– Письмо это несколько лет тому назад передал мне учитель, ему принесли ребята, а где они его раскопали – не знаю.

– Значит, Кузнецов почему-то не отослал этого письма? – не то вопросительно, не то утверждающе сказала Маша.

Никита Кириллович пожал плечами. Что же можно было сказать о том, что было сотню лет назад?

– Должно быть, не отослал, – задумчиво сказал Федя. – Надо Игорю показать эту бумажку. Знаете, что значит для него подержать в руках письмо столетней давности, тем более это?

– Покажем и подержать дадим, – слабо улыбнулся Банщиков. Он взял письмо и, словно от холода передергивая плечами, вложил его в конверт.

Маша видела, что ему стало хуже. Она встала, отобрала у него конверт, положила в ящик стола.

– Это все мы завтра посмотрим, обо всем поговорим, – сказала она, – а теперь, Федя, ты иди домой. Загляни, пожалуйста, к моей хозяйке и скажи, чтобы она не ждала меня. Я останусь здесь.

Федя послушно вышел, не прощаясь. Никита Кириллович был словно в забытьи. Ни слова Маши, ни уход Феди не вывели его из этого состояния.

Глава двадцать вторая

Никита Кириллович спал.

В соседней комнате на кушетке сидела Маша. Бессонная ночь не вызывала утомления, она привыкла встречать рассвет у постели больных.

Она боялась пошевелиться и скрипом кушетки разбудить спящего. У дверей лежали еще с вечера сброшенные босоножки. Всю ночь она просидела в чулках, готовая в любую минуту неслышно подойти к больному. Но он спал спокойно, и Маша с удовлетворением прислушивалась к его ровному дыханию.

Это была самая короткая из всех ночей, которые она проводила без сна. До рассвета ей не хватило времени для размышлений. Думала она о себе, о Никите Кирилловиче, о своей любви. Она вспоминала себя подростком. Помнила, как одна подруга ее писала смешные письма мальчишке из соседнего двора, другая в пятнадцать лет целовалась с воспитанником ремесленного училища. А Маша до двадцати четырех лет не знала увлечений. Ее занимали не мальчишки, не юноши, а книги, учение, пионерская работа. Но вот пришла наконец любовь и, будто желая возместить потерянное время, захватила Машу с огромной силой.

Всегда увлеченная работой, Маша представляла себе любовь, рождающуюся только между людьми, связанными общим делом, общими интересами. Она думала, что полюбит обязательно врача, и в воображении ее вставал какой-то отвлеченный образ человека в белом халате.

Но случилось все по-другому. Влечение к Никите Кирилловичу она почувствовала, когда почти не знала его душевных качеств. А общее дело связало их гораздо позднее.

И Маша требовательно спрашивала себя в эту ночь: что же привлекло ее тогда к этому человеку? Неужели его физическая, мужская красота? И отвечала: «Нет. Не зная его, я угадала в нем человека большой души».

Ее вдруг охватила такая радость, что трудно было сдержать себя. Она могла признаться сейчас в своем чувстве самому Никите Кирилловичу или просто без всякого стеснения рассказать о нем Феде и даже Игорю.

Несколько раз Никита Кириллович стонал и вскрикивал, и Маша проворно вскакивала, бесшумно ступая на носки, подходила к дверям его комнаты.

На столе стояла лампа. Фитиль ее чуть горел, неровным светом освещая лицо спящего. Оно казалось строгим и чужим.

Как хотелось Маше, чтобы он проснулся сейчас, взглянул на нее, сказал бы ей что-нибудь… Но он спал. И она с глубокой нежностью глядела на него.

Она тихо отходила, осторожно садилась на скрипучую кушетку и снова начинала думать.

И хотелось ей сегодня же решить: или быть с ним, или уйти, не видеть его и обрести прежний покой.

Медленной, неслышной и вечной поступью своей пришел на землю и загорелся золотой летний день, стрелки стенных часов показывали половину девятого. Пора было отправляться на работу.

К Маше подошел Никита Кириллович – похудевший, обросший, но почти здоровый. Он порывисто взял ее маленькую руку в обе свои большие, и Маша, замирая от волнения, ждала, что сейчас он скажет ей то большое и важное, к чему подготовила она себя этой ночью. И в глазах, в подавшихся вперед плечах ее, во всем было это безмолвное ожидание.

Но он опустил ее руку и молча отступил. Сердце ее дрогнуло, она пошла к двери.

– Мария Владимировна! – позвал ее Никита Кириллович и, может быть неожиданно для себя, сказал: – Машенька!

Она остановилась в дверях и почувствовала, что ему почему-то трудно сказать ей о своей любви. Она подумала: «Это же условность, ждать признания от него первого».

Она оглянулась и увидела его сияющие глаза.

Потом она не могла вспомнить, что сказала ему. Он несмело обнял ее и неуверенно поцеловал. С этой минуты время в ее сознании остановилось. Но маленькая стрелка стенных часов со сказочной скоростью бежала к десяти. Маша со страхом смотрела на нее и… не могла уйти.

Глава двадцать третья

Второй день Банщиков был дома. На рыболовецком стане за него остался Пантелей Соркин.

Никита Кириллович работал над заданием, присланным институтом. С рассвета он сидел над учебниками у распахнутого окна, исписал несколько страниц тетради разборчивым, как у школьника, почерком.

К полудню он почувствовал, что устал, и начал ходить по комнате. Он думал о Маше, вспоминал разговоры и встречи с ней.

Первый раз он увидел ее в больнице у своей постели. Он обратил на нее внимание только как на врача. Потом он стал приглядываться к Маше, и она поразила его своей серьезностью и скромностью.

Теперь он постоянно думал о ней, вспоминал ее слова, движения, голос.

Кто-то стукнул дверью в сенях, и от неожиданности Никита Кириллович вздрогнул.

Вошла Катя, разносящая письма, завитая, в нарядном пестром платье, в новых туфлях.

– Здравствуйте, Никита Кириллович! – сказала она, игриво поглядывая на него.

– Здравствуйте, Катюша! – ответил Никита Кириллович. – С какими вестями пришла?

– Уж если почтарь, так обязательно с вестями? А может, просто так пришла?

– Ну, просто так ко мне ходить неинтересно. Человек я скучный. Времени на разговоры у меня нет.

Он сел и уткнулся в книгу.

– В самом деле, с вами не разговоришься! – Катя обидчиво скривила губы. – Иван Иванович звали вас. Из Гречишного представители приехали.

Катя помолчала.

– Еще Марию Владимировну звали, только они передать велели, что не могут из больницы отлучиться.

– Ты давно была у нее, Катя? – откладывая в сторону книгу и оживляясь, спросил Никита Кириллович.

– Только оттуда… Я пойду, Никита Кириллович, – все еще медлила уходить Катя. – Домой я на обед побежала, вот и зашла к вам.

Катя неохотно вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

– Сегодня в клубе танцы! Вы хоть бы раз заглянули! – с озорством крикнула она в окно.

Никите Кирилловичу не хотелось отрываться от работы, и он не спеша надел белую косоворотку и накинул на плечи пиджак.

Проходя мимо больницы, он через палисадник увидел Машу. Она стояла на крыльце с какой-то женщиной, взбалтывала бутылочку с лекарством и, прищурив глаза, рассматривала ее на свет.

Маша заметила Никиту Кирилловича, подняла руку и приветливо помахала ему. Никита Кириллович с большим трудом сдержал себя от желания подойти к ней.

– Да ведь работает, работает человек! – вслух сказал он сам себе.

Оттого, что он встретил Машу, ему стало радостно, и он подумал о ней с такой нежностью, на какую только был способен человек, полюбивший впервые и по-настоящему: «Солнышко! Свет от тебя и тепло!»

Он шел, то и дело оглядываясь. Черемуховые кусты скрыли Машу, и лишь сквозь зеленую листву проглядывала ослепительная белизна ее косынки.

В сельсовете Никиту Кирилловича давно уже ждали. В накуренной комнате дымили трубками Иван Иванович и председатель колхоза Семи Братьев Кузьма Капитонович. Тут же сидела Наседкина – председатель колхоза в Гречишном.

– Ну и надымили! – закрутил головой Никита Кириллович. – Ты тоже, Анна Алексеевна, помогаешь, – указал он на потухшую папиросу, зажатую в пальцах Наседкиной. – Тебе как-то и не подходит!

– Да я так, Никита Кириллович, балуюсь, – певучим голосом проговорила Наседкина.

Никита Кириллович с юности знал Наседкину. Несколько лет работала она секретарем райкома комсомола, а потом уехала учиться в сельскохозяйственный институт и после его окончания вернулась в свой район.

Наседкина была маленькая худенькая женщина с загорелым узким лицом и застенчивыми синими глазами. По внешнему облику она походила скорей на учительницу начальной школы. Но Никита Кириллович знал, что Наседкина только с виду такая тихая и робкая. По всему району шла молва: Наседкина человек крутого характера и за что возьмется – работа кипит у нее. Колхоз в Гречишном, в котором третий год председательствовала она, был лучшим в районе.

Никита Кириллович подал руку Наседкиной, и та крепко, по-мужски, сжала ее в своей руке.

«Ого, как стиснула! Недаром говорят, что руки у нее до всякого дела цепкие», – отметил про себя Никита Кириллович. Он сел рядом с Наседкиной, посмотрел на Ивана Ивановича и Кузьму Капитоновича и подумал: «Кому из них я потребовался? Уж не Наседкиной ли? С какой бы стати?»

– Сенокос у нас нынче по плану идет, Анна Алексеевна, – продолжал Кузьма Капитонович разговор, прерванный приходом Банщикова.

Полному, медлительному в движениях Кузьме Капитоновичу всегда было жарко. Он то и дело вытирал платком широкое красное лицо.

– В прошлом году скосил ты тоже вовремя, а со стогованием крепко задержался, – вставила Наседкина.

– Да ты вспомни, Анна Алексеевна, какое ненастье стояло! – с обидой в голосе воскликнул Кузьма Капитонович.

– Ну, а нынче как? Прогноз, Кузьма Капитонович, на вторую половину месяца – на дожди, – не унималась Наседкина.

– Нынче, хоть и ненастье прихватит, с кормами будем. Для сушки сена вешала и шатры соорудили. На Матвеевом лугу ремонтную базу оборудовали, – с самодовольной усмешкой рассказывал Кузьма Капитонович.

– У других все это давно есть, – сказала Наседкина.

– Чего, Анна Алексеевна, скромничать? Не у других, а у вас, – польстил Наседкиной Иван Иванович.

– А я ведь к тебе, Никита Кириллович, – пересаживаясь на стул, стоявший напротив Банщикова, сказала Наседкина. – Прослышали мы, что ты деревенское болото надумал затопить и рыб развести в новом озере. А у нас в новых водоемах большая нужда.

– Вот что, соседка, – посмеиваясь и ерзая на стуле, сказал Кузьма Капитонович, – давай так сговоримся: мы тебе все наши подсчеты откроем, покажем все, что твоя душа пожелает. А ты все же нам по-доброму отдай нынче излишки сенокосов. Девичьи луга твои почти у нашей деревни. Поставки ты с лихвой выполняешь. Этакие просторы вокруг тебя. А у нас тайга непролазная. Райисполком пойдет на это дело.

Иван Иванович лукаво подмигнул Никите Кирилловичу и перевел взгляд на Наседкину.

– А ты приезжай завтра, Кузьма Капитонович, в Гречишное, посоветуемся там с народом, подсчитаем излишки – и, в чем можем, пойдем навстречу, – сказала Наседкина и посмотрела на Банщикова.

– Ну, рассказывай, Никита Кириллович, не томи!

Никита Кириллович стал рассказывать о том, какие выгоды получит колхоз от затопления деревенского болота.

Наседкина слушала его внимательно, то и дело перебивала вопросами: «А во что это обойдется?», «А сколько на это потребуется трудодней?», «А какова стоимость стройматериалов?», «А какие породы рыб?».

«Ну и огонь! Сразу быка за рога старается поймать!» – думал Никита Кириллович о Наседкиной.

Выслушав его объяснения, Наседкина пожелала осмотреть местность, на которой развернулись работы.

Иван Иванович нарочно повел гостью мимо клуба, рассчитывая, что любопытная, дотошная соседка обязательно захочет заглянуть туда. Так и случилось. Наседкина окинула взглядом новый дом с вывеской «Клуб» и пожелала войти в него.

Они вошли в просторное помещение клуба. Наседкина с любопытством прошлась между рядами скамеек, заглянула на сцену, постояла у стола, на котором лежали еще не развязанные стопки книг, только что привезенные из города. Потом подошла к пианино и тронула пальцами клавиши.

– «Заседание клубного совета в пятницу, в семь часов вечера», – прочитала она вслух висящее на двери объявление. – Славно, хозяева, живете, – с завистью в голосе сказала она Ивану Ивановичу и Кузьме Капитоновичу.

Они вышли из клуба и направились по улице. Но вдруг Кузьма Капитонович решительно повернул назад.

– Там по переулку куда ближе! – сказал он.

Иван Иванович в недоумении развел руками, собираясь возражать, но взглянул на Кузьму Капитоновича и покорно зашагал за ним.

«Грехи скрывает Кузьма Капитонович, – пряча улыбку, подумал Никита Кириллович, припоминая, что в конце улицы, у поворота к реке, второй год стоит сломанная веялка. – Побаивается он Наседкину! Такой на язык попадешь – не обрадуешься!»

Без устали Наседкина ходила по изрытой канавами ложбине, с неистощимым интересом расспрашивала Никиту Кирилловича о всех мелочах его проекта. Подобрав подол простенького в крупных цветах платья, она легко перепрыгивала через ямы.

Иван Иванович и Кузьма Капитонович уже устали и с нетерпением ждали конца этого визита.

– Вот что, соседи, ведите меня к доктору, с ней еще желаю поговорить, – сказала Наседкина.

Иван Иванович и Кузьма Капитонович, ссылаясь на неотложные дела, оставили гостью на попечение Банщикова.

Он повел Наседкину в больницу. Никогда еще радость не захлестывала его с такой силой, как сейчас. Ему было радостно не только потому, что Наседкина похвалила его проект, но, главное, потому, что он шел к той, которую уже мысленно называл «моя Машенька».

Глава двадцать четвертая

Стояли последние дни августа. Начиналась золотая сибирская осень с тихими днями, уже не жаркими, но полными чарующего блеска, какого не бывает в летнее время.

Отцвели яркие, пышные цветы, их сменили скромные белые ромашки, ароматный белоголовник, темнолистые гирчи и поручейник. Однообразные осенние цветы кое-где оживляли желтый пикульник, куриная слепота да пурпуровая плакун-трава.

Как в волосах сорокалетнего человека запутается нежеланная седина, так в яркой зелени осин, берез, черемух и рябин нет-нет да и проглянет желтый осенний лист. Он нагонит мгновенную грусть, и снова скроется золотая осенняя седина в пышных россыпях золотой листвы.

В эти дни почти не бывает ни дождей, ни ветров. В тихом, торжественном покое сторожит земля зрелость природы.

Вечером Федя уезжал в город. Последний раз бродил он по лесам, все еще надеясь найти свет-траву. Но все травы, которые попадались на пути, уже были в его гербарии.

Несколько дней тому назад он проводил Игоря. Затем отправилась на стажировку в город Маша. А сегодня утром на руднике он простился с Саней.

Федя обогнул гору, поднялся на косогор и по чуть заметной тропе вышел на дорогу. Он прошел несколько шагов, остановился, повернулся к лесу, снял кепку и на прощание помахал ею зеленым просторам. Потом засмеялся над собой и быстро пошел к Семи Братьям.

У него не было ни разочарования, ни ощущения впустую потерянного лета. Он знал, что большое дело обязательно требует времени, сопряжено с неудачами и борьбой. Он глубоко верил, что свет-трава существует и он ее найдет.

Колхозная машина ждала Федю около сельсовета. До машины его провожали Степан Петрович, Наталья Родионовна и Банщиков.

Федя не захотел ехать в кабине. Он залез в пустой кузов. Оттуда видны были небо, лес и луга. На прощание крикнул:

– Летом опять приеду искать свет-траву!

Он махал кепкой до тех пор, пока не исчезли из глаз крайние в селе постройки механизированного тока и зернохранилища.

И снова началась горячая студенческая пора.

На втором занятии ботанического кружка Федя отчитался о командировке в Семь Братьев. Как и весной, собрание было бурным.

Алеша в эти дни болел, и Федя после занятий кружка поспешил к товарищу.

Алеша жил в студенческом общежитии, разместившемся в здании бывшей церкви, с усеченным куполом, широкой дверью и высокими, вверху овальными окнами. Почти ощупью он прошел темный коридор и постучал в дверь.

В просторной комнате стояли три наспех застланные кровати, шкаф для одежды, этажерка с аккуратными стопками книг, любовно подобранными по формату, четыре стула с кожаными спинками и сиденьями. Окна завешены пожелтевшими от солнца газетами, широкие подоконники уставлены батареями кастрюль, бутылок, чашек.

Стол, накрытый толстой синей бумагой, украшен букетом осенних ромашек в банке из-под консервов.

– Что я вижу! – закричал Федя еще в дверях. – Цветы! Живые цветы на столе служителя неживой природы, человека с каменным сердцем!

Алеша с книгой сидел у стола в белой рубашке и пиджаке, накинутом на плечи. Он усмехнулся:

– А я вижу, что в кружке все обошлось хорошо и настроение у тебя недурное.

Федя сел напротив Алеши, портфель положил на пол, у ног.

– Не угадал! – покачал он головой. – И настроение плохое, и в кружке не все благополучно.

Алеша сразу же стал серьезным. Он внимательно посмотрел на Федю. Взгляд его говорил: «Ну, рассказывай подробно, что произошло».

Собственно, на занятии ботанического кружка ничего неожиданного для Феди не произошло. Члены кружка явились в полном составе уже за несколько минут до восьми часов. Они сидели на прежних местах, и когда Федя встал за кафедру с конспектом и экспонатами гербария, ему показалось, что продолжается то бурное весеннее заседание кружка, которое положило начало поискам свет-травы.

Федя рассказал о сборе гербария и о том, что свет-травы не нашел.

Зинаида Крылова сидела в первом ряду. Она была коричневая от загара, в ее медно-рыжих волнистых волосах пробивались совсем светлые пряди, выцветшие на горячем солнце.

В тот момент, когда Федя говорил о свет-траве, она смеялась ему в лицо, обнажая мелкие острые зубы. И когда он замолчал, она громко сказала:

– То, что ты возвратишься без свет-травы, мы знали еще весной. Невозможно открыть несуществующее.

В прениях Зинаида выступила первой. Она повторила брошенную во время доклада реплику и заявила, что считает недопустимым разбазаривание средств впустую. На эту командировку кружок израсходовал свои последние деньги.

Но слова Зинаиды не задели Федю. Он объяснил их, как и раньше, неприязнью. Его расстроили выступления других студентов, которые называли его фантазером, мечтателем, ребенком, поверившим в бабушкины сказки. Обидно было ему, когда и в глазах тех, кто ничего не говорил, он читал скрытую насмешку.

Ему казалось странным, что эти студенты, будущие преподаватели и ученые, не понимали трудностей поисков свет-травы. Не один и не два года, а может быть, целую жизнь придется потратить на это.

Словом, у Феди осталось впечатление, что уже никто в кружке не верил в свет-траву, кроме Татьяны Филипповны, да и она, может быть, поддерживала его с педагогической целью.

Алеша по-детски подпер рукой щеку, приоткрыл губы и не спускал глаз с Фединого лица. Видно было, что он не только внимательно слушает товарища, но и всей душой сочувствует ему.

– Ну, а ты-то сам по-прежнему веришь в свет-траву? – откидываясь на стул и с гримасой боли вытягивая забинтованную ногу, спросил Алеша.

Федя вскочил и, горячо ударяя кулаком в грудь, воскликнул:

– Честное пионерское, Алеша, еще больше, чем прежде. Да и как может быть иначе! В руках у меня теперь слишком много фактов, подтверждающих существование свет-травы! Вспомни письмо Болотникова. А старики в Семи Братьях все до одного слышали о свет-траве. Вот только где запряталась она? А может, и не запряталась и существует во всех определителях, только под другим названием.

– Значит, веришь по-настоящему! – задумчиво и тихо, будто для себя, сказал Алеша. – А неудача очень тебя опечалила?

– Не очень. Я и не ждал, что в это лето найду свет-траву.

Федя подошел к окну и, приоткрыв крышку кастрюли, заглянул в нее.

– Это тебе на ужин? Кто принес?

– Товарищи не забывают.

– Правда, не забывают? А то я могу заняться этим, – заботливо сказал Федя, водворяя крышку на прежнее место.

– Нет надобности. Спасибо. Сыт, одет, обут, правда не очень красиво, – кивнул он на больную ногу. – Ну, да скоро принаряжусь, уже хожу по комнате.

Алеша помолчал и заговорил снова:

– Так, говоришь, и неудача не очень тебя опечалила?

Федя остановился посередине комнаты и развел руками, точно сам удивлялся себе:

– Не очень. Наоборот, с нетерпением жду лета, чтобы продолжить поиски.

– Ну и чудесно! – горячо сказал Алеша. – Придерживайся девиза Карла Маркса: «Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно». Пусть смеются, пусть не верят. Пусть даже мешают, а ты иди, иди, иди! Не надо забывать, что есть у нас такая неприятная категория студенчества, из них как раз и вырастают скептики. Они ни во что не верят, все критикуют, сами не способны на глубокие порывы, увлечение трудом. Собственно, зря государство и учит таких. Получат эти студенты специальность и полностью используют ее на собственные выгоды. Ради науки, ради народа, во имя которого растет эта наука, они вот настолько не обременят себя, – показал Алеша на кончик своего пальца. – Тебе, Власов, с ними не по пути. Татьяна Филипповна все это прекрасно понимает. Может быть, ты прав, что не верит она в свет-траву. Но в тебе она горячо поддерживает страсть к поискам, мечту. Она знает, что именно таким путем рождаются ученые, влюбленные в свое дело. Ты будешь, Власов, ученым скорее, чем, например, твой самовлюбленный Игорь станет писателем.

Алеша вошел в азарт и встал.

– Ты, Власов, счастливейший студент, – продолжал он. – Я, например, учусь ради той цели, которая еще как-то неярко, неопределенно маячит в воображении. А ведь я скоро кончаю университет! Ты же только начал учиться, а цель твоя у тебя в руках, осязаемая, вдохновляющая и такая прекрасная, что ради нее можно пойти на любые лишения. Нет, Власов, ты и не подозреваешь, что ты за счастливец! – почему-то с сожалением заключил Алеша.

Федя увлеченно слушал товарища. Щеки его горели, губы и глаза улыбались.

– В самом деле, ты убедил меня, Алеша, что я счастливейший из смертных! Сейчас я начну проявлять радость!

Федя схватил висящую на стене гитару, энергично заиграл плясовую и, не выпуская гитары из рук, начал выкидывать ногами замысловатые коленца.

– Ох ты! Ох ты! – выкрикивал он в такт движениям и музыке. Не останавливаясь, он повязал на голову под подбородком свой большой клетчатый платок.

Алеша хохотал до слез, навалившись на стол.

Они не услышали несколько раз повторяющегося стука. Дверь открылась, и в комнату вошла Николаева.

Тяжело дыша, Федя остановился и со смущенной улыбкой опустил гитару.

– Когда вы вместе, – засмеялась Николаева, – либо драка идет, либо пляска. Ну, что же вы, – обратилась она к Феде, – продолжайте! Здесь такое веселье, что, того и гляди, больной в пляс пойдет! Может, напрасно я проведать пришла?

– Нет, Татьяна Филипповна, не напрасно. Я еще только душой участвую в веселье, – сказал Алеша, пододвигая стул Николаевой.

Она села.

Федя хотел было повесить гитару на стену, но Алеша остановил его:

– Нет, Власов, рано. Ты сыграй Татьяне Филипповне свое новое сочинение.

– Пожалуйста! С удовольствием послушаю, – серьезно сказала Николаева.

Она не преувеличивала. Музыкальные способности Феди она ценила. Николаева сама не раз перед смотром художественной самодеятельности аккомпанировала Феде.

Знала она несколько Фединых сочинений и находила их очень своеобразными и талантливыми.

В прошлом году, перед студенческой олимпиадой, она уговаривала его выступить со своими произведениями. Но не только выступать, а даже говорить кому-либо о своем музыкальном творчестве он не хотел.

Федя сел на Алешину кровать и минуту-две перебирал струны. Затем взял несколько аккордов, убедился, что гитара в порядке, и заиграл.

Татьяна Филипповна подняла голову и посветлевшими глазами смотрела на Федю.

Ей почему-то вспомнилось прошлогоднее заседание ботанического кружка, волнение, с которым тогда рассказывал Федя о свет-траве.

Затем в воображении ее встала манящая зеленая даль. Легкий ветер перебирает густые листья деревьев, и они тихо шумят, точно шепчутся… Доносятся чуть слышные всплески реки. Кто-то идет босой по ее берегу, шуршит галька… Вот пискнула птичка и спряталась от кого-то; опасность миновала, и она вольно, во весь голос затрещала, запела в кустах или взвилась в небо… Где-то поет ручеек, звенит по камням, весело ему, он бежит и тихонько смеется…

И все эти мягкие лесные звуки заглушал сильный лейтмотив, своеобразный и красивый.

Что хотел сказать им Федя?

В нем была сила, страсть, молодая зовущая радость, которой нет границ.

Это была уже не ее, Татьяны Филипповны, радость. Это их радость: Власова и Лебедева.

Глава двадцать пятая

За последние два-три года село Семь Братьев стало совсем другим. Люди, несколько лет не бывавшие на родине, с трудом узнавали улицы.

Через Звонкую перекинулся новый мост, в центре села поднялась двухэтажная школа-десятилетка, а вокруг нее зазеленел сад. Выросло здание клуба. Там, где когда-то стояла покосившаяся изба инвалида Отечественной войны Василия Землякова, теперь белел новыми стенами дом с надписью: «Парикмахерская». А сам Василий Земляков в белом халате стриг и брил клиентов и даже завивал колхозных девушек на шесть месяцев.

Около правления колхоза открыли чайную. Здесь всегда было весело и людно. Стояли автомобили проезжих, мотоциклы и велосипеды жителей села. Колхозники усиленно обзаводились этим транспортом.

В субботний вечер Никита Кириллович пришел со стана. Он не был в Семи Братьях две недели и теперь мечтал помыться в жаркой бане, попариться хорошим березовым веником.

Никита Кириллович забежал ненадолго в чайную, стоя у прилавка, выпил бутылку пива, побалагурил с шоферами и направился в правление колхоза.

В темном коридорчике, где не догадались поставить стулья или унесли в зал для какого-то многолюдного собрания, у стены в ряд на корточках сидели колхозники и дымили так, что света не было видно. Никита Кириллович присел с ними и, узнав, что Кузьма Капитонович с прорабом уехали на строительство, пошел туда же.

В стороне от села, на просторном лугу, возле речки, строили молочнотоварную ферму.

Стук, шум, говор разносились далеко по лугу, заваленному бревнами, кирпичами, песком, только что привезенными частями для автопоилок.

Никита Кириллович еще издали приметил на крыше первого цеха размахивающего руками Кузьму Капитоновича.

– Эй, председатель, свалишься! – крикнул Банщиков. – Ищу тебя по всему селу, а ты, оказывается, с высоты свои владения оглядываешь.

– Сейчас слезу.

Кузьма Капитонович неуклюже, спиной, стал спускаться по приставленной лестнице.

Они сели на бревна около фундамента доильного зала, закурили, немного помолчали.

– Я, Кузьма Капитонович, к тебе опять с тем же делом, – сказал Никита Кириллович. – Утренники давно начались. Иней. Осень нынче короткая будет. Скоро земля начнет мерзнуть. Надо торопиться заканчивать канавы к деревенскому болоту.

Кузьма Капитонович развел руками:

– Знаю, все знаю, Никита. Сегодня с Иваном Ивановичем об этом толковали. Людей взять негде. В первую очередь дороги налаживать будем, скоро к МТС подъезда не будет.

– Зачем же решение на общем собрании принимали? – рассердился Никита Кириллович. – Ты там был, Иван Иванович тоже. Чего же о дорогах молчали?

– Ну, не все сразу обдумаешь. Есть дела, которые после всплывают, – примиряюще заговорил Кузьма Капитонович. – Ты не спеши, Никита, иной раз можно применить и старую пословицу: «Тише едешь, дальше будешь».

– Не хочу ничего старого! – в запальчивости воскликнул Никита Кириллович. – Ни пословиц, ни работы по старому образцу. Не хотите помочь – в город поеду!

– Езжай! Жалуйся! Только наперед говорю – толку не будет! – Кузьма Капитонович сердито хлопнул рукой по колену.

Расставшись с Кузьмой Капитоновичем, Никита Кириллович сразу же одумался и понял, что председатели колхоза и сельсовета правы: людей не хватало на более неотложные дела, и ехать в город с жалобой не было смысла.

У него родилась другая мысль: организовать студенческий воскресник ботанического кружка, в котором состоял Федя, а у райисполкома просить машины.

Вскоре у Никиты Кирилловича выдались два свободных дня, и он уехал в город. Весь первый день он метался – то в университет, то в райисполком, и наконец дело его завершилось полной удачей.

Студенты – члены ботанического кружка – почти все согласились принять участие в воскреснике. Им хотелось взглянуть на романтическое село Семь Братьев – родину легендарной свет-травы.

Все получилось так, как задумал Никита Кириллович. Он радовался удаче, но грустные мысли порой все же посещали его.

Возвращаясь к Семи Братьям, невозможно было не вспомнить, как осенним вечером ходили они с Машей по этому темному лесу, не видели, а только слышали друг друга. В последний вечер они сидели вот там, на яру над Звонкой, где только что пробежала машина. Они ощущали прохладное дыхание реки, следили за скользящим отражением месяца в ее серебрящихся струйках…

Никита Кириллович, такой большой, сильный и смелый, с Машей был молчалив и застенчив. Но, прощаясь с ней, он все же обнял ее, прижал к груди и сказал тихо: «Машенька, задержись на несколько дней, сыграем свадьбу – и тогда в путь…»

Но она почему-то отодвинула от него это большое счастье. Она сказала: «Разлукой мы проверим свои чувства».

Он долго молчал и потом ответил через силу: «Что же, проверяй свое чувство, если не уверена в нем. Мое же в проверке не нуждается». Она уехала. Он тосковал по ней, мечтал увидеть ее, хотел забыть неприятный осадок от последней встречи, но не мог пересилить себя и писем ей не писал.

В городе он нашел переулок, в котором жила Машина мать, несколько раз прошел мимо двухэтажного деревянного дома, на воротах которого, рядом с лампочкой, на железном круге был написан номер двенадцать.

Он перешел на другую сторону, чтобы видеть окна второго этажа с простыми белыми занавесками. Почему-то он решил, что окна эти в Машиной комнате.

«За что же я сержусь на нее? – думал Никита Кириллович, прогуливаясь по переулку. – Она отсрочила свадьбу, хотела проверить наше чувство. Она тысячу раз права. Я должен уважать ее за это, она не походит на тех легкомысленных девушек, которые, не раздумывая, выходят замуж по первому предложению, потом разводятся и калечат жизнь себе и детям. Я должен пойти к ней и прекратить все недоразумения».

Он решительно направился к двухэтажному дому, поднялся по чистой крашеной лестнице, остановился у двери с цифрой пять, по постучать не осмелился.

Вечером он зашел за Федей, и они вместе пошли к Маше. Она встретила их в дверях и так обрадовалась, что руки ее невольно поднялись обнять Никиту Кирилловича. Но она сдержала свой порыв.

Никита Кириллович растерянно остановился у дверей, смущенно поглядывая то на Машу, то на ее мать Нину Сергеевну – невысокую моложавую женщину.

С детства он привык к простору деревенских полей и рек, к простым людям; не любил заходить в чужие дома, особенно в городе. «Зайти не умею, а выйти – тем более», – не раз говорил он Маше, когда та просила его во время поездок в город познакомиться с матерью.

К Нине Сергеевне Никита Кириллович почувствовал расположение с первого же взгляда, потому что Маша очень походила на мать. Лицо ее освещала такая же, как у дочери, застенчивая улыбка. Спокойные глаза, тоже карие, неотрывно глядели на пришедшего. «Так вот ты какой! Я давно хотела увидеть тебя», – говорили они.

Никита Кириллович и Федя вошли в просторную комнату. «Здесь выросла Маша, – думал Никита Кириллович, – по этим половицам бегала она ребенком». До сих пор сохранился потрепанный мишка, которым играла Маша. Он сидел на комоде рядом с зеркалом – большой, коричневый, приподняв дырявые передние лапы.

Никиту Кирилловича и Федю сразу же посадили за стол пить чай с горячими пирожками.

Федя с удовольствием ел, оживленно разговаривал с Ниной Сергеевной. Никита Кириллович молча сидел над нетронутым стаканом. Он раньше не видел Машу в черном платье и находил, что этот цвет особенно идет к ней. Он заметил, что она похудела и побледнела. «Может быть, она скучает обо мне?» – думал он, и от этой мысли становилось ему грустно и хорошо.

Нина Сергеевна все время наблюдала за Никитой Кирилловичем, то и дело обращалась к нему с вопросами. Всем было ясно – ей хотелось знать, что из себя представлял избранник ее единственной дочери. Но Никита Кириллович отвечал односложно. Да и что мог сказать он о постановках театра, ни разу не побывав в нем в этом сезоне? Не мог он принять участие и в разговоре о лекциях, лекторах, студенческой олимпиаде.

Никита Кириллович помрачнел. Он почувствовал себя жалким неучем рядом с Машей, ее матерью – доцентом горного института, рядом с Федей.

Маша, как всегда, угадала состояние Никиты Кирилловича и пришла ему на помощь.

– Что же привезли ваши студенты этим летом с Зеленого озера? – спросила она Федю.

– Что могут привезти первокурсники? – пожал он плечами. – Известно, образцы для гербариев.

– А животный мир Семи Братьев очень отличен от Зеленого озера?

– Вот этого я не знаю, – честно сознался Федя. – Это наш профессор из Семи Братьев скажет, – указал он на Банщикова.

Никита Кириллович усмехнулся, он не смутился, как этого ожидала Нина Сергеевна, и стал рассказывать о живых существах, населяющих Зеленоозерную тайгу, горы и воду.

Маша и Федя любили слушать Никиту Кирилловича. Он, не прибегая к помощи учебников и брошюр, мог всегда объяснить, например, почему ондатра водится на Звонкой, а в Зеленом озере ее нет; почему лебеди из всего края выбрали местом жительства Зеленое озеро, а соболь, как ни расселяли его по таежным просторам, там не прижился и ушел в другие места. Объясняя, он подтверждал все интересными примерами.

И сейчас все слушали Никиту Кирилловича с большим интересом, особенно Нина Сергеевна. Она поняла, что дочь увлекалась не только внешней красотой этого человека.

Провожать гостей Маша вышла на лестницу. Федя быстро сбежал вниз, намеренно оставив Никиту Кирилловича и Машу вдвоем.

– Почему ты не ответил на мое письмо? Почему ты пришел не один? Мы о многом поговорили бы… – тихо спрашивала она, приближаясь к Никите Кирилловичу.

– Зачем же? Ты хотела проверять свое чувство – так проверяй. Говорить мы будем потом, – упрямо ответил он.

В глазах Маши померкло то радостное оживление, которое наполняло ее в этот вечер.

Глава двадцать шестая

Весна стояла холодная и ветреная. Реки вскрылись поздно. Под нависшими ярами лежал тающий лед.

На полях трактористы пытались проводить влагозадержание, но зубья борон ломались о мерзлые комья земли, и тракторы уходили обратно в село.

Но весна все же наступала. Как ни мешали ей снегопады, бураны и холода, все чаще и чаще прорывались серые тучи и ласковое солнце заливало землю теплом.

Никогда еще не видел Никита Кириллович такой обмелевшей Звонкой. Из воды выступили островки, о существовании которых рыбаки и не подозревали. Обнажились мели. Поднялись песчаные берега. Рыба не ловилась, она ушла в полноводные плесы и ямы.

Выбирая из лодки мокрый невод покрасневшими от холода руками, Пантелей Соркин спросил с сердцем:

– Долго ли еще, Никита, зазря людей мотать будешь да невод трепать?

– Три тони впустую! – уныло подтвердил Митя, быстрыми взмахами рук скручивая бечеву.

Два рыбака – рыжий бородатый Семен и маленький, приземистый Никифор – молча отошли, сели на землю и закурили.

– Давай на вешала невод! – распорядился Никита Кириллович, соглашаясь, что неводить бесполезно. Он сел рядом с Семеном и Никифором и тоже задымил самокруткой.

Митя подошел к берегу и, приглядываясь к зарубкам на колу, крикнул:

– Опять сбыла на два сантиметра!

Пантелей Соркин покачал головой, негромко выругался, достал кисет, закурил собственноручно выращенный табак, такой крепкий, что даже товарищи не рисковали его пробовать.

Через несколько минут рыбаки не спеша набросили на вешала невод. Он висел тяжелый, потемневший от влаги. С одной стороны его спускались плоские поплавки, вырезанные из коры тополя, с другой тянули его к земле грузила – камни, зашитые в кожу.

– Делать нечего, – зевая, сказал Никифор, – пойдемте, мужики, соснем часок-другой.

За ним в землянку направились Пантелей и Семен. Митя занялся вырезанием тросточки из красного тальникового прутика. А Никита Кириллович решил поискать глубоководные плесы и ямы. Он вскочил в лодку, оттолкнулся веслом от берега и поплыл вниз по течению, почти не притрагиваясь к воде веслами.

Никита Кириллович был мрачен. Неудачи преследовали его на каждом шагу. План рыболовецкой бригады трещал по всем швам, а вода все сбывала.

Отсутствие половодья задерживало и образование нового водоема. Все было готово: деревенское болото расчищено от кустарника и мусора, обработано противоличиночным ядом, Белый ключ соединен с Зеленым ручьем канавами.

Но больше всего тревожила неопределенность отношений с Машей.

Образ Маши всюду преследовал его. Шел ли Никита Кириллович по берегу или по улицам села – и она, казалось ему, шла впереди своей легкой, быстрой походкой, в белом платье или в белой кофточке, в белой косынке, наброшенной на черные как смоль волосы.

Он повсюду видел глаза ее – задумчивые, немного грустные. Слышал ее голос. В этом голосе, звучащем всегда в неполную силу, в застенчивых движениях, в стремлении оставаться незаметной было ее неотразимое очарование.

Река круто изогнулась, с двух сторон близко подошли измытые, неровные берега. Здесь было глубоко. Никита Кириллович подвел лодку к берегу – проверить, удобно ли это место для неводьбы. Но берег был слишком крут. Только на другой стороне в одном месте берег отлого спускался к воде. Можно было приноровиться и здесь вытащить невод.

Никита Кириллович причалил лодку, вышел на берег, прошелся взад-вперед, поскрипывая галькой, потом снова сел в лодку и поплыл.

Он остановил взгляд на водной воронке. Вода кружилась в ней вначале в одной плоскости большими кругами, затем они становились меньше и воронкой уходили вглубь.

«Здесь яма», – подумал Никита Кириллович и опустил в воду шест, но дна не достал. Он огляделся и заметил, что место это могло быть отличной тоней. Яма находилась между двумя обмелевшими косами. Песчаные, кое-где покрытые мелкой галькой, они тянулись от берега, постепенно сужаясь.

Еще несколько раз опустил Никита Кириллович в воду шест и нащупал на дне коряги. Опять не везло – хорошую тоню нужно было расчищать, чтобы не повредить невод.

Он запомнил место, взмахнул веслами и повел лодку против течения.

Снова его обуяли грустные раздумья. Маша моложе его на восемь лет. Это очень много. Много главным образом потому, что детство и юность ее были безмятежны. На его же долю выпало немало бед. Рано осиротевший, скитался он по чужим семьям, учился как попало, только потому, что самого тянуло к книгам. С детства он занимался тяжелым физическим трудом.

Никита Кириллович посмотрел на свои большие, загрубелые пальцы, вспомнил Машины руки и усмехнулся.

Нет, не могли смущать Машу руки Никиты Кирилловича, с детства натруженные работой. Она ценила всякий труд. Не могло смутить ее и то, что Никита Кириллович не получил образования.

Ей не было скучно с ним, потому что он говорит о неизвестных ей вещах. Вот, например, невероятным показался рассказ о том, что, если уйдет из невода хоть одна пойманная рыба, можно больше его не закидывать, придет невод пустым. Никита Кириллович мог безошибочно назвать те минуты на вечерней и утренней зорьке, когда рыба играет многочисленными стайками. Он мог рассказать много необычного, чего не прочитаешь ни в одной книге, о таежных зверях и птицах, о природе Сибири.

Так думал Никита Кириллович. Противоречивые мысли то пугали, то успокаивали его…

Лодка ткнулась носом в обмелевший берег. Никита Кириллович ловко выпрыгнул на песок.

Он отсутствовал долго. Рыбаки уже выспались, а Митя успел сбегать в МТС.

– Тони хорошие нашел, – сказал Никита Кириллович. – Расчистить только одну от карчи надо. На зорьке забросим невод.

– Зазря, Никита, погодить надо до завтрева, – недовольно махнул рукой Пантелей.

– Расчистим-то сейчас! – обрадовался Митя необычной работе. – А где тони, дядя Никита?

– Яма эта, мужики, против Веселого луга, промеж кос… между двумя косами… – грустно улыбнулся Никита Кириллович, вспоминая, как поправляла его Маша. – Другая тоня…

Но его перебил радостный возглас Мити:

– Поползла, дядя Никита! На целый сантиметр! – Он показывал на кол с зарубками.

– Ну, теперь пошла, матушка! – весело отозвался Пантелей. – А я все присматриваюсь – больно черные тучи ходят. Думаю: где-то дожди идут!

Никифор, потирая руки от удовольствия, подскочил к берегу. Семен бросил в воду большой камень, встал на него ногой и наклонился, разглядывая зарубки на колу. Нижняя зарубка, утром сделанная Митей, опустилась в воду.

– Даже больше сантиметра! – с радостью в голосе подтвердил Семен.

У Никиты Кирилловича отлегло от сердца.

– Ну, мужики, – весело скомандовал он, – берите багор, топоры, веревки – и айда расчищать яму от карчи. Пока вода по-настоящему не поднимется, будем ямы облавливать. А ты, Пантелей, на стане побудь – кто бы не пришел из колхоза.

На вечерней зорьке бригада тронулась в путь в новые места.

В лодку сложили невод, привязали к нему бечеву. Семен и Никифор сели рядом, взялись за весла и, равномерно взмахивая ими, повели лодку по течению, мимо отлогих берегов, засыпанных веселой многоцветной галькой.

На косе, теперь небольшой и узкой, из лодки на ходу выпрыгнули Никита Кириллович и Никифор. Оба были в броднях, в побуревших от солнца и сырости бесформенных кепках, в телогрейках.

Никифор, маленький, широколицый, с короткими ногами и руками, цепко держал в руках бечеву.

Загребая одним веслом, Семен ловко повел лодку полукругом, к другой косе. Рыбаки проворно сбрасывали невод. Он тяжело опускался в воду, мелькая поплавками.

Когда невод был спущен, Семен приналег на весла, и лодка птицей понеслась к берегу.

Быстрым течением тащило невод на середину реки. Упираясь ногами в береговой песок, Никифор и Никита Кириллович с силой сдерживали его, временами беспомощно съезжая в воду, розоватую от заходящего солнца.

Невод приближался к берегу, подковой охватывая яму между двумя косами. Пустая лодка теперь качалась у берега на якоре, а двое рыбаков, напрягая все силы, тащили другую бечеву.

В неспокойной воде, охваченной неводом, то и дело плавилась рыба. Невод шел не пустой. Рыбаки выволокли его на берег. Мотня вздрагивала, шевелилась, блестя серебром.

Выбирая добычу и кидая ее на берег, подальше от воды, рыбаки бросали маленьких рыбок обратно в воду. Некоторые из них торопливо уходили в глубину, а иные, повернувшись кверху белым брюшком, качались на волнах возле берега.

– Дядя Никита! Еще попробуем забросить тут же? – держа в руках большого линька и любуясь им, просил Митя.

– В этой тони больше не возьмешь! – махнул рукой Никита Кириллович и с улыбкой добавил: – Давайте теперь в сумасшедшую тонь!

Так назвал он то узкое место на Звонкой с очень быстрым течением, которое приглядел утром.

Рыбу побросали на дно лодки. В кормовую часть снова уложили тяжелый, мокрый невод и поплыли вниз по течению.

Наконец наступило весеннее половодье. Воздух стал теплым и влажным, то и дело выпадали дожди. Вода поднималась на глазах. Прятались в ней мели и острова, узкими и короткими становились косы. Повеселели рыбаки: прибаутки, смех, громкий говор сменили унылое молчание.

Несмотря на отличный улов, Никита Кириллович был задумчив. Мысли его бродили по просторам деревенского болота. Ему представлялось, как сейчас поднимается вода в Белом ключе и бежит по вырытым канавам, из прозрачной становясь мутной и пенистой. Может быть, она уже хлынула на просторы деревенского болота.

Нет, он не мог оставаться здесь.

Лодка плыла посредине реки, когда Никита Кириллович обратился к товарищам:

– Высадите меня. Душа просит взглянуть на деревенское болото.

Рыбаки понимали нетерпение бригадира. Не будь хорошего улова, сами бы не усидели на стане.

Лодка причалила к высокому яру. Никита Кириллович прыгнул на берег и, не оглядываясь, как мальчишка, побежал, сокращая путь, берегом реки, переходя заливы и ручьи вброд и пробираясь в густом кустарнике.

Глава двадцать седьмая

Маша сидела рядом с шофером в грузовой машине. Расстегнув простенькое коричневое пальто, сбросив на плечи белый шерстяной шарф, она глядела по сторонам – на поля, перелески, озера.

Больше полугода работала она в городской клинике и теперь возвращалась в Семь Братьев.

Стояли весенние дни. Ветры высушили дороги и взгорки. Только в лощинах, оврагах да зарослях леса кое-где еще лежал потемневший, пористый снег. Легкая дымка пыли оставалась позади машины.

Вблизи от села, на огромной поляне, прилегающей к тракту, как гигантские зеленые стрекозы, с рокотом бежали и взмывали ввысь легкие самолеты «У-2». Они снижались над полями озимых, там, где люди в белых халатах подавали знаки красными и белыми флажками. Автоматически открывались зеленые люки самолетов, на поля рассыпалась подкормка, и, на мгновение поднявшись высоко в небо, гигантские стрекозы возвращались на поляну, заросшую бурой прошлогодней травой.

Этот естественный аэродром был уныл своим однообразием, и взгляд прохожего и проезжего невольно останавливался на человеке с красным и белым флажком в руках, стоящем около железных бочек, из которых заправляли люки самолетов.

Машина промчалась мимо аэродрома, мелькнул березовый перелесок, за ним потянулись поля. Воздух наполнился гудением тракторов. Справа и слева от дороги они тащили по полям сцепки борон. На черные комья земли слетались громкоголосые жаворонки. Суетливо бегали они, деловито склоняли головки, что-то клевали, к чему-то приглядывались. Затем взвивались в небо, трещали, свистели и, как в плавном вальсе, кружились под собственное пение.

Возле Семи Братьев шофер затормозил, пропуская колхозное стадо. Впервые после скучного зимнего стояния в скотных дворах шли на луга коровы.

Маша улыбнулась. Все, что видела она, приближаясь к Семи Братьям – и колхозные стада и бескрайние поля, – было родное ей, близкими узами связанное с Никитой Кирилловичем. Но недаром говорится, что счастье и тревога родные сестры. В сердце Маши радость то и дело сменялась тревогой. Как они встретятся? Что будет дальше?

Вот и Семь Братьев. Машина замедлила ход, потому что из ворот на дорогу то и дело выскакивали ребятишки без пальто, но в зимних шапках, нахлобученных по самые глаза, или, не обращая внимания на сигналы, под самые колеса подбегали белые куры и петухи.

Позади остался механизированный ток – новая, еще не почерневшая постройка, похожая на длинный амбар с прилепившимися к ней тремя веселыми прирубами.

Машина остановилась около опрятного домика с белыми, недавно побеленными ставнями и двумя голыми рябинами, огороженными низким забором.

Здесь жила Маша. Шофер помог ей внести вещи.

Она вошла в свою комнату и огляделась. К ее приезду хозяйка побелила стены, выставила окна, повесила на двери шторы, а стол застлала новой скатертью.

Маша почувствовала сильную усталость и, не разбирая чемодана, даже не причесав растрепавшиеся в дороге волосы, опустилась на стул.

Мысленно она пробежала время своего отсутствия месяц за месяцем, начиная с момента отъезда из Семи Братьев.

В клинике она работала под руководством Аллы Максимовны. Много больных прошло через ее руки. Теперь Маша чувствовала себя смелее, увереннее. В душе ее поднималось горячее желание сегодня же пойти в больницу, приступить к работе, многое рассказать и кое о чем поспорить с Верой Павловной и Феклой Захаровной. Хотелось взглянуть на осуществленную мечту ее и Никиты Кирилловича. Дорогой шофер рассказал ей, что несколько дней назад хлынула вода через вырытые канавы, через Белый ключ и затопила деревенское болото.

Но больше всего хотелось Маше встретиться с Никитой Кирилловичем, прекратить досадный разлад между ними.

Не раз раскаивалась Маша в словах, сказанных Никите Кирилловичу перед отъездом из Семи Братьев. Он дал ей полную волю свыше полугода проверять свое чувство к нему. Дважды он приезжал в город, но оба раза приходил с Федей, намеренно избегая оставаться с нею наедине. Никита Кириллович уходил, а Маша до полуночи сидела в комнате, не зажигая огня и кусая уголки платка, чтобы сдержать слезы, и говорила вполголоса: «Упрямец, камень, а не человек».

И теперь сомнения заслоняли радость предстоящей встречи.

«Он знает, что сегодня я буду здесь. Почему же его нет?» – думала она, забывая, что приехала всего час назад и не мог же Никита Кириллович предвидеть время ее появления в Семи Братьях.

Она встала, переоделась, надела пальто, накинула на голову белый шарф и вышла на улицу.

Сердце подсказывало ей, что сейчас она встретит Никиту Кирилловича.

– Маша, калоши чего не надела? – крикнула вслед ей старуха хозяйка, разглядывая на ее ногах новые лаковые туфли.

– Пройду как-нибудь, – не оборачиваясь, отозвалась Маша, легко перескочила через грязь и вышла на улицу.

Сразу же она столкнулась с почтальоном Катей.

– Мария Владимировна, приехали! – бурно обрадовалась та и чуть не задушила Машу в объятиях.

От Кати пахло дешевыми духами, пудрой, земляничным мылом. Поправляя завитые волосы, прикрытые красным беретом, прищуривая круглые глаза, она сказала тоном заговорщицы:

– А Никита Кириллович на строительство теплиц пошел…

Маша вспыхнула и подумала: «Она тоже знает».

Они еще сказали друг другу несколько незначительных фраз и разошлись в разные стороны.

Маша направилась к теплицам. Катя забежала во двор и, хоронясь, выглядывала оттуда, чтобы видеть, куда пойдет Маша – в больницу или к тепличному комбинату.

Не было другого места в Семи Братьях, такого же поэтичного и влекущего к себе, как колхозные теплицы. Весна в Сибири капризная. Бывает, буянит метель, падает снег, а под рогожами, прикрывающими стеклянные рамы парников, живет молодая поросль. Сдвинешь рогожу, а там, под ней, крошечные зеленые стебельки, на которых еще и листьев-то нет, а так, какие-то зеленые узелки. Смотришь сквозь стекла рам, запотевшие от дыхания растения, и тебя охватывает чувство нежности, близкое к тому, которое появляется при виде совсем маленьких ребятишек.

За парниками – две старые теплицы, и в них буйная весна. Через стекла видны резные листья рассады помидоров, яркая зелень лука. Над стеллажами в ящиках – густая щетинка травы, выращиваемой для цыплят.

Через стекло тянулись к солнцу крупные листья и ярко-желтые цветы огурцов. На цветах то здесь, то там появлялись пчелы. Они то и дело скрывались в улей, который стоял тут же, в молодой зелени теплицы.

Но что все это по сравнению с новыми теплицами, к которым подходила Маша, стараясь не быть на виду у людей, точно она не имела права запросто прийти и посмотреть на новые постройки.

Ее поразила кирпичная котельная с высокой трубой и две просторные теплицы, поблескивающие на солнце стеклянными боками и крышами. В дальней теплице, склонившись над стеллажами, женщины сажали рассаду. Они сбросили верхнюю одежду. Сквозь стекла мелькали их пестрые платки и платья.

В другой теплице, около которой остановилась Маша, мужчины разравнивали лопатами земляной пол.

Маша сразу же увидела Никиту Кирилловича. Он стоял немного поодаль от всех. Вот он встряхнул головой, поправил волосы и, вытащив из кармана папиросы, направился к стоявшему здесь же учителю.

Маша не отрываясь глядела на Никиту Кирилловича.

Легкий весенний загар покрывал смуглую кожу его лица и рук. Вспотевший, с измазанным лбом, в старых сапогах, по щиколотку запачканных глиной, в выцветшей черной стежонке, он показался ей еще лучше, чем прежде. Она любовалась им всегда с затаенной болью. Он был красивее ее. На него заглядывались девушки. Но Никита Кириллович этого не замечал.

Однажды Маша сказала ему:

«Никита, какие красивые у тебя глаза. Иногда они дымчатые, без блеска, как далекие горы, а чаще блестящие и горячие, как огни».

Он искренне удивился: «Красивые? Что-то никто мне не говорил об этом».

Медленными шагами Маша подходила к раскрытым дверям теплицы. Ее заметил учитель.

– С приездом, Мария Владимировна! – закричал он.

Никита Кириллович обернулся. Маше показалось, что он сделал это медленно и равнодушно.

Она перешагнула порог и, замирая от волнения, ступила в теплицу.

Никита Кириллович ждал ее, не двигаясь навстречу, не спуская глаз с ее лица.

Они пожали друг другу руки, бегло встретились взглядом.

«Как чужие», – подумала Маша.

– Вот сколько вы понастроили без меня! – поспешно проговорила она и, чтобы не показать набегающие на глаза слезы, с преувеличенным вниманием стала оглядываться.

Для Никиты Кирилловича фраза эта прозвучала по-другому: «Вот как долго меня не было! Может быть, и чувство наше угасло за это время?»

– А озеро ты видела? – спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

Он отвернул рукав стежонки, взглянул на часы и обратился к учителю:

– Перерыв на обед. Ухожу с Марией Владимировной на озеро.

У Маши отлегло от сердца. Она поняла, что Никита Кириллович стремился поговорить с нею наедине.

Но уйти вдвоем оказалось невозможным. Машу заметили. Бросая лопаты, подходили мужчины, из соседней теплицы бежали женщины. Они обступили ее, рассказывали о новостях в Семи Братьях. Так, разговаривая, все вместе и вышли за деревню, к новому озеру.

Никита Кириллович и Маша, как весной прошлого года, снова стояли на взгорке. В этот день им так и не удалось остаться вдвоем, но они то и дело встречались глазами, вели выразительный немой разговор влюбленных и уже знали, что по-прежнему любят друг друга.

Маша смотрела вокруг и не верила собственным глазам. Там, где год назад торчали чахлые кусты голубицы и жимолости, где из мутной, подернутой тиной воды между голыми кочками, поросшими мохом, поднимались стройные камыши да разлетались оттуда по деревне, по полям, по лесам полчища комаров и мошек, лежало спокойное озеро.

Было оно еще до странности чужим среди изгибов реки, холмов и низин, к которым из года в год, из десятилетия в десятилетие привыкали деревенские жители.

Своими руками рыли сельчане землю, забивали сваи, строили плотины и возили гравий, но все же теперь, стоя на взгорке, искренне удивлялись они, что по их собственной воле раскинулся за деревней водный массив.

Маша остановилась рядом с Никитой Кирилловичем, не скрываясь от людей, взяла его под руку и снизу вверх заглянула ему в лицо взволнованными, любящими глазами. Брови Никиты Кирилловича вздрогнули, но он не оторвал взгляда от озера, а только движением, чуть ощутимым для Маши, прижал к себе ее руку.

Глава двадцать восьмая

В конце июля в Семь Братьев приехали Федя и Игорь. До этого почти месяц провел Федя на практике в районе Зеленого озера. Игорь не собирался на каникулы приезжать в Сибирь, но в середине лета «свалился как снег на голову» в родной город. Он побыл двадцать дней с родителями, и опять его потянуло в Семь Братьев.

Саня тоже находилась в отпуске и ежедневно бывала в Семи Братьях.

Второй год Федя и Саня все свободное время проводили вместе. Зимой по воскресеньям Саня приезжала в город. Часами они занимались в библиотеке. Радостно было от сознания, что они вместе, рядом.

Зимой они катались на коньках. По горам рудника ходили на лыжах.

На коньках и на лыжах Саня каталась лучше Феди.

Легко и быстро скользила она по льду в белой шапочке и пушистом белом джемпере. В свете огней и блеске снега Саня казалась Феде снежной королевой из сказки.

Ей доставляло удовольствие все время ускользать от Феди. Убегала она от него и в лесу. И он мчался по ее лыжне взволнованный и счастливый, спускался в овражки, падал и терял лыжи. А на горе звонко разливался по лесу Санин смех.

Федя гонялся за ней между стволами заиндевевших деревьев, и они осыпали его снегом. А впереди скрипели лыжи и мелькала снежная королева в белом джемпере, в белой шапочке, с яркими, как пламя, щеками и зелеными звездами глаз.

Иногда Саня с Федей ходили в театр. Брали билеты на второй или третий ярус. В темном зале они боялись коснуться друг друга плечами или рукой и молча смотрели спектакль.

Они расстались в июле. Федя уехал на практику. Они скучали друг о друге и каждый день писали длинные ласковые письма, которые постороннему могли бы показаться смешными.

Встретились они уже в разгар знойного лета в Семи Братьях.

Снова ожил старый дом на пасеке. До полуночи светились щели оконных ставен, на террасе слышались оживленные голоса, смех, песни, музыка.

Старики с удовольствием проводили время вместе с молодежью: принимали участие в разговоре, пели песни. А Наталья Родионовна, случалось, разойдется, таки спляшет под Федину залихватскую музыку.

Лес был заветным местом для Феди с раннего детства. Как только обступали его зеленые холмы, усеянные пестрыми цветами, как только доходило до его слуха мелодичное пение реки Звонкой, все тревоги, волнения затихали и сердце наполнялось радостью.

Он начинал петь. Шел и пел. Стоял и пел. Работал и пел. Иногда он доставал из кармана тетрадь, наскоро набрасывал на листе пять дрожащих линеек и записывал рожденный мотив. Часами он мог стоять над рекой и слушать ее звонкий голос. Он прижимался к стволам деревьев, сдерживая дыхание, пересвистывался с птицами.

«Мне хорошо! – свистела птичка. – Видишь, какой простор вокруг!»

– Мне тоже хорошо, – отвечал ей Федя, – это не только твой, но и мой простор!

На зеленых лужайках, на отлогих песчаных берегах он ложился на спину, закидывал за голову руки и смотрел в ясное небо, чуть зеленоватое, как Санины глаза. Оно улыбалось ему холодной вечной улыбкой и куда-то манило.

В лесу Федя мог находиться по целым дням. Он забывал о еде, не замечая усталости, с утра до вечера ходил и ходил по холмам, далеким извилистым берегам, с трудом пробирался в густой чащобе.

Однажды он вышел на поляну, заросшую такой массой отцветающих жарков, что она, казалось, горела огнями. Был ясный безветренный полдень. Федя осторожно положил на траву пресс с заткнутой за его веревки остро отточенной стамеской, рядом бросил потрепанный определитель, снял ботинки и с наслаждением вытянулся.

Вокруг стояла высокая некошеная трава с круглыми и продолговатыми листьями с такими замысловатыми вырезами, что невозможно было оторвать от них глаза.

Густая трава расступалась, над ней приподнимались небольшие холмики. Дальше возвышались пестрые стволы тонких берез и заросли папоротника. Там снова начинался лес.

На ближайшем холмике росла мохнатая травка с мелкими белыми цветами. В Федином гербарии ее не было. Федя протянул руку и сорвал травку. «Какое же у нее название?» – подумал Федя, поднялся и стамеской осторожно выкопал растение, отряхнув землю. Корень оказался маленьким, с незначительными боковыми ответвлениями.

Через лупу Федя долго, внимательно изучал растение. Крошечные, почти бесформенные цветки теперь казались большими. В изящном белом венчике, окаймленном зеленой чашечкой, заметны стали мохнатые тычинки с желтой пыльцой.

Федя раскрыл определитель, перелистал его с начала и до конца. Травы этой в определителе не было.

– Ох и неполные же наши определители! – вслух вздохнул он. – Такой чепухи, как эта травка, и то нет!

Он закрыл книгу, положил на нее листок, вырванный из записной книжки, и написал:

«Цветы собраны ближе к верху в мутовки. Цветочки белые. Цветок неправильный. Листочки сидячие, продолговатые. Стебель прямостоящий, пушистый. Граней нет. Высота 10 сантиметров. Выкопаны на всхолмленном месте. Запаха нет. Предполагаю, что из семейства губоцветных».

Он поставил дату. Не спеша развязал веревки, открыл пресс, осторожно расправляя листья, цветы и корень, завернул в газетную бумагу новый экспонат и туда же вложил этикетку. Затем затянул веревками пресс и снова улегся на траву, положив голову на холмик, как на подушку.

– Гей, дружище, будь весел! – вдруг раздался голос Игоря. – Вот как ты работаешь в лесном уединении! Думаю: дай-ка посмотрю, кто на солнце нежится в горячую пору. Не помешаю?

И, не дождавшись ответа, он растянулся на траве рядом с Федей.

– Замерз. Часа полтора из реки не вылезал. Вода – мировая. – Игорь с удовольствием подставлял горячему солнцу спину, босые ноги, мокрую голову. – Ну, сегодня нашел что-нибудь выдающееся?

Федя покачал головой:

– Ничего особенного.

– А я, брат, двадцать страниц из Гегеля на крыше проштудировал. Здорово?

– Не одобряю, – ответил Федя. – Этим ты займешься зимой, в Москве. А сейчас лучше бы ты жизнь изучал.

– Жизнь?! – Игорь засмеялся. – Пусть жизнь изучают люди без полета, а мне ее с крыши видно с Гегелем в руках.

– Ну, не ври! – рассердился Федя.

Другой бы обиделся на товарища, но Игорь спокойно сказал:

– Подумаешь, колхоз! Тут изучать нечего. Вот Вселенную изучить – это сложно…

Федя приподнялся на локтях и, не слушая Игоря, заговорил медленно, четко, как на сцене:

– Приезжаешь ты в Москву, встречаешься с академиком Мышкиным. «А! Игорь Пересветов! Будущий гениальный писатель!» – приветствует тебя ученый.

Федя вскочил, шаркнул по траве босыми ногами, сделал жест рукой, будто снимал шляпу.

– «Что-то давно не видно вас нигде?» – Затем он удачно изобразил Игоря: засунул руки в карманы, отбросил немного назад голову, прошелся взад-вперед широкими шагами и сказал глуховатым голосом: – «Жил в сибирском колхозе, в Семи Братьях». – «О! Это очень интересно! Крайне интересно! Для будущего писателя это просто клад! Скажите, уважаемый, большой колхоз в этих Десяти Братьях?»

Федя изобразил, как ученый, ожидая ответа, с любопытством вытянул шею и приоткрыл рот.

– «Большой! Вот такой!» – Федя важно отставил ногу и выбросил руки в стороны, как бы пытаясь охватить огромное пространство. – «Гм!» – разочарованно сказал академик, – и Федя сделал жест рукой, будто он поправлял очки. – «А какой доход государству дает этот колхоз?» – Федя недоуменно развел руками: – «Еще… еще не подсчитали…» Академик удивлен, даже возмущен. Его брови взлетели вверх. Он спрашивает уже придирчиво, как отстающего ученика: «Скажите, молодой человек, какие новые методы применяются в колхозе по выращиванию молодняка? Меня это крайне интересует. А вы, конечно, не раз бывали на фермах?» – Федя выхватил из кармана платок, наспех вытер лоб, нос, шею и, заикаясь, сказал: – «Простите, Иван Борисович, я опаздываю на лекцию». Вот так ты видишь жизнь с крыши с Гегелем в руках!

Игорь от души посмеялся над Фединым представлением, а потом замолчал и задумался. Феде показалось, что не зря он разыгрывал в лицах диалог академика с Игорем.

Показывая на холмик, на котором лежал Федя, Игорь сказал:

– Эх ты, ученый-практик, всю богородскую траву помял!

Федя взглянул на траву с белыми цветами, образец которой он недавно положил в пресс.

– Это не богородская трава. У богородской травы цветы розовато-сиреневые, она много меньше и очень ароматная, а это ничем не пахнет.

Он сорвал травку и снова стал разглядывать ее.

– А в самом деле походит, очень походит на богородскую!

И вдруг он вспомнил слова Савелия Пряхина, сказанные им однажды, что свет-трава походит на богородскую, только выше ее, без запаха и цветет белым и розовым цветом.

Он наклонился к холмику и увидел, что некоторые стебли этой травы были покрыты не белыми, а бледно-розовыми цветами.

У него задрожали руки, дыхание стало осторожным, как будто он боялся кого-то спугнуть. На лбу и на носу выступили мелкие капельки пота.

– Что с тобой? – спросил Игорь, беспокойно приглядываясь к товарищу. – Заболел?

– Нет, Игорь, не заболел. Мне кажется, что это свет-трава.

Игорь вскочил на колени и закричал:

– Давай скорее лупу!

Федя растерянно сунул ему в руки лупу, словно Игорь мог установить, подлинно ли это свет-трава.

Игорь положил траву на ладонь и долго разглядывал ее через лупу, пожимая плечами и вздыхая от собственного бессилия.

– Ну, Федька, надо же что-то делать! Я чувствую, что это самая настоящая свет-трава, безо всякой подделки! Может быть, выкопаем весь этот холмик и унесем с собой?

– Чудак! – улыбнулся Федя. – Да ее везде полно! Нет, не то ты говоришь. Надо немедленно ехать к старику Пряхину.

Глава двадцать девятая

В любое время дня все привыкли видеть Савелия Пряхина во дворе, под навесом. Он обычно сидел на низкой скамье, собирал новые, пахнущие свежим кедром кадушки или же надевал обручи, кое-где прихваченные рыжей ржавчиной, на старые, почерневшие в хозяйстве ушаты.

Теперь в беспорядке лежали под навесом недоделанные кадки, валялись обручи и гладко обстроганные доски, заготовленные для днищ. Сиротливо стояла пустая скамья, а Савелий Пряхин лежал на столе, возле окон, торжественный и строгий, с выпростанной из-под белой простыни длинной седой бородой и сложенными поверх нее худыми руками.

Он давно пережил и детей своих и товарищей. Смерть старика не была неожиданной, и все же внуки и правнуки, соседи и просто знакомые встретили ее с глубокой печалью.

Поддаваясь общему настроению, у изголовья умершего плакала и Саня. Думала она в этот момент о том, что Савелий Пряхин знал ее прапрадеда. А для нее, как в далеком сне вспоминающей отца и мать, это было очень дорого.

Рядом с Саней часто сморкался в большой клетчатый платок Федя. Он жалел жизнелюбивого старика Савелия.

Вспоминалась первая встреча с Савелием, когда под влиянием его слов Федя поверил в существование свет-травы. Вспоминалась душистая темная ночь на сеновале без сна, та ночь, когда Федя твердо выбрал профессию… И в этом тоже была доля участия старика.

Игорь стоял в стороне и с обычным спокойствием, которое сейчас раздражало Федю и казалось ему неуместным и даже неприличным, смотрел то на мертвого, то на присутствующих.

Еще вчера старик был здоров и бодр. Саня, Игорь и Федя вечером пришли к нему с пучком вновь собранных растений.

Что-то похожее не то на радость, не то на тревогу промелькнуло на спокойном лице Савелия Пряхина, когда пальцы его худых рук коснулись причудливо изрезанных продолговатых листьев пушистой травы, усыпанной мельчайшими белыми цветочками-колокольчиками. Так же тщательно ощупал старик и корень. Очевидно, с этой травой были связаны воспоминания молодых лет, они вереницей проносились в воображении, и Савелий боялся спугнуть их.

– Эта! Эта! – сказал он тихо. – И корешок, и цветочки, и листья ее. Разве за эти годы другая похожая народилась? – с сомнением развел он руками. Он понюхал траву и улыбнулся. – Свет-трава!

– Эта? – сдерживая дыхание, спросил Федя и осторожно, будто дотрагивался до чего-то хрупкого, сделанного из тончайшего бьющегося материала, положил на ладонь свет-траву.

«Да та ли это трава? Не ошибся ли старик?» – вдруг подумал Федя, и его охватило беспокойство.

«Неужели это та самая свет-трава, которую вот так же, как Федя, держал на ладонях мой прадед?» – думала Саня.

– Смотрите, да она совсем на вид скромная и незаметная. Чертополох какой-нибудь куда виднее! Вот и у людей так: другой красив, говорлив, а пуст, – вытягивая шею из-за плеча Сани, сказал Игорь.

Они ночевали на сеновале во дворе Пряхиных и не спали всю ночь: были слишком взволнованы прожитым днем.

Под утро старик Савелий умер.

Перед смертью он разбудил внучку-старушку, велел достать из сундука давно припасенное белье и поднять всех домочадцев.

Он оделся. Сел в передний угол, в кресло, сделанное его же руками, и спросил, сколько времени.

Было без двадцати минут четыре.

– Ну, детушки, помираю, – просто сказал он, так же, как говорил ежедневно за ужином: «Ну, детушки, сегодня хорошо поработал».

Трясущимися руками он бессильно опирался о ручки кресла. Повернулся к окну, в последний раз уставился незрячими глазами навстречу свету нового, загорающегося утра и медленно откинул голову.

Игорь, Федя и Саня услышали в доме беготню, плач и опрометью бросились с сеновала. Но Савелия они уже в живых не застали.

Происшествия последних дней произвели на Саню огромное впечатление, она жила теперь только тем, что было связано со свет-травой. Даже ее любимое дело, которым всегда занималась она с удовольствием, поблекло, потерялось по сравнению с теми событиями, которые разыгрались в Семи Братьях.

Саня не умела, как Игорь, одновременно увлекаться несколькими делами, оставлять до завтра недочитанной одну книгу, а пока браться за другую. Даже дружить с несколькими подругами сразу она не могла, тем более теперь, когда в мыслях у нее был только Федя.

В свободные часы Саня часто перечитывала родовой дневник Кузнецовых. Старая тетрадь как бы ожила, все, что было написано в ней, стало яснее, ближе, дороже.

После похорон Савелия Пряхина Саня всю ночь просидела над дневником. Она подшила к нему несколько страниц чистой бумаги и, подражая записи отца, написала:

Я, Александра Кузнецова, продолжаю дневник моих предков.

«О чем же писать дальше?» – подумала Саня.

Хотелось ей на страницах родового дневника написать о том, что потерянная свет-трава снова найдена. Хотелось рассказать о себе.

Может быть, еще через сотню лет какая-то Кузнецова будет вот так же, с волнением, держать в руках этот родовой дневник и читать пожелтевшие страницы, исписанные Саней.

Саня обмакнула перо в белую фарфоровую чернильницу и долго сидела в глубокой задумчивости, облокотившись на стол и зажав в пальцах тонкую ученическую ручку. Потом она встрепенулась, снова опустила перо в чернильницу.

Так же, как дед мой и отец, я второй год работаю на слюдяном руднике, в цехе рудоразборки. С этого месяца я назначена мастером цеха. Работу свою люблю и ни разу не пожалела, что пошла на рудник.

Еще в детстве меня поражало то, как человек, маленький, смертный, шаг за шагом покоряет могучую, вечную природу. Еще тогда мне хотелось взяться своими слабыми детскими руками за лопату или кирку, чтобы скорее добыть из недр земли ее сокровища.

Старый слюдянщик, род которого также из поколения в поколение работал на руднике, рассказывал мне о том, как их предок еще при Петре Первом ходил с обозом от нашего рудника до Москвы, поставляя слюду для России и для торговли с заграницей. Тогда еще не было стекла, и слюда заменяла его в оконных рамах. Сколько интересных историй и сказаний из жизни рудника рассказал мне этот старик!

Вот одно сказание.

Было это очень давно. На берегу Зеленого озера, в деревне Еловке, жил молодой мужик Севастьян с женой Анфисой и тремя малыми ребятишками. Была Анфиса чудо-красавицей. Черные пламенные глаза с поволокой. Ресницы как бархатные крылья бабочки. Лицо белоснежное. Кудрявые волосы цвета пепла от костра. Под стать ей был и Севастьян. Мужик на загляденье – рослый, черноволосый.

Деревня Еловка – глухая, в стороне от дорог, окружена мрачными каменистыми гольцами да глубокими падями. Молва людская горы те наградила богатыми залежами слюды, что лежит будто бы в них мертвым капиталом.

До тридцати лет спокойно хозяйствовал Севастьян на своей земле. А на тридцать первом году охватила его страсть к поискам слюды. Жизнь поставил на карту – пан или пропал. Бросил семью, хозяйство. Голодный и оборванный, с отросшей бородой бродил по горам, отыскивая слюдяную жилу. Анфиса в ногах у него валялась, умоляла бросить эту затею. А Севастьян свое твердил: «Слюду найду – богачом сделаюсь».

И не в добрый час осуществилась мечта Севастъяна. Нашел он богатую слюдяную жилу. Скрытые от людских взглядов крепкими скалами с древних времен преобразования земной коры, крупнейшие кристаллы слюды вросли в зеленоватую диопсидовую породу.

На радостях всю неделю кутил Севастьян. Продал единственную корову, заложил дом. Зачем ему, завтрашнему богачу, нужна была эта старая халупа?!

А тем временем предприимчивый молодой купец, неотступно следивший за Севастьяновыми поисками, уже привел рабочих из города и приступил к разработке Севастьяновой жилы.

Кто богат, тот и прав. Как ни бился Севастьян – остался ни с чем. В отчаянии ринулся он опять в горы на поиски новой жилы. Да так и не вернулся. Говорили в народе, что сам купец его в горах топором порешил.

Не сладкая Анфисина жизнь еще горше стала. Ни кола ни двора, и муж сгинул. Затосковала Анфиса, тронулась разумом. День и ночь мерещился ей свет в горах. В безотчетном страхе пряталась она по кладовым и амбарам, а потом утопилась в Зеленом озере. Пошли по миру ее ребятишки да старый отец.

А по окрестным деревням слух прошел, что Севастьянова Анфиса обратилась в русалку. Ночами выходит из воды в прозрачном слюдяном наряде, с распущенными косами. Бродит по горам, серебристая от лунного сияния, ищет Севастьяна и вора-купца проклинает.

На купца она горе все же накликала. Вскоре изобрели стекло, и слюда на долгое время стала ненужной. Электротехники, для которой главным образом идет теперь слюда, тогда еще не было. Пришлось купцу прекратить свою воровскую наживу. Красноватыми ржавыми пятнами покрылись обвалившиеся купцовы забои, поросли травой. Еще надежнее прикрыли скалы Севастьянову слюдяную жилу. И лежит она где-то в недрах гольцов, таит от человека свои богатства.

Часто смотрю я на гольцы, окружающие рудник, и вспоминаю это сказание. Может быть, и не жили никогда на земле ни Севастьян, ни Анфиса. Не было и вора-купца. Но все это походит на правду. Где же, где залегла эта богатейшая Севастьянова жила? Как хотелось бы побродить в горах с поисковыми партиями. Но для этого еще мало у меня и опыта и знаний.

Мечтаю хорошо познакомиться со слюдяным производством, заочно окончить маркшейдерский факультет и тогда все силы и знания положить на то, чтобы сдвинуть с места отсталую технику добычи и обработки слюды.

Глава тридцатая

Не было нужды искать взгорок, на котором сто лет назад ссыльный доктор посеял свет-траву. Теперь, когда Федя знал каждый оттенок цвета крошечных колокольчиков, каждый изгиб темно-зеленых листьев, свет-травы оказалось много повсюду, и он удивлялся, почему раньше, не замечая, проходил мимо нее.

Она росла под солнцем на открытых местах взгорья, пряталась в густой тени деревьев, пробивалась в высокой траве, цеплялась своим прямым корешком за песчаную почву обрывистых берегов, ютилась у плетней огородов, у черных бревенчатых стен деревенских бань. Даже на пасеке у дедушки, на поляне, засеянной душистым белым клевером, росло несколько кустов неприхотливой свет-травы, и около них на дню по нескольку раз сидел Федя, дотрагиваясь до нее руками.

В таком виде и застал его Игорь. Федя с многозначительной улыбкой поманил его пальцем, заставил присесть рядом с собой и, показывая на пушистую траву, сказал:

– Это свет-трава. Смотри, уже опадают цветы. Через день ее трудно будет узнать. Без цветов ее можно спутать вот с этой травой. – Федя осторожно притронулся пальцами к продолговатым зеленым листьям другой, очень похожей травы.

Игорю было понятно состояние Феди. После первой радости тот ощущал сейчас в себе ноющее беспокойство, а временами даже незнакомую пустоту. Не надо было больше ходить по лесам, по полям, приглядываться к зеленому покрову земли. Теперь надвинулись новые тревоги: «А точно ли это свет-трава? А как ссыльный доктор лечил ею людей? В чем скрыты ее лечебные свойства? Да и обнаружатся ли они? Не пойдет ли вся работа по поискам насмарку?»

Они поднялись, принялись ходить взад-вперед по дорожке. Потом подошли к скамейке, и Игорь сел на ее край.

Федя стоял около, широко расставив ноги, коренастый, крепкий, по привычке немного наклонив вперед голову. И поза и фигура говорили об упрямой настойчивости и выносливости. Игорь в этот момент залюбовался им.

– Что же дальше? – спросил Игорь.

Федя и сам не раз спрашивал себя об этом.

– Думаю и отвергаю вариант за вариантом, – ответил он и, осторожно вздергивая на коленях отглаженные брюки, сел около Игоря.

У них завязался горячий, задушевный разговор, который возникает только между людьми, близкими по взглядам и заинтересованными в делах друг друга.

– Я допускаю даже самое худшее, – говорил Игорь, расстегивая ворот гимнастерки и вытирая платком вспотевший лоб. – Допустим, медицина не признает свет-травы и легенда останется легендой. Даже при таком положении поиски свет-травы не были напрасны. Ты собрал гербарий растительности целого района. Это большая ценность!

Солнечные пятна прорвались сквозь ветви деревьев и, нещадно припекая, улеглись на лицо, шею, грудь Игоря. Он встал и, спасаясь от полуденного зноя, пересел на другой край скамейки.

– Да ты что, утешать меня, что ли, вздумал на случай провала свет-травы? Я верю в удачу! – упрямо сказал Федя.

– Я тоже! – поддержал его Игорь.

– Мария Владимировна получила сегодня вызов в город, – помолчав, сказал Федя, – пробудет там десять дней. Я думаю попросить ее довести дело со свет-травой до конца. Пусть произведут там нужные анализы.

– А ты?

– Я? Я буду изучать места расселенности свет-травы.

– О славе мечтаешь?

– Даже и не подумал ни разу. – Федя пытался скрыть улыбку, и его полные яркие губы дрожали.

– Новый препарат будет называться «власовскими порошками»? – пошутил Игорь. – Давай, давай, прославляйся! Когда мы соберемся в школьном саду и откопаем бутылку, пусть хоть ты будешь мировой известностью!

– Знаешь, Игорь, – задумчиво сказал Федя, – а интересно все-таки жить на белом свете.

Игорь помолчал и неожиданно запел:

Что мечталось и хотелось, то сбывается,

Прямо к солнцу наша смелость пробивается.

Все разбудим, будим, будим!

Все добудем, будем, будем!

Словно колос наша радость наливается!

Игорь сбивался с ритма и путал мотив.

Федя вскочил, морщась, словно от физической боли, привычным жестом правой руки остановил Игоря и, мягко дирижируя левой рукой, бровями, головой, запел чистым тенором:

В пляске ноги ходят сами, сами просятся,

И над нами соловьями песни носятся!

Эй, подруга, выходи-ка

И на друга погляди-ка,

Чтобы шуткою веселой переброситься!

Он оборвал песню, положил руку на плечо Игоря и потянул его за собой.

– Пойдем, я покажу тебе необыкновенный оркестр.

Они прошли по главной улице села, свернули в переулок, поросший густой травой, и остановились у небольшого дома.

На крыльце сидела девушка в белом халате и очищала яйца, сваренные вкрутую, от скорлупы.

– Феня, можно войти? – спросил Федя, поднимаясь на крыльцо.

Но девушка заупрямилась:

– Сколько раз говорила вам, что посторонним вход воспрещен!

– Послушай, Фенечка, товарищ мой из Москвы приехал, изучает колхоз, хочет твой оркестр послушать. Будь добра, пропусти на секундочку, – уговаривал Федя.

У Фени было обыкновенное девичье сердце, а не камень, и она сжалилась над друзьями.

Они прошли маленькие сени, натыкаясь на стоящие там пустые ящики.

Федя открыл дверь. Игорь с удивлением прислушался к тонкому, мелодичному, немного бестолковому звону. Казалось, что кто-то настраивал необычный, нежный инструмент. Звон этот наполнял большую светлую комнату.

Ничего подобного Игорь не ожидал увидеть. Помещение было сплошь заставлено высокими шкафами с небольшими круглыми отверстиями. Из отверстий выглядывали тысячи цыплячьих головок цвета чайной розы. Цыплята пили воду, клевали корм из желобков, приделанных ниже отверстий, и пищали, наполняя комнату удивительным, мелодичным звоном.

– Ну, как Фенин оркестр? – спросил Федя, когда они вышли на улицу.

– Отличный, и, главное, без дирижера как спелись! У Фени, вероятно, к вечеру голова кругом идет от этой музыки. Но в общем интересно.

– Интересно, – подтвердил Федя и неожиданно засмеялся. – Вот теперь ты хоть частично ответишь на вопросы академика Мышкина о том, какие новые методы применяет колхоз в выращивании молодняка.

Игорь пожал плечами и спросил нарочно пренебрежительно:

– Это отверстия-то с цыплячьими головами?

Федя всегда мирился с недостатками характера Игоря, относился к ним так же, как взрослый относится к детским капризам и причудам, считая, что ребенок вырастет и поумнеет. Но на этот раз терпение его иссякло. Федя рассердился:

– Таких, как ты, Игорь, после школы надо было в обязательном порядке отправлять на производство, а к вузам и близко не подпускать.

– За что такая немилость? – спокойно спросил Игорь, вслед за Федей перелезая через жерди огорода.

– Чтобы научиться уважать чужой труд, чужие мысли; чтобы, наконец, с жизнью столкнуться; чтобы барчуки не росли в советское время! Понял?

– Понял! – равнодушно ответил Игорь. – Может, свернем к речке, искупаемся или просто посидим на берегу?

Федя молча пошел между грядами в ту сторону, где в зеленых берегах блестела река.

«Как с гуся вода, – думал он, – и это тоже потому, что на мнение других ему наплевать. Хоть бы ответил что-нибудь, а то молчит как рыба».

Они подошли к Звонкой. Река серебрилась, нежилась под солнцем, будто радушно приглашая окунуться, поплавать, почувствовать телом, разгоряченным августовским зноем, ее ни с чем не сравнимую прохладу.

Игорь скинул одежду и с разбега бросился в воду головой вниз. На мгновение он скрылся под водой, потом вынырнул, отфыркиваясь и потряхивая головой.

Федя не мог усидеть на берегу. Он тоже разделся, прыгнул в реку и поплыл, широкими взмахами рук рассекая воду.

Они выбежали на берег и улеглись рядом на траву.

Долго лежали молча.

– Скоро ты возвратишься в Москву… Чем же ты будешь заниматься еще, кроме учения?

– Я у тебя сегодня вроде подсудимого, – усмехнулся Игорь. Он сорвал осоку, зажал ее между пальцами, прижал к губам и дунул. Раздался резкий писк.

Федя поморщился.

– Приеду и буду продолжать писать повесть, – отбрасывая травку, сказал Игорь. – Ты не думай, Федька, что я никаких выводов для себя не сделал из всего, что видел здесь за два лета. О многом я еще крепко подумаю. Может быть, даже приду к выводу, что ты меня кое за что верно критикуешь. Но не радуйся, не за все.

– Во-первых, придешь к этому выводу, – сказал Федя, – а во-вторых, сама жизнь тебя прибьет за неверное отношение к ней. Словом, подрастешь – поумнеешь.

Федя засмеялся. «Люблю этого черта, несмотря на все его вывихи», – подумал он, ласково поглядывая на товарища.

Глава тридцать первая

Весной Игорь отнес в редакцию одного литературного журнала свой рассказ. Уезжая в Сибирь, он просил товарищей по общежитию, если будет ответ из редакции, немедленно переслать ему.

Увесистый пакет из Москвы прибыл на квартиру Пересветовых. Родители поволновались, поделились своими догадками о том, радость или печаль для сына таится за этими круглыми продолговатыми почтовыми печатями, и отправили пакет в Семь Братьев.

Теперь он лежал на столе в тени мелких деревьев и кустов пасеки, а Игорь сидел возле стола на плетеном стуле и не решался распечатать пакет.

Стоял томительный зной, какой бывает перед ненастьем. Безветренное, горячее дыхание солнца нещадно палило землю. Птички ленились петь. Не было слышно трепета листьев. Только неутомимые труженицы пчелы работали так же, как в обычный ясный день.

То и дело Игорь вытирал лицо, и оно сейчас же покрывалось мелкими капельками пота, не только от жары, но и от волнения.

Он отдавал свой рассказ в редакцию журнала с уверенностью, что там встретит такое же восторженное отношение, которое вызывали его стихи у всех школьных товарищей и учителей.

Позднее в мыслях его рождались сомнения, будет ли напечатан рассказ в журнале. Но он утешал себя тем, что рукопись отдал в редакцию просто так и ему «наплевать» на то, что скажут недалекие рецензенты.

Но теперь, когда пакет со штампом московского журнала лежал перед ним, он почувствовал, что ответ редакции для него имеет первостепенное значение в жизни. Он ощущал в себе незнакомую растерянность и волнение.

Игорь взял в руки пакет, осторожно оторвал с двух сторон полоски бумаги, вынул рукопись своего рассказа и рецензию на двух страницах, напечатанную на машинке.

Он жадно пробежал глазами по строчкам рецензии и из первого же абзаца понял, что рассказ забракован.

Игорь вскочил, скомкал в ладонях оба листка так, что они превратились в жалкие, сморщенные комочки; хотел запустить ими в кусты, но раздумал, бросил на стол. Он перелистал рукопись, испещренную пометками на полях с жирно подчеркнутыми карандашом словами и фразами.

– Идиоты! – сжимая кулаки и опускаясь на стул, сказал Игорь. – Насажают там олухов всяких, вот они и…

Он был убежден, что его талантливый рассказ попал в руки непонимающих людей.

Несколько минут он сидел молча, без движения, не желая читать рецензию. Но любопытство взяло верх. Он расправил на столе сначала один листок, потом другой и внимательно прочитал их. Особенно возмутила его фраза: «Автор далек от жизни».

«Да что они, сговорились?!» – подумал он, вспоминая, как недавно за это же его порицал Федя, а потом и Маша.

Кто же был прав? Он или все они?

Игорь был убежден в своей правоте. Он иронически просмотрел заметки на полях рукописи, то и дело шепча:

– Идиоты! Ничего не поняли!

Незаметно сзади подошел Федя – босой, в трусах, в причудливой шляпе из газетной бумаги. На ярко-розовых лопатках и на плечах его лоскутками висела обгоревшая кожа. Шелушился и нос. Как и большинство блондинов, он не загорал, а сгорал и шутил над собой, что по нескольку раз в лето меняет шкуру.

Некоторое время Федя с изумлением смотрел на Игоря, пытаясь понять, что с ним произошло. Затем через плечо друга заглянул на разорванный конверт со штампом московского журнала и все понял. У него сжалось сердце: забраковали произведение Игоря, литературные способности которого он считал вне сомнения и возлагал столько надежд на него! Вот он, первый удар на самостоятельном жизненном пути. Как-то Игорь отнесется к нему? А вдруг бросит писать?

Федя ласково положил руку на плечо товарища, приготовился сказать слово утешения, но тот вскочил, снова скомкал в руках рецензию, сунул ее и свернутую в трубочку рукопись в карман и, не говоря ни слова, не взглянув на Федю, исчез в кустах.

Огородами он выбежал к реке, остановился на зеленом берегу, торопливо разделся, бросился в воду и, прикрывая глаза, поплыл навстречу солнцу. Он нырял, плавал от берега к берегу до тех пор, пока не замерз, тогда вышел из воды, оделся и побежал в горы.

По каменистым выступам, скользя и хватаясь за кустарник, он поднялся на Змеиную гору и быстро пошел по заросшей тропинке. Она вилась по хребту. По обе стороны ее росли молодые елки. Свежий еловый запах разливался над горой, поглотал аромат цветов и прелый, томительный настой опавшей, прошлогодней хвои.

Игорь остановился, с удовольствием вдыхая этот легкий, бодрящий еловый запах. Он устал и чувствовал, как остывал в нем несносный душевный жар, уступая место здравому разуму.

Он сел на траву. К голове и спине его успокаивающе прикоснулись душистые, мягкие ветви пихты. Солнце зашло за сопку, и сразу же схлынул зной. Потянул свежий ветерок. Принес запах грибов. Игорь лег на живот, заглянул под ствол пихты, заслоненный до самой земли опущенными ветвями. Там пряталось семейство рыжиков, таких нарядных и молодых, что он не посмел притронуться к ним.

Послышалось щелканье бича. Егорыч гнал стадо. Игорь вскочил. С громким блеянием пронесся мимо него поток белых и черных овец. Они бежали тесно друг к другу и напоминали пенистые валы Зеленого озера.

Егорыч метался по кустам, зычно приговаривая:

– Провалиться бы вам, окаянным, в тартарары кверх ногами!

Игорь с улыбкой прислушался к необычной ругани пастуха.

– Дьяволы кудлатые! Ишь куды прешь?! – воевал старик в кустах с отставшими овцами.

Стадо принесло с собой комаров. Они звенели, кружились над головой, больно кусали едва прикрытое майкой тело.

Игорь вспомнил, что Федя восторгался Егорычем как новатором. Но тогда он так и не расспросил, чем именно замечателен пастух. Теперь Игоря это заинтересовало, и он решил завтра же побывать у Егорыча на пастбище.

Захотелось увидеть Федю, показать ему рецензию, поговорить, послушать, что скажет он.

Игорь пролез сквозь густой кустарник и не спеша стал спускаться с горы.

А Федя с момента бегства Игоря сидел у ворот на завалинке и терпеливо ждал, когда перебесившийся друг явится к нему на задушевную беседу.

На село опускались сумерки. Вздымая густую пыль, по дороге пробежало стадо овец. Щелкая бичом и посылая овец в ад на вечное пекло, сзади спешил Егорыч.

За овцами степенно проследовали коровы, разбредаясь по дворам. У реки девчонка в длинном платье подзывала забредшего на остров теленка.

– Доча, доча, доча! – на одной ноте кричала она.

По селу с песнями прошли девушки со свинофермы.

Прогудел трактор, прошумело несколько машин с сеном.

То там, то здесь из труб домов потянулся в небо дымок. Готовился ужин.

Во дворе Наталья Родионовна гремела подойником и сердито покрикивала на корову, которую три года назад Федя назвал Лирой. Вскоре Наталья Родионовна открыла певшую на все лады калитку и позвала Федю ужинать.

– Игоря дождусь, бабуся! – ответил Федя. – Вон, кажется, шагает, – показал он на темную фигуру вдали.

Это был действительно Игорь. Он подошел, сел рядом с Федей и, как всегда, без всяких предисловий заговорил о главном:

– В журнале мой рассказ забраковали. Пишут, что автор не знает жизни, что главный герой – тип отрицательный, его надо развенчать, автор же умиляется им. Да сам прочтешь, пойдем.

Друзья поднялись и пошли в дом. В угоду Наталье Родионовне они прежде всего сели за стол. На подносе начищенный самовар распевал старинные песни. В миске в сотах серебрился мед, дымились запеченные в русской печке картошки со сметаной. Горкой лежали на блюде зажаренные в яйцах пескари – Федин улов за сегодняшнее утро.

Друзья ели, негромко переговаривались. Старики в разговор не вмешивались, понимая всю его серьезность.

Федя внимательно прочитал рецензию.

– Слушай, Игорь, – сказал он, глазами указывая на бумагу, – на меня она не произвела впечатления убийственной. Тебе сгоряча так показалось. Вот, смотри. – Он положил лист перед Игорем и, читая вслух, водил пальцем по строчкам: – «Автору удался образ Сени Резникова… Ярко и выразительно написана сцена в общежитии… Автор своеобразно и поэтично описывает природу… Все это говорит о бесспорных способностях автора».

– Видишь, сколько хорошего написано о рассказе! О первом рассказе, Игорь. Я думаю, многие начинающие авторы тебе могут позавидовать.

Игорь с удовольствием слушал Федю. Уходила давящая тяжесть. Действительно сгоряча он и не вдумался в те добрые слова, которых в рецензии было не мало.

– Но все же рассказ не приняли! – упрямо возразил он. – Ну и хватит об этом. Пойдем спать.

Они вышли на улицу. Спокойная тишина ночи обнимала село. Только далекий вой какой-то тоскующей собаки нарушал ее. На небе сгущались черные тучи. Было душно и безветренно.

По лестнице они залезли на чердак и молча улеглись на постели.

– Дождь будет! – зевая, сказал Игорь.

– Не будет, – тоже зевая, отозвался Федя, – роса большая.

– Все-то ты знаешь!

Федя не мог понять, ирония или одобрение прозвучали в этих словах Игоря. Он решил, что одобрение. Почувствовал связь этих слов с неудачей Игоря, желание говорить снова о забракованном рассказе.

– Неужели первая же неудача тебя сломит? – горячо и взволнованно сказал Федя. – Неужели ты бросишь писать? Тогда я не поверю, что когда-нибудь в жизни ты бескорыстно любил литературу. Тогда я буду думать, что не любовь к этому труду, а только мечта о славе привлекла тебя.

Игорь засмеялся:

– Эк куда хватил! Дурак ты, Федька! Никакие неудачи меня не сломят. Запомни это. Слишком я упрям. У меня и мысли не было бросить писать. Зачем же тогда жить? Зачем было кончать школу, ехать в Москву, поступать в университет? Дурак ты, Федька, – повторил он. – Зачем тогда мне было рождаться на белый свет?

– И ты переделаешь рассказ так, как тебе посоветовал рецензент, перепишешь его заново? – обрадовался Федя.

– Ничего подобного. – Игорь зашелестел бумагой.

Федя догадался, что он вытаскивал рукопись из кармана брюк, по студенческой привычке сложенных под подушкой. И вдруг Федя услышал резкий хрустящий звук разрываемой бумаги. Он вскочил, кинулся к Игорю, но тот отстранил его.

– Вот так, вот так, – с остановками говорил он, продолжая рвать бумагу. – И развеем по ветру.

Он подошел к двери чердака и подбросил вверх кусочки бумаги.

Федя не читал рассказа, даже не знал, на какую тему он написан, но ему было очень жаль, что Игорь уничтожил его.

Улетели в стайку обрывки удачного образа студента Сени Резникова, может быть, где-то на крыше застряли клочки своеобразного и поэтического описания природы. Федя не понимал, как было не жаль Игорю уничтожить то, над чем трудился он целую зиму. Федя считал, что стоило еще месяц-два посидеть над рассказом – и все было бы хорошо. Эх, Игорь, Игорь, горячая твоя голова!

Так думал Федя, но другу не высказал своих мыслей. Он поудобнее устроился на постели. Повздыхал, поворочался, и когда Игорь, постояв в дверях чердака, возвратился на место, Федя уже крепко-крепко спал.

Игорь был возбужден. Ему хотелось еще разговаривать с Федей. Он позвал его, громко кашлянул, нарочно задел ногой, но тот не проснулся.

– Спит, как суслик! Что за способности – на полуслове засыпать, – недовольно пробурчал Игорь. Делать было нечего. Он улегся рядом с товарищем и заснул так же быстро, как и Федя.

Глава тридцать вторая

В доме Никиты Кирилловича готовились к свадьбе. Будущие гости с утра мыли, жарили, стряпали, а в полдень таскали от соседей столы, сдвигали их, накрывали чистыми скатертями, заставляли тарелками и бутылками с вином.

В кухне на столе, на подоконниках, на табуретах готовили закуску. Из русской печи вкусно пахло жареными гусями и поросятами.

Рыбные блюда готовил сам жених. В этот день он производил впечатление человека навеселе: был разговорчив, смешлив. Но все знали, что это от счастья, ничего хмельного он не брал в рот.

Наступил вечер. Гости, еще с утра суетившиеся в доме Банщикова, наскоро переодевались, умывались, причесывались.

Были здесь Саня, Федя, Игорь и Наталья Родионовна, соседи Никиты Кирилловича и вся его рыболовецкая бригада.

Никита Кириллович в новом черном костюме, в белой рубашке с галстуком сидел на кушетке и с сосредоточенным вниманием следил, как Саня к волосам Маши прикалывала белую розу.

Черные волосы Маши сегодня были заплетены в длинные косы. Она не обвила их вокруг головы и не уложила на затылке, словно отмечала этим свой последний девический день.

– Хорошо так, Никита? – поворачиваясь, спросила Маша с улыбкой, которая говорила о том, что ей заранее известно его мнение на этот счет.

Никита Кириллович ничего не ответил, только посмотрел на нее долгим, восхищенным взглядом.

Осторожно поправляя белое платье, Маша села с ним рядом.

– Кто-то идет! – сказала Саня, выглядывая в открытое окно.

Вошли Иван Иванович, Степан Петрович и Кузьма Капитонович. Последний держал в охапке сноп прошлогодней, но отлично сохранившейся пшеницы.

Все трое были торжественные и нарядные. Иван Иванович – в белой атласной косоворотке и новых сапогах. Степан Петрович удивил всех зеленым галстуком с искрой. Кузьма Капитонович, видимо первый раз, нарядился в серый в. полоску костюм.

Кузьма Капитонович поставил сноп на стул, в правый угол, и, обтерев платком маленький, как у женщины, рот, три раза поцеловал вскочившего навстречу Никиту Кирилловича.

– Это тебе со значением, – сказал он, указывая на пшеницу, – жизнь, значит, будет у тебя в полном довольствии, по новому образцу.

Все смотрели на пшеницу с любопытством, хотя видели не в первый раз. Усатые тяжелые колосья сгибали стебли, и они клонились почти до полу.

– Еще подарок тебе, Никита Кириллович, – сказал Иван Иванович и, сдвинув с края стола посуду, положил на него сверток.

Никита Кириллович осторожно развернул сверток и удивленно взглянул на незнакомый предмет. Это был небольшой цилиндр с ушком из блестящего железа. Никита Кириллович взял его в руку, и он издал резкий, дребезжащий звук. Внутри цилиндра что-то звенело, брякало, дребезжало.

Никита Кириллович вопросительно посмотрел на Ивана Ивановича:

– Что-то вроде моей консервной банки.

Маша подошла ближе и взяла из рук Никиты Кирилловича странный подарок.

– Действительно, походит, – сказала она.

Цилиндрик пошел ходить по рукам.

– Не вроде твоей банки, а банка и есть, да еще под названием «поплавок Банщикова».

– Ну?! – недоверчиво сказал Никита Кириллович и, как ребенок, у которого взяли любимую игрушку, отобрал у Игоря банку и с нескрываемым удовольствием снова начал разглядывать ее.

– Приезжаю, товарищи, в Брусничную, – громко рассказывал Иван Иванович, обращаясь ко всем присутствующим. Чувствовалось, что он привык выступать на больших собраниях. – Иду в сельпо за папиросами. Слышу, человек какой-то спрашивает: «Поплавки Банщикова в продаже имеются?» – «Имеются, – отвечает продавец. – Сегодня поступили». Ну, я, конечно, к прилавку! «Откуда, спрашиваю, такие сокровища?» – «Артель инвалидов занялась изготовлением, – говорит продавец. – К зиме будет товар ходовой. Покупай, товарищ!» Я купил пять штук. Четыре председателю колхоза преподнес, пятую – тебе. Доволен? – Иван Иванович потянулся к плечу Никиты Кирилловича и, подмигивая и обводя взглядом присутствующих, похлопал его с отеческой гордостью: дескать, подождите, то ли еще о нем услышите.

– Никита! Все в сборе. Можно садиться за стол, – предложила Маша.

– В самом деле, пора, – убирая на окно подарок, сказал Никита Кириллович и обратился к гостям: – Прошу за стол!

Шумно и весело рассаживались за столом. По старинному обычаю, жениха и невесту посадили в передний угол. Налили первые рюмки вина, и только Кузьма Капитонович собрался провозгласить тост за счастье молодых, как открылась дверь и на пороге появилась пожилая женщина с воспаленными глазами и дрожащим ртом. Это была школьная сторожиха Дуня.

В комнате стало тихо. С недоумением все глядели на Дуню, а она шагнула от двери и, умоляюще сложив на груди ладони, сказала, обращаясь к Маше:

– Не гони меня, Мария Владимировна, уж такое дело твое, что даже на свадьбе покою нет.

Из глаз ее падали и текли по щекам слезы.

– Дочь помирает. Родить не может. Спаси! – И она громко заплакала, прижимая к глазам концы головного платка.

– Почему же не в больнице? – вставая, спросила Маша. Она торопливо подобрала косы, заколола их на затылке шпильками.

– Не успели… – ответила Дуня.

– Халата нет! – беспомощно оглянулась вокруг Маша.

– Доченька, есть халат! – засуетилась Наталья Родионовна. – Я с собой принесла, да так и не надевала. Серый, правда, но чистый, глаженый.

– Не надо, Наталья Родионовна, все равно в больницу сбегать надо, кое-что захватить с собой… – отказалась Маша. – Ну, прости, Никита. Простите, товарищи! Придется праздновать свадьбу без невесты, – улыбнулась она. – А может быть, я скоро возвращусь.

Маша быстро вышла вслед за обеспокоенной женщиной.

Когда за ними закрылась дверь, в комнате некоторое время было тихо.

– Может, отменить свадьбу? – спросил Иван Иванович.

– Невозможно, – грустно сказал Никита Кириллович. – Машенька завтра уезжает в город.

– Семь десятков прожил на белом свете – не видал, чтоб свадьбу без невесты справляли, – сказал Пантелей Соркин. – Будем ждать невесту!

– Чтобы соблазна не было, выйдем из-за стола, – предложил Игорь.

И так же шумно, но менее весело все встали из-за стола и разошлись. Только Никита Кириллович в глубокой задумчивости продолжал сидеть за столом и чертил черенком вилки узоры на скатерти. К нему подошел Иван Иванович.

– Еще одна хорошая новость для тебя, Никита! – сказал он, присаживаясь рядом с ним.

– Какая? – равнодушно спросил Никита Кириллович.

– Был я в городе. Разговаривал с председателем облисполкома. Интересуются там новым водоемом. Председатель сказал, что на самолете пришлет различные породы рыб для разведения.

– Вот это в самом деле хорошая новость! – оживился Никита Кириллович. – Ты сказал, что у нас все готово?

– Знают они. Все знают. А еще привез я вот инструкцию. – Иван Иванович достал из кармана небольшую брошюру. – Здесь говорится о том, что, прежде чем устраивать водоем, надо провести обработку противоличиночным ядом, очистить от кустарника и мусора. А также здесь написано о том, чтобы в водоемах не было мелководий.

– Все это мы предусмотрели, – сказал Никита Кириллович, перелистывая брошюру.

Вокруг Никиты Кирилловича собрались рыбаки, подошли Степан Петрович, Кузьма Капитонович, и завязался горячий разговор.

В кухне суетились Наталья Родионовна и соседки Никиты Кирилловича, боясь, что остынут горячие блюда. Они рассуждали о будущем молодоженов, хвалили жениха и невесту. Жалко было им, что свадьба началась так неудачно, но никто даже и не подумал о том, что Маша могла отказаться принимать новорожденного.

Молодежь разместилась в маленькой комнате. Разговор шел о свет-траве. Те, кто не видел ее, допытывались, какая она. Федя с азартом, точно красивейший цветок, описывал свет-траву. Игорь и Саня посмеивались над Федей.

Игорь взял Федю под руку, и они вышли на улицу. У крыльца тихо шумели молодые березы, сквозь листву их мигали редкие огни деревни. Игорь и Федя спустились с крыльца и стали медленно ходить вокруг дома.

– Скоро опять Москва, лекции, книги… – говорил Игорь. – Очень жаль мне покидать этот уголок с таким необычным названием – Семь Братьев.

– Жаль покидать? – засмеялся Федя. – А Маша рассказывала мне, что ты ее спрашивал как-то, не скучно ли ей жить в этой тихой деревне.

– Действительно, спрашивал и даже говорил о том, что я бы не мог жить здесь, – подтвердил Игорь. – И еще я говорил, что литератор должен жить только в Москве.

– Неужели ты молол такую чепуху? – удивился Федя со своей обычной непосредственностью.

– Честное слово, говорил. И сейчас так думаю.

Игорь засмеялся и потянул Федю за руку вниз. Здесь, вплотную к бревенчатой стене дома, стояла скамейка. Они сели.

Оба долго молчали, прислушиваясь к голосам, доносившимся из открытых окон, к однообразному попискиванию в кустах не то птицы, не то какого-то маленького зверька.

– Ну, а повесть о свет-траве ты будешь продолжать? – спросил Федя.

– Да, как только приеду, под впечатлением всего, что я видел здесь, – ответил Игорь.

– А твое увлечение Машенькой? Почему так просто ты отступил? Я смотрю на тебя и удивляюсь: ты присутствуешь на ее свадьбе и, кажется, искренне весел?

– Дурак ты, Федька! – ласково усмехнулся Игорь. – Это же литературная любовь. Вначале было мне чуточку не по себе. Почему, думаю, предпочла она мне Никиту Кирилловича? Хуже я его, что ли? Ну, верно, для нее хуже! А теперь ничего.

Они сидели на скамейке до тех пор, пока Саня не позвала их.

Из кухни Наталья Родионовна заметила, что Никита Кириллович то и дело посматривает на часы.

Она набросила на голову полушалок и незаметно вышла из дому. Через некоторое время она возвратилась.

– Машенька-то мальчика приняла! – радостно сообщила она еще в дверях. – Второго ребеночка ждет. Велела непременно за стол садиться.

– Десять лет не было детей, а теперь сразу двух! Ну и хорошо. Дуне шибко внучат хотелось! – хором заговорили женщины.

– Двенадцать часов! – поднимаясь, сказал Никита Кириллович. – Придется садиться за стол.

– Да, видно, придется все же праздновать самую удивительную свадьбу – без невесты, – сказал Игорь.

И все медленно, без прежнего веселья стали садиться за стол.

– Справляем свадьбу без невесты. Невеста занята почетным делом, – сказал Кузьма Капитонович.

Он встал, взял бокал и выкрикнул:

– Счастье молодым! Мир да любовь!

– Мир да любовь! – подхватили все.

– А с кем жених будет целоваться? – недоуменно спросила молодая соседка сидящего рядом с ней Степана Петровича и озорно закричала: – Горько!

Все засмеялись. Проголодавшиеся гости ели с аппетитом. Они расхваливали заливное, дичь, поданную к столу в холодном виде, и посмеивались над тем, что хвалят сами свое же приготовление.

Все немного захмелели, расшумелись, развеселились. И только Никита Кириллович был молчалив и рассеян.

Митя взял баян Никиты Кирилловича и заиграл с такой легкостью, с таким задором, что у танцоров ноги сами просились в пляс.

Первой парой вышли в круг Наталья Родионовна и Пантелей Соркин.

– В молодости была между ними любовь, да кончилась неудачно, – прошептал Федя Сане на ухо, – из-за него она в старых девах осталась.

И Саня представила себе, как плясали они вместе полвека назад, молодые, веселые, полные надежды на счастье, которое почему-то не далось им в руки.

Помахивая платочком, притопывая, плыла Наталья Родионовна по маленькому кругу между стульями и дверью, и то там, то здесь мелькала ее прямая фигура в наброшенном пестром полушалке.

Около нее весело, по-стариковски неуклюже вертелся Пантелей Соркин, и прыгали на голове его длинные, почти до плеч, седые волосы.

Кто знает, может, вспоминали они в этот момент свою любовь, молодость, жалели о ней?

На круг вышла вторая пара: Саня и рыбак Василий. Он гордо выставил грудь, украшенную звенящими медалями, и в такт музыке притопнул хромой ногой. Легко и нисколько не хромая, он кидался вприсядку, крутился волчком и даже, к восторгу зрителей, ложился на бок. Танцор жил в пляске, горел, забывая обо всем на свете. Саня вынуждена была незаметно сойти с круга. Обмахивая платком разгоревшееся лицо, она села на кушетку.

Кончил Василий земным поклоном и, хромая, пошел на свое место.

Все долго аплодировали, удивлялись и восторгались его умением.

– Горячее не подаю. Машеньку подождем, – сказала Наталья Родионовна и, обратившись к Степану Петровичу, тихо добавила: – Поди, уж и второго приняла. Пойти разве узнать?

– Сходи, Родионовна, поторопи роженицу! – шутливо отозвался Степан Петрович. – Вторые петухи вон поют.

За окном в темноте ночи действительно голосисто пел петух, и вдали торопливо вторили ему другие.

Наталья Родионовна ушла, потом вскоре уже внесла на блюде жареного поросенка.

Никита Кириллович посмотрел на нее. Его огорченный взгляд спрашивал: «Так не будем ждать?»

– Машенька наказывала не ждать, – ответила Наталья Родионовна.

Никита Кириллович вздохнул и протянул свою тарелку.

– Так и будешь всю жизнь как бобыль, – говорил Никите Кирилловичу захмелевший Пантелей Соркин, с аппетитом расправляясь с зарумяненной поросячьей ножкой. – Плохо иметь жену-доктора. Вишь, даже на собственной свадьбе погулять недосуг…

– Что поделаешь! – отвечал Никита Кириллович, нетерпеливо поглядывая на часы. – И жизнь теперь, Пантелей, другая, на старую не похожая. Я вот, например, не женился бы на девушке, которую, кроме кухни, ничего не интересует.

На другом конце стола низким голосом кто-то запел:

В далеких степях Забайкалья,

Где золото роют в горах…

Песню нестройно, но с чувством поддержали со всех сторон:

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащился с сумой на плечах.

На несколько минут, пока пели, веселье стихло. Пели раздумчиво, негромко, с настроением. Мыслями уносились в глубь веков, представляя себе тяжкую долю простого человека.

– Ишь как трогательно песня сложена, – сказал Пантелей, – так за сердце и берет. – Он смахнул слезу, нависшую на реснице, предложил: – А ну-ка «Лучинушку»!

Но в этот момент в дверях наконец появилась Маша – утомленная, но счастливая, в марлевой косынке, в белом халате, с чемоданчиком в руке.

Все вскочили, закричали:

– Ура! Машенька!

– Невеста!

Никита Кириллович радостно бросился к Маше, помог снять халат, схватил ее на руки и понес к столу.

Свадьба началась заново. Уже погасли лампы, и свет, еще не очень щедрый, извещал о приходе нового дня.

– За счастье новобрачных! – сказал Иван Иванович, поднимая бокал.

Маша встала.

– Первый тост хочу сказать я!

Она подняла свою маленькую рюмку с красным вином.

– Сейчас я приняла, – весело сказала Маша, – двух замечательных мальчуганов. Мне хочется в первую очередь выпить за их счастье!

К рюмке Маши потянулись рюмки со всех концов стола.

Глава тридцать третья

После отъезда Маши в город прошло несколько дней. Никита Кириллович со стана не приходил. У Сани закончился отпуск, и она редко показывалась в Семи Братьях. Только Федя да Игорь находились все время здесь, ждали известий от Маши и в день по нескольку раз ходили на почту.

Почтарь Катя, еще в дверях завидев их, начинала смеяться, кокетливо поправляя выбившиеся прядки волос из-под красного платочка. Частые посещения товарищей она расценивала по-своему.

– Ничего нет для вас! – с искренним сожалением говорила она.

И в этот раз, прищурив глаза, пожимая плечами, она значительно добавила:

– Забыли!

– Да, кажется, крепко забыли, – вздохнул Федя.

– Вы бы отдохнули, прохладились, – предложила Катя. – Вон там скамеечка. А то вон какой зной на улице!

Но Федя уныло махнул рукой и направился к выходу. Игорь же на ходу успел побалагурить с Катей. Они вышли на улицу. Было душно. С запада наплывали синие тучи, и низко над землей летали стрижи и ласточки.

– Пожалуй, не успеем дойти! – сказал Федя, поднимая кверху голову.

– Стороной пройдет! – возразил Игорь. – Видишь, скатывается на север?

Они медленно пошли по деревне, утешая друг друга тем, что слишком рано начали ждать известий от Маши.

Внезапно налетел вихрь, закружил воронками пыль на дороге и ударил в глаза. Вытирая платком лицо, Игорь прислонился к забору. Федя повернулся, и ветер начал сердито бить его в спину, затем он стих, поднялся вверх и с ожесточением погнал тучи. Через несколько минут небо стало сизым, скрылось солнце, потемнело, и поднялась такая буря, что Игорь и Федя, перебегая улицу, с трудом удерживались на ногах, хватаясь друг за друга. Они остановились под навесом закрытого киоска. Буря вскоре стихла, но, легко поднимая пыль, зашлепали по дороге крупные капли дождя. Через минуту разразился ливень.

Дождь лил, и земля не успевала всасывать благодатную влагу, покрываясь широкими, раздольными лужами. Тучи, темнее и страшнее прежних, шли с запада.

«Пожалуй, не переждать», – подумал Игорь и предложил Феде разуться и отправиться домой. Засучив брюки до колен, увязая и скользя ногами в липкой глине, они торопливо пошли по дороге.

Сзади – сначала тихо, потом громче – послышался шум мотоцикла. Они отошли в сторону. Мимо них, разбрызгивая в стороны грязь и воду, лихо промчалась на мотоцикле девушка в шароварах, в прилипшей к телу голубой майке, с короткими, по-мальчишески подстриженными непокрытыми волосами. Она резко затормозила. Мотоцикл перестал оглушительно стрелять и чихать. В первую минуту Игорю и Феде показалось, что они оглохли.

Это была Зоя, подруга Сани. Она легко перекинула через мотоцикл ногу и, посмеиваясь, остановилась на дороге. Ее не смущал проливной дождь. Она все равно промокла до нитки.

– Вот хорошо, что встретила вас. – Она поздоровалась с Федей. Протянула руку Игорю и сказала: – Зоя. Я привезла письмо от Марии Владимировны.

Это было так неожиданно, что Федя растерялся.

– Мне?

– Да, вам, это совершенная правда! – засмеялась Зоя. – Причем очень важное письмо. Еду я утром по улице на мотоцикле. Вижу, идет Саня с какой-то гражданкой. Останавливаюсь. Саня знакомит меня с Марией Владимировной и просит отвезти вам это письмо.

– Где же оно? – нетерпеливо спросил Федя и протянул руку ладонью вверх. В углублении ладони сразу образовалась маленькая прозрачная лужица.

– Что же, я в такой ливень буду письмо доставать? Оно знаете как у меня запрятано! – И Зоя похлопала рукой по полевой сумке, перекинутой через плечо. – Терпение, молодой человек!

Она так же легко перекинула ногу через мотоцикл, включила зажигание, и снова мотор оглушительно затрещал.

– Куда ехать? – крикнула Зоя.

– За деревню выедешь – там пасека. Так вот к тому дому! – закричал Федя.

– Садитесь кто-нибудь! – предложила она.

– Поезжайте одна. Мы бегом!

Жители Семи Братьев с удивлением наблюдали в запотевшие стекла окон, как по дороге вслед за мотоциклом мчались две мокрые фигуры.

– Спортсмены, должно быть. Соревнование, – сказала Фекла Захаровна, протирая газетой окно приемной. – Погоду-то какую выбрали! – вздохнула она.

Маша писала:

Федя! Первоначальные анализы свет-травы показали, что она действительно содержит в себе оригинальное сочетание ряда редкостных лекарственных веществ, применяемых при нервных заболеваниях. Ею очень заинтересовался профессор-невропатолог Ситников и намерен в своей клинике опробовать лечение свет-травой.

Горячо поздравляю тебя и невольно вспоминаю прощальный школьный вечер. Сад. Зеленую скамейку. Ты стоишь на коленях в темноте сада, освещенный светом праздничных люстр из окна, и рассказываешь захватившую тебя легенду о свет-траве. Я помню твои слова: «Но осталась в народе молва, что свет-трава станет видима только тому, кто пойдет искать ее с чистым сердцем, с глубокой верой, с мечтой найти ее для блага людей».

Милый Федя! Ведь в легенде все это сказано о тебе, о Никите, об Игоре, о Сане. Вам всем стала видима свет-трава потому, что искали вы ее и с чистым сердцем, и с глубокой верой в счастье народа. Каждый из вас в своей долгой жизни еще много раз откроет свет-траву: в научных изобретениях, творениях литературы, в воспитании советского человека, во всем, во всем, к чему будут прикасаться честные творческие руки.

1953

Content

Агния Кузнецова
Свет-трава

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья