Наталия Слюсарева

Мой отец генерал (сборник)

МОЙ ОТЕЦ ГЕНЕРАЛ

Моим родителям посвящается

Глава I

КАК МАМА ВСТРЕТИЛАСЬ С ОТЦОМ НА ГОРЕ СПЛОШНАЯ РАДОСТЬ

Весенним, дождливым днем 1944 года маму вызвал к себе начальник 435-го батальона полковник Кононенко и приказал срочно отвезти почту и прочий агитационный материал на точку генерала Слюсарева. Вольнонаемной Куриловой Тамаре, проходившей службу по экспедиторской части, в ту весну шел двадцать первый год.

Точка генерала Слюсарева – или командный передовой пункт, КПП, – закрепилась на Керченском перешейке. Почту обычно переправляли на понтоне через пролив. В тот день на КПП как раз возвращался самолет из корпуса генерала. Девушку снабдили стенгазетами, почтой, в придачу – для керченцев – в самолет погрузили еще несколько мешков с картошкой.

Молодой летчик, накануне схлопотавший за что-то нагоняй, остро переживал обиду. «Вот! – объявил он внезапно маме. – Я тебе покажу, какой я летчик!» – и тотчас бросил самолет в мертвую петлю. Вчерашней школьнице, только и умевшей, что мечтать о любви на облупленной скамейке тихого городка Старый Крым, восторги полетов оказались неведомы. Ее тошнило. В продолжение всего этого «небесного ужаса», перекатываясь с мешками картошки, девушка убеждала дурака летчика, что он самый лучший. «Еще бы, конечно», – соглашался тот, заходя в новую «бочку».

Пошатываясь после болтанки, отряхивая с себя капли дождя, письмоносец направилась к землянке заместителя командующего 4-й воздушной армией. Над КПП уже шел проливной дождь. В дни стремительного наступления наших войск точка яростно обстреливалась как с земли, так и с воздуха. Пули, осколки зенитных снарядов сыпались со всех сторон. «Не гора, а сплошная радость», – обмолвился как-то по поводу этого фейерверка Слюсарев. Так за его высотой и осталось название «гора Сплошная Радость».

В землянке ее встретил адъютант, окинул взглядом и со словами «Сейчас доложу» взялся за телефонную трубку:

– Товарищ генерал, к вам вольнонаемная Курилова с передачей от полковника Кононенко.

Отец, а это был именно он, в ответ, вероятно, осведомился: «Ну, как она?», на что адъютант еще раз обвел девушку глазами и громко произнес:

– Мечта!

* * *

Перебирая мамины фотографии военных лет, любуясь ее красотой, я ловлю себя на мысли о том, что она легко могла бы стать звездой экрана, если бы захотела. Еще неизвестно, думаю я, как сложилась бы судьба признанных кинодив той поры – Любочки Орловой, Валентины Серовой, если бы мама решилась шагнуть на сцены театров и кино. Да что там Орлова, сама легендарная «девушка моей мечты», Марика Рокк, вместе с «сестрой его дворецкого», Диной Дурбин, настороженно вглядываются в ее лицо. А вдруг «такая» вступит под свет юпитеров? Яркая красавица с распахнутыми синими глазами, на одном из фото она словно бы застыла в вальсе. «Компот-шоко лад», – шептал таявший отец, стоило ему только ее увидеть.

Пересказывая историю их первой встречи, мама обычно делает паузу и уточняет, что в то утро на ней была надета кофточка из самого настоящего парашютного шелка и только что сшитая юбка из ярко-синего не нашего габардина – привет от Вани Магара. Этот добрый Ваня был ее первым мужчиной. Объявившись в Старом Крыму вместе с авиационным полком и стремительно начавшейся войной, он за две недели успел без памяти влюбиться в маму, сделать ей предложение, а главное – переправить в Грозный к своим родителям, что оказалось весьма своевременным, так как немцы уже вступали в Старый Крым. Ваня мечтал подарить Томочке рояль – у ее родителей на подоконнике уже стояла настоящая швейная машинка «Зингер», – но так вышло, что с фронта он отправил посылку, в которой и обнаружился отрез чудесной ткани – подарок для любимой.

Невесте недолго пришлось дожидаться своего суженого. Однажды ночью за занавеской, куда ее определили спать, внезапно выросла длинная тощая фигура в белых кальсонах, точь-в-точь жуткий мертвец со всклоченными волосами из «Страшной мести» Гоголя. «Восставший» свекор так перепугал молоденькую девушку, что та, в чем была, выскочила в окошко низенькой хатки. Промаявшись ночь во дворе, на рассвете собрала нехитрые пожитки, включая габардин, да так и сбежала из судьбы Вани Магара.

* * *

– Мечта! – подтвердил адъютант.

И тут, вероятно, отец, который всегда следил за собой и, более того, любил пофрантить и которого однажды сам Жуков чуть было не расстрелял за то, что тот попался ему на глаза, подпоясанный не форменным кожаным ремнем, а особым грузинским ремешком, со словами «Пусть подождет» начал бриться.

– Надо подождать, – ласково повторил адъютант. – Садитесь...

Хорошо, что у меня сохранился несессер отца. Этот набор для бритья смог впитать в себя и удержать блестящий дух тех бесстрашных парней.

Несессер – фатоватого, плейбойского стиля. Светло-желтая тисненая кожа, мягкая, никогда не заедающая молния. Made in Shankhaj. Внутри – вельветовый чехол того же тона, с широкими петлями, в которые вставляются граненые стеклянные колбы с серебряными завинчивающимися крышками, петлями подлиннее и покороче для кремов, одеколонов с изысканным запахом – для нездешних мужчин, мужчин Стендаля и Висконти – таких, каким никогда не был мой отец.

Войдя, пригнувшись, в землянку, мама увидела поднимающегося из-за стола генерала Слюсарева и одновременно бросающегося на нее из угла огромного дога.

– Тубо! – громко отозвал отец собаку.

– О, боже! – сомлела красивая мама-мечта. – О, боже, он даже, кажется, знает иностранный язык...

К тому времени, как вольнонаемная Курилова встретилась на пути отца, тридцатисемилетний генерал Слюсарев уже был женат. Его семья: жена Ольга и два сына, постарше – Боря, лет восьми, и двухлетний Толя, – оставалась в городе Горьком. Приближался конец войны, приближался и день, когда семья должна была воссоединиться. Отец мрачнел. Другая, синеглазая, оказавшаяся волей судьбы рядом, вошла в его жизнь. Она была у него в крови, как выразились бы испанцы. Совершенно неожиданно от Ольги пришла телеграмма, что та выезжает к мужу на фронт – то ли почувствовала что-то неладное, то ли сильно соскучилась.

Мама же ходила беременная, и на довольно большом сроке. Отец совсем запаниковал и срочно нашел врача, чтобы избавиться от ребенка. «А это был крупный мальчик», – рыдала мама; и потом всю жизнь во время скандалов эти выкрики были главным доказательством того, какой отец всегда был ужасный негодяй. За несколько часов до встречи с супругой отец погрузил фронтовую подругу в самолет и отправил в родную часть, где год назад встретил ее вместе с почтовой посылкой. Прощаясь, заплаканная красавица читала стихи: «Возьми меня с собой! Я мальчиком переоденусь...» и «Я на войну пойду служить с тобой...» Все напрасно. Отец молчал. Развод для гвардии генерал-лейтенанта, Героя Советского Союза, заместителя командующего 4-й воздушной армией, члена КПСС представлялся тогда совершенно немыслимым.

На освобожденной территории разоренного Крыма Тамару Курилову ожидало большое горе. Ее мать и отца, остававшихся в оккупации в Старом Крыму, расстреляли немцы за связь с партизанами. Горюя о родных, мама всегда мысленно укоряла мою бабушку Таню за то, что та, со своим не в меру деятельным характером, привлекла мужа к сбору оружия для партизан. К концу войны это было просто глупо, так как оружия в нашей армии имелось достаточно. Таня – активистка и комсомолка – слыла заводилой, а ее муж Петро, или Петечка, тихий и покорный, всегда молча исполнял все то, что затевала жена.

Выдал их, как установили впоследствии, некий румын, с этой целью нарочно втершийся в доверие к наивным крымчанам и сдавший всю группу. Через месяц к соседям постучал немецкий солдат и со словами «Красивой фрау больше нет» передал платье, которое было на Тане в день ареста. Уже после освобождения Симферополя на стене тюремной камеры обнаружили их фамилии, процарапанные гвоздем. Жили они в Старом Крыму на Греческой улице, 19. В комнате стоял квадратный стол, накрытый белой скатертью, а на нем будильник – самая дорогая вещь в семье.

Мои бабушка и дедушка. Будь они живы, я бы обязательно спросила у них, почему они наградили детей столь «разнокалиберными» именами. Назвали старшую дочь в честь грузинской царицы Тамары, а следующего за ней сына – Лориком. Понятно, что это – Ленин Организатор Рабочих И Крестьян. Дядя Лорик, войдя в сознательный возраст – пятнадцать лет, – тотчас переименовал себя в Юру и даже получил паспорт на имя Юрия Петровича.

Тамара, уезжая с Ваней Магаром, накануне вступления немцев в Старый Крым, уговаривала родителей ехать с ними, но они наотрез отказались: «Ни за что из дома не уедем».

Крым – родные места. На склонах Агармыша, в сосновом лесу, самый известный легочный санаторий. Еще до войны неподалеку от Старого Крыма размещалась опытная мичуринская станция по выращиванию фруктов для кремлевского стола. Дело даже не в том, что дедушка Мичурин оставил особый рецепт. Эта станция – место особенной, явленной благодати. Целительный воздух, замешанный на полынном духе и морском ветре. Вода святая. На одном из целебных источников – женский монастырь в честь Параскевы Пятницы, основанный еще при Александре III. После революции на этом месте находилась артель «Безбожник».

Правительственные яблоки и груши вызревали отменные, но кроме необыкновенной величины и вкусноты в них присутствовала еще одна особенность: на их румяных, как бы загоревших боках красовались здравицы вождю, символы серп и молот, а то и карта полуострова Крым. Летом 1941 года мирные трафареты сменили на соответствующие историческому моменту. Маминому брату Лорику было лет тринадцать, когда он раскладывал по ящикам яблоки с белеющими от гнева призывами: «Смерть фашистам!», «Долой оккупантов!», «За Родину!», «За Сталина!»

Прошло несколько недель, и одним ясным утром на аэродроме Старого Крыма лихо приземлился самолет, из которого вышел папин главный ординарец – статный, щеголеватый красавец с волнистым чубом, родом из-под Полтавы, – Яша Куцевалов. Бесконечно любимый мною дядя Яша, безропотно подставлявший свой чуб под мои липкие ручки и вслед за плюшевым медведем перечесанный одновременно во все стороны всеми гребенками и расческами.

– Тамара Петровна, собирайтесь, я – за вами. – Он всегда обращался к маме по имени-отчеству. – Слюсарев приказал доставить вас к нему.

У мамы часто забилось сердце. Забыв все свои обиды, она побежала в казарму собирать вещички. Но тут заартачился полковник Кононенко:

– Не отдам ни в какую. Вот такие генералы, как там у вас, тешатся глупенькими молоденькими девушками, а потом бросают их, ломают жизнь. Не отпускаю. Не разрешаю, и все. Она пока еще в моем подчинении. Пошли все ваши генералы к такой-то матери!

В окружении притихших подружек мама забилась на топчан, где с ужасом ждала решения своей судьбы. Из окошка было видно, как дядя Яша упорно ходил за полковником по двору части и что-то ему говорил. Потом они скрылись из виду. Прошла, казалось, вечность, прежде чем в казарму вошел ординарец отца.

– Ну, Тамара Петровна, – сказал он, отирая пот из-под фуражки. – Мы с полковником семь раз у дуба облегчились, прежде чем он разрешил вас отпустить. Собирайтесь! Летим!

Дядя Яша знал, что приказ отца не может быть не выполнен. Полковник также знал, что ни за что не отдаст вольнонаемную Курилову какому-то там старому хрену-генералу. Я думаю, что решил все дуб. Ему просто надоело, что вокруг него кружат двое молодцов, поочередно орошая его. Он взял сторону ординарца Якова Куцевалова и, как-то друидически воздействовав на товарища Кононенко, рассеял решимость последнего. Полковник сдался.

Подружки переживали мамино счастье, как свое. Одна из девчушек со словами «Вот, Томочка, возьми» протянула ей свою единственную пару беленьких носочков. Этот драгоценный подарок мама запомнила на всю жизнь. Отдать последнее сокровище!

Так мама снова вернулась к генералу Слюсареву. Грозы, связанные с разводом, прошумели как-то сами собой. Больше родители не расставались друг с другом до 11 декабря 1981 года, когда отец скоропостижно умер, упав вдруг в коридоре. Было ему семьдесят пять лет.

Глава II

ВЫПЛЫВШИЙ АРХИВ

«Все выше и выше и выше стремим мы полет наших птиц, и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ...»

Я рьяно протираю тарелки. Вечером соберутся друзья, большей частью все артистический народ. «Так кто же автор славной мелодии? Где-то читала, что авиационный марш Военно-воздушных сил РККА, написанный в 20-е годы, использовали немцы для своих люфтваффе. Что ж, молодцы, немцы». Знакомый с детства марш сопровождает мои хлопоты по дому... «Так, не забыть еще на рынке прикупить зелень – кинзу, цицмату, тархун».

Незаметно текут вечерние минуты, свиваясь в часы.

– Твой отец, кажется, был военным?

Неожиданный вопрос оглушает меня. С чего это вдруг? Армия нынче не в чести. О ней не говорят, а если... то только с иронией.

Чтобы проскочить тему, я небрежно бросаю:

– Да, так... он воевал. А вы смотрели последний фильм Тарантино?

Разговор скатывается в привычное русло киноновинок.

Проводив гостей, я подхожу к портрету отца. Мне перед ним неловко, как будто я его предала. Боже мой, мой отец. Да если бы они только знали! Мой отец – летчик. Генерал. Гвардии генерал-лейтенант авиации. Сталинский сокол, черт побери! В 1939 году, когда он входил в холл гостиницы «Москва», швейцар, вытягиваясь в струнку, громко объявлял на весь вестибюль: «Внимание! Герой Советского Союза!..»

На сердце – грусть. Да, отец стал забываться. Уж очень быстро покатилась жизнь. Я училась, влюблялась, расставалась, сбегала из Москвы в тогда еще глухую деревню Коктебель – и все сама, и все одна. Отец все эти годы присутствовал в семейных потемневших фотоальбомах, исписанных тетрадях, пожелтевших отпечатанных листках неоконченных воспоминаний. О чем в них? Я никогда не интересовалась. Вспоминаю, что при жизни, разместившись удобно за письменным столом со своими листочками, для вдохновения он «заряжался», как и его любимая летательная техника, горючим – мне казалось, Сидор Васильевич не продвигался дальше начальной главы – главы о том, как «он родился мальчиком» в Грузии. Вернее, как «его родили мальчиком», почти как «витязя в тигровой шкуре» (отец родился в рубашке), к многоголосой мужской радости всего Тифлиса. Самое важное для себя воспоминание он торжественно переписывал по многу раз. Не однажды я заставала его в романтическо-при поднятом настроении.

– Ай, сагол! – произносил он свое любимое, довольный приподнимаясь из-за стола. – Ай, сагол!.. И вот, той зимой нас залили соседи с верхнего этажа («Эй вы, там наверху!»). И не просто так, а кипятком. Антресоль, наполнившись водой, так основательно просела, что ее пришлось срочно вычищать. Из глубины сырого тоннеля с первой волной теплой воды выплыл намокший по краям большой парадный портрет отца. Ну, вылитый новгородский гость Садко с любимой, в синих волнах-завитушках, коробки шоколадных конфет. Вслед за портретом выскочила на свет сложенная пополам плотная китайская грамота на парчовой ткани. Бледно-голубой фон, крапленный золотыми мушками, по краям оторочено вышивкой – черные матовые иероглифы. На обороте перевод с китайского: благодарность генерал-лейтенанту авиации Слюсареву за организацию противовоздушной обороны города Шанхая в 1950 году, подписанная председателем Мао. В конце размашистая, даже лихая подпись Мао Дзэдуна голубой тушью и, разумеется, по вертикали. Чудно.

Фотоархив нашей семьи. Старый, продавленный чемодан доверху набит черно-белыми фото. Мамино любимое занятие – надписывать карточки. С одной, уже выцветшей, глядят двое – он и она, – наверное, самых влюбленных и самых счастливых. «Сережа, ты помнишь, как это было? Вена. Австрия. 1945 год». На крошечной фотографии – у обочины дороги группа военных живописно облепила столько всего повидавший на своем веку газик с брезентовым верхом, который больше никуда не спешит. Снято в те же майские – первые послевоенные – часы и дни. Парни в гимнастерках, пилотках, сапогах, кудрявый – с аккордеоном. В центре – мама, непостижимо молодая. Подвитые локоны до плеч, вместо челки – валик волной назад по моде тех лет. На ней – легкое платьице, подчеркивающее ее женственную фигурку. Понятно, что мужчины затянули ее в самую серединку, чтобы быть к ней ближе, еще ближе, еще... На другом снимке мама, в шинели и кубанке, смотрит в некую невообразимую даль вместе со своим Сережей – за озеро Байкал, за Порт-Артур, в сторону Великой Китайской стены. А вот, наконец, и сама площадь Тяньаньмэнь. «Пекин и все какие-то храмы», – аккуратно выводит мама на оборотной стороне карточки.

На этой фотографии папа обнимает маму.

А здесь он смотрит на нее чуть сверху просветленным, уверенным взглядом, положив руку ей на то место, куда обычно вешают ордена.

Я обнимаю игрушечного мишку.

Папа обнимает дочку Лену. Лена обнимает папу.

Мы на веранде нашего дома в Аньдуне. Лена держит в руках горшок с цветком. У меня на коленях – клетка с перепелкой.

Я опять обнимаю любимого мишку, который в самое ближайшее время окончательно размокнет и развалится на части от моих частых уколов ему в попу, чтобы не болел.

Я крепко обнимаю папу. У него на коленях, чуть отпрянув, чтобы удобнее, я ясно, по-гайдаровски, гляжу ему в глаза. Папа, ты помнишь, как это было?

Китай, 1953 год. На террасе и во дворе обитает маленькая живность, собранная для нас тобой на манер зоопарка. В заднем углу двора – кроличий загон, куда после завтрака я тороплюсь, чтобы отшлепать непослушных кроликов. Странно, но кроликов с каждым днем становится все меньше. Повадился хорек. Лаконичное объяснение взрослых меня не устраивает. Так и вижу свое недоумение и легкое раздумье на тему: заплакать или... а ну их, этих кроликов? Зато в глиняном глубоком чане «ходят» восьмерками две большие змеи. Хлопочет над крошками хлеба и пшеном перепелка. В тесной клетке со страшным сердцебиением, слышным, кажется, на весь дом, сидит заяц. Зайцу нехорошо. Это ясно. И несмотря на то что зайчата – любимые персонажи, у зайца долго не задерживаюсь. Неприятно, что ему плохо, когда всем так хорошо. Филин с поворачивающейся головой, кажется, немного угрожает. Ну его тоже. Пойду лучше в папин кабинет.

О, какой кабинет! О! Сколько здесь разных удивительных вещей! А как бьют в глаза алые круглые коробочки, расписанные золотыми сверкающими жуками, на резном столике. Если постараться и сильно вцепиться в крышечку, то, отодрав ее, в глубине красного картонного стакана обнаружатся белые-пребелые, короткие карандаши. Но я-то знаю, что это совсем не карандаши, а папиросы. Их с сестрой мы уже раскуривали в Чите, значит, тогда нам было по четыре года. После чего случился большой черный пожар с дымом и гарью и сгоревшими в нем маминой шубой и платьями. Нет, не буду, пожалуй, сегодня курить, а только понюхаю. Все-таки какой необыкновенный у них запах. Как они пахнут, совсем как отец. А это что за густая, темная жидкость в узкой бутылке? Фу, какая гадость. Весь рот горит. Может, и это нельзя? Нет, лучше поскорее выбираться из папиного кабинета. А вдруг он скоро вернется?..

Хотя отец никогда не возвращался домой в обычном понимании и, конечно, не носил пижаму. Отец в пижаме? Ну, это смешно просто до слез. Да он весь в патронах, крест-накрест, и кинжал сбоку. Над нашим диваном, косым андреевским флагом, – сияющая шашка с дугообразной саблей, гравированной по стальному клинку. В шкафу – пара темных старинных охотничьих ружей, работы каких-то иноземных матросов. Третье ружье – совсем простое на вид. Но когда я в пятом классе выбралась с ним на наш балкон, навела на противоположные крыши и долго целилась, не припомню в кого и зачем, то, надо признать, очень скоро, в тот же день, к нам в квартиру пришли какие-то дяди и забрали ружье с собой. Ничего, оставался еще дамасский кинжал сплошь в арабской курчавой вязи. Наган или что-то вроде пистолета мама давно уже выбросила в узкий подмосковный ручей, так как папа был достаточно ревнив. Охотничьи ружья с частыми серебряными насечками он раздарил сам, всей широтой русской крови впитав старинный грузинский обычай – снимать со стены первую вещь, приглянувшуюся дорогому гостю.

Отец никогда не возвращался с работы, он вообще ниоткуда не приходил. Он настигал нас всех неожиданно и точно, как широкая сизая туча, накрывающая светлый городок, за крепостной стеной которого все вышивают на пяльцах.

Я просыпаюсь ночью оттого, что у щеки возится что-то маленькое, пушистое, лижущее. Это – какой-то замечательный щенок. Теперь он – мой. Его принес папа. Он будет жить с нами всегда. (На самом деле недолго: он сдохнет от чумки, потому что никто не смотрит за щенками.) «Пушок, ищи Наташу!» – вся его работа. Я прячусь в гардероб. Пушка выпускают из рук, и он, тряся ушами и буксуя на поворотах, мчится по нашей квартире, довольно быстро, надо отдать ему должное, делая стойку перед гардеробом. Щенок громко лает. Он – молодец! Он нашел. Наташа – тоже молодец. Кто поужинает с папой в два часа ночи? Кто разделит с ним компанию? Конечно, любимая доченька Наташенька, такая же толстенькая, как и щенок, из-за поздних ужинов. Но разве мы будем есть котлеты? Смешно. Мы станем вкушать «дары жизни»: дегустировать бефстроганов по-шанхайски, насаживая на вилку скользких рогатых трепангов в окружении бархатных бабочек – черных грибов, мешок с которыми уже не первый год честно несет караульную службу в нашем стенном шкафу, и с большим количеством зелени. На балконе взошла цицмата. Грузинской травке никогда не удается подняться в полный рост. Ее, едва проклюнувшуюся, отец щедро забрасывает в кипящую сковородку.

Если он прилетает с юга, также вдруг, нас обвивают гирлянды сушеных персиков, урюка, хурмы, инжира. Липкие колбаски чурчхелы из виноградной муки с орехами мусолят нам с сестрой руки.

В последние годы, лежа в военном госпитале Бурденко на обследованиях, он никогда не ел яблоки на третье, собирая их для своей любимой внучки Аннушки. То были гостинцы, которые он раздавал вокруг, как щедрый клен разбрасывает свои красивые, резные листья, с той разницей, что клен делает это только осенью, а папа – всегда.

При попытке составить его портрет на память приходят две исторические личности – Бенвенуто Челлини и Василий Иванович Чапаев, в исполнении замечательного актера Бориса Бабочкина, на которого отец был удивительно похож. От гениального скульптора и ювелира – его неистовый темперамент. Так и вижу, как Слюсарев, закутавшись в широкий плащ, «усы плащом закрыв, а брови шляпой» – о, жалкий Дон Жуан! о, мой великолепный отец! – стремительно выскакивает из-за угла на «пьяцца эрба» – зеленную площадь уснувшего городка. Спасаясь от преследователей (а может, это – Бенвенуто в короткой кожанке отца?), он исчезает в западных воротах, с тем чтобы через пять минут выскочить с восточной стороны для новой потасовки.

От комдива Гражданской – весь его молодцеватый облик, бесстрашный взгляд, особая выправка, геройские усы – словом, весь киношный лубочный и все-таки взаправдашний дух атаки.

В опубликованных китайских воспоминаниях 1938 года один из авторов, полковник медицинской службы Белолипецкий, описывал отца как «требовательного, немногословного командира эскадрильи».

Ну уж нет! Отец был великий импровизатор. Его яркая, насыщенная образами речь лилась как водопад. И если его с кем-то сравнивать, то лучше всего с леопардом. У него не было ни одного вялого или лишнего движения. И даже когда он отдыхал и казался расслабленным, все равно его тело было отлито в безупречную форму золотых фараонов. Долгое время у нас дома висела картина – вышитый шелком огромный тигр, подарок Чан Кайши. Я думаю, это был портрет отца. Когда отец умер, тигр ушел из дома. Для всех картина запропастилась, была передарена или продана. Но я знаю точно – он ушел сам.

Существовал еще один сказочный персонаж, с которым отца роднила обстановка его детства, проведенного на тифлисском базаре, вокзале, в беспризорной компании, – Багдадский вор. Жизнерадостный багдадский вор, не теряющийся ни при каких обстоятельствах. Под градом голода, страха, нужды, в освоении ремесла выживания отрабатывалась та неповторимая реакция, которая позволила отцу пройти живым и невредимым через шесть войн, счастливо и долго летать, высоко поднимая в наше и не наше небо свои родные «чижи», «ласточки» и «катюши».

Глава III

ОДИССЕЙ

Все ее немного побаивались – старую профессоршу, читавшую курс греческой литературы у нас в университете. Всегда в одном и том же черном креповом платье, не считая белой камеи, – вечный траур по мужу, столь же великому знатоку всего древнегреческого, она спокойно могла выкинуть в окно зачетку, если ей не нравился ответ студента. Угодить ей было трудно. Ее любимцем был Одиссей. Закатывая глаза, она перебирала на греческом понятия: честь, доблесть, идеи... «Эйдос, эйдос», – ворковала она, все отпущенное время на чтение лекции пребывая на одной палубе с небритым мореходом. Часто, будто ветром Одиссеевых странствий, ее относило к самому краю подиума, и тогда аудитория со страхом взирала, как она балансировала над бездной. В ней совсем не было веса. А по рассказам старшекурсников, однажды она так и полетела с эстрады вниз, снесенная особо сильным порывом.

На «греческих лекциях» мне всегда было по-особому уютно. Пожалуй, я одна разделяла с преподавательницей ее личностные чувства. Со скользкого трапа Одиссеем ко мне всегда спускался отец. Им обоим, проваливаясь в прибрежный песок, надо было первыми тащить весла на трирему, вручную вкатывать бочки на палубу, торопить других, готовясь к походу: «Ну, наконец-то отходим!» А потом мотаться между островами, в сущности маленькими: Самос, Эвбея, Корфу. И кажется, долгое время он, Одиссей, особо не расстраивался, что не попадал домой.

Сердце – улей, полный сотами,

Золотыми, несравненными.

Я борюсь с водоворотами

И клокочущими пенами.

Я трирему с грудью острою

В буре бешеной измучаю,

Но домчусь к родному острову

С грозовою сизой тучею.

Я войду в дома просторные,

Сердце встречами обрадую, —

И забуду годы черные,

Проведенные с Палладою.

Так. Но кто, подобный коршуну,

Над моей душою носится,

Словно манит к року горшему,

С новой кручи в бездну броситься?

В корабле раскрылись трещины,

Море взрыто ураганами,

Берега, что мне обещаны,

Исчезают за туманами.

И шепчу я, робко слушая

Вой над водною пустынею:

«Нет, союза не нарушу я

С необорною богинею».

Отношения моего отца с богиней победы складывались намного проще. Отец никогда не бегал к другим музам, разве что к Терпсихоре, и то в краткие часы привалов. Но Афина, однажды щедро раскинув над ним свою плащ-палатку, уже не отступалась от своего кавалера, а может, просто забыла, где кинула плащ. Примером ее глупого служения можно посчитать историю поступления отца в летную школу в Ленинграде в 1928 году, о наборе в которую он прочитал на листке на тифлисском заборе. Тотчас загоревшись, он немедленно приступил к осуществлению своей идеи. Взяли путевку от завода, а может, просто сбежал из цеха и на попутных товарняках добрался до Ленинграда – неизвестно.

Уже шли экзамены. С образованием у отца было негусто – два года церковно-приходской школы, правда, с азами «греческого» и богословия, да у своего лучшего дружка из семьи инженера за помощь в саду он перечитал всю приключенческую литературу. Но чтобы стать летчиком Страны Советов, требовались иные знания. При поступлении необходимо было сдавать алгебру, геометрию, писать сочинение. На экзамене по русскому из предложенных тем он выбрал свободную, поведав о том, как Владимир Ильич Ленин в страшную грозу, бурю и дождь, кажется в автомобиле, пробирался глухой ночью на очередной съезд партии. Этой работой экзаменационная комиссия была поставлена в непростые условия. О грамотности речь вообще не шла – единица в десятой степени. Но тема! Мощь воображения. Подача. Кажется, ему вывели три балла. На математику вместо себя он отправил знакомого гимназиста, с которым сговорился накануне: по две бутылки вина за предмет. Не знаю результатов тех экзаменов, но в списках принятых его фамилии не было. В первый день занятий Слюсарев прошел в класс, сел за последнюю парту и вслед за остальными начал записывать лекции. Идти ему было некуда. Отодрать его от той парты было никому не по силам. Через месяц его зачислили курсантом.

Нет, на самом деле все было не так. Я уточнила у мамы. Просто в летной школе объявили недобор, и его взяли. Но для начала, после провала, он все равно никуда не поехал.

С везением выпадали случаи и посерьезнее. 1937 – 1938 годы, очередная чистка рядов Красной армии. Где Слюсарев? Далеко, за тысячи километров, в Монголии, валяется при смерти в грязной кибитке – малярия. В очередной раз перестав бредить, видит, как темная старуха, разламывая на куски черную вонючую плитку, поит его тяжелым чаем, замешанным на бараньем жиру. «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции, у моря». Фортуна его в том, что никогда не было его на месте. Не гоняться же за ним, в самом деле, на самолетах? Уже перед самой войной, когда он в должности заместителя командующего служил в Киевском военном округе, подъехали из НКВД. Командующего арестовали. Спрашивают ласково: «А где Слюсарев?» – «На охоте». Подождали день-другой и уехали. Другой кто-нибудь еще попадется – не такой везучий. Как отец потом признавался маме, он от страха потом еще трое суток заикался. Но тут уж пусть бросит в него камень тот, кто сам храбрый.

Под конец войны, буквально в первых числах мая 1945 года, по одной из фронтовых дорог Германии, по направлению к только что захваченному аэродрому, набирают скорость два автомобиля. В переднем – отец, за ним – его лучший друг еще по Китаю Алексей Благовещенский. Внезапно отец остановился у обочины и вышел. Подал знак: мол, обгоняй, все нормально. Через сто метров обошедшая его «эмка» подорвалась на мине. Дружка буквально по частям собрали на шинель и самолетом отправили в Москву. Чудом остался жив. День Победы Алексей, контуженный, в бинтах, встречал в больничной палате. Но какая сила заставила отца притормозить?

В 1929 году Ленинградская военная теоретическая школа была окончена, и отца перевели инструктором по летному делу в Военную школу летчиков им. Мясникова, так называемую Качинскую школу. Школа располагалась в восемнадцати километрах от Севастополя в долине реки Качи, близ деревни Мамашай. За год до этого на Каче впервые появился парашют. К парашюту курсанты отнеслись вначале скептически. Думаю, что среди них был и отец. Нередко он признавался, что ничего страшнее, чем прыжок с парашютом, он не испытывал. Судьба парашюта поначалу казалась незавидной. Одни не верили, что он раскроется; другие считали, что, поскольку летать они умеют, парашют им ни к чему. При таком настроении парашют долго лежал без употребления. В 1930 году попробовали сбросить с самолета чучело («Ивана Иваныча», как прозвали его летчики), и то неудачно. «Ивана Иваныча» отнесло ветром, и он утонул в море. Парашюты снова отнесли на склад. И только спустя год был наконец совершен прыжок с парашютом. Тот год был отмечен еще одним событием – прибытием в школу группы девушек. Среди них – знаменитая впоследствии, прославившаяся беспосадочным перелетом на Дальний Восток в 1938 году Полина Осипенко, которую отец лично учил летному делу. До этого она работала в столовой. «От плиты в небо», – беззлобно шутили над ней летчики.

Под Севастополем отец прослужил три года, обучив летному делу более тридцати курсантов. Осенью 1933 года он вступил в должность командира корабля тяжелой бомбардировочной бригады ВВС Балтийского флота и ВВС Забайкальского округа. От самих качинских времен практически не сохранилось воспоминаний. Чудом уцелела старая летная книжка отца, в которой велся учет часов и вылетов, точнее, самолето-вылетов. На последней странице его рукой были выписаны несколько поговорок на тему профессии: «Налетай на врага бураном, пробивай его строй тараном», «Пошел в соколы – не будь вороной», «Летчик начеку – и небо ясно», «Москва бьет с носка». Здесь же был переписан абзац про авиаторов из Куприна, искренне ценившего этот род мужчин:

«Я люблю их общество... Постоянный риск, любимый и опасный труд, вечная напряженность внимания, недоступные большинству людей ощущения страшной высоты, глубины и упоительной легкости дыхания, собственная невесомость и чудовищная быстрота, все это как бы выжигает, вытравливает из души настоящего летчика обычные низменные чувства: зависть, скупость, трусость, мелочность, сварливость, хвастовство, ложь – и в ней остается чистое золото».

Из летной книжки следует, что с 1929 по 1949 год отец летал на самолетах: У-1, У-2, Ут-3, «Зибель», Як-6, Ут-4, Р-1, Р-5, Р-6, Кр-6, И-1, И-3, И-4, Лагг-3, Як-1, Як-3, Як-5, Як-6, «Аэрокобра», Ла-5, И-15, И-16, Ил-2, ДБ-1, ДБ-3, СБ, Ил-4, Пе-2, «Бастон», Бю-181, Миг-1, Миг-3 По-2, Пе-2, Ту-2, Уяк-7, Уил-2, Нт-2, СИ-47, Уил-10, Ли-2, СУ-2.

За это время он совершил 5980 вылетов, проведя в небе 4480 часов, это 374 дня, то есть больше года он в буквальном смысле не касался земли.

Летать он любил и летал, как говорили его друзья, как Бог. Он всегда был готов бежать, плыть, лететь куда угодно и когда угодно, лучше всего сию же минуту – на своем родном самолете, – и как можно быстрее. Еще быстрее, еще. От винта! Соединиться, слиться с вихревым потоком жизни. Где он, этот ураган? Торнадо? Скорее – в самый центр его. Аллюр три креста! И никаких размышлений. Боже упаси! Только бы услышать призывный звук военного горна. В последние годы, уже без неба и моря, на пыльной Первой Мещанской, в нашей квартире таким сигналом долгое время служил ему телефонный звонок. Стоило ему заслышать его, как он моментально выгибал грудь дугой и только потом с гвардейской выправкой поднимал трубку. Возможно, то был рефлекс на звонок по гамбургскому счету – от Сталина, Жукова, Василевского.

– Алло! – громко объявлял он. – Генерал Слюсарев у телефона!

Очень часто, не расслышав, о чем там речь, а главное, не услышав заветных слов: «Слюсарев, твою мать! Поднять самолеты! Чтобы через пять минут 4-я эскадрилья была в воздухе, не то, твою мать!..» – и подержав минуту-другую трубку, говорил кому-то на другом конце провода: «Пошел к черту!» – и бросал трубку.

СПРАВКА ИЗ ЛИЧНОГО ДЕЛА

На Героя Советского Союза

гвардии генерал-лейтенанта авиации

Слюсарева Сидора Васильевича

Слюсарев Сидор Васильевич – г. рождения 14.05.1906 г. Место рождения – г. Тбилиси. Национальность – русский. Член КПСС с 1929 г. Образование – высшее военное. Специальность – летчик.

1917 г. – Ученик слесаря ремесленного училища г. Тбилиси.

1918 г. – Батрак у зажиточного крестьянина в деревне Бадьяуры.

1922 г. – Кочегар паровой молотилки в деревне Бадьяуры.

1925 г. – Слесарь мехарт. завода им. Орджоникидзе (бывший Арсенал).

1928 г. – Курсант военной теоретической школы летчиков. Ленинград.

1930 г. – Инструктор 1-й Военной школы летчиков им. Мясникова.

1933 г. – Командир корабля ВВС Балтморя и ВВС Забайкальского военного округа.

1937 г. – Летчик-инструктор по технике пилотирования, командир авиаэскадрильи ВВС Забайкальского военного округа.

1938 г. – Государственная командировка в МНР и Китай.

1939 г. – Зам. командующего 2-й АОН и ВВС 8-й армии.

1940 г. – Зам. командующего ВВС Ленинградского военного округа.

1941 г. – Зам. командующего ВВС Киевского особого военного округа.

1941 г. – Командир 142-й истребительной авиадивизии ПВО.

1943 г. – Командир 5-го смешанного авиакорпуса Северо-Кавказского фронта.

1943 г. – Зам. командующего 4-й и 2-й воздушных армий.

1944 г. – Командир 2-го гвардейского штурмового авиакорпуса 1-го Украинского фронта

1947г. – Командир 7-го БАК Приморского ВО.

1949 г. – Государственная командировка в Китай.

1950 г. – Слушатель Высшей военной академии Генштаба.

1952 г. – Зам. командующего и командир 64-го истребительного авиакорпуса ПВО.

1953 г. – Государственная командировка в Китай. 1955 г. – Командующий Уральской армией ПВО. 1957 г. – В распоряжении главнокомандующего

войсками ПВО страны и в распоряжении главнокомандующего ВВС.

1957 г. – Начальник командного факультета Краснознаменной Военно-воздушной инженерной академии им. Жуковского.

Награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза № 125, десятью орденами и медалями.

Глава IV

ТИФЛИС

Родился я в голоде и холоде, вдобавок к этому в будущем должен был стать еще и священником.

Наверное, никогда не приходила моим родителям в голову мысль, что я стану советским генералом, да еще летчиком! А по продолжительности своей жизни я уже пережил отца. Думаю, что впереди у меня большая, светлая дорога и интересная, заполненная богатыми событиями, как в будущем, так и в настоящее время, жизнь.

А случилось это вот каким образом.

Отец мой, дай ему Бог светлой памяти, Василий Иванович Слюсарев, казачьего рода, уроженец Воронежской губернии, Богучарского уезда, хутора Марченко, будучи сыном бедного крестьянина, был призван в царскую армию. Военную службу проходил на Кавказе. В то время шло строительство железной дороги Баку – Тифлис. К концу прохождения службы, а дослужился он до старшего унтер-офицера, отец заключил договор с администрацией станции о приеме его на работу в качестве грузчика, при условии, что он завербует еще несколько односельчан. Получив аванс по договору, Василий приехал к себе на родину выгодным женихом и вербовщиком. Выкупив самую красивую девушку в своей деревне, мою будущую мать, за тридцать пять рублей и завербовав около десяти семейств, он с молодой женой вернулся в г. Тифлис, что по-грузински значит «теплый».

По характеру это был добрейший человек и хороший семьянин. Его миловидное лицо в некоторых местах покрывали оспинки. В детстве он болел оспой. Мать – я не знаю даже ее имени – умерла сразу после моего рождения.

По рассказам моих старших сестер, у родителей было еще два сына – Иван и Василий, которые скончались в младенчестве от какой-то эпидемии. С их смертью отец мечтал только о наследнике, но жена рожала ему подряд дочек. Еще при разделе имущества в Воронежской губернии ему достались две десятины земли и десять деревьев в небольшой роще. Конечно, каждый глава семьи мечтает, чтобы сын вернулся на землю, где жили его деды и прадеды. Сын был ему нужен как воздух, как сама жизнь. Ведь время идет, наступает старость. Кто продолжит род Слюсаревых?

Будучи весьма религиозным, он все время уповал на Бога, хотя в какой-то степени, думаю, участвовал в забастовках и нелегальных кружках, так как к нам несколько раз приходили с обыском полицейские. А один раз я заметил, что отец прячет какую-то вещь в углу под потолком. В его отсутствие я забрался в тайник и, к своему ужасу, вытащил заряженный обоймой пистолет. Я тут же положил его назад и впоследствии боялся подходить к тому месту.

Так вот, когда моя мать ходила беременной мною, отец решил непосредственно обратиться к Богу через попа нашей церкви при кукийском православном кладбище. Призывая все свое мужество, отец мой Василий Иванович обратился к отцу Иллариону с просьбой отслужить молебен на дому и уговорить Бога, чтобы жена родила ему сына-наследника. Поп согласился. Кроме вознаграждения и выпивки, он поставил условие: во-первых, чтобы отец молился и веровал в Бога, тогда Бог услышит его просьбу; во-вторых, если родится сын, дать ему имя по святцам. И наконец, при рождении сына, как жертву Богу, отдать его в семинарию, с тем чтобы сделать из него священнослужителя, то есть мне стать попом!

Вот как была поставлена подготовка кадров поповского сословия – в былые времена еще в утробе матерей они вербовали себе замену!

Как видно, отец мой дал согласие. Отслужили молебен на дому, где моя мать лежала на кровати накануне предстоящих родов. Сидя за столом и высоко держа в руке чарку водки, отец Илларион исправно повторял: «Веруй и молись, сын мой! Господь Бог услышит твои молитвы, и будешь ты благословен Им и весь твой род человеческий!» Продолжая разглагольствовать в таком духе, за второй и третьей рюмкой святой отец требовал уже и многое другое, что приходило ему на ум, ум заурядного попа, и после очередной выпитой рюмки повторял: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! Во веки веков! Аминь!», пока не свалился под стол.

К великому счастью моего родного отца, которого я страшно любил и люблю до настоящего времени, и которого помню до сих пор, и который почти каждуюночь снится во сне мне и моей матери, и по предсказанию отца Иллариона нашего прихода я в самом деле родился не девочкой, как обычно было до сих пор, а мальчиком!!! И не просто так, а в рубашке! Да!!!

Должен сказать, что рождение мое принесло великую радость матери потому, что она наконец угодила любимому мужу, а отцу – потому что он дождался законного наследника. Но более других остался доволен отец Илларион, так как в лице Василия Ивановича он обрел не только православного христианина, но и застольника по грешным делам, по части выпивки. Я же от этого ничего не выиграл, кроме того что получил жизнь, что тоже не так плохо. Но зато все свое короткое детство, до десяти лет, я страдал, как и мой тезка-великомученик, святой Исидор. Все мои сестры – а их было четверо, впоследствии прибавились еще дети от второй жены – мачехи, – зная, что я не переношу свое будущее положение в роли священника, на каждом шагу напоминали мне об этом: «Отец Исидор, благословите! Отец Исидор, простите, что мы испортили вам воздух. Отец Исидор, просим вас принести святой воды из водокачки и поставить самовар... Отец Исидор...»

Одним из ярких событий моего раннего детства был пожар. В тот день мы с малолетками играли в пожарную команду. Собрали бумагу, сухую траву и под сараем развели костер. Спички я вынес без разрешения из дома. В пожарную команду принимали тех, кто еще не сходил по малой нужде, так как нужна была вода для тушения пожара. И вот костер разгорелся. Бряцанием в пустую жестяную банку вместо колокола прозвучал сигнал пожарной тревоги. Команда прибыла на место вовремя, но то ли у некоторых до срока оказался израсходован запас для тушения, то ли «бочки» подтекали, но пожар ликвидировать не смогли. Из-за порыва ветра огонь перекинулся на сарай, в котором было сложено сено соседа.

Когда сарай затрещал и внутри полыхнуло пламя, пожарную команду как ветром сдуло. С криками: «Это – не я, это Сидорка!» – пожарники бросились врассыпную. Я же, крайне удивленный таким предательством, тоже вынужден был дать драпу. Перебежал улицу, вскочил на бугор, где летом размещался солдатский лагерь, и спрятался в окопе. Поначалу еще слышал голоса моих сестер и отца, но от этого только глубже зарывался в землю, потрясенный страхом и неизвестностью – что же будет, когда меня обнаружат? В таком напряженном состоянии я, по всей вероятности, заснул, потому что, когда проснулся, стояла уже глубокая ночь, а я лежал дома, на полу, укрытый теплым одеялом.

Образ моего отца особенно сохранился в моей памяти. Высокого роста, худощавый, внешне он был очень привлекательным. Свои темно-каштановые волосы он зачесывал назад. В его голубых глазах всегда светилась искорка нежности. Отец не пил, за исключением праздников, не курил, никогда не чертыхался. Был очень религиозен. Любил Бога и почитал икону, которой его благословили, когда он женился. По честности, искренности и правдивости ему не было равных. Его всегда выбирали старостой. Все носильщики добровольно сдавали ему заработанные деньги за сутки, которые он к концу смены делил поровну среди членов артели. Отец отличался крепким здоровьем и физической силой. Взвалив на спину до четырех пятипудовых мешков муки, онлегко переносил их к месту разгрузки. Несмотря на то что отец был простым грузчиком, он заботился о своем внешнем виде и чистоте. В карманах у него всегда лежали сладости или фрукты для любимых детей. А любил он нас крепко, особенно меня.

В ту пору жили мы сравнительно неплохо. Хватало на питание, квартиру, и еще небольшая часть откладывалась как сбережение. Жизнь в Тифлисе – относительно дешевая, особенно продукты. Мясо ели два-три раза в неделю. Постные дни соблюдали все, в том числе и дети. Молоко покупали только для малышей. На завтрак – вареная картошка в мундирах, селедка, огурцы, помидоры, зелень. Чай вприкуску. Обед – борщ с мясом или постный, заправленный растительным маслом. На второе – жареная картошка, рыба, по воскресеньям иногда баранина с баклажанами и помидорами – аджапсандал. На ужин – остатки обеда и чай.

Помню, что отец сам любил кухарничать. Мог приготовить любое блюдо, испечь пироги, запечь окорок или барашка, птицу (гуся, индейку), куличи на Пасху. Можно сказать, он был непревзойденный кулинар! С осени заготавливал на зиму овощи, искусно солил в большой бочке капусту с яблоками. Протирая помидоры через сито с перцем, делал аджику. Очень любил ходить на базар за продуктами. А как умел принять гостей! Его гостеприимству не было предела, особенно на Новый год, который совпадал с днем его ангела. Стол у нас ломился от всевозможных кушаний и напитков. Народ веселился и гулял до самого утра. На людях у отца раскрывался незаурядный талант тамады. Природная веселость и остроумие хозяина радовали всех. Гости чувствовали себя свободными и от души веселились.

Жили мы тогда на Норийском подъеме, № 6, недалеко от кукийского кладбища, где похоронены моя мать, братья и сестры. От нашего дома улица разделялась на две самостоятельные: одна широкой дорогой уходила к православной церкви, другая вела за город, в поле. По улице в основном двигались похоронные процессии. Из-за крутого подъема на нашем отрезке траурные катафалки зачастую останавливались: лошади не в силах были преодолеть крутизну, особенно в гололед или после дождя. Тогда сопровождающие снимали гроб и дальше несли его на руках. В престольные праздники со всех концов Тифлиса сюда стекались толпы нищих, прокаженных, калек. Занимая доходные места на паперти, странные люди вереницей стояли вдоль подъема. В голодные времена я и другая детвора часто кормились на кладбище за счет поминок. Кладбище долгое время служило и единственным местом наших игр в казаки-разбойники. Здесь, преодолевая страх, мы по-своему закаляли характер.

С улицы наш дом был обнесен высоким двухметровым забором. Забраться на него было непросто, но зато, когда, одолев забор, я оказывался наверху, передо мной открывалось необозримое пространство – Вселенная. Сидя на заборе, вглядываясь в начало улицы, сколько радости, бывало, испытаешь, первым заприметив отца, возвращающегося с работы. С криком: «Папа, папа! Я первый увидел!» – я слетал с верхотуры, как тот неоперенный воробей, и мчался ему навстречу. Сколько счастья светилось тогда в его ласковых глазах. Мне первому он торжественно вручал арбуз, хотя я и шагу не мог сделать с ним из-за его тяжести и объема. Важно, что он вручен лично мне. Нести его до дома будут мои старшие сестры.

Отец очень уважал учение. Читать он научился, когда проходил военную службу. Помню, как торжественно он готовился, если нужно было поставить подпись на каком-либо документе. Первым делом он отдавал распоряжение, чтобы все вышли из комнаты. Потом приводил в порядок стол. Мыл руки. Долго чистил перо о волосы на голове, продувая его каким-то особым свистом. Наконец, кряхтя, усаживался за стол. Брал в руки ручку, с торжественным видом обмакивал ее в чернильницу и еще несколько минут, сосредоточившись, внимательно смотрел на то место, где следует расписаться. Наконец собравшись с духом, упирался локтями в стол и начинал раскачивать кисть правой руки влево-вправо. Набрав таким образом определенную угловую скорость, с хода, выбросив вправо загадочный иероглиф, бросал на бумагу завиток, похожий, по его мнению, на заглавную букву «С». Поставив таким манером подпись, с глубоким вздохом отходил от «министерского стола».

Семья у нас была большая, одних детей – девять человек. Я, как старший, рано начал помогать, пристроившись на кухне судомойкой при казармах. Эти казармы до революции принадлежали 1-му Кавказскому стрелковому полку имени князя Воронцова-Дашкова, наместника Кавказа. Здесь из унтер-офицеров и отличившихся солдат, георгиевских кавалеров, в трехмесячный срок готовили младших офицеров – подпрапорщиков. Я чистил котлы, баки и другую посуду, а главное, носил записки молоденьким горничным и кухаркам. Мы, голодная детвора, собирались у выхода, выпрашивая у курсантов еду. Будущие прапорщики предпочтение отдавали девочкам. По вечерам я надевал на голову платок и всегда приносил домой достаточно хлеба.

Здесь же, в Тифлисе, в 1914 или в 1915 году мне пришлось видеть и самого царя – Николая II с семьей. Было это осенью. Холодным днем мы, учащиеся, стояли в цепи вдоль Верийского подъема у моста, где впоследствии погиб смелый революционер, товарищ Камо. В ожидании царского поезда все сильно промерзли. Ночью ударил мороз, мостовая покрылась коркой льда. Лошади скользили и сразу не могли взять крутой подъем. Мы долго видели царя, который сидел в открытом фаэтоне кавказского типа, запряженном шестью лошадьми цугом. Он недовольно хмурился, а его жена Александра, казалось, была сильно возмущена задержкой. За ними на таких же фаэтонах следовал кортеж царской свиты.

Очень хорошо запомнился мне и победоносный въезд в 1921 году в Тифлис освободительной Красной армии, которая принесла счастье и свободу грузинскому народу!

Еще в самом раннем детстве меня поразило появление в Тифлисе китайского фокусника. С косой, в длиннополом халате, держа на плечах бамбуковое коромысло с покачивающимися коробами, поигрывая рукояткой, к которой на веревке был подвешен деревянный шарик, гулко стукающий о металлическую тарелку, фокусник оповещал о своем появлении. Затаив дыхание, жадными глазенками следили мы, как в трех пиалах попеременно то появлялись, то исчезали три разноцветных шарика – красный, белый и синий, как из его рта вылетал огонь, а за снопом огня – ленты, платки, веера. Забыв обо всем, будто зачарованные волшебной дудочкой, окружив фокусника, переходили мы из одного двора в другой, готовые идти за ним хоть на край света.

Уже постарше в руки мне попалась книжка о путешествии в страну, что лежит за горой Кафу. Начиналась книга так: «Драконы там изрыгают огонь, великаны ездят на львах с золотыми гривами. Ни железо, ни мрамор, ни дерево не похожи там на все наше. Мужчины носят длинные волосы, а ноги женщин – что лапки у кошки. Каждый палец на руке у тамошнего жителя знает тысячу ремесел. На рисовом зерне напишут целую книгу. Из цветной бумаги наделают петухов, из шелка – роз и бабочек. Из желтого бархата – канареек. А когда наступают праздники, их хлопушки и ракеты превращают небо в воздушный сад, где разноцветные огненные цветы создают земной сад наслаждения и тихого спокойствия.

Дома или, по-ихнему, фанзы очень маленькие, крохотные, зато дворцы большие и сумрачные с рогатыми кровлями. Добраться до этой страны не так легко. Надо иметь коня быстрокрылого, да еще без уздечки и седла. Надо сидеть не в хвост и гриву, а поперек, да и то вряд ли доедешь. А если и заберешься на гору Сам-Каф, то возникнет перед тобой высокая-превысокая, длинная-предлинная стена, пять тысяч верст. Как все это одолеешь?..

Глава V

«ПЛАЧ ЧЕРТЕЙ И РЕВ БОГОВ»

Шел 1938 год. Уже отбушевала зима с метелями и морозами, на календаре отметился март, а весна все никак не могла пробиться через Яблоновый хребет в Шилкинскую долину.

Сегодня с утра день не заладился. Перед рассветом налетел свирепый буран. Ураганный ветер, заряженный снежными зарядами, перемешанными с песком, как дикий зверь метался по летному полю, пытаясь сорвать с прикола наши красавцы «катюши». Такое название скоростной бомбардировщик СБ получил еще в Испании за боевую мощь, отличные аэродинамические свойства и красивые формы.

Хотя самолеты и были рассчитаны на достаточно сильные порывы ветра, для гарантии пришлось все же ставить якоря и крепить машины добавочными тросами. Ночь смешалась с пургой. Все исчезло в снежной мгле и завывании ветра. Люди измучились, многие обморозились. Более четырех часов продолжался поединок с непогодой. Наступил рассвет. Ветер буйствовал, но уже с меньшей силою, уходя на восток, к Маньчжурским степям.

Намеченные планом полеты были отменены. Летному составу предоставили отдых до двенадцати часов дня. Мне отдохнуть так и не удалось. Я был вызван на беседу к командующему ВВС Забайкальского военного округа комдиву Изотову. Разговор состоялся по поводу моего рапорта с просьбой командировать меня в республиканскую Испанию.

– Ваше желание поехать в Испанию отпадает, а вот насчет Китая можете подумать!

– А что здесь думать! Я согласен.

– Но все же у вас семья, дети.

– Это вопрос уже давно дома решен.

– Ну, хорошо, – улыбнулся он, – тогда добро. Вы назначаетесь заместителем группы к комбригу Тхору. Будьте готовы в ближайшее время отбыть к месту сбора.

С 1933 года я служил в Забайкалье во второй бригаде командиром тяжелого бомбардировщика ТБ-3. Здесь я считался уже старичком, так как «потел» пятый год. Базировались мы на узком грунтовом аэродроме западнее города Нерчинска, чье население, в основном бывшие каторжане, промышляло старательством. Зимой нерчинцы гуляли свадьбы, а летом возвращались к своим зарубкам, промывая золотой песок в долинах рек и ручьев.

С питанием дело обстояло плоховато. Нас, летчиков, в основном кормили солониной да сушеной треской. Если что и можно было достать из продуктов, то только через Торгсин на бонны. Как правило, по воскресеньям летчики наезжали на государственные прииски, чтобы обменять у старателей деньги на бонны. Свободное от службы время отдавали охоте, рыбалке. Всю добытую дичь обязаны были сдавать в «Охотсоюз», где в обмен получали боеприпасы, ружья. Одну треть добычи имели право оставить себе. Не забуду вкус забайкальского омуля, хариуса и тайменя.

В окрестностях Нерчинска в то время проживало много китайцев, корейцев и даже японцев советского подданства. Занятными были те китайцы, особенно когда торговали. Все продукты они раскладывали по кучкам: две маленькие редиски или одна морковка составляли «кучу». Молоко замораживали, так ледяшкой и продавали.

Не знаю почему, но всех их называли «ходя». Обращаешься к кому-либо:

– Здравствуй, ходя. Почем торгуешь?

– Рупля куча, капитана!

– Пухо, пухо, ходя (плохо).

– Нет, капитана, хо, оченна, оченна каласо.

– Буе. Буе (не надо).

И уходишь, а он бросает свой товар и бежит вслед за тобой, кидая продукты в твою сумку.

Много мы натерпелись от сурового климата Забайкалья. В начале сентября замерзали реки, и только в июне начинался ледоход. Самолеты, на которых мы летали, были открытыми и не отапливались. Из-за теплого воздуха работающих моторов вокруг машины образовывался местный туман, так что не видно было, куда выруливать. От встречного потока холодного воздуха кожа на лице деревенеет, а пальцы рук не способны двигать секторами газа. Летчик одет в толстый комбинезон, на ногах – несколько пар носков, собачьи унты, на лице – меховая маска и черт знает сколько еще в придачу шарфов, перчаток, рукавиц. Бравый вид авиатора – замерзшие очки, покрытые инеем ресницы и брови, сосульки под носом. Во время рулежки и на взлете нужно найти время, чтобы обмахнуть рукой незащищенную часть лица и пройтись еще кое-где, чтобы не отморозить ноги, да и сектор между ног. Обмораживались сильно. За зиму у многих появлялись черные пятна на лице и на руках, не проходившие даже летом.

Продолжающиеся провокации милитаристической Японии на наших государственных границах держали все вооруженные силы Дальнего Востока в повышенной боевой готовности. Для нас, летчиков, это выражалось в ежедневных учебных и боевых тревогах. Ночью, без освещения, в пятидесятиградусные морозы, нам приходилось тратить по двенадцать часов на запуск четырех моторов с подвеской трех бомб калибра 100 – 250 – 500 кг. Заправить, прогреть, запустить и вырулить на старт. Масло разогревалось в железной бочке над костром, вода кипятилась в «гончарках». Таких «гончарок» на каждый самолет приходилось по три-четыре штуки. В эскадрильи из двенадцати самолетов к вылету были готовы не более двух-трех.

Часто учебная тревога завершалась тотчас после выруливания. Специальная комиссия проводила проверку готовности корабля и экипажа с замером времени на подготовку. Если самолеты поднимались в воздух, то давались курс, высота и порядок действия над целью. С половины маршрута бомбардировщики возвращали на аэродром. Посадку производили уже под утро.

Только через три месяца усиленной тренировки мы стали укладываться в норму – четыре часа. С получением заправщиков норму стали перекрывать до двух часов, а на следующую зиму, будучи в зимних лагерях, наш экипаж установил рекорд – четырнадцать минут с подвеской бомб и выруливанием на старт. Что значит смекалка и дружная работа коллектива. Да!

Уже через два дня после разговора с комдивом мы, группа летчиков в составе сорока экипажей из гарнизонов Бада, Нерчинск и Домна, прибыли на авиационный завод. Здесь нас переодели в партикулярное платье, настолько шикарное, что даже жаль было его надевать. Вечером в клубе на танцах все заводские девчата находились в полном нашем распоряжении, так что с бывшими ухажерами, получившими неожиданную отставку, пришлось вести переговоры «на басах».

На следующее утро началась напряженная работа по приемке самолетов. Летчики у нас подобрались опытные. Погода стояла отличная, и через неделю первая партия скоростных бомбардировщиков оказалась подготовлена для переброски в Китай.

Накануне первомайских праздников 1938 года, ранним утром, мы поднялись с заводского аэродрома и взяли курс на Улан-Батор. Через двадцать минут после взлета под нами лежал во всей своей первозданной красоте священный Байкал. Его зеркальная поверхность переливалась нежными красками восходящего солнца. Как бы защищая свои владения, Байкал окружил себя высокими скалистыми вершинами. Ущелья, кряжи, обрывистые овраги и пикообразные утесы замыкали эту сложную систему обороны.

Памятуя, что мне еще не один раз придется перелетать через Байкал, я, приоткрыв левую шторку колпака, бросил горсть монет в дар «владыке священного моря». Должен признать, что, сколько потом ни приходилось летать над Байкалом на всех высотах, вплоть до бреющего, он всегда был благосклонен ко мне.

Первую посадку мы совершили в пятнадцати километрах южнее столицы Монгольской Народной Республики. Тотчас множество автомашин с дипломатическими номерами окружило аэродром. У нас не было причин скрывать преимущества нашего СБ. Чтобы произвести еще больший эффект, мы опробовали наши спаренные пулеметы ШКАС, скорострельность которых в то время считалась непревзойденной. Длинной очередью из такого пулемета можно было перерезать любой металлический самолет. Выстрелы оглушили всех находившихся поблизости, лишний раз напомнив западным дипломатам, что Советский Союз обладает современной авиационной техникой. После такого невероятного грохота все военные атташе немедленно ретировались. Мы же, зачехлив свои «летающие крепости», уехали отдыхать.

Как правило, в течение первых трех – пяти дней мы знакомили китайских летчиков с новыми для них машинами, после чего вылетали в Союз на завод, чтобы подготовить очередную партию для переброски. На Родину возвращались на ТБ-3, тяжелом четырехмоторном бомбардировщике. В самолет нас набивалось до сорока человек, и, несмотря на то что у всех имелись парашюты, воспользоваться ими никто бы так и не смог. Людьми были забиты все щели, проходы, даже плоскости в фюзеляже. А если учесть, что перелеты над пустыней Гоби и Байкалом сопровождались сильной болтанкой, продолжительностью восемь – десять часов, то не трудно представить, как мы выглядели после посадки.

С начала 1938 года мы приняли на авиационном заводе более 60 самолетов. Первые две партии передали китайским летчикам, а с третьей сами включились в боевые действия.

По маршруту обычно задерживались на пару дней в Улан-Баторе. Необходимо было тщательно осмотреть материальную часть, так как следующий перелет проходил над безлюдной пустыней Гоби. Часто попадали в песчаные бури, и хотя шли на большой высоте – порядка 5000 метров, но даже и сюда долетали песчинки, хрустевшие на зубах. Перегревались моторы, видимость сокращалась до предела, приходилось идти в слепом полете. Солнце в этой зловещей тьме становилось темно-красным, расплывчатым, беспрестанно меняло форму, создавая причудливые миражи. Если не было бурь, горизонт просматривался очень далеко. Внизу паслись огромные стада диких коз, шарахавшихся в разные стороны от шума наших моторов. Холмы, обдуваемые ветром с песком, казались загадочными замками.

В городе поражало огромное количество бродячих собак с красными лентами на шее. Такая собака считалась священной. В те годы в Монголии еще существовала «долина смерти», куда свозили покойников. Их сбрасывали с машин, иногда еще полуживых, и на полной скорости удирали, заметая след, чтобы дух мертвеца не вернулся обратно в юрту. В «долине смерти» и обитали собаки, пожирая все, что попадалось на пути. Несмотря на то что многие были в коросте, ранах, некоторые – бешеные, никто их не трогал, а при встрече, наоборот, уступали дорогу. Убить собаку или даже обидеть считалось большим преступлением.

В один из перелетов из-за отказа мотора бомбардировщик нашей эскадрильи произвел вынужденную посадку на монгольской территории. Добираясь до аэродрома на попутной машине, летчик зашел в местный магазинчик купить папирос. Одет он был в обычное летное обмундирование, на ногах – унты из собачьего меха. У прилавка он обратил внимание на то, что два монгола, злобно посматривая на него, неожиданно встали на колени и начали гладить его унты. Подошли другие монголы. В помещении стало тихо. Заведующий магазином, к счастью русский, быстро увел летчика за прилавок в свою контору, где предложил тому немедленно снять унты, спрятать их и уже в ботинках вернуться на аэродром.

Устойчивая летная погода благоприятствовала прямому перелету на основную базу Китая – аэродром Ланьчжоу, перевалочный пункт для боевой техники, прибывавшей из СССР. Задолго до рассвета мы поднялись в воздух и взяли курс на Далан-Дзадагад, последний населенный пункт на юге МНР.

Наша эскадрилья в составе двенадцати бомбардировщиков СБ строем ромб в плотном боевом порядке прошла над аэродромом, перестроилась в правый «пеленг звеньев» и, сохраняя дистанцию, благополучно приземлилась на посадочный знак, вызвав восхищение не только у всего летного состава волонтеров, но и у обслуживающего персонала – китайских техников и мотористов. Зачехлив материальную часть самолетов и вооружения, мы отправились в общежитие – «литише» (название офицерского клуба в гоминьдановском Китае от «ли-чжи-ше» – общество подъема духа). Здесь в нашем распоряжении находились комнаты отдыха, бар, радиола с киноустановкой, а также бильярдные столы, в основном карамболь без луз с тремя шарами.

В свободное время мы ездили смотреть Великую Китайскую стену, знакомились с Ланьчжоу и его окрестностями. Город был большой и очень грязный. Узкие улочки и переулки застроены лавчонками, небольшими магазинчиками и ларьками. Тут же – дешевые рестораны и харчевни, где за самую низкую плату можно отведать разнообразные местные блюда. У стен города теснились кустари, ремесленники – от гончаров до ювелиров. По городу с грохотом носились старые, разбитые автомашины иностранных марок, причем водители не соблюдали никаких правил уличного движения. Путь на аэродром пролегал через весь город. Гордости нашего шофера, что он везет советских летчиков, да еще по срочному заданию, не было предела. Стоило замешкаться кому-нибудь из регулировщиков, как он пулей выскакивал из машины и колотил полицейского за нерасторопность.

К востоку от Ланьчжоу местность выгодно отличалась от западной стороны. В долинах зрели поля пшеницы, на склонах гор уступами теснились квадратики рисовых полей. С воздуха ровные полосы и квадраты обработанной земли очень смахивали на большую летную карту.

В один из перелетов на основную базу в Ханькоу нам предстояло сделать посадку на промежуточном аэродроме в провинции Синцзян. Недавно построенный, он размещался в стороне от основной трассы, где-то в горах. В роли ведущего за нами прилетел Тимофей Хрюкин, из первого отряда добровольцев, хорошо знавший этот район. Из-за тумана вылетели поздно. Шли на высоте около 4000 метров, переваливая через горные хребты Тянь-Шаня. В воздухе, невзирая на высоту, было невыносимо жарко, душно и очень влажно. При подходе к долине я распустил строй и пошел на «федичан» (аэродром) на посадку. Самолеты стали в круг, но чем ниже мы снижались, тем сильнее парило, как будто мы спускались в преисподнюю. Я открыл колпак, чтобы немного остыть и проветриться. Несмотря на сильный обдув, пот с меня катил градом, как в парной. После заруливания на стоянку все вылезли из кабин мокрые, как квочки.

Чтобы поскорее выбраться из этого ада, ребята стали торопить местных механиков с зарядкой самолетов горючим, но не тут-то было. Склад с горючим находился в горах, километрах в пяти от аэродрома. Заряжали нас американским бензином из шестнадцатилитровых бидонов, которые подносили китайские кули на бамбуковых коромыслах. Тимофей Хрюкин, передав нам свои «цу», ценные указания, и оставив меня за старшего, улетел в Ханькоу. К вечеру всю долину и аэродром затянул плотный, влажный туман. За туманом зарядили дожди без просвета. Новый грунтовой аэродром раскис, и мы больше недели провели в этой адской дыре.

Определили нас спать в деревянном сарае. Вдоль единственной улицы в колдобинах и лужах пролегали канавы со сточной водой, забитые тиной и отбросами. Население этого «веселого местечка» сплошь страдало базедовой болезнью. Каждый пожилой ходил с огромным зобом на шее размером чуть ли не с голову. Их вид нас потряс. Люди были забитые, неразговорчивые. Нас они очень боялись, при встречах падали на колени. Мы, откровенно говоря, тоже сторонились местных жителей и в город не ходили. В воздухе все время стоял запах аммиака, мочи и удушливый, непереносимый запах хлопкового масла, на котором готовит все население Китая. Самое тяжелое испытание заключалось в том, что мы боялись пить местную воду. Нас сильно мучила жажда.

Впоследствии в Китае я пользовался своим особым рецептом. Перед поездкой старался не есть ничего острого и соленого. Потом сразу выпивал две бутылки шанхайского пива. Сильно потел. Через пятнадцать минут принимал теплый душ. Надевал хлопчатобумажное белье. Брал с собой пол-литровую флягу, обшитую сукном, с деревянной пробкой, и выезжал в любую жару на любое расстояние. Если уж очень сильно хотелось пить, я сосал деревянную пробку, и часто, по возвращении из поездок, у меня еще оставалась вода.

Особенно тяжело приходилось ночью. Никто не спал. Все дышали, как рыбы, выброшенные волной на знойный песчаный берег. На циновке образовывались лужи пота. Заворачивались в мокрые простыни, но и это спасало ненадолго. Кроме страшной духоты, сон перебивался из-за огромного количества москитов, комаров, летучих муравьев и всякой другой нечисти. Миллиардными тучами они носились над нашими москитными сетками и в итоге добирались до своих жертв. Утром мы вставали распухшие и расчесанные до крови. В окно лезли усиливающиеся запахи отходов из уборных. Китайцы, разбавляя их водой, по ночам заливают свои огороды. Погода как будто дразнила нас. Только выглядывало солнышко в разрывах облаков, как мы тотчас выезжали на аэродром. Но, как нарочно, долину вновь затягивал плотный туман, а следом обрушивался затяжной дождь.

Одно обстоятельство привлекло наше внимание. Ежедневно, под бой барабанов, в окружении стражников, вооруженных кривыми мечами, водили осужденного на казнь. На его груди висела толстая доска с надписью, что он – государственный преступник.

Вечером в субботу переводчик по секрету сообщил мне, что завтра за городом в двенадцать часов состоится казнь, но просил никому из советских летчиков об этом не говорить. В те годы гоминьдановская клика часто казнила китайских коммунистов под видом шпионов. Не знаю, как все узнали, только утром в воскресенье ребята пришли просить меня позволить присутствовать на этой церемонии. Чтобы не вмешиваться во внутренние дела, я разрешил троим, да и сам отправился вместе с ними.

Приговоренный к смертной казни китаец оказался молодым парнем, не старше двадцати пяти лет, скуластым, худощавым. Лицо гордое и приятное. Руки ему закрутили за спину железной проволокой. В таком виде и привели его после обхода городских улиц на место казни – лужайку за восточными воротами. Когда мы вчетвером подошли к лобному месту, там собрались уже все жители. Взятый в кольцо стражей «преступник», стоя лицом к народу, низко кланялся на все стороны. Внезапно он громко заговорил, и это было столь неожиданно и, по всей вероятности, не предусмотрено ритуалом, что все сначала растерялись. Наступила тишина. Народ опустился на колени. Только мы одни продолжали стоять. Как сейчас помню его гордый взгляд и властные призывы к народу. Мне показалось, что он понял, что мы – посланцы великой страны Ленина, так как, кроме нас, не было европейцев, к тому же до него мог долететь гул моторов наших самолетов.

Оцепенение стражи продолжалось минут пять. Внезапно один из охранников сильным ударом ноги повалил приговоренного на колени. Часто забили барабаны, палач взмахнул топором, и покатилась буйная головушка в бурьян. Все продолжали стоять на коленях, а в момент казни опустили головы до самой земли. Стражники насадили срубленную голову на пику и понесли под бой барабанов по всему городу. Через пару дней нам все же удалось поймать кусочек погоды, и мы улетели из этого гнилого болота.

В гарнизоне первые дни все отсыпались. Каждый физически и душевно оказался настолько измотан, нервы – на таком пределе, что единственным желанием было – спать, спать и еще раз спать. Многие даже пропускали завтраки и обеды, потеряв всякий интерес к пище. Но всему приходит конец. Отдохнув как следует, мы снова начали улыбаться друг другу.

Первые летчики-добровольцы, прибывшие в Китай в конце 1937 года, находились в непростых условиях. Кроме того что приходилось воевать с численно превосходящим противником, местная аэродромная сеть оказалась неподготовленной к боевым действиям. Аэродром Ланьчжоу, расположенный на горном плато на высоте 2200 м, был одним из самых неудобных. В летнее время здесь постоянно возникали сильные восходящие и нисходящие воздушные течения. Плотность воздуха была меньше, чем на уровне моря, и пробег самолета после приземления резко увеличивался. Требовалось большое мастерство, чтобы не сесть «с промазом».

В те годы японская авиация имела на своем вооружении следующие типы самолетов: СБ-96 – средний бомбардировщик, вооружен 3 – 5 пулеметами, радиус действия 2000 км, максимальная скорость – 330 км/час; «Савойя» – двухмоторный бомбардировщик, скорость 350 – 380 км/час, бомбовая нагрузка 800 кг, 3 пулемета, запас горючего на 10 часов; истребители: И-95, И-96, И-97, скорость 350 – 450 км/час.

Что могло противопоставить этим современным машинам китайское командование? Самолетный парк китайской ВВС в первые месяцы войны находился в плачевном состоянии. Империалистические государства, как правило, сплавляли в Китай устаревшие образцы. Например, английский истребитель «Гладиатор» – скорость 180 км/час, запас горючего на 2 часа полета. Американский бомбардировщик «Боинг» – 160 км/час, запас горючего на четыре часа полета. Мало чем отличались от них истребители «Картис-Хаук», «Фиат-32», бомбардировщики «Капрони-101», «Фиат БР-3».

Закупки самолетов за границей долгое время контролировал Кун Синси, который принимал от итальянских фирм заведомо негодные самолеты. Когда были вскрыты злоупотребления, генеральным секретарем авиационной комиссии назначили жену Чан Кайши, красавицу Сун Мэйлин, но дело не сдвинулось с места.

Положение коренным образом изменилось с появлением в небе Китая наших самолетов. Советский Союз поставил на вооружение китайских ВВС боевые первоклассные машины: скоростной бомбардировщик СБ, дальний бомбардировщик ДБ-3, истребители И-15 («чижи») и И-16 («ласточки»).

Военно-воздушные силы Китая непосредственно подчинялись авиационному комитету, действовавшему на правах Главного штаба ВВС. Во главе комитета стоял Чан Кайши – незаурядный дипломат, большой психолог и стратег. Низкого роста, одевался скромно, без всяких знаков различия. Никогда не пил, не курил. По характеру скрытный, многоликий, Чан Кайши умел быстро войти в контакт, производя впечатление ровного и даже флегматичного человека, но заметно было, что внешнее спокойствие давалось ему большим волевым напряжением. Все его помыслы были направлены на завоевание власти. Он умел ждать своего часа и до времени маскироваться. «Большая птица не кормится зернышками».

При штабе ВВС работал советский советник со своей оперативной группой в составе десяти человек. В 1938 году пост советника занял Григорий Илларионович Тхор, участник боев в республиканской Испании. Герой Советского Союза Г. И. Тхор был великолепным летчиком, обладавшим сильной волей и безудержной храбростью. Самолеты, на которых летал Тхор, несколько раз терпели аварии из-за слабой подготовки китайских пилотов, но это не смущало его. Однажды, летя вместе с китайским командующим генералом Мао Панчу, он чуть не погиб при посадке на одном из аэродромов.

Трагично сложилась его судьба. Попав в окружение со своим штабом в сентябре 1941 году в районе г. Пирятина, в неравном бою с фашистами Григорий Илларионович был тяжело ранен и в бессознательном состоянии взят в плен. Гестаповцы всеми силами склоняли генерала Тхора к измене Родине, но, верный Отчизне, он развернул подпольную работу среди военнопленных. После зверских пыток и издевательств в январе 1943 года Г. И. Тхор был расстрелян в нюрнбергской тюрьме.

В феврале 1938 года китайская разведка установила, что в Ханьчжоу на крупной авиационной базе японцы разместили более 50 самолетов. Ранним утром, получив задание отбомбить, наша группа бомбардировщиков взяла курс на восток. Погода в тот день стояла неважная – густая дымка затянула горизонт, только вертикальная видимость оставалась удовлетворительной. Чтобы ввести в заблуждение японскую службу наблюдения, мы, пройдя линию фронта на большой высоте, произвели маневр в сторону. Над зоной противника самолеты резко развернулись и оказались над целью со стороны солнца. Залаяли японские зенитки. Экипажи снизились. Летное поле хорошо просматривалось. Бомбы падали одна за другой. В районе ангаров начались пожары. Наша группа легла на обратный курс, когда закончились все боеприпасы. К вечеру из прессы мы узнали, что бомбежкой уничтожено 30 японских самолетов, сгорели ангары и склады с военным имуществом.

Боевые действия происходили ежедневно. На одном из аэродромов Тайбэя (Тайвань) японцы сосредоточили большое количество контейнеров с разобранными самолетами. Решено было произвести внезапный удар. Операцию назначили на День Красной армии – 23 февраля 1938 года. В семь часов утра двенадцать самолетов СБ взлетели без прикрытия истребителей. Остров находился на большом удалении от материка, и истребительная авиация не сумела бы преодолеть это расстояние. На подходе к цели оказалось, что все закрыто облачностью. Внезапно в облачности образовалось окно. На цель вышли точно. Бомбы сбросили прицельно. Создавалось впечатление, что японцы приняли наши самолеты за свои. Зенитки молчали. В воздухе не было ни одного истребителя противника.

Было уничтожено около 40 самолетов, потоплено несколько судов. Сгорел трехгодичный запас горючего. Как передавало японское радио, по результатам нашего налета начальника военной базы отдали под суд. Комендант аэродрома сделал себе харакири. Тогдашний премьер Китая Го Можо назвал тот бой «плачем чертей и ревом богов».

Утренние газеты сообщили сенсационную новость: «Молодая китайская авиация под командованием иностранного летчика произвела налет на японскую авиационную базу на острове Тайвань». Фамилия указана не была, и все думали, что герой – американец В. Шмитт. Он командовал эскадрильей, укомплектованной иностранными волонтерами из стран Западной Европы и Америки. Эти летчики приезжали в Китай исключительно на заработки и были далеки от мысли подвергать свою жизнь риску во имя китайского народа. Я лично ни разу не видел, чтобы они вылетали на боевые задания. Кто-либо из них сделает один-два круга над аэродромом и садится, делая вид, что самолет неисправен. Но в тот день Винсент Шмитт с достоинством принимал поздравления коллег, не догадываясь, с чем, собственно, его поздравляют. По странному стечению обстоятельств именно в этот день председатель авиационного комитета Сун Цзывэнь подписал приказ о расформировании эскадрильи, которой Шмитт командовал. Эту обиду американский летчик не смог перенести и укатил в Сянган.

После этого случая японцы какое-то время не появлялись в небе Китая, но потом решили отыграться. Они послали девятку бомбардировщиков под прикрытием восемнадцати истребителей, чтобы уничтожить наш аэродром под Наньчаном. Завязался воздушный бой. Он проходил на глазах жителей Наньчана. Когда бой закончился, население городка принесло для советских летчиков много корзин с яблоками.

Глава VI

КИСЛОРОД

В Китае в те годы практически отсутствовала централизованная авиаметеорологическая служба. Вылетая на боевые задания в тыл врага, мы не знали, какая погода ждет нас. Никаких метеобюллетений, синоптических карт или карт-кольцовок. Нечего и говорить об оборудовании самолетов навигационными приборами, позволяющими летать в любое время суток.

С июня по сентябрь в Центральном Китае стоит жара. Нередко обрушиваются затяжные, до месяца, тропические ливни. Разливаются реки и озера. Из-за большой влажности и высокой температуры образуется многоярусная облачность. Реки после дождей приобретают темно-желтую окраску, что затрудняет ориентировку, требуя от летчиков хороших навыков в «слепых» полетах. Особенно тяжело приходилось, если полет проходил в грозу или туман. Выручал опыт пилотирования, интуиция.

В двадцатых числах сентября 1938 года, получив задание на очередной вылет от Г. И. Тхора, я тотчас отправился на стоянку своего СБ. Со мной должен был лететь еще один бомбардировщик. Только я разместился в кабине, как объявили сигнал воздушной тревоги. Недолго думая, запустив моторы, мы стартовали. Японцы как раз начали сбрасывать бомбы на наш аэродром. Чтобы избежать атаки их истребителей и взрывов бомб, мы, не набирая высоты, на расстоянии 3 – 5 м от земли отошли от Ханькоу и взяли курс на базу. Выходя из-под удара, к нам пристроился на истребителе И-16 летчик Орлов. До озера Дунтинху погода была более-менее сносная, но над рекой Сянцзян нависла низкая облачность, переходящая в сплошной туман. По маршруту вдоль реки нас все ниже и ниже прижимали к земле дождевые облака. Слева – гористые берега, справа – разлившееся озеро.

Мы шли уже в сплошном ливне. Я – ведущим, за мной – один бомбардировщик и один истребитель. Этот страшный полет продолжался больше часа на предельно малой высоте над водой и при ограниченной видимости. Несколько раз впереди меня проскальзывал и резал курс то СБ, то И-16. Как только мы не столкнулись? Сянцзян – река извилистая, с крутыми поворотами. Я держался все время русла реки. Видимость «с окошко» просматривалась только под собой. Приходилось иногда перепрыгивать через паруса джонок, подскакивая на пару метров повыше, а потом опять прижиматься к воде. Нервы мои были напряжены до предела. Я решил садиться на ближайший аэродром в Чанша. После меня на посадку пошел второй бомбардировщик. Его командир Вовна, отличный летчик, прекрасно владевший техникой пилотирования, на этот раз промахнулся – вероятно, сказалась усталость. Он выкатился за границу аэродрома, попал в канаву и поставил свою «катюшу» на попа. К счастью для него и всех, экипаж не пострадал.

Но это был «скоростной поп». В результате оказалась сильно повреждена кабина штурмана и разрушена система выпуска шасси. Казалось бы, «катюша» надолго застряла в канаве. Но в экипаже за стрелка летел техник Виктор Камонин. С помощью китайцев, расклинив бревнами, он поставил самолет, закрепил стойки шасси, подправил кабину штурмана и в таком, пусть неприглядном, виде, но «катюша» перелетела в Чэнду для восстановительного ремонта.

В одном из боевых вылетов зениткой противника оказался подбит наш бомбардировщик. Командир, летчик С., отстав от группы и используя высоту полета, потянул на свою территорию. Ему срочно надо было садиться, так как к этому времени один из моторов уже не работал. В долине между гор просматривалась подходящая полоса, засеянная рисом, – поле, отбортованное земляными валами высотой в 40 – 60 см и залитое водой. В подобных случаях при вынужденной посадке на рисовое поле есть категорическое указание садиться на фюзеляж, не выпуская шасси. Перед посадкой штурман напомнил об этом командиру, но летчик С. хотел спасти машину, а возможно, не понял, что сказал ему штурман, и выпустил шасси. Это послужило причиной катастрофы. СБ в конце пробега скапотировал и перевернулся вверх колесами. Штурман и стрелок-радист сумели выбраться и сразу же кинулись спасать товарища, но тот, попав в небольшой водоем головой вниз и не имея возможности отстегнуться от сиденья, захлебнулся. Когда самолет подняли и поставили на колеса, летчик оказался мертв. То была одна из первых наших потерь. Мы тяжело ее переживали.

Событие это произошло в провинции Цзянси, у города Янь. По местному обычаю мертвых ночью выносят за стены города, где за восточными воротами находится специальная погребальная площадка. Здесь до утра под наблюдением городской стражи и оставили тело нашего товарища. У китайских крестьян нет общих кладбищ. Каждого покойника хоронят на своем участке в сооружениях наподобие открытых склепов. В случае переезда в другую провинцию хозяин обязан забрать с собой всех умерших родственников. Для советских добровольцев места захоронений были определены в городах Наньчан, Ухань, Чунцин. Мы собирались сразу отправить труп в Наньчан, но местные власти попросили нас провести гражданскую панихиду и дать возможность попрощаться с советским героем, погибшим в борьбе за независимость китайского народа.

Когда мы, представители советских добровольцев, подошли к месту прощания, на площади собралась уже огромная толпа. Погибший летчик лежал на возвышении, накрытый белой простыней. Рядом стоял высокий дубовый гроб, до самого верха засыпанный растертой, как пудра, известью. На открывшемся митинге местный мэр произнес речь, в которой горячо отозвался о Советском Союзе и о добровольцах, не жалеющих своих жизней в борьбе за счастье китайского народа. В определенных местах он выкрикивал лозунги, встречаемые каждый раз традиционным возгласом толпы «Вань-суй!» («Десять тысяч лет жизни!»), с выбросом правой руки вверх.

Начался обряд прощания. Рядом с гробом люди клали пищу: вареный рис, бобы, овощи, лепешки, листовки с прошением богам о приеме погибшего в рай. Церемония длилась до восхода солнца. На восходе все встали на колени и опустили головы. Мне предложили сказать последнее слово о нашем боевом друге. Мою речь одновременно переводили в разных концах площади шесть переводчиков. По окончании митинга восемь китайцев, прикрыв лица одной рукой, опустили летчика в гроб. Он провалился на дно, и его сразу окутало белым облаком извести. В ту же секунду плакальщики, более пятидесяти человек, зарыдали в голос. Затрещали трещотки, раздались выстрелы из пороховых хлопушек. Китайцы распластались на земле. Тело накрыли дубовой крышкой, все щели замазали специальной смолой и стали грузить на машину. Гроб оказался настолько тяжел, что его поднимали на специальных рычагах человек тридцать. Плач нарастал, усилились выкрики руководителей церемонии. Под грохот хлопушек, выстрелов, ударов в гонг, гром барабанов машина скрылась в клубах пыли в направлении Наньчана. Мы последовали за ней.

Тяжелая катастрофа по вине китайской метеослужбы произошла в конце года. 25 декабря 1938 года самолет, имевший на своем борту двадцать восемь человек, из которых двадцать три, выполнив правительственное задание, возвращались на Родину, вылетел из Ченду. Прошло расчетное время, а самолет не прибыл на место назначения.

Нарастала тревога. Запрошенные промежуточные аэродромы по его маршруту не подтверждали пролета. После полудня погода в этом районе резко испортилась: начался сильный снегопад. Только к ночи китайские власти сообщили, что самолет произвел вынужденную посадку в горах, все благополучно, имеются двое раненых. По приказанию Г. И. Тхора была организована поисковая группа. Взяв продукты, теплую одежду, на рассвете следующего дня группа выехала на место катастрофы.

В местечке Маньян, у подножия горы, на высоте 1500 м, им пришлось оставить машины и продолжить путь пешком. К вечеру они добрались до небольшой деревушки и остановились на ночлег в домике местного правителя. Переводчик Лоу долго слушал рассказ хозяина дома, потом сказал:

– Вот что, друзья! Самолет попал в снежную бурю, обледенел и разбился в горах, в тридцати километрах отсюда на запад. – Тяжело вздохнул и продолжал: – Погибли почти все. В живых осталось только два человека. Эти двое приходили сюда вчера вечером, ночевали и утром ушли к самолету. Дальше дороги нет. Нужно идти охотничьими тропами. Хозяин даст проводника. Местность здесь глухая, возможны встречи с тиграми и с хунхузами (местные бандиты).

Китайцы по своей натуре никогда сразу не сообщают о плохих известиях. Дипломатично смягчая события, они постепенно готовят вас к трагическому финалу.

На следующий день поисковый отряд прибыл к месту падения самолета. В живых остались только двое – инженер по вооружению Владимир Коротаев и авиатехник Гологан. Оба они размещались в хвостовой части самолета. Коротаева все друзья прозвали Пик. Про себя он говорил: «Я – бессмертный. Ни в воде не тону, ни в огне не горю!» Как-то на мотоцикле на большой скорости он попал в аварию. Мотоцикл – всмятку. Володя сломал себе одно ребро. В другой раз перевернулся автобус, в котором ехали наши и китайские специалисты. В результате два китайца погибли, Пик, несмотря на то что находился под автобусом, отделался легкой травмой стопы. И сейчас в этой потрясающей катастрофе откупился у смерти ценой поврежденной ключицы.

Как рассказал нам Коротаев: «Вылетели мы из Ченду примерно в 12.00 дня. Через час полета погода резко испортилась. Все небо неожиданно заволокло темными тучами. Самолет вошел в снегопад, который все время усиливался. Поднимаясь вверх, машина стала пробивать облака, но тут началось обледенение, появилась тряска. Филинчинский хребет и перевал оказались полностью закрыты облачностью. Видимости никакой. Экипаж то и дело протирал козырьки перед собою. Летчик Коваль решил разворачиваться на обратный курс. Спустя какое-то время в кабину вошел штурман и что-то сказал Ковалю – видимо, что можно снижаться, так как, по его расчетам, горы пройдены. Командир пошел на снижение, хотя видимость по-прежнему была нулевая, даже крылья самолета скрывались в снежной каше. Спустя несколько минут после перехода на планирование произошло столкновение. После сильнейшего сотрясения и страшного взрыва в передней части самолета меня сбило с ног и ударило о внутреннюю часть фюзеляжа. Среди стонов, криков раненых и душераздирающих воплей умирающих пассажиров, просящих о помощи, раздался голос Коваля:

– Кто там живой?! ...Помогите!

Я и техник Гологан, преодолевая страшную боль, поспешили к нему на помощь. Он был в полном сознании, попросил вытащить его на плоскость и перевязать ноги. Мы с большим трудом подняли летчика и вынесли на крыло, кое-как усадили и попытались снять с ног унты, которые были похожи на мешки с костями. Он сразу застонал и сказал:

– Нет, ребята, не надо снимать, а то вы не сумеете их снова надеть, а я тогда замерзну.

– Что нам делать? – спросили мы командира.

– Идите и найдите ближайший населенный пункт. Сообщите о нас местным властям и возвращайтесь обратно.

Оставив ему немного еды, мы отправились выполнять его приказ. Проплутав десятки километров, набрели наконец на китайскую деревеньку, жители которой на все наши попытки объясниться настороженно молчали. Случайно я нашел в своем кармане портрет В. И. Ленина. Моментально ситуация изменилась. Китайцы заулыбались, кто-то пошел за полицией, нам принесли поесть каши и пампушек. Немного передохнув, с двумя полицейскими мы тронулись в обратный путь. За время нашего отсутствия у разбитого самолета никого не осталось в живых. Умер и Коваль. Он даже не прикоснулся к еде, которую ему оставили».

После этого случая Володя Коротаев и техник Гологан, объявив себя побратимами, всюду ходили в обнимку. Пик был высокого роста, худощавый брюнет, глаза карие, всегда смеющиеся, очень добродушный и приветливый. Замечательно играл на губной гармошке. Когда мы уезжали на Родину, он добровольно остался еще на один год в Китае.

3 августа 1938 года три экипажа СБ (один вел я, другой – летчик Котов, третий – Анисимов) получили задание провести бомбометание аэродрома города Аньцин, на котором размещалась японская база по сборке бомбардировщиков. Чтобы лучше поразить цель, мы решили провести бомбометание методом прицельного одиночного сбрасывания с высоты 7200 м.

Длительное пребывание над целью дало возможность японской зенитной артиллерии пристреляться. В момент последнего выхода на цель осколком от разорвавшегося вблизи снаряда был поврежден наддув правого мотора на ведущем самолете Котова. В это время в воздухе появились истребители японцев – И-96 и И-95. Из-за повреждения мотора мы шли на меньшей скорости, но имели плотный строй. Мой стрелок сообщил, что справа приближаются два самолета противника. Я заметил их в ста метрах ниже от меня, когда они занимали исходную позицию для атаки. С левой стороны заходили еще восемнадцать истребителей И-96, а сзади настигала группа из семи И-95.

Японские истребители намеревались атаковать наши самолеты с разных направлений. Мы стали уходить с разворотом вправо, стремясь оторваться от основной группы противника в сторону гор, подальше от линейных ориентиров. Я маневрировал скоростью, то снижая, то увеличивая ее, одновременно по сигналу радиста делая отвороты и довороты в ту или иную сторону. Японский ас на И-96 пристроился ко мне метрах в пяти сзади, так что я видел его лицо. Похоже, то был командир группы, главный самурай, наблюдавший, как его подчиненные ведут себя в бою. Японцы, перейдя на правую сторону, атаковали по одному, стремясь попасть в мертвый конус и подлезть под стабилизатор одного из наших СБ. Маневр этот, однако, им не удался. Слаженное наблюдение, быстрый переход стрелков от верхних турельных пулеметов к люковым и обратно, четкие взаимодействия стрелков-радистов по принципу «защищай хвост соседнего самолета» не дали противнику достигнуть успеха в бою. Осмелившихся подойти на более близкую дистанцию сбивали. За пятьдесят минут, в течение которых длился бой, было сбито четыре японских истребителя.

Я не терял своего «приятеля» из вида. Он шел со мной рядом на одной высоте. Сигналом конца воздушного боя послужила его последняя атака. Японец жестом показал, что сделает мне «харакири», на что я в ответ продемонстрировал ему комбинацию из трех пальцев. Задрав нос своего самолета, самурай поднялся метров на пятьдесят и, оказавшись за моей «катюшей», приготовился к атаке. Следя за ним, я в момент перехода его в пикирование отвернул самолет на двадцать градусов влево с сильным заносом хвоста. Правый СБ Котова оказался выше меня, а левый – ниже. Японец тотчас очутился под нашим звеном, в зоне наивыгоднейшего обстрела из люковых пулеметов, и в итоге был сбит стрелками. Потеряв пятый самолет, истребители противника сразу прекратили преследование, развернулись и отошли в сторону. У нас потерь не было, только стрелок-радист получил ранение в ногу, и то продолжал стрелять. Впоследствии на каждом из наших самолетов мы насчитали от двадцати до семидесяти пулеметных пробоин, но все дошли благополучно и сели на свой аэродром.

Бывали и у нас черные дни. В одном из боев японцам удалось сбить группу из пяти наших «катюш». Из пятнадцати членов экипажа на парашютах спаслось только пять человек. Летчика В. Бондаренко подбили последним. Когда его самолет загорелся, он продолжал тянуть на свою территорию до последней возможности и покинул самолет на низкой высоте, когда на нем уже горел комбинезон. Обожженный, он приводнился на озеро, кишевшее змеями. Разбивая их клубки, Бондаренко поплыл к берегу. Китайские солдаты, стоявшие в обороне переднего края, не разобравшись, чей летчик, начали его обстреливать. Каким-то чудом он доплыл до берега. Когда узнали, что он – русский, то несли его на руках трое суток до ближайшего госпиталя. Только через восемь месяцев он выздоровел и снова начал летать, но в последующих боях погиб.

К середине 1938 года в Китае наши бомбардировщики летали на высотах от 2000 до 4000 м. Однако с появлением у японцев нового истребителя И-97 нам пришлось поднять высоту бомбометания до 9000 м. Китайские ВВС не имели кислородных станций, поэтому кислород мы вынуждены были закупать в частных мастерских. По качеству кислород был сомнительный, с большим количеством разных примесей, из-за чего члены экипажей порой теряли сознание.

8 августа 1938 года группа в составе пяти СБ получила задание провести бомбометание по кораблям, сосредоточенным на реке Янцзы. При подходе к цели штурман одного из бомбардировщиков почувствовал, что его начало клонить в сон. Несмотря на плохое состояние, штурман успел прицельно сбросить бомбы, закрыть люки и дать пилоту обратный курс на аэродром, после чего потерял сознание. Радист тоже отключился. Командир экипажа, опасаясь нападения истребителей противника, патрулировавших на высоте 6000 м, стал уходить с набором высоты до 9400 м. Пройдя больше часа по заданному курсу и не имея связи со штурманом и стрелком-радистом, летчик решил снижаться. На высоте 5000 м штурман стал постепенно приходить в сознание. Стрелок-радист очнулся только после посадки самолета. Уронив перчатку и будучи продолжительное время без сознания на большой высоте, он отморозил руку. При проверке кислородных баллонов выяснилось, что у стрелка-радиста подача кислорода прекратилась из-за замерзания трубопровода.

В другой раз, во время выполнения боевого задания, при переходе на кислород, стрелок-радист сразу же потерял сознание. Полет продолжался около трех часов, и все это время он находился в бессознательном состоянии. После посадки стрелка-радиста вытащили из кабины. Лицо его посинело, в руках был зажат шланг кислородного прибора. Оказалось, что трубопровод замерз из-за влажности кислорода. Только при искусственном дыхании он стал приходить в себя. Началась рвота, из-за сильной слабости он не мог стоять на ногах, его отправили в госпиталь.

Несмотря на то что наши самолеты имели радиостанции, практически мы ими не пользовались. При включении возникали бесконечные шумы, треск, писк, вой и тому подобные помехи, которые только отвлекали летчиков. Радиосвязью не пользовались и потому, что у японцев хорошо была налажена служба подслушивания, а нашим самолетам не хватало надежного переговорного устройства. Мы использовали переговорные шланги с рупором, на которых на большой высоте при дыхании намерзал лед, и слышимость резко ухудшалась.

Кислородное голодание не все переносили одинаково. Многое зависело от тренированности организма, способного обойтись меньшей дозой кислорода. Как правило, вопреки нормативам, мы открывали кислородный кран наполовину, тем самым увеличивая радиус действия самолета на высотах.

18 августа 1938 года, в День авиации, на рассвете, наша группа в составе девяти самолетов СБ – я ведущий – стартовала с аэродрома, расположенного недалеко от линии фронта. После набора высоты – 6500 м экипажи легли на курс и стали пользоваться, как обычно, одной третьей частью кислорода. Многоярусная облачность и густая дымка затрудняли обнаружение цели. У порта Хоукоу в просвете мы увидели группу кораблей. Пока подходили, их закрыла облачность. Впереди по курсу просматривалась еще одна группа в составе 30 военных и транспортных судов. Бомбардировщики к тому времени находились уже на высоте 8000 м. Долгое пребывание в полосе цели позволило противнику обнаружить нас, и вскоре зенитная береговая, а потом и корабельная артиллерия открыли интенсивный заградительный огонь. Разрывы ложились в ста метрах позади, левее и ниже самолетов. В момент открытия люков и сбрасывания бомб мой самолет резко подбросило вверх. Как позже выяснилось, осколком зенитного снаряда перебило кислородный трубопровод.

На обратном курсе я тотчас начал ощущать нехватку кислорода. Внимание ослабло. Стало трудно следить за ведомыми и показаниями приборов, возникло безразличие к окружающему. В моем сознании зафиксировались две основные задачи: не терять высоты, а идти с набором ее и держать ориентир на свой аэродром. Солнце находилось справа по курсу. Периодически мне казалось, что нас атакуют японские истребители, а мой самолет горит – это при повороте головы в глазах вспыхивали разноцветные искры. Я машинально делал резкие маневры от воображаемых истребителей, отклоняясь при этом от маршрута и вновь возвращаясь на него, подсознательно ориентируясь на тепло солнца, справа от меня. Мои непонятные маневры спутали весь строй наших девяти самолетов. Экипажи догадались, что с ведущим что-то неладно, и самостоятельно отошли на свою территорию. Так продолжалось около часа, за мною следовали только два моих ведомых. Когда горючее подошло к концу, мой самолет стал постепенно снижаться. На высоте 6500 м начала возвращаться ясность сознания. Я услышал в переговорной трубке голос стрелка-радиста: «Товарищ командир, что с вами? Куда мы идем?»

Мне казалось, мы только что вышли из воздушного боя, а моторы не работают из-за поражения их пулеметным огнем истребителей. Стараясь как можно дальше уйти от линии фронта на свою территорию, я держал самую выгодную для планирования скорость. На высоте около 1500 м, открыв крышку фонаря, стал осматривать местность. Она была гористая. Я подыскивал площадку для посадки. Впереди по курсу внезапно возникла гора. Чтобы избежать лобового удара, я резко развернул самолет на сто восемьдесят градусов. От сильного сопротивления воздуха он потерял скорость и чуть не сорвался в штопор. Отдавая штурвал от себя, я снизил самолет почти до самой земли, а затем резко рванул штурвал на себя. В результате самолет снова взмыл вверх и начал парашютировать. Коснувшись земли, он прополз метров пятьдесят и остановился на краю оврага. Я сильно ударился лицом о штурвал и потерял сознание...

* * *

Летом 1920 года стояла сильная жара. В воскресный день на Дезертирском базаре я купил большой желтый огурец. Съел его по дороге, а после напился воды в уборной на вокзале. Пройдя половину пути до дому, а идти надо было четыре-пять километров, я почувствовал резкие боли в животе, появились сильные позывы и потянуло меня по нужде: понос лил как из ведра. Дошел я еле-еле, корчась от схваток в желудке и бегая в кусты. Перед самым домом у меня началась обильная рвота. День был выходным: все наше семейство и соседи сидели у ворот на скамейке или просто на земле. Когда я появился, мой вид всех перепугал. Уже было известно, что в некоторых районах Тифлиса отмечались случаи заболевания холерой. Я не мог стоять на ногах, а последние метры до нашего подвала полз на четвереньках. Никто мне не помог, все сразу разбежались и стали обливать себя уксусом. Такое поверье осталось у населения еще от войны с Наполеоном, когда основными лекарствами от всех хворей считались уксус, чеснок и огонь.

Глянув в осколок зеркала, я себя не узнал: все лицо пожелтело, скулы резко обострились, мутные глаза глубоко ввалились, губы покрыты черным налетом. Беспомощный, я свалился на лежанку. Меня мучили сильная жажда, страшные боли до судорог в животе, непрекращающиеся позывы к рвоте и по нужде. Наша уборная размещалась в северной части двора, метрах в двадцати. Первое время я еще полз туда, а потом улегся на земле рядом, корчась в нечистотах. Собравшись вокруг меня, соседи и зеваки обсуждали это происшествие. На их лицах чередовались различные чувства: сожаление, возбуждение, у кого-то злорадство, что, мол, это не со мной, а с ним. Каждый предлагал свои советы, чем и как лечиться. Кто-то предлагал дать мне огуречного рассола с дегтем, водку с касторовым маслом, вплоть до сажи с соляной кислотой.

К концу дня прибыла «скорая помощь». Подъехала холщовая фура, запряженная лошадью, которой правил угрюмый возница в нечистом халате с подозрительными пятнами. Я потерял сознание и не помню, как мы доехали до холерных бараков. Когда я пришел в себя, то первым, кого увидел, был старик с острой седой бородою. Он склонился надо мною: на меня смотрели добрые блестящие глаза. Я слышал, что он что-то ласковое говорил мне, но понять не мог: очень сильный шум стоял в ушах. В ответ я лишь улыбался этому милому старичку с добродушной улыбкой и светлыми глазами.

В бараке стоял стон. Больные метались, охали, звали кого-то, выкрикивали бессвязные слова. Тяжелые запахи карболки, хлорной извести, испарений, рвоты – все перемешалось. К горлу поминутно подкатывал комок. Казалось, что пребываешь в нескончаемом хаосе и, задыхаясь, сам начинаешь кричать что есть силы, зовя медсестру, врача подойти: дать напиться воды или чтобы вынесли во двор подышать свежим воздухом. Но на меня никто не обращал внимания: были дела и поважнее. Доктор, видимо старший, Иван Петрович Ильченко гулким басом покрикивал на студентов и добровольцев, торопя принимать все новые партии поступающих. Рядом практиковал еще один медик – высокий, с черными усиками, из кавказцев. Он весело и громко отдавал распоряжения – подать сулемы, растереть ноги, положить больного в горячую ванну.

– Эй вы, как вас там, Петров, а ну-ка потрите ему ноги, только полегче, а не то сдерете с него кожу.

Это уже про меня. Я сильно мерз, ноги у меня были как ледышки. Меня тоже клали в горячую ванну. Больные все прибывали. Некоторые еще по дороге к бараку умирали, и их сразу отвозили в мертвецкую. Холерных перекладывали на матрасы. Исхудавшие тела, землистый цвет лица, липкая, с едким запахом пота кожа, зеленые пятна под мутными глазами, кровавая пена на почерневших губах, страшные судороги едва живых людей – все это сжимало мое сердце невыразимой тоской. Не помню, сколько дней я пролежал в бараке; откуда каждую минуту выносили мертвецов. Но однажды, проснувшись, я снова увидел лицо добродушного старичка доктора. Улыбаясь, он поздравлял меня с выздоровлением.

– Ну, дорогой мой, – торжественно произнес Абрам Львович, – молись Богу за свое спасение, а более всего твой крепкий организм и молодость победили старуху холеру. Теперь тебя не возьмет никакая другая болезнь. Ешь побольше, набирайся сил, а как встанешь на ноги, будешь нам помогать. – С этими словами он похлопал меня слегка по щеке и отошел к другому больному.

Мне сразу стало радостно и светло на душе. Сердце ровно отстукивало в груди четкий ритм, и я чувствовал, как с каждым приливом крови во мне прибавлялосьсил. Через десять дней я был уже совсем здоров и помогал сам, как мог, санитарам и студентам. К тому времени из России прибыло пополнение медотрядов для борьбы с холерой. Всему населению поголовно начали делать прививки, и болезнь резко пошла на убыль.

Когда работы стало меньше, меня, от мысли, что я мог умереть, еще не познав жизни, не встретив ничего прекрасного, ласкового и доброго, не видев ничего, кроме голода, холода и нищеты, сильно стало тянуть в лес, в поле, на свежий воздух. Я любил уходить подальше от бараков. За бараками расстилалось широкое поле скошенной пшеницы, уложенной в копны, поднимались высокие стволы кукурузы. На южных склонах раскинулись виноградники. В садах зрели яблоки, груши, инжир, чернослив. Японская хурма обсыпала свое деревце круглыми упругими мячиками плодов. В дальней стороне темнела полоса смешанного леса, где в дождливые летние дни так много грибов: шампиньонов, лисичек, маслят, которые я так любил собирать, а вечером жарить на костре. За лесом сверкала серебром река Йори. Вдоль реки пролегала полевая грунтовая дорога в Кахетию, обсаженная по краям ветвистыми тутовыми деревьями.

Солнце садилось за гору. Его лучи сверкали на золоченых крестах церквей. Из-за темных очертаний садов и леса просматривались крыши города, снующие вверх и вниз вагончики фуникулера. В окнах домов отражалось розовое зарево заката. Где-то играл духовой оркестр. В воздухе стоял сложный сочный аромат цветущих деревьев. Со стороны леса веяло теплым смолистым запахом опавшей хвои, прелыми листьями. Душистые волны теплого ветра ласкали лицо и все тело. На сердце было так тихо, радостно и светло, что хотелосьпеть и кричать во весь голос. Сознание того, что ты перенес такую страшную болезнь, был на пороге смерти, а сейчас жив, здоров и чувствуешь, как с каждым днем в твое тело вливается бодрость и сила... о, наверное, не было человека счастливее меня! И я все шел и шел, жадно вдыхая чистый свежий воздух. И мне казалось, что вот за тем холмом я встречу что-то новое, до сего времени мне неизвестное.

Спустился вечер. Из-за Кавказских гор подул свежий ветер. Пыльный столб, точно огромный надутый парус, пронесся со свистом и налетел на стену леса и садов. Зашумела листва на верхушках деревьев. Стволы, сильно раскачиваясь, гнулись до самой земли. Черный вихрь обрушился на город, над которым встала пыльная завеса. Все преобразилось. Солнце скрылось за темными тучами. Опустилась мгла. Настала пора и мне возвращаться в низкие мрачные бараки.

С того вечера я потерял интерес к уходу за больными. Появился страх, что я опять могу заболеть этой жуткой болезнью. Иван Петрович, видя мое настроение, удовлетворил мою просьбу: выписал, – и я ушел в село Бадьяуры...

* * *

Экипаж остался невредим, но все ощущали потерю сил и головокружение. Самым слабым был я. Вылезти из кабины смог только с помощью товарищей. Сильно болели голова и все тело. Мучила жажда. Руки и лицо обморожены. Стрелок и штурман принялись снимать пулеметы для организации обороны, так как мы точно не знали, на чьей территории находимся. Через полчаса нас заметили жители соседних деревень. Они приблизились и остановились по ту сторону оврага. Мы спросили, как могли, на китайском языке: «Джэпан мэйю?» («Японцев нет?»), но понять ответов не могли, так как местные говорили на другом диалекте.

Недалеко от нас проходила железная дорога. Через какое-то время появился паровоз, из которого выскочил машинист и подбежал к нам. Он объяснил, что мы находимся в провинции Цзянси. Попросив местных жителей охранять самолет, мы, забрав пулеметы, парашюты и документы, пошли к паровозу, который и доставил нас до станции. Население городка, узнав, что мы – советские летчики, приветствовало нас радостными криками. Нас водили по улицам города, несмотря на то что мы еле-еле держались на ногах. От рикш мы отказались, но они колонной следовали за нами...

Глава VII

ГОСПОДА РУССКИЕ ЛЕТЧИКИ

В марте того же года с новой группой добровольцев к нам прибыл Григорий Кравченко. Выпускник Качинской школы, Григорий был настоящим асом. О нем в частях ВВС ходили легенды. На рассвете следующего дня все собрались на аэродроме. Кравченко принял свою «ласточку» – И-16 с бело-голубыми двенадцатиугольными гоминьдановскими звездами на крыльях.

Получив разрешение на ознакомительный полет, летчик надел парашют, застегнул лямки и сел в кабину. Мотор запустился сразу и работал на всех оборотах ритмично. Рукой дал сигнал убрать колодки. Прямо с места истребитель взлетел и пошел с набором высоты. Сделав несколько плавных виражей, он перешел на вертикальные фигуры. Внезапно самолет начал метаться вверх-вниз, переходя в отрицательное пике и крутую горку. Одна фигура высшего пилотажа сменялась другой в головокружительном темпе. Восхищаясь мастерством летчика, мы смотрели в небо.

* * *

Первый раз в своей жизни я увидел настоящий самолет в начале февраля 1921 года, когда Красная армия освобождала Грузию от меньшевиков. Рано утром над районом пороховых складов у подножия горы Махатки в небе появился самолет, самолет-разведчик. Поднялась суматоха. Войска, занимавшие оборону, оставляя окопы, в панике кинулись врассыпную. Самолет сбросил две небольшие бомбы, которые упали в открытом поле, далеко от пороховых складов. Одна из них вообще не взорвалась. Но этого оказалось достаточно, чтобы все вооруженные силы меньшевиков вместе с командованием бросились бежать в направлении Батуми.

Это событие растревожило меня. Все новое всегда имело надо мной большую власть. Если я был в пути в неизвестной местности, меня всегда волновало, что я увижу впереди. Что ждет меня по ту сторону горы или дремучего леса, на берегу реки, за поворотом дороги?

У каждого человека в детстве или в юности есть свои мечты о будущем. Когда я стану взрослым, кем я буду? Что меня ждет? Какой-то внутренний голос напоминает тебе о твоем неповторимом призвании. И это чувство с каждым днем нарастает все сильнее и сильнее и становится постоянной мыслью. И эти думы и мечты делают тебя сильным на всю жизнь. Появляется вера в себя, и нет другой силы, чтобы изменить этот настрой. Кажется, что ты родился с ней, что она была еще в утробе твоей матери. Да, призвание, оно присуще каждому человеку, и если ты его как можно раньше осмыслил, то ты – счастливый человек. Тебе повезло на твоем жизненном пути. И от этого путиотступать нельзя, какими бы ни были трудности в достижении намеченной цели.

С того самого дня, когда я увидел парящий в воздухе, как птица, самолет Красной армии, я загорелся мечтой увидеть этого смелого летчика – одного летчика, от появления которого сбежала вся вооруженная до зубов меньшевистская армия. С тех пор не только наяву, но и во сне все для меня было связано с полетом. Либо я сам парил в воздухе, управляя телом руками и ногами, либо находился внутри какого-то причудливого аппарата или планера. И когда я просыпался, то все думал и верил, что придет время, и я взлечу в небо, но когда это будет, я не знал...

Испытав вдоволь «ласточку» на перегрузки, Кравченко к концу полета свалил ее в штопор. Завернув десятка полтора витков, вышел из штопора у самой земли. Посадку произвел четко на три точки у посадочного знака. На вопрос механика, как работал мотор, ответил: «Все нормально».

В конце апреля 1938 года завязались ожесточенные воздушные бои в районе Уханя. Нас предупредили, что японцы готовятся нанести мощный бомбардировочный удар. Сведения оказались точными. Около десяти часов утра посты наблюдения донесли, что курсом на Ухань идут несколько групп бомбардировщиков под прикрытием истребителей. На мачте поднят синий флаг. Объявляется готовность номер один. Взлетает зеленая ракета – сигнал авиаторам запускать моторы. Уже выложена стрелка в направлении, откуда идет противник. Воздушное пространство аэродрома моментально заполняется ревом моторов и дробной очередью пулеметов.

Первым ведет эскадрилью истребителей Алексей Благовещенский – редкой храбрости командир наньчанской истребительной группы.

На фоне гор вырисовывается вражеская армада. В плотном строю клина девяток друг за другом летят бомбардировщики. В стороне от них, отсвечивая на солнце красными кругами на крыльях, «этажеркой», идут японские истребители – И-95 и И-96.

Второе звено уводит за собой в небо «бог и царь» воздушного пилотажа Григорий Кравченко.

Скрестились огненные трассы. Воздушный бой перешел на вертикальный маневр. Мелькают друг перед другом атакующие и выходящие из атак самолеты. С первой же атаки сбиты два бомбардировщика, в том числе ведущий группы – японский полковник.

Оставшаяся семерка японских бомбовозов сомкнулась, чтобы легче было обороняться, но из-за непрерывных атак наших ястребков рассыпалась и, сбрасывая бомбы куда попало, повернула обратно. Обратившись в бегство, японские самолеты стали легкой добычей. Собрав свою группу, Алексей Благовещенский на максимальной скорости бросился в погоню. Внизу обозначились костры пылающих самолетов, но ни одного облачка парашюта не отделилось от них. Японское командование в целях поддержания стойкости самурайского духа выдавало парашюты только заслуженным асам, жизнь которых считалась особо ценной для империи. В воздушных боях 1938 года, по словам китайского историка Пын Мина, советские летчики разгромили такие считавшиеся непобедимыми японские авиаэскадрильи, как «Воздушные самураи», «Четыре короля воздуха», «Ваки-кодзу», «Сасэбо».

Бои между истребителями шли на разных высотах: более маневренные И-15 сражались на горизонталях и на виражах, И-16 – на вертикалях и вдогон. Все небо было исчерчено трассами светящихся пуль. Группа Благовещенского вернулась на свой аэродром, когда горючее было уже на исходе. В результате непродолжительной схватки японцы потеряли 21 самолет, а китайская авиация – два. Все ханькоуские газеты подробно описывали подвиг китайской авиации. По понятным причинам не было названо ни одной русской фамилии.

Поражение в воздушном бою 29 апреля 1938 года, да еще в день рождения японского императора, буквально потрясло японское командование. В панике оно срочно перебазировало бомбардировочную авиацию с прифронтовых аэродромов вглубь своей территории.

Самолет Благовещенского всегда стоял рядом с командным пунктом. Достаточно было поступить сигналу о появлении противника, как командир эскадрильи взлетал первым. Авторитет его был непререкаем. Он был неистощим на выдумку и боевую смекалку. По его предложению в кабину каждого самолета поставили бронеспинку, что надежно предохраняло летчиков от пуль. Носил он вязаный свитер, серую замшевую куртку, которую в одном из боев японцы основательно продырявили. Механик хотел починить ее, но Алексей отказался:

– Что ты, милый! С заплатой я буду ходить как оборванец. А тут – боевая отметина, чуешь разницу?

У Благовещенского были широкие, как у запорожца, штаны. На вопрос, к чему такой фасон, он неизменно отвечал: «Чтобы подчиненные не видели, как у меня дрожат колени, когда бывает страшно».

Через неделю в эскадрилье Благовещенского виртуоз пилотажа Антон Губенко, израсходовав в воздушном бою боекомплект, применил таран, второй таран после П. Н. Нестерова, причем с благополучным исходом для атакующего. «Встряхнуло, как на столб наткнулся. Японец штопорит, с крыла у него шмотья летят, а моя „ласточка“ слушается». Всего в Китае Губенко сбил семь японских самолетов. За свой подвиг он был награжден китайским Золотым орденом.

Крепыш, с приятным, серьезным лицом, спокойный, рассудительный, с быстрой реакцией, способный моментально оценивать воздушную обстановку и принимать решение – таким запомнился мне Антон Губенко.

Личный состав – летчики, штурманы, стрелки-радисты, авиатехники – жил в общежитиях, в трех километрах от аэродрома. Распорядок дня оставался неизменным. Мы всегда находились рядом с самолетами на случай внезапного налета японцев. Независимо от погоды за час до рассвета летчики выезжали на аэродром, техники приезжали еще раньше – часа за два.

Не знаю почему, техники все были с Украины.

Из воспоминаний доктора Белолипецкого: «Виткиля вы сюды припхалыся? – спрашивал авиатехник Серготюк. И сам себе отвечал: – Припхалыся мы с далэкой Украины, щоб добыть китайскому народу щастлывой доли!»

У того же Белолипецкого есть описание отца: «Боевые действия группы наших бомбардировщиков возглавлял Сидор Васильевич Слюсарев – сухощавый, высокого роста, отличной физкультурной выправки, блондин». (Ну уж, только не блондин! Отец был темно-русый. Может, выгорел, открывая колпак над пустыней Гоби?)

Томительно ожидать воздушной тревоги. Летчики лежат кто под крылом своего истребителя, кто под навесом из бамбука. Где-то тихо напевают задушевную украинскую песню. Кто-то пытается вздремнуть, но заснуть не может, то и дело поглядывая на сигнальную вышку. Наконец долгожданная тревога. По сигналу ракеты с командного пункта мы взлетаем и уходим из-под удара в зону ожидания, в 50 км от аэродрома. Примерно через полчаса ведущий эскадрильи на бреющем полете возвращается провести разведку: цел ли аэродром и нет ли поблизости противника? В случае если на посадочной площадке – полотнище в виде буквы «Т», что значит – все в порядке, он идет за остальной группой и приводит ее домой. Если же лежит «крест», то, в зависимости от наличия горючего, мы либо «барражируем» в зоне, либо уходим на запасной аэродром.

Обедали тут же, на аэродроме. Кухня была как европейская, так и русская. Обед китайских летчиков насчитывал десять – двенадцать блюд. Есть с помощью «куйадзами» (палочки) не так просто. С первых попыток наши летчики протыкали ими местные пельмени насквозь. Напротив, улыбающиеся китайцы, зажав куриное яйцо палочками, крутили его, как игрушку. Я, к слову сказать, довольно быстро обучился, даже ел таким образом суп. Частенько обедал в компании китайских летчиков, что сильно им импонировало.

После сигнала «отбой» надо зачехлить материальную часть, выставить караул и сторожевые посты. Возвращались на отдых в «литише» поздно, переодевались, принимали душ и шли ужинать. После ужина часто заводили патефон. У нас был широкий выбор пластинок из репертуара Петра Лещенко и Александра Вертинского.

В Хэньяне в нашем общежитии все время крутился один китаец по имени Саке. Почему я запомнил это имя? Потому что от него всегда исходил запах рисовой водки – саке. Он был маленького роста, сгорбленный, чрезвычайно неприглядной наружности: углы рта всегда опущены вниз, глаза как у хорька – маленькие черные точки, непрерывно бегающие с места на место. Китайцы относились к нему с удивительной холодностью. Он чувствовал неприязнь к себе и никогда не сердился. Саке был настолько лишен самолюбия и так робок, что, что бы ему ни говорили, как бы его ни разыгрывали, у него даже не менялось выражение лица.

С рассвета до темноты он возился по хозяйству: мыл посуду, рубил дрова, с особым рвением чистил уборные. Работал чернорабочим на кухне, надраивая до солнечного блеска кухонную посуду, рубил дрова для плиты, зимой и ранней весной разносил в комнаты нашего общежития жаровни с раскаленными углями. В его обязанности входило также смотреть за зверинцем, где в клетках содержались обезьяны, которых один он, казалось, искренне любил. Часто, стоя возле них, он что-то бормотал себе под нос. В эти минуты обезьяны переставали бегать по клеткам и внимательно его слушали.

Все советские летчики были снисходительны к нему. Жалея Саке, отдавали ему еду, поношенную одежду, при встрече всегда угощали папиросами. Брал он их с особым почтением, но никогда не закуривал, а прятал за пазуху. Никто не интересовался: откуда он? кто определил его на работу? Словом, он был вне поля зрения нашего и китайского командования.

Во время ночных налетов наш летно-технический состав вместе с обслуживающим персоналом выезжал за город километров за пятнадцать. Как правило, один истребитель всегда патрулировал в воздухе с целью провести разведку – не подсвечивается ли наш аэродром? Существовала договоренность, что самолет должен обстрелять то место, откуда идет подсветка, а мы по светящимся росчеркам трассирующих пуль должны тотчас выслать группу вооруженных солдат. В одну такую летнюю ночь среди задержанных на окраине аэродрома был взят с поличным и наш Саке. При нем нашли карманный фонарь для подсветки. Он оказался крупным японским шпионом, и его казнили на другой день после задержания.

Алексею Благовещенскому, который возвращался на Родину на подбитом им японском истребителе, подсыпали в бензобак сахар. Его самолет потерпел аварию в горах, сам он чудом остался жив.

К нашей группе был приставлен переводчик, по имени Ван Мо. В детстве он жил в Харбине, учился в русской школе. Впоследствии, по его словам, бежал из Маньчжурии от преследований японцев. Он довольно хорошо владел русским языком, сносно разбирался в авиационной терминологии. Старался войти к нам в доверие, но мы, особенно после случая с Саке, не очень ему доверяли. Переводчик Ван был многоречив. Как-то, отозвав меня в сторону, объявил, что он собирается жениться, и пригласил меня и моего штурмана Виктора Терлецкого выступить свидетелями со стороны жениха. Через неделю сыграли свадьбу. Угощение насчитывало около полусотни блюд. Водка подавалась в чайниках, подогретой до восьмидесяти градусов, при этом молодоженам полагалось сказать что-либо пикантное. Невеста все время сидела молча, потупив глаза и опустив голову. Иногда она приподнималась и кивком благодарила за добрые пожелания, сигналом к чему служил толчок жениха, который в определенное время наступал ей на ногу.

Чтобы вернуться к себе в общежитие после свадьбы, нам надо было переправиться через реку Сянцзян – достаточно глубокую и быструю. Переправлялись на китайской джонке. Перевозчик вращал веслом, вставленным в уключину на корме, не вынимая его из воды. Когда мы уже подходили к причалу, Виктор стал расплачиваться с лодочником и, будучи в приподнятом настроении после свадьбы, протянул тому десять долларов. «Что ты делаешь? – Я пытался ему помешать. – У меня есть мелочь». Перевоз стоил два-три цента. Но не успел я докончить фразу, как наш капитан, сунув десятидолларовую банкноту в рот, прыгнул в реку, бросив свою лодку на волю волн в прямом смысле слова. Не умея управлять, точнее, вертеть этим проклятым веслом, мы вместе с лодкой неслись вниз по течению. С большим трудом нам удалось пристать к берегу очень далеко от дома, а хозяин так и не вернулся – видимо, его джонка стоила много дешевле, чем дал ему Виктор.

Надо сказать, что Ван производил впечатление весьма беспечного человека. Он часто рассказывал о своей бурной молодости. Гордился тем, что был знаком с дочерью русского полковника царской армии и что в трудные времена та поддерживала его, зарабатывая в публичном доме. В то время проституция была узаконена правительством. В определенных кварталах каждого города существовали дома терпимости, подразделявшиеся на категории. Для высших чинов – три красных фонаря, дальше по рангу – два, и самый низший – один. Кроме того, в таких крупных городах, как Шанхай, Гуанчжоу, Ханькоу, в любом баре за 50 американских долларов можно было найти девушку любой национальности.

Для нас Ханькоу оказался очень интересным городом. Созданный из двух городов, расположенный в устье притока Янцзы, он при Чан Кайши получил статус столицы и название Ухань. Янцзы в переводе означает «голубая река», хотя вода в ней молочно-кофейного цвета. Движение по Янцзы – оживленное. Река буквально забита парусниками, сампанами, джонками, лодками, буксирами. Все китайские города – необычайно шумны. На улицах всегда полно велосипедистов, носильщиков паланкинов, рикш. Надо сказать, что рикши толпами преследовали нас, предлагая свои услуги. Мы же никогда ими не пользовались. Нам, не привыкшим видеть езду людей на людях, этот вид транспорта представлялся наглядным примером грубой эксплуатации человека человеком. Рикши обижались: мол, русские не дают заработать. Из жалости ребята просто давали им денег либо, выкупив на время коляску, прогуливали в ней, например, шляпу. А то, запрягаясь по очереди, катали друг друга. К шуму транспорта прибавлялся шум от уличных торговцев. Голосами, трещотками, рожками, гудками, ударами в барабаны и тарелки, звоном в колокольчики сзывали уханьские продавцы к своим товарам прохожих.

С крыш и стен домов через улицу свисают узкие полотнища, исписанные иероглифами. В витринах выставлены муляжи продаваемых товаров. Город залит ярким светом. Магазины, расцвеченные фонариками, торгуют допоздна. Зазывалы буквально затягивают в свой магазин. Как только зайдешь внутрь, навстречу тебе с улыбкой во весь рот, сложив руки для приветствия, бегут приказчики, мальчик-бой. Несмотря на протесты, мальчик старается щеткой смахнуть пыль с твоей одежды и обуви. Хозяин в темно-синем халате, с четками и веером в руках, предлагает чашечку горячего зеленого чая или прохладительный фруктовый напиток. Старший приказчик, перебирая ключами, распахивает вертикальные и горизонтальные витрины, демонстрируя товар. Мы, в свою очередь важно запрашиваем: «Ту-Шачен?» («Сколько стоит?») На этом знания китайского у нас заканчичваются, и мы переходим на арифметику. Пишем цифры на бумаге. Процедура затягивается до тех пор, пока не находим золотую середину. Торгуются же китайцы похлеще наших цыган.

Тут же на улице и бреют. По-китайски если побриться, то это означает и выспаться. Бреют в лежачем положении, в специальном кресле, наподобие зубоврачебного, и таким ножом, что им впору резать поросенка. Перед началом бритья парикмахер нажимает педаль ногой, и вы вместе с креслом резко опрокидываетесь на спину. Как-то мы неудачно пошутили над нашей «бородой номер один» – Виктором Камониным, который наконец решил с ней расстаться. Все китайцы приветствовали его не иначе как: «Да хуцза! Хэнь хао!» («Длинная борода! Очень хорошо!») Когда парикмахер нажал на педаль, Виктор страшно перепугался. Подумал, что его хотят зарезать, и чуть не избил добрейшего Мишубрадобрея. Но зато когда привык, то часто засыпал в кресле под мерный гул вентилятора.

В Ухане мы часто встречались с нашими соотечественниками, русскими эмигрантами. Иногда подходили русские юноши, одетые в заплатанную, но чистую и отутюженную одежду. Они стыдливо просили:

– Братец, дай, пожалуйста, на хлеб.

Как-то в одном из мануфактурных магазинов мы обратили внимание на разговор хозяйки с одним из ее служащих.

– Граф, – с достоинством изрекла хозяйка, – разверните товары и покажите господам русским летчикам, что мы получили недавно из Шанхая.

– Слушаюсь, княгиня, – отвечал тот.

Мы волей-неволей посмотрели на «графа», который с поклоном и заискивающей улыбкой предлагал нам товар. Выйдя на улицу, мы еще долго смеялись.

(На территории Китая наши волонтеры, следуя инструкции, избегали обращения «товарищ», но и обращение «господа» чрезвычайно их смущало. Каждый обязан был выбрать себе псевдоним. К отцу обращались – господин Сидоров.)

В другой раз мы зашли как-то в одно заведение поужинать. Владелицей ресторана оказалась русская, до революции принадлежавшая к высшей знати. Зал пустовал. Как только мы вошли, оркестр из пяти человек встретил нас маршем из кинокомедии «Веселые ребята». Вдоль стены сидели молодые девушки разных национальностей, всего человек десять. Заказали ужин на четверых. Я в шутку заметил:

– А есть ли у вас кахетинское вино марки «Мукузани»?

Метрдотель, тоже русский, с достаточно привлекательной наружностью, принимая заказ, заверил:

– Если русские господа подождут минут тридцать, вино будет им доставлено.

В зале прислуживал пожилой слуга-китаец. Пока мы ожидали, к нам подсели девушки и стали расспрашивать про Россию и новые порядки. Кое-кто из наших пошел танцевать. Неожиданно в ресторан вошли четыре американских матроса с военного корабля, застрявшего в порту Ханькоу. Они были уже навеселе. Сели рядом за соседний стол и заказали по кружке пива. Внезапно один из них подозвал слугу китайца и, когда тот подбежал, плеснул тому в лицо пиво. Музыка сразу перестала играть. Подвыпивший американец демонстративно вышел на середину зала и, широко расставив ноги, стал смотреть на нас в упор. Штурман Виктор Терлецкий и Ваня Черепанов, радист, хотели вступиться за китайца, но я их остановил, заметив, что это – провокация и нужно иметь больше выдержки. Через пять минут все успокоились и заняли свои места. Заиграла музыка, начались танцы. Разбушевавшегося матроса отвели его товарищи, но он все время рвался к нашему столу. Прошло какое-то время, я и не заметил, как буян снова возник перед нами. Пошатываясь, нависнув над нашей компанией, он в упор рассматривал содержимое стола. Я предложил ему стоящий рядом стул и пригласил сесть, желая его угостить. Это был рядовой матрос с тральщика – высокий, белокурый, с простым симпатичным лицом, которое портил напряженный и злобный взгляд. Взяв предложенный стул, он перемахнул через его спинку ногой и демонстративно уселся спиной к нам. Тут уж нашей выдержке пришел конец. Я что было силы отпихнул стул ногой. Задира ткнулся носом в пол и пополз, путаясь со стулом, не находя точки опоры, чтобы встать. Мы подхватили его под руки, раскачали и вышвырнули на улицу. Морячок на большой скорости всем своим телом распахнул двери и вылетел на мостовую. По молчаливому договору ту же участь разделили с ним его товарищи. Как только последний из них вылетел из ресторана, слуга-китаец молниеносно захлопнул входную дверь и дополнительно затянул ее раздвижной решеткой, радуясь, что так ловко отомстили за него.

С улицы продолжали доноситься шум и крики неудачливых танцоров. К этому времени поспел и наш шашлык по-карски, а хозяйка-княгиня в честь «победы» господ русских летчиков не поставила стоимость кахетинского в счет.

Глава VIII

ХО – ПУХО

Каждый раз после возвращения с боевого задания неизменно вставал вопрос: как быстро можно устранить повреждения и сколько машин ввести в строй к утру следующего дня? И тут все надежды возлагались на механиков. Иногда диву давались – как можно починить то, что впору оттащить на свалку? Настоящими асами своего дела были техники-стрелки Василий Землянский, Виктор Камонин, Иван Мазуха. Они прямо-таки творили чудеса. На авиакладбище выискивали пригодные детали, узлы, свозили в капониры (земляное прикрытие), все это собирали, стыковали – и, глядишь, ожила «катюша». Нередко техники летали на боевые задания за стрелков. Из-за большого объема работы часто ночевали под крылом самолета, на дутике (хвостовое колесо).

Приказ при налетах укрываться в щелях нет-нет да и нарушался. Предусмотрительно сняв чехлы с задних ШКАСов, ребята словно бы ожидали появления японских штурмовиков и незамедлительно пускали в ход оружие. Не раз попадало за это «фарманщику» – Васе Землянскому. У нас в группе его прозвали фарманщиком за то, что он долгое время летал на бомбардировщике «Фарман-Голиаф».

– Это кто же позволил нарушить порядок?

– Дык... Сидор Васильевич...

– Никаких «дык»! Понятно? Ишь, герой нашелся! Ругать-то я их ругал, а в душе сознавал: на то оно и оружие, чтобы стрелять не только в воздухе, но и на земле.

К каждому механику был прикреплен китайский помощник. Местное начальство часто меняло их, считая нежелательным длительный контакт с советскими людьми. Китайские механики, наоборот, стремились к общению. Специалистами они были не ахти какими, но их отличали трудолюбие, исполнительность. Заправка самолета горючим, маслом, чистка и мытье – все эти операции они выполняли очень тщательно. Между собой старались учить друг друга и языку. Так вспоминал о своем опыте общения техник Корчагин:

«В китайском языке много шипящих и почти отсутствует звук р. В произношении иероглифов настолько тонкие нюансы, что нам не удавалось уловить их даже при многократном повторении одного и того же слова. Мы сидим под крылом самолета, и обучающий меня механик Ли произносит:

– Шен.

Я повторяю за ним:

– Шен.

Он отрицательно качает головой:

– Шен.

Вслед за ним я говорю:

– Шен.

И так может продолжаться без конца. Тогда китайца осеняет мысль, что я вообще косноязычен и не в состоянии произнести требуемое слово. Он дает это понять следующим образом: высунув свой язык, притрагивается к его кончику пальцем, а потом, показывая рукой в сторону моего языка, заключает:

– Пухо. (Плохо.)

Это означает, что мой язык с дефектом и ему непосильны даже самые простые слова и звуки.

Тогда я перехожу в „наступление“. Тут уж приходится нажимать на букву „р“.

– Держатель, – начинаю я.

– Телезате, – повторяет он.

Я отрицательно качаю головой и продолжаю:

– Краб.

– Кылапе. Хо? (Хорошо?) – старается мой ученик и с надеждой смотрит на меня.

Я опять качаю головой. Затем идут слова – „рыба“, „рак“...

Ли понимает, что не справляется с задачей, и тогда я, показывая на свой язык и на собеседника, выразительно произношу:

– Пухо!»

Во второй половине сентября 1938 года японцам удалось захватить пункт Лошань, в сорока пяти километрах севернее Ухани. Китайское командование, готовя контрудар, решило привлечь авиацию для организации взаимодействия с наземными войсками. С этой целью на передний край линии фронта выслали авиационную группу, в состав которой, кроме меня, вошли старший штурман Виктор Терлецкий, штурман эскадрильи Сыробаба и переводчик Ван. Мы рассчитали время выезда на «Форде 8» так, чтобы переправу на реке Ханьшуй одолеть ночью, ввиду того что переправа постоянно находилась под прицелом японской артиллерии.

Выехали на рассвете по глинобитной дороге, еще скользкой от дождя. Вскоре спустились в долину маленькой речушки. Ниже шли ряд запруд для рисовых полей, маленькие озера, заросшие осокой, над которыми дымился восходящий туман. Высокие стебли бамбука, камыш, а также чайные кусты и цитрусовые деревья стояли, покрытые серебристой росой.

Дорога начала зигзагообразно подниматься в гору. Повеяло прохладой. Долина опускалась. Теперь террасовые квадратные и ромбовидные рисовые поля казались игрушечными полосками и треугольниками, а причудливые узкие дороги и тропы, извиваясь и раздваиваясь по склону хребта, обращались в многоголовых драконов и фантастических змей. В стороне от дороги зеленели мандариновые рощи. Наш переводчик Ван подсказал, что это – дикие мандарины, ими хорошо утолять жажду и их можно рвать. Наверное, он сказал это потому, что мы всегда старались ничего не брать в садах и на полях крестьян, зная, как много труда затрачивают они, чтобы все это вырастить. Из любопытства мы сорвали несколько штук. На вкус они оказались чересчур сладкими и отдавали каким-то запахом. Через час нас остановила военная патрульная служба, не позволившая ехать дальше до наступления темноты, ввиду риска обнаружения нашей машины с воздуха. Пришлось остановиться.

В стороне от заставы виднелось несколько фанз. Пока наши товарищи раскладывали продукты и готовили еду, мы с Виктором Терлецким подошли к одной из них. Из первой фанзы выскочила собака и, поджав хвост, скрылась в кустах. Мне стало любопытно, отчего собаки здесь не лают и не бросаются на людей, как везде. На что Виктор, недолго думая, ответил:

– А какой смысл ей на тебя бросаться? Она же видит, что у тебя на поясе в кобуре лежит «ТТ». Хозяина ее дома нет. Кто же сможет по-настоящему оценить ее преданность и верность? И потом, она все же рассчитывает, что ей, голодной, что-то может перепасть от нас.

По разбросанным вещам в хижине можно было сделать заключение, что хозяин поспешно ушел или его «ушли». В углу валялся разбитый глиняный кувшин – из тех, в которых крестьяне хранят кукурузу, гаолян, чумизу, бобы. Очаг разрушен. Прислонившись к стене, стоял гроб. Вероятно, хозяин приготовил его для себя, но решил еще пожить и, спасая жизнь, бросил домину японскому врагу. Весь день мы провели в заброшенной деревне. К вечеру устроили привал в бамбуковой роще и развели костер...

* * *

Отец любил разжигать костер. В воскресные дни мы часто уходили с ним в лес. Хорошо в предрассветный час шагать босиком по пыльным, извилистым тропинкам среди холмов и оврагов, покрытых кустарником держи-дерево или ежевикой, под звон жаворонков, скрип кузнечиков и свист сусликов. Привал. В котелке бурлит кипяток. Начинается процедура засыпки кукурузы в котелок – мы готовим мамалыгу. Иногда печем картошку, иногда поджариваем шампиньоны, собранные у подножия гор. Дым свечей идет вверх. Кругом тишина,все живое попряталось в тень. Отец давно уже спит, а я, как зачарованный, растянувшись на земле и заложив руки под голову, гляжу в небо. По небу, как по голубому морю, плывут причудливые белые облака. Как интересно строить догадки: кто за кем гонится, кто кого догоняет, куда они плывут? Все расплывается, и я сплю крепким сном на теплой земле.

Соседний с Тифлисом район – Кахетия. В этих местах и «промышлял» отец, меняя наши носильные вещи на кукурузную муку, зерно. В Кахетии кроме грузинских, татарских сел попадались и русские. В одну из таких деревень – Бадьяуры отец и определил меня к зажиточному мужику Силиверстову Тихону Ивановичу.

Как он договорился с моим будущим хозяином и сколько я должен был получать за свой труд – я не знал. Напоследок он заверил меня, что дядя Тихон – хороший человек и что я должен его во всем слушаться. Сам хозяин пообещал, что никто не посмеет меня обидеть. На прощание отец поцеловал меня и со словами: «Если будет трудно или что-либо случится, сразу напиши мне» – ушел.

Интересно! Кому я мог писать?!! До ближайшей почты на станции – десять километров. Что я мог написать, когда не имел ни копейки денег на конверт, бумагу, марку. Мое состояние было ужасным. В первый раз я попал к чужим людям, да еще в качестве батрака, в одиннадцать лет. Я забрался в конюшню и заплакал горючими слезами навзрыд, как будто мне было три или четыре года. Я был напуган и обижен несправедливостью отца. Хорошо еще, что в тот тяжелый для меня день с утра шел дождь и не надо было выезжать в поле. Так в слезах я и заснул в яслях вместе с лошадьми.

На меня как на рабочую силу ложился на первый взгляд небольшой объем работы – сидеть верхом на одной из лошадей передней пары и править ими, чтобы косилка шла по борозде вплотную к пшенице. Ну и, конечно, уход за лошадьми. А это значит, кормить, поить, пасти, чистить.

Хозяин часто бывал пьян. Даже во время работы он умудрялся доставать на ходу из ящика, где хранились инструменты, бутылку водки и после каждого круга скошенного хлеба заряжаться из горлышка. Тут солнце, мой друг, начинало припекать ему голову, и дядя Тихон валился с копыток долой. Я распрягал коней, путал им ноги и пускал пастись. Когда солнце склонялось к западу, наш Иванович просыпался и, как ни в чем не бывало, объявлял:

– Ну, Сидорка, хватит нам работать. Пора пообедать и немного отдохнуть.

Я разжигал огонь. В подвешенный котелок с водой засыпал пшено, клал картошку и заправлял салом.

Трещит костер, а ему в сумерках вторят перепела: «спать-пора», «спать-пора». Это перепел приглашает свою подружку к себе на ночевку. Посвистывают жаворонки и другая степная птица. Лошади в темноте подходят ближе к костру, продолжая степенно жевать и пофыркивать.

Хозяин раскладывает снедь на полотенце – домашнюю свиную колбасу, овечий сыр, пирожки с различной начинкой, соленые и свежие огурцы, помидоры, лук, чеснок, сало и соль. К этому времени кулеш уже готов. Дядя Тимоша, так я его называл, наливает в кружку водку и с заискивающей улыбкой протягивает ее мне:

– Слушай, работничек, может, глотнешь маленько?

Я отвечаю:

– Что вы, дядя Тимоша, это же водка?

– Ну и что же? – продолжает он.

– Да как же, ведь ее пьют одни только пьяницы.

– Ну вот, выдумал что!

Он медленно начинает тянуть водку, только кадык его ходит вверх-вниз. Опорожнив кружку, он сильно кряхтит, плюется, чихает, охает, сморкается, утирая выступившие на глазах слезы. Потом отправляет большой соленый огурец в рот и еще долгое время всхлипывает, как будто плачет от страшной боли и страдания. Но в конце концов приходит в себя, растирает рукой грудь возле сердца и заплетающимся языком произносит:

– Черт, какой дьявол ее выдумал, проклятую! Слава Кахетии! Слава нашей деревне Бадьяуры! Не будь Кахетии, не было бы такой дешевой водки и вина.

Наевшись, дядя Тимоша отдает мне остатки пищи. Я ем и оставляю про запас.

Луна уже взошла, так что можно различить стоящие копны хлеба, пасущихся лошадей, косилку на борозде, похожую на избушку на курьих ножках. Бурьян перекати-поле, если всматриваться в него долго, превращается в причудливые, зловещие фигурки. От этого становится немного жутковато, дрожь пробегает по спине. Хочется придвинуться к огню. Лошади разбредаются на кормежку, и мне приходится идти за ними, чтобы подогнать ближе к ночлегу. И так до самого утра, пока проснувшийся на рассвете хозяин не заставит меня запрягать, и пойдет изнурительная езда на коне до самого вечера. На ягодицах нет живого места, и я ерзаю на лошадиной спине, за что от хозяина мне опять попадает.

В августе погода испортилась: зарядили дожди. Прикинув, что ненастье затянется надолго, дядя Тимоша уехал в деревню. Я остался один в поле сторожить лошадей, косилку и телегу. Перед отъездом он наказал:

– Ты, Сидорка, хорошенько смотри за скотиной и имуществом, а я пришлю к тебе своего сына Ваську в помощь, кстати, он привезет и харчи.

К тому времени, кроме буханки хлеба, другой еды не осталось. Прошел день, другой, а посланца все нет и нет. Погода хуже некуда – хлещет косой дождь с ветром. По утрам и вечерам – холодные туманы. Все промокло. На мне нет сухого места. Я, как смог, подтянул брезент и смастерил под телегой что-то вроде шалаша. Лошади и те встали мордами по ветру, не пасутся. Наконец к вечеру третьего дня объявился хозяйский наследник со сворой собак.

Когда Васька приехал, то решил показать, кто здесь хозяин. Осмотрев все ли налицо, он стал вытаскивать из мешка продукты, но делал это так, что они валились у него из рук на землю. Грызясь между собой, подхватывая на лету куски, свора собак сжирала тут же все в кустах. Делая вид, что происходит это случайно, Васька кричал мне:

– Что же ты стоишь как олух? Не видишь, что собаки едят твои харчи? Немедленно отбери у них или останешься голодным.

Но я знал, что значит отобрать у голодной собаки. Я ему ничего не ответил, а молча отошел в сторону.

Дожди шли еще несколько дней. Я питался одним только хлебом насущным. Почему-то мне не везло у Селиверстова. Никому я был не нужен. Мне попадало от всех. Хозяйские собаки нападали на меня, валили на землю, оставляя на память рваные раны. Даже лошади и те не любили меня, видимо потому, что я спал в их кормушке. Под утро они добирались до моего ложа, покрытого дерюжкой, и зачастую вместе с сеном захватывали мою нижнюю одежду, фыркали, толкали мордами, ухитряясь схватить зубами за живое место. А одна с характером кобылка все норовила укусить, запрягал ли я ее в телегу, давал ли корм, и однажды так лягнула меня по ноге, что та вся распухла. На месте удара образовалась ранка и стала гноиться. Боль была ужасная, я не мог ступить на ногу. Тихон Иванович заявил, что не станет кормить работника, который болеет, и я на костылях ушел обратно в Тифлис...

Еще с раннего детства помню я, как сильно любил меня мой отец Иван Васильевич. Я же в нем до последних дней его жизни души не чаял. Не было большего счастья для меня, как быть с ним рядом, слышать его голос с оттенком любовной нежности к своему единственному наследнику.

Дело было летом, я спал на кушетке во дворе. Подошел отец и начал гладить меня, приговаривая: «Сынок мой, Сидорка, расти быстрей, как тяжело мне, мой родной помощничек». Я чувствовал его, но не знал, что мне делать: притвориться спящим или прижаться к нему, ответить, что я все понимаю и все сделаю для того, чтобы ему было легче. Нужно совсем немного подождать, пока я вырасту. А сейчас чем я могу помочь? «Думай! Думай!» – твердил я сам себе и придумал: стану я торговцем. Слышал я от многих, что можно выйти в люди только через торговлю. Мое страстное желание во что бы то ни стало помочь отцу прокормить нашу семью преследовало меня. К тому же самолюбиетребовало оправдать мое предназначение как первого помощника отца, его наследника и заместителя.

Итак, решил я зарабатывать коммерцией. Начать с самого простого – продавать воду. Уговорил отца купить мне кувшин. Как я ему обрадовался! И верно, то был не кувшин, а мечта. Трехлитровый, расписной, старой выделки – одним словом, «красавчик». Дней десять я бегал с ним по улицам и на Дезертирском базаре, где торговали все, кому не лень. Здесь за небольшую плату можно было утолить голод, выпить чачи, выторговать вещь, продать барахло, свое, украденное, обмануть доверчивого покупателя, обыграть в карты, вытащить все деньги у простофили крестьянина. Словом, не зря его прозвали Дезертирским. Все здесь было фальшиво, подло, и только воры, бандиты, фальшивомонетчики и перекупщики чувствовали себя здесь хозяевами.

Лето выдалось жарким. Торговки едой, дабы клиент не учуял, что из чего, солили, перчили, не жалея специй. Жажда у любителей поесть была двойная – от жары и от перца. Фирма моя процветала. Назвал я ее «Горло». Рекламировал просто: «Родниковая вода, чистая вода, холодная вода!»

Чтобы вода очищалась, я бросал в кувшин кусочки квасцов, и она из мутной превращалась в чистую, а благодаря свойствам моего кувшина, через пять минут становилась холодной. Нет и не было большей радости в те дни. Я боялся выпить лишний стакан воды, чтобы сберечь «деньгу». Всю выручку с гордостью приносил отцу. Одним особенно жарким днем вода шла нарасхват. Я не успевал наполнять кувшин, как его тотчас опорожняли жаждущие. В очередной раз, когда он опустел, я подумал, зачем лишний раз делать крюк на улицу, еслия могу набрать воды прямо на базаре, взобравшись по трубе до бачка общественной уборной. Только я полез, как одно неосторожное движение, и я лечу вместе с кувшином на землю. Я цел, а он – вдребезги. Я отделался испугом, но кувшин – счастье, радость, надежда и источник дополнительного дохода – разлетелся на тысячу осколков. О, горе, горе, горе мне! Сколько было слез, которыми можно было наполнить с дюжину кувшинов, и не такого объема, каким был мой «красавчик». Я смотрел на то, что от него осталось, и почему-то думал, что это – сон, а вот я сейчас проснусь, и мой кувшин будет стоять передо мной, наполненный студеной, кристальной водой. Вечером, когда я вернулся, мой вид без слов подсказал отцу, что случилось. Он молчал, а это было еще хуже для меня.

В другой раз отец где-то достал вяленую рыбу – рыбец ростовский – и поручил мне продать ее на вокзале либо обменять на хлеб у солдат, возвращавшихся с фронта. С корзиной, в которой лежали сочные янтарные рыбцы, я пошел по перрону станции «Тифлис». Подошел состав, набитый солдатами. Я иду вдоль вагонов и кричу: «Хорошая рыба рыбцы. Сам бы ел, да деньги нужны. Могу обменять на хлеб или продукты». Вдруг из товарного вагона в окно высовывается молодой солдат. Я и сейчас помню его лицо – простое, веселое, русское лицо. Сам – рыжий, конопатый, даже глаза смеются. Протягивает руки и говорит: «А ну, браток, дай-ка я гляну, что за товар ты продаешь». И так он мне понравился, что я забыл наставление отца – давать товар только после того, как получу за него деньги. Отдал я ему рыбцов, назвал цену, а сам думаю – вот здорово, сейчас получу деньги, и пойдет торговля на всю железку. Да только мой солдат больше не показывался. Я стал плакать, кричать, но в этот момент поезд тронулся, и я остался ни с чем. Так был нанесен второй удар по моей коммерции.

Одно время на улицах, на переносных лотках, торговал тянучками «Эйнем», продавал ношеную обувь. Но все это продолжалось недолго и приносило больше огорчений, нежели прибыли.

При нэпе я еще поработал в диетической столовой, которую содержал некий проходимец со звонкой фамилией Звонарев. Оформил он ее через детдом, а что касается диетических продуктов, то редко кто из питавшихся в той столовой избежал колик желудка и язвы. Обычно под вечер, когда базар уже закрывался, он брал меня с собой и закупал по дешевке отбросы, чье место на свалке. На кухне заставлял нас все это чистить, обрабатывать и закладывать в котел. Вот там я и научилс я кулинарничать.

Глава IX

В ГОСТЯХ У «ДУБАНЯ»

Проснулись мы, когда между листвой молодого гибкого бамбука заблистали на небе редкие звезды. Кругом стояла тишина. Вдруг, как по команде, включилось сразу два хора: лягушек и цикад. Налетели тучами комары и москиты. Мы поспешили тронуться в путь. В этот миг из-за перевала выплыла полная кроваво-красная луна. В лунном свете все преобразилось. Мы подъезжали к реке. На наших глазах она из темной и страшной стала светлой и прозрачной. Плывущие по ней джонки оставляли за собой заметный золотисто-серебристый след. Журчащая, нежно переливающаяся сиреневыми тонами река бежала параллельно нашей дороге. Ехали мы с выключенными фарами, не потому что боялись, что нас может обнаружить воздушный японский разведчик, а потому что китайские патрули стреляют по всем световым точкам без всякого предупреждения. Желая побыстрее добраться к месту назначения, мы увеличили скорость. Только треск разбиваемых о лобовое стекло нашего «форда» жуков, саранчи и других насекомых служил нам спидометром.

Подъехав к переправе примерно в первом часу ночи, мы остановились у причала, где как раз заканчивалась погрузка китайских войск. Переправу обслуживали два парома. Вдруг на сходнях заупрямился осел, стал пятиться назад и свалился в воду. Довольно быстро общими усилиями его втащили на паром. Отдали швартовые концы. Между причалом и паромом образовался просвет, в который неожиданно упал, оступившись, китайский солдат. Бедняга барахтался, крича о помощи, но все делали вид, что его не замечают. Пока мы с переводчиком бегали за помощью, солдат утонул.

Переправившись, мы сразу выехали на передовую. На этом участке фронта было удивительно тихо, только в небе безнаказанно кружил японский самолет-разведчик. Нанеся схему своих и японских войск, к обеду мы вернулись в расположение китайской дивизии. На обед нам подали вареного удава... в общем, какую-то крупную змею. Мои товарищи отказались, я попробовал. Мясо мне понравилось, по вкусу напоминало коровье вымя, только нежнее.

На обратном пути нас нагнали несколько групп раненых китайских солдат. Переводчик Ван сразу крикнул шоферу, чтобы тот увеличил скорость. На мой вопрос: «В чем дело?» – он ответил: «Иначе они нас убьют». Одна группа перегородила собой дорогу, в то время как другие сооружали завал из камней. Я приказал остановить «форд». Тут случилось нечто невероятное. Китайцы скопом кинулись к машине, устраиваясь кто на крыше, кто на радиаторе, – словом, облепили ее бедную, как мухи мед. Оставшиеся на дороге смотрели на нас злыми глазами, рассчитывая выбросить из авто. Пришлось мне приказать немедленно трогаться на малой скорости. Когда отпала угроза нападения, переводчик стал что-то внушать раненым. С возгласами «Хао, хао, хань хао» («Хорошо, хорошо, очень хорошо») они отступили. На вопрос, что он им сказал, Ван ответил: «Я им объяснил, что в машине едут русские летчики. Они направляются на аэродром, где сядут в самолет, убьют всех японцев, и война закончится».

Ухода за ранеными солдатами в гоминьдановской армии вообще не существовало. Никто их не лечил. Часто просто отпускали на все четыре стороны, снабдив соответствующей бумажкой.

По согласованному плану наступление наземных войск в районе Лошаня должно было начаться 27 сентября 1938 года в 6 часов утра. Впервые нам предстояло действовать вместе с китайскими летчиками-истребителями. Китайские истребители подошли к цели двумя группами: первая прикрывала бомбардировщики, вторая атаковала колонну японских войск, подходившую к Лошаню с востока. Начался беспорядочный отход японцев. Простые китайские летчики очень радовались, что им довелось взаимодействовать с нами. Действовали они храбро и инициативно. Наверху согласия не было.

Взаимоотношения между руководством гоминьдановского правительства Чан Кайши и руководством ЦК КПК были непростыми. Вероломное нападение Японии на Китай вынудило нанкинское правительство заключить договор о ненападении с СССР. Договор, подписанный 21 августа 1937 года, заставил Чан Кайши узаконить решение о соглашении создания единого фронта с коммунистической партией Китая. А когда в Китай начали поступать первые партии советских самолетов и в воздушных боях рассеялся миф о непобедимости самурайских эскадрилий, то данное обстоятельство отрезало Чан Кайши путь к отступлению и заигрыванию с японцами.

К началу военных действий объединенная китайская армия состояла из войск нанкинского правительства, провинциальных армий и 8-й и 4-й народно-революционных армий. Все армии объединялись под командованием Военного совета, во главе с Верховным главнокомандующим генералиссимусом Чан Кайши.

Основу китайской армии составляли войска центрального правительства, численность которых доходила до миллиона человек. Провинциальные армии являлись собственностью губернаторов провинции. При назначении на эту должность губернатор получал чин генерала. Наемная армия содержалась за счет налогов со своей провинции. Как правило, эти налоги были содраны с китайского народа на двадцать пять лет вперед по всему Китаю. В большинстве своем эти горе-генералы не желали рисковать ничем, исходя из единственного соображения: потерять армию – значит потерять власть. Ту же игру вел и Чан Кайши. Командующие играли в жмурки с оглядкой друг на друга, готовые всегда пожертвовать войсками соседей.

Численность китайской Красной армии непрерывно росла, что сильно беспокоило гоминьдановское руководство, и оно начало открыто принимать меры к ограничению влияния компартии среди населения. К декабрю 1938 года наши отношения с высшим китайским командованием стали ухудшаться. Чан Кайши все больше ориентировался на американцев.

Мы заметили, что китайский обслуживающий персонал изменился, появились новые лица. Общение стало натянутым. На многие вопросы мы не получали ответа. Нам было приказано меньше выходить из месторасположения нашего общежития, особенно по вечерам. В город выходили только группами.

Чтобы не так сильно скучать по семье, друзьям и любимой Родине, мы решили создать у себя что-то вроде оркестра легкой музыки. Сначала это было воспринято как шутка. Но потом на авиационной базе в Ланьчжоу достали две гитары, одну мандолину и две балалайки. У некоторых имелись губные гармошки. Дополняли оркестр расчески, пустые бутылки разного калибра, кастрюли. Позже у нас появился аккордеон, на котором играли... втроем: один держал его плашмя на коленях, другой растягивал меха, а третий, нажимая на клавиши правого грифа, играл, как на рояле. На вечерних спевках обнаружился замечательный тенор у инженера авиагруппы Любомудрова и не менее чудесный баритон у авиатехника Землянского. Коллективу присвоили название «Думка». Первое выступление объединенного хора и оркестра состоялось на банкете, который устраивал «дубань» (генерал-губернатор) провинции Цзинхай для русских летчиков-добровольцев по случаю нового, 1939 года.

Наше выступление открылось маршем «Все выше и выше!», потом шли сольные номера под аккомпанемент оркестра. Я дирижировал капеллой. В репертуар входила и шуточная песенка на китайском языке. Гвоздем программы стала грузинская народная песня «Сулико». Начинали мы ее медленно и протяжно. Соло вел Любомудров. После второго куплета мелодия «Сулико» неожиданно переходила в зажигательную лезгинку. Дирижируя, я все время наращивал темп, как бы незаметно входя в раж, потом бросал дирижерскую палочку и, позабыв об оркестре, в «экстазе» сам выскакивал в темпераментном танце. Успех этого номера был огромный, нас неоднократно вызывали на бис. После праздничного концерта всех пригласили в банкетный зал.

Надо заметить, что у китайской высшей знати, да и у тех, кто победнее, еда превращена в культ. Существует даже специальный праздник ста кушаний, на котором каждый хозяин стремится удивить качеством и количеством еды. Если гостя пригласили на ужин, состоящий из двадцати – тридцати блюд, то ответить приглашенный обязан обедом, на котором будут выставлены уже сорок – пятьдесят блюд. А чтобы приготовить нечто питательное и вкусное, например, из трепангов, надо иметь в запасе семь – десять дней, раньше не приготовишь. Китайцы вообще охочи до праздников. Во время нашего пребывания, в январе, они широко отмечали день трех Л. – в честь К. Либкнехта, Розы Люксембург и Ленина.

На банкете организаторы мечтали, следуя также традиции, напоить «до чертиков» почетных гостей. Китайские летчики подходили ко мне и к комиссару Богатыреву, предлагая тост за дружбу, за совместные воздушные бои и так далее. Условие было таковым: представитель с китайской стороны выпьет все, что вы ему предложите: водку, коньяк, пиво, – и если вы выпиваете одну рюмку, то он – в четыре раза больше. Что сказать, к нам выстроилась очередь. После четвертой рюмки захмелевшего уводили под руки его товарищи, но все их попытки свалить кого-либо из русских так им и не удались. Да!

Местный «дубань» часто приглашал нас на просмотр театральных премьер. Как-то вечером в Ланьчжоу мы всем составом отправились посмотреть рекомендованную нам музыкальную комедию. Театр располагался в бараке. В театре было так холодно, что зрители сидели в теплых халатах – верхней одежде. В ряд стояли длинные скамьи на десять человек. Во время действия можно было свободно входить и выходить. Свет в зале не выключался. Между рядами шныряли торговцы арбузами, семечками, каштанами, арахисом, дешевыми конфетами. Подбегали мальчишки с сильно закопченным чайником, предлагая черный чай. Никто не соблюдал тишину. Все так неистово галдели, кричали, что нельзя было разобрать, что, собственно, происходит на сцене. Сами артисты, время от времени подзывая разносчиков, потягивали из горлышка воду, полоскали горло и тут же сплевывали на сцену. В углу сцены разместился оркестр. Музыканты колотили по инструментам изо всей силы. Музыка – очень резкая, нашему уху не привычная. Рядом с оркестром стояла жаровня, к ней иногда подходили артисты, чтобы погреть руки. По обеим сторонам авансцены по вертикали висели бумажные полосы с содержанием следующего акта. По окончании действия ассистенты, проходя через сцену, срывали листы с уже сыгранным текстом. Они же подавали актеру надлежащий реквизит. Если кому-либо нужно было встать на колени, ассистент артистически подбрасывал под ноги подушечку.

В феврале месяце «дубань» и его жена пригласили меня и еще несколько русских волонтеров на празднование лунного китайского года, который приходится как раз на середину февраля. По китайским поверьям, лунный год обязательно должен приносить в дом счастье и благоденствие. Цветами, бумажными красными полосками заранее украшают фанзы, деревья, кусты. На кладбище несут еду, условные деньги. Главным событием считается приветствие бога очага Цзяована. Собрав сведения обо всех хороших и плохих делах членов семьи, Цзяован накануне Нового года улетает на небо – докладывать Будде. От его доклада зависит, как пойдут у вас дела в следующем году. Поэтому хозяин дома заранее начинает подлизываться к этому домашнему «управляющему»: ставит сладости перед его фигуркой, замазывает ему рот сахарной помадкой, чтобы он докладывал Богу только хорошее, причем сладким ртом.

Итак, мы в гостях у губернатора. На столах – огромное количество всевозможных яств: утки жареные, печеные, тушеные и вяленые, поросята во всевозможных подливах, куры, обжаренные в сахаре. Через каждые восемь блюд подавалось что-либо сладкое, в том числе курица или молодой барашек, зажаренный в сахаре или в виноградном сиропе. Одну только их национальную водку «ханжа», по-нашему «чача», я не мог переносить из-за отвратного запаха сивушных масел. Для умывания рук и полоскания рта подавались чашечки с теплой водой.

Встреча лунного Нового года началась ровно в полночь, как и у нас. По местному обычаю первую рюмку вылили на землю, чтобы домашние боги опять же в хорошем настроении улетели на небо. Над зажженными свечами хозяева стали жечь условные деньги – богам на дорогу и на расходы – туда и обратно. Церемония встречи проходила раздельно для мужчин и женщин. Мы сидели в одной комнате, женщины – в другой, хотя через тонкую перегородку все было слышно как у нас, так и у них. Сначала делегация из трех женщин пришла поздравить нас с пожеланием – побольше риса и детей! Спустя короткое время наша мужская делегация отправилась на женскую половину с ответным приветствием. Мы в свою очередь пожелали, чтобы у них в доме было тепло и много денег. Гуляли до самого утра, периодически поздравляя друг друга через перегородку, а вместе так и не сели за общий стол, несмотря на наше настойчивое, радушное русское приглашение... да.

На второй день нового года нас уговорили поехать в буддийский храм, погадать «на свое счастье». Заводилой выступила очень миловидная жена нашего «дубаня». Со мной за компанию отправился капитан Ваня Черепанов – красивый парень с добрым лицом и улыбкой, которая притягивала к нему женщин как магнит. Особых дел у нас не было. Мы с ним и согласились на эту поездку. Почему бы и не поехать к господу китайскому богу, ведь я хорошо был знаком с русским, и если бы не советская власть, то по упорному настоянию своего отца, которого я сильно любил, быть бы мне священником! Вот как!

На следующее утро я с Ваней, генерал-губернатор с женой и наш переводчик на машине «форд» тронулись вверх по течению Хуанхе в горы, к буддийскому храму. Дороги в Китае – живописные, в глубь страны – не загруженные. Редко, очень редко встретишь автомашину или крестьянина с ослом. Скорость держи, какую хочешь, лишь бы твоя машина не перевернулась. На вершине горы, за массивными крепостными стенами, сгрудились башни, ажурные пагоды с загнутыми кверху углами крыш. Стены крепости выглядели весьма массивными. Особенно величаво смотрелись ворота, окованные в железо, с вбитыми огромными гвоздями, наподобие копий. При входе стояла стража из монахов.

Через переводчика губернатор нам с Иваном пояснил, что к храму обычно идут пешком, а последние два-три километра следует проделать либо на коленях, либо ползком. Но особам высокого ранга разрешается приблизиться к храму в паланкине или рикше. Учитывая мои прошлые «священнические» заслуги, мы подъехали на «форде» прямо к входу. Привратник в черной сутане встретил нас низким поклоном. Между тем проход к храму не пустовал. Вдоль стен монастыря прошел бонза с гонгом, следом, быстро перебирая маленькими ножками, поспешили роскошно одетые женщины с детьми, подкатила тележка, запряженная коровой, с плетеным тростниковым верхом, внутри которой за тонким прозрачным занавесом восседала молодая красивая китаянка. Все это – на фоне большого числа паломников, продолжавших прибывать к храму на поклонение.

Генерал и его жена все время пытались затянуть нас в храм, но у меня особого желания не было. Наконец Иван сказал:

– Сходить, что ли, и мне поклониться? А то никак счастья нет, просто беда.

Генерал через переводчика подсказал, что молиться в храме – дело нетрудное, было бы о чем. Та же торговля, только не с купцами, а с богами. В это время симпатичная жена губернатора договорилась с главным бонзой, что он согласен погадать русскому, но только одному, и еще, прежде следует очиститься, то есть побыть наедине в одной из комнат, называемых чистилищем. Жребий пал на меня. И я решил, была не была, пусть врут что хотят, мое дело слушать!

Выполнив все их требования, сняв ботинки, в специальных шлепанцах я проследовал в темную комнату, где на возвышении восседал многорукий Будда, освещенный снизу синеватым, бледным пламенем. Ко мне подошел вещатель – «воплощенный Будда» – и предложил, задав в душе вопрос, на который я хочу получить ответ, бросить к ногам божества рог буйвола, распиленный на восемь частей, с закрытыми глазами, но открытым сердцем. После этой церемонии я присоединился к своим приятелям, которые остались во дворе. Вскоре вышел предсказатель и в присутствии всех объявил, что имел беседу с Всевышним. Вердикт таков: меня в жизни ждут большие и тяжелые испытания, но я их преодолею и выйду из них с честью, второе – все мои желания исполнятся, а я загадал: выберусь ли я из этого Китая жив-здоров и скоро ли попаду домой, а еще, долго ли я проживу на белом свете?

В ответ я усмехнулся и спросил:

– А что я задумал?

Вещатель покачал головой, помолчал, а потом ответил:

– Для вас я сделаю исключение. Вам хочется быть дома. Вы там будете скоро, а проживете долго и увидите новый Китай.

Не знаю, или это совпадение, или что другое, но пока эти предсказания сбываются. Мы еще походили кругом, осматривая величавое здание храма с резными фигурами, росписью и мозаикой. Прослушали службу и, отдохнув на свежем воздухе, вернулись в Ланьчжоу.

В Китае я всегда восхищался его тружениками и умельцами. В 1938 году они в своих жалких мастерских, ручным способом, смастерили самолеты И-16 и СБ, которые, после установки моторов, поднимались в воздух не хуже выпущенных на наших государственных заводах. Они даже из бомбардировщика типа СБ сделали двухместный тренировочный самолет и предложили мне испытать его в воздухе. Я произвел на нем несколько полетов, и это «учебное пособие» мне понравилось, несмотря на то что в Советском Союзе к тому времени ничего подобного не существовало.

Все боевые вылеты, а было их общим количеством 250 самолето-вылетов, я шел ведущим. И всего один раз мне пришлось вернуться с боевого задания из-за неисправности правого мотора, но и этот боевой вылет прошел с отличным результатом, так как в строю оставались два моих заместителя.

В мою авиаэскадрилью входили: украинец Кица, П. Вовна, Иван Черепанов, В. В. Бондаренко, Виктор Терлецкий, Василий Землянский, Иван Анисимов, Котков, Рубашкин, Сыробаба, Любомудров, Мамонов, В. Коротаев, Григорьев.

Из шестидесяти добровольцев из нашей группы домой вернулись шестнадцать человек. Закончив выполнение приказа, весной 1939 года мы убыли из Ланьчжоу автотранспортом через Синьцзян-Уйгурский автономный район на Алма-Ату.

22 февраля 1939 года в Кремле мне вручили звезду Героя Советского Союза.

Глава Х

«ДРУЖБА НАВЕК»

В книге «Первые Герои Советского Союза» (изд-во Иркутского университета, 1983) приводятся данные о тех, кто получил звание Героя Советского Союза до Великой Отечественной войны.

«Слюсарев Сидор Васильевич – капитан, командир эскадрильи, а затем командир бомбардировочной группы. В Китае находился с 28 мая 1938 года по 5 мая 1939 года. Перегонял самолеты СБ без единого происшествия. Авторитетен и настойчив. Имел большой опыт вождения своей эскадрильи в сложных погодных условиях и в горной местности. За период перегонки самолетов налетал 46 часов, после чего остался со своей эскадрильей на фронте. Совершил 12 боевых вылетов и налетал 33 часа. Под его руководством и при личном участии уничтожено и выведено из строя 70 кораблей противника на реке Янцзы и около 30 самолетов на аэродромах. Все боевые вылеты производились на высоте до 9000 м с применением кислородного прибора».

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА

ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

О присвоении звания Героя Советского Союза командирам Рабоче-Крестьянской Красной армии

За образцовое выполнение специальных заданий Правительства по укреплению оборонной мощи Советского Союза и за проявленное геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина:

1. Майору Боровкову Оресту Николаевичу

2. Майору Гайдаренко Степану Степановичу

3. Полковнику Губенко Антону Алексеевичу

4. Старшему лейтенанту Звереву Василию Васильевичу

5. Капитану Коробкову Павлу Терентьевичу

6. Майору Кравченко Григорию Пантелеевичу

7. Младшему командиру Марченкову Марку Николаевичу

8. Полковнику Николаенко Евгению Марковичу

9. Капитану Селиванову Ивану Павловичу

10. Капитану Слюсареву Сидору Васильевичу

11. Полковнику Сухову Ивану Степановичу

12. Полковнику Хрюкину Тимофею Тимофеевичу

Председатель Президиума

Верховного Совета СССР – М. Калинин

Секретарь Президиума

Верховного Совета СССР – А. Горкин

Всего за военные действия в Китае Героями Советского Союза стали четырнадцать человек. Другими указами с такой же формулировкой звание Героя дали Полынину, Благовещенскому и Супруну.

По-разному сложились судьбы добровольцев.

Антон Алексеевич Губенко – гроза воздушных самураев, дважды осуществивший таран, сбил в Китае семь японских самолетов. За свой подвиг был награжден Золотым китайским орденом. После выполнения правительственного задания получил звание полковника и был назначен заместителем командующего ВВС Белорусского ВО. Через несколько месяцев в 1939 году газета «Красная звезда» сообщила о том, что Антон Губенко разбился при разработке новой фигуры высшего пилотажа на аэродроме под Смоленском.

Кравченко Григорий Пантелеевич еще раз скрестил оружие с японскими агрессорами в небе Халхин-Гола, за что получил вторую Золотую звезду Героя. Он стал первым дважды Героем Советского Союза. В 1940 году, тридцатилетним красавцем генерал-лейтенантом, был назначен на должность командующего ВВС Прибалтийского военного округа. В Великую Отечественную войну командовал истребительной дивизией. Погиб 23 февраля 1943 года в воздушном бою. Кравченко покинул подбитый неуправляемый самолет, но парашют не раскрылся, и он упал в местах расположения наших войск. Когда подбежали бойцы, он был уже мертв. Рука крепко сжимала кольцо с обрывком тросика. Шальная вражеская пуля перебила тонкий трос, идущий к ранцу парашюта. Похоронен в Кремлевской стене.

В городе Ваньсянь высится памятник советскому летчику-добровольцу Г. А. Кулишенко – командиру отряда бомбардировщиков дальнего действия ДБ-3. Его имя еще при жизни вошло в китайские поэмы, стихи и песни. Во время налета на крупную вражескую авиабазу его группа уничтожила 136 самолетов противника. 14 октября 1939 года он был вынужден посадить поврежденный самолет на водную гладь Янцзы. Раненый летчик утонул в глубоководной реке.

Наибольших вершин достиг Тимофей Тимофеевич Хрюкин, генерал-полковник, дважды Герой Советского Союза. Во время войны он командовал воздушными армиями. После войны стал заместителем главнокомандующего ВВС. Но сердце Тимофея Тимофеевича оказалось слабым. Он умер в 1953 году в возрасте 43 лет.

Забегая вперед, скажу, что капитану Слюсареву С. В., как и было предсказано во время посещения им буддийского храма в 1939 году, суждено было еще не один раз увидеть новый Китай. В одну из командировок отца в 1953 году наша семья сопровождала его в эту страну. В те годы взаимоотношения Советского Союза и Поднебесной протекали под лозунгом «Дружба навек». Ездили по пыльным спиралям китайских дорог. Готовились к большому празднику в Пекине, по случаю которого у меня появился шелковый китайский, на первый взгляд мальчиковый, наряд – брюки и пижамная кофта с вычурными петлями. На многолюдном параде – отчаянно яркие драконы, извивающиеся во всю бесконечную длину под трескучую музыку. Гривастые львы с выпученными глазами, замирающие в неудобной позе с поднятой ногой. Пых и блеск, возможно, случайно запущенной в сторону нашей трибуны петарды – и моментальная реакция адъютанта отца Якова Куцевалова, в фантастическом прыжке тигра закрывшего своим телом командира вместе с нами, пятилетними, на руках. К большому празднику под руководством учителя я выучила песенку на китайском языке для исполнения ее на торжественном банкете. Удивительно, что она навсегда поселилась в одном из ящичков моей памяти.

Ту-фуан-хо. Тайяан – цзен.

Цунга цуйляго. Мао Цзэдун...

Я никогда о ней не вспоминала, но спустя много лет, когда на просмотре фильма итальянского режиссера Бертолуччи «Последний император» проходящие по площади Тяньаньмэнь шеренги китайцев неожиданно для меня затянули «ту-фуан-хо», я с удовольствием констатировала, что знаю текст, и вполголоса стала вторить гимну, посвященному великому кормчему.

Простор площади Тяньаньмэнь. Акустические чудеса старинных стен. Парки. Бамбуковые, лиановые заросли. Изящные тропинки, выводящие к озерцам, сплошь закрытые круглыми блинами листьев, в которых – то тенью, то всей роскошью плавников и хвостов – золотые, коралловые рыбки. И наконец, в парке Иехуань – чайный домик в виде корабля из белого мрамора, на постройку которого императрица Цы Си в XIX веке потратила весь бюджет Военно-морского флота Китая. Не слушая чужих объяснений, я тут же придумала свою собственную историю – белый изящный корабль на вечном приколе, конечно, мог быть только для больного наследника, чтобы безумный принц далеко не смог уплыть...

Во время пленения в 1949 году последний император Маньчжоу-Го Пу И сам ничего не делал и не хотел, чтобы члены его семьи чем-нибудь занимались. Какое-то время домашние стелили ему постель, подносили еду, стирали одежду. С начала 1950 года в Китае проводилась политика перековки преступников с помощью трудового воспитания. Мао Цзэдун лично входил во все тонкости содержания и перевоспитания последнего императора.

Когда бывший император Маньчжоу-Го сидел в тюрьме, то его, как и всех остальных, стали перевоспитывать физическим трудом. Он работал на крохотном предприятии по выработке кокса, дробил молотком уголь. Затем вместе со всей страной в рамках «большого скачка» принимал участие в борьбе против «четырех зол»: крыс, комаров, мух, воробьев.

Пу И уничтожил, по его признанию, несколько мышей и «ухлопал мух без счета!». Хотя другие китайцы в уничтожении «четырех зол» отличились гораздо больше. За два года борьбы в Китае было уничтожено полтора миллиарда воробьев, шестьдесят четыре тысячи тонн мух, восемь тысяч тонн комаров.

Через год после начала кампании урожай действительно стал лучше, но при этом расплодились гусеницы и саранча, поедающие побеги. Ранее численность этих популяций регулировалась воробьями. В результате нашествия саранчи урожаи резко уменьшились. В стране наступил голод, от которого погибло предположительно до 30 миллионов человек.

– А как китайцы уничтожали воробьев? – поинтересовалась я уже в Москве, вспоминая на досуге причитания мамы по поводу гибели дурашливых задиристых воробьев.

Мне объяснили, что китайцы выходили семьями на улицы, в поля и начинали гудеть в дудки, стучать палками, греметь в барабаны, они устраивали такой невообразимый шум специально, чтобы не дать воробьям сесть на ветки. Обессиленные птицы замертво падали на землю.

Время все расставило на свои места и каждому отвело свое место. На площади Тяньаньмэнь в мавзолее упокоился «отец» одного из самых многочисленных азиатских народов. Имена героев, помогавших восточному брату, – в камне и мраморе. «Память о советских летчиках будет вечно жить в сердцах китайского народа» – надпись на обелиске в парке Ухань. В Москве в кружевном, выстроенном в мавританском стиле здании Дружбы народов на стене выбита фамилия добровольца – Слюсарев Сидор Васильевич, Герой Советского Союза. Сама Золотая звезда Героя лежит в красной коробочке, на ее оборотной стороне номер 125. Застывшие, как в хрустальном царстве, навсегда умолкнувшие в 1950-е годы воробьи замерли на ветках деревьев на китайских вышивках, созданных умелыми руками вышивальщиц из провинции Наньлянь.

Глава XI

БЕЛЫЕ ЛЫЖНИКИ

На тему финской кампании, в которую Слюсарев конечно же был вовлечен, также существовали записи отца, но не для официальной печати. Суть их заключалась в том, что наши летчики под самый новый, 1940 год отбомбили своих же, кажется танкистов, и Слюсарев, воевавший тогда на петрозаводском направлении в должности заместителя командующего ВВС 8-й армии, ездил разбираться по этому поводу к начальнику танкового корпуса.

Из того же последнего предвоенного года в маминой памяти отложилась своя история. Обычный день. У обочины одной из пыльных дорог, на которые тогда выходили ничего не боявшиеся крымские школьницы, голосует молоденькая девушка. Рядом неожиданно затормозила подкатившая легковушка. Распахнулась дверца. Задорно нырнув в темень салона, она – звонким голосом: «Дяденька, подвезите до поворота». Одновременно отмечает: в машине – трое военных, один – впереди, двое – на заднем сиденье. Приняв их молчание за знак согласия, проворно подсаживается к тому, кто за рулем. Скажем так, через час езды, на развилке дороги, попутчица оставляет запыленный автомобиль.

– Так вот, милая моя, то были немецкие шпионы, переодетые в нашу форму. Накануне войны они составляли карту наших дорог, – поясняет мне, непонятливой, мама.

– Но почему? Как ты можешь быть в этом уверена, если они, как ты сама говоришь, всю дорогу молчали?

– Вот именно. Когда мы уже отъехали, я просто оцепенела от страха. В машине стояла гробовая тишина. Тот, кто сидел рядом, в форме с погонами майора, ни разу ко мне не обернулся, глядя молча прямо перед собой на дорогу. Двое других сзади также не проронили ни одного слова. Чтобы трое наших молодых русских парней не захотели познакомиться, просто поболтать о чем-то в дороге – не бывает такого!

Страх еще более усилился, когда передний, отчетливо выговаривая слова, внезапно спросил: «Как проехать на Симферополь?» Основную дорогу до главного города полуострова знали абсолютно все. Это было равносильно тому, как если бы осведомиться: «А где здесь у вас восходит солнце?» Будучи патриоткой, но здраво рассудив, что они все равно узнают, мама с ходу указала направление на столицу Крыма, проверещав что-то вроде: «Вы, дяденьки, поезжайте прямо – вон до того тополя, а потом направо – к той горке, а я уже приехала. Спасибо вам». Дверца открылась, и пассажирка, вся в холодном поту, соскочила с подножки на родную, теплую землю. Занятым нанесением на карту «паутины дорог» немцам в тот день было не до «крымской розы».

За свое участие в краткой войне с белофиннами Слюсарев получает орден Красного Знамени – за организацию первых ночных полетов. По поводу этого темного куска нашей истории у меня мало ассоциаций: бравый барон Маннергейм, в юности переигравший вождя мирового пролетариата, любопытство по поводу того, что выдавали нашим летчикам на ноги – унты или бурки, из которых, по моим детским воспоминаниям, и те и другие были отменно хороши, и неясность в происхождении слова «белофинны» – то ли по аналогии с белогвардейцами, то ли из-за маскировочных белых халатов на белом снегу.

Много-много белых солдат с винтовками за спиной, выбрасывая на всю длину рук лыжные палки и с силой опираясь на них, быстро скользят на черных лыжах по белому снегу. Вообще, Финляндия – загадочная страна, неохотно позволяющая узнать себя. Как будто местным никак не хватает духа в конце концов сойти с проторенной лыжни, скинуть с себя маскировочные халаты и, вырулив на опушку леса, помахать нам приветливо рукой в меховой варежке. Вжик, вжик – лыжники исчезают за ближними холмами.

Точь-в-точь как и мы, одной, особенно прекрасной зимой в конце 50-х – произошел очередной перевод отца по службе – бежали на лыжах по соседству с финскими лесами, недалеко о того места, где мы теперь жили: Кольский полуостров, Кандалакша, поселок Зашеек. В лыжные походы нас водил отец – конечно, потому, что он любил и умел ходить на лыжах. Эти воскресные вылазки втроем, в ярких свитерах, во многом способствовали тому, что в школе по физкультуре за зимние месяцы у меня всегда стояла самая настоящая пятерка, так радовавшая меня своей приятной округлостью, наглядно демонстрировавшая, что в моей молодой жизни все совсем неплохо, раз такие птицы залетают на страницы моего дневника. Именно в Кандалакше я познакомилась с матушкой-зимой. Белый пушистый снег, внезапно срывающийся с черных веток, алмазные россыпи, стена промерзшего леса, как из декораций к «Ивану Сусанину». На четвертушке бумаги отец записал где-то сбоку то ли про эти, то ли про уральские просеки: «...в лесу синие тени от деревьев и следы, следы: зайца-русака, лисицы, белки, мышей и узорные вышивки куропаток, тетеревов и рябчиков».

Пушистый снег, мягко падающий как будто с облитых стеклом веток. Слепящая белизна. А как много отметинок по обеим сторонам лыжни – пунктирными цепочками, петельками, спиралями, крестиками, точками и тире. Припомнив однажды с небес один только этот узор, моя душа, тотчас очнувшись, начнет расталкивать очередь, протискиваясь вперед, чтобы ей наконец отмахнули флажком по маршруту Земля.

Сколько живых существ в лесу, и никого не видно. Тот, кто ведет нашу группу, не спешит. Мы стараемся изо всех сил, а еще... заглядываемся на верхушку той ели, и, конечно, не успеваем. И вот отец скрывается за поворотом.

Глава XII

КИЕВСКИЙ ОСОБЫЙ ВОЕННЫЙ ОКРУГ

В начале августа 1940 года меня перевели на должность заместителя командующего в Киевский Особый военный округ, к тому времени самый мощный в СССР. В 11 авиадивизиях округа насчитывалось 39 авиаполков: 17 истребительных, 15 бомбардировочных, 5 штурмовых и 2 разведывательных, насчитывающих более 2000 самолетов.

Должность командующего КОВО исполнял назначенный накануне Евгений Саввич Птухин. До него округом командовал генерал армии Г. К. Жуков. Начальником штаба ВВС у Птухина был генерал-майор Ласкин Николай Алексеевич, по возрасту намного старше своего командующего. Ласкин, родом из дворянской семьи потомственных военных, не скрывал своего происхождения, хотя и не любил вести разговоры о причинах, побудивших его встать на сторону революции. Все знали его как одного из отважнейших и честнейших военспецов, которыми могла гордиться Красная армия.

Интеллигентская закваска все же сказывалась. На службе Ласкина так и прозвали – «интеллигент» штаба. Все у него были «милейшие» и «уважаемые», даже когда он сердился. Как-то выхожу на крик в коридоре, а там мой начальник штаба распекает командира:

– Как вы могли, почтеннейший, не выполнить приказ?! Это же преступление! Не вынуждайте меня к крайним мерам. Извольте, уважаемый, сейчас же сделать то-то и то-то...

Биография Е. С. Птухина намного проще. Пятнадцатилетним пареньком Птухин добровольно вступил в один из первых авиационных отрядов молодой Советской Республики. Принимал участие в разгроме барона Врангеля. С мая 1937 года под псевдонимом Генерал Хосе участвовал в гражданской войне в Испании, командовал истребительной группой ВВС.

Товарищ Сталин, убежденный, что в случае агрессии Германия свой главный удар нацелит на Донбасс, основную сырьевую базу России, проявлял особую заботу о Киевском округе. Наш округ постоянно укреплялся отборными войсками, техникой и военными кадрами.

«По прибытии в Киев Евгений Саввич представился командующему КОВО тов. Жукову.

– Что знаешь о своей авиации, генерал?

– Пока немного. Тридцать пять полков базируются в страшной тесноте. Это с чужих слов, остальное нужно смотреть самому, и как можно быстрее.

– Вот именно. Езжай... или, как у вас говорят, летай. В конце месяца доложи состояние частей. И потом, ни одного дня нелетного. Хорошо помни опыт финской, а то у вас как наступление, так нет летной погоды. Мы не члены Осоавиахима, для нас подготовка к войне конкретна, и именно с Германией. Осенью на учениях авиация должна показать, на что она способна!

В августе Птухину с великими трудностями удалось добиться перевода полковника Слюсарева на должность своего заместителя. К его большой радости, на должность командира 36-й истребительной дивизии ПВО прибыл старый друг, генерал Александр Борман, и новый командир 19-й БАД – А. К. Богородецкий. Это был все молодой, энергичный народ, но малоопытный для таких масштабных командных должностей. На совещании с командирами соединений Птухин, оценив их оперативную подготовку, резюмировал: „Только бы не началась война раньше, чем они окрепнут“» (М. Сухачева. «Небо для смелых»).

С первых дней 1941 года в округ стали поступать новые самолеты: Миг-1, Лагг-3, Як-1, Ил-1, Ил-2. Лично мне было поручено освоение новых скоростных типов самолетов с упором на ночную подготовку; работа с радиолокационными средствами типа РУС-1 и РУС-2; создание командных пунктов и пунктов наведения авиации в передовых сухопутных и танковых соединениях.

Сталин ежедневно интересовался ходом освоения новой авиационной техники. Переучивание было в самом разгаре, а тут еще начальник Управления ВВС Красной армии П. В. Рычагов приказал выполнять полеты в зимний период только на колесах. Но для этого нужно было чистить или укатывать снег на взлетно-посадочной полосе. А чем? Техники и людей не хватало. Снег разгребали лопатами. Обильные снегопады в считаные минуты сводили на нет всю работу аэродромного обслуживающего персонала. Планы летного переучивания срывались. С молчаливого согласия командующего Птухина командиры авиадивизий начали потихоньку летать на лыжах. Пришлось вызывать их в Киев.

– Ну, как дела с полетами?

– Летаем понемногу, товарищ командующий.

– Понемногу нельзя, есть план.

– Так ведь зима, трудно чистить...

– Что вы мне голову морочите? Думаете, я не знаю, что вы летаете на лыжах? Ну и летайте себе на здоровье! Только не забывайте и о тренировках на колесах.

– А мы так и делаем, товарищ командующий, – хором отвечают командиры дивизий. – Как пришлют снегоочистители, снимем лыжи совсем и перейдем на колеса.

В Киевском округе у нас у первых началось строительство новых аэродромов. Намечалось создание более 150 аэродромов в полосе границы с Польшей: Ковель – Львов – Черновицы, на 1000 км, и вглубь за Днепр: Бахмач – Прилуки – Пирятин – около 1200 км; на этой территории должны были базироваться 39 авиационных полков: истребители, штурмовики, бомбардировщики, разведчики, связь, транспортная авиация. На старых аэродромах укладывали новые бетонные взлетно-посадочные полосы. На эти работы привлекли все местное население.

Переучивание и освоение современной техники шло медленно. На новых Миг-3 часто отказывали двигатели в воздухе. Лопатки надува заедали, что вызывало возгорание мотора. Последние бомбардировщики типа П-2 к нам не поступали. Летчики летали на старых СБ, рассчитанных на одну тонну бомбовой нагрузки. К началу войны весь летный состав истребителей летал на старых машинах И-25, И-153, И-16, на которых, к слову сказать, летчики впоследствии умело воевали.

В последних телеграммах от наркома говорилось, что Германия в ближайшие дни нарушит нашу государственную границу, но мы должны не поддаваться на провокацию и не нарушать Договор о ненападении, заключенный между СССР и Германией. Огонь по вражеским самолетам первыми не открывать. Все, кто был связан с обороной нашей территории: жители пограничных зон, сами пограничники, командиры воинских частей, – знали, что вот-вот Германия нападет на Советский Союз. Уже с начала весны 1941 года, да и раньше, со стороны немецкой авиации, под видом потери летчиками ориентировки в приграничной полосе нашего округа, отмечалось много нарушений. Только за один май было зафиксировано более 50 нарушений воздушной границы, на земле задержано 113 шпионов и диверсантов с радиостанциями, большинство из которых были жителями Западной Украины.

Всю весну Е. С. Птухин находился в Москве, занимаясь вопросами организации ПВО страны. Я в Киеве подчинялся непосредственно командующему Г. К. Жукову. И вскоре получил от него категорический приказ: во что бы то ни стало посадить немецкий самолет на наш аэродром. В те дни на аэродроме Броды я как раз разрабатывал с летчиками варианты имитации ложных атак без открытия огня.

Надо сказать, что система ВНОС (воздушное наблюдение, оповещение и связь) в то время была исключительно несовершенна. Никаких радиолокационных станций. Проводя учения, я лично вылетал с аэродрома Броды курсом вдоль нашей госграницы от Черновиц на юге до Ковеля на севере. Так вот, оповещение о моем полете поступало спустя только двадцать минут после моего приземления. Информация передавалась по телефону через всю систему войск округа.

В конце апреля поступил сигнал о том, что вражеский самолет, нарушив государственную границу севернее Ровно, с курсом 90 градусов, удалился на нашу территорию. Как установили впоследствии, самолет дошел до аэродрома Борисполь, восточнее Киева, и уже возвращался. С таким опозданием мы получили донесение.

Я немедленно дал команду поднять в воздух все истребительные полковые и дежурные звенья с аэродромов Фастова, Проскурова, Бродов и Львова. В воздух стартовали более пятидесяти истребителей И-6 и И-153. Наши летчики атаковали нарушителя ложными атаками. Немцы шли на Ю-96 – старом бомбардировщике, переделанном под гражданский самолет. Они все время отклонялись от наших ястребков, теряя высоту, и подошли к Ровно на высоте 1000 – 1400 м. Неожиданно у них сдал один мотор, и самолет стал быстро снижаться. В конце концов, им пришлось приземлиться на фюзеляж на поляне, где по случаю косил траву крестьянин, а его лошадь паслась на опушке леса. Экипаж фашистского разведчика состоял из двух человек, переодетых в гражданское. После посадки они сразу включили подрывное устройство восьми длиннофокусных фотоаппаратов, из которых взорвались только шесть. Немцы стали совать крестьянину пачки советских денег, одновременно угрожая пистолетом и требуя, чтобы тот довез их на телеге до границы. Но парень оказался не прост. Зная немного по-немецки, он заверил, что согласен и должен только пойти за лошадью, которая пасется неподалеку. Оставив немцев с телегой и в дураках, сам на лошади ускакал в лес.

Вскоре из Ровно подъехали представители НКВД. Забрали немецких летчиков, отвезли в лучшую гостиницу, накормили и тут же без допроса сопроводили на легковой машине к границе, где и передали экипаж пограничным немецким властям с извинениями. В это время поднятые мною истребители, вернувшись с задания, сообщили, что посажен двухмоторный самолет. Я тотчас вылетел в Ровно и через двадцать минут приземлился на луг, где произвел вынужденную посадку немецкий разведчик. Экипажа на месте уже не оказалось. Осмотрев самолет, я убедился, что два фотоаппарата уцелели. На передней части крыльев обнаружились пробитые отверстия, по диаметру схожие с пулевыми, – видимо, то были следы от камешков при посадке на каменистый грунт. Данный осмотр оказался крайне важным, так как фашистские разведчики уверяли, что их якобы обстреляли. К полудню я уже представил в НКВД шпионские фотоснимки наших железнодорожных узлов по маршруту Киев – Львов, мостов через Днепр, аэродромов – основных и тех, что находились в стадии строительства.

Через несколько дней поступило новое донесение о том, что наши истребители в очередной раз вынудили пять немецких самолетов произвести вынужденную посадку северо-западнее города Львова, у села Куличкув. Мы с командующим тотчас выехали на место происшествия. Там уже находился представитель НКВД, который весьма неохотно разрешил нам осмотреть самолеты. Летчики с помощью переводчика объяснили, что они якобы недавно перебазированы из Греции, возвращались на один из немецких аэродромов, но в воздухе потеряли ориентировку и были вынуждены пойти на посадку. И этих нарушителей органы НКВД без задержки сопроводили на их же самолетах в приграничную зону Германии. Немецкие летчики, отлично зная, что по Договору между Германией и СССР о ненападении им нечего бояться, смело шли на нарушение нашей госграницы. Однажды к «заблудившемуся» немецкому бомбардировщику вплотную пристроился истребитель из 6-й дивизии и показал рукой, чтобы тот шел на посадку на наш аэродром. В ответ немец, самодовольно улыбаясь, жестом пригласил его следовать за ним на запад.

Евгений Саввич неоднократно доносил наркому обо всех подобных случаях и просил разрешения открывать хотя бы предупредительный огонь. На что в ответ получал следующее:

– А вы не горячитесь, товарищ Птухин. До свидания...

Глава XIII

«ЧТО, НАЧАЛОСЬ?»

21 июня 1941 года, в 22 часа, поздно вечером, я вернулся в Киев из поездки в истребительную дивизию генерала Демидова, размещавшуюся во Львове. Заехал в штаб, там никого уже не было. Я отправился к себе домой, в Киев. Наш дом находился рядом с Софийским собором и памятником Богдану Хмельницкому, в нем проживали самые заслуженные люди Киева. Дома только что принял ванну, сел ужинать. Вдруг звонок. Евгений Саввич. Голос у него был очень взволнованный:

– Немедленно приезжай в штаб.

Я сразу сообразил, что началась война, и в ответ спросил его:

– Что, началось?

Он сказал:

– Да. – И повесил трубку.

Я быстро оделся. Захватил свой аварийный чемоданчик. Объяснил жене, что это – война, сказал, что делать, что обязательно позвоню. Напомнил, чтобы она забрала старшего сына Бориса из пионерского лагеря, и ушел.

Когда я прибыл, Евгений Саввич поручил мне немедленно объявить боевую тревогу. Я отдал приказ всем командирам отдельных авиаполков, дивизий на рассвете поднять свои истребители для отражения бомбардировочных ударов фашистской авиации по нашим объектам. ВЧ (телефон высокой частоты) имелся тогда только у командующих округов для связи с Москвой. Чтобы связаться с командирами дивизий, пришлось по «БОДО-35» (телеграфу) вызывать дежурных в полках и передавать им телеграммы. Все вместе это заняло у меня около семи часов, а точнее: с 23 часов 30 минут 21 июня до 5 часов 00 минут 22 июня 1941 г. В эти же часы немецкие самолеты бомбили наш аэродром, где стояли мой бомбардировщик СБ и истребитель И-5 Е. С. Птухина, выкрашенный в красный цвет. От бомбежек наши самолеты не пострадали. Как раз накануне оперативная группа штаба истребительной дивизии была переведена в город Тернополь, где в подземной шахте размещался ГКП округа. У авиаторов там была своя крохотная комнатка.

В 24.00 начальник штаба М. П. Кирпонос доложил по ВЧ, что немецкий солдат 222-го пехотного полка, переплыв речку, явился к пограничникам и сообщил, что в 4.00 утра немецкие войска перейдут государственную границу СССР.

В 6 часов утра 22 июня мы с командующим Птухиным выехали из Киева и отправились на гражданский аэродром Жуляны, чтобы лететь в Тернополь. Взлетели мы одновременно, каждый на своем самолете. Шли курсом на запад и специально на низкой высоте, чтобы идущим войсковым частям хорошо были видны красные звезды на крыльях наших самолетов. Правда, они все равно вели мощный, но, слава богу, не прицельный оружейный огонь. Я был вынужден уйти в сторону от дороги, а Птухин сел на аэродром в Проскурове, откуда добирался уже на машине. Я благополучно долетел до тернопольского аэродрома и начал заходить на посадку. На посадочной полосе у выложенного «Т», прямо в лоб, стоял грузовик с четырехспарочной пулеметной установкой. Планируя на высоте не более двадцати метров, я пошел на посадку, но с первого захода сесть мне не удалось, так как установка лупила по моему самолету изо всех четырех стволов. Я зашел на второй круг. Меня по-прежнему обстреливали. Огонь был не прицельный, поэтому я благополучно приземлился и вырулил на стоянку. В это время налетели фашистские бомбардировщики Ю-88, Ю-110 и «мессершмитты», мы еле успели заскочить в щели. Над аэродромом завязался воздушный бой.

В ночь с 21 на 22 июня, на рассвете, более 50 процентов авиации противника было брошено на завоевание господства в воздухе. Более 1000 немецких бомбардировщиков неоднократно подвергали налетам 66 аэродромов, на которых базировались основные силы авиации западных приграничных округов. В результате этих ударов в первый же день войны было потеряно 1200 самолетов.

В первые часы войны летчики Киевского округа встретили врага в воздухе. Однако полностью сорвать действия врага не удалось. Противник, ударив по нашим действующим авиабазам, вывел из строя около ста самолетов, в основном истребителей И-15, И-116, И-153. К счастью, они стояли на границе поля без горючего, в противном случае возник бы пожар. Через несколько дней многие из них были восстановлены в ремонтных мастерских и принимали участие в боях до начала 1942 года.

На второй день войны на Главный командный пункт Юго-Западного фронта прибыл генерал армии Георгий Константинович Жуков. Я забыл упомянуть, что начштаба ВВС округа Н. А. Ласкин перед самой войной был отозван на сборы начальников штабов ВВС, откуда в Киев не вернулся, а через три дня после начала войны забрали и моего командующего Евгения Саввича Птухина. Он смог только один раз позвонить мне и приказал доложить Жукову разработанный нами план боевых действий фронтовой авиации на ближайшие три дня. Я остался один без товарищей Птухина и Ласкина.

В те напряженные, тяжелые дни мне было очень трудно. Больше недели я вообще не ложился спать, хотя бы немного отдохнуть. У меня сопрели ноги, так как я не снимал сапог. Я стал заикаться. Генерал армии Г. К. Жуков сутками непрерывно вызывал меня к себе и ставил непосильные задачи для нашей авиации. Однажды он приказал мне послать бомбардировочную авиацию в Румынию, в Плоешти, с целью разгромить нефтяные промыслы. Я доложил, что самолеты СБ и П-2 в силу своего ограниченного радиуса действия не смогут вернуться обратно. Он назвал меня трусом и приказал вызвать трех автоматчиков, чтобы меня расстреляли. И вот я стою перед Жуковым, здесь же вызванные автоматчики и член военного совета Н. С. Хрущев. Я обратился к Хрущеву, он только пожал плечами и вышел. Продолжая разговор с Жуковым, я посоветовал ему поставить ту же задачу перед командующим Дальней авиацией, на что тот поручил мне довести этот приказ до командующего Дальней авиацией генерала Голованова, несмотря на то что он мне никогда не подчинялся. Я тут же отослал шифротелеграмму и указал цели. В итоге Дальняя авиация была мне даже благодарна, так как никто не ставил им конкретных задач на боевые вылеты, особенно в первые дни войны.

Так я промучился месяц-полтора, а может, и больше. ГКП фронта все время отступал, отступали и наши вой ска. Я оставался один без начальника штаба и командующего и только в конце июля был вызван представиться новому командующему ВВС Юго-Западного фронта генералу Ф. А. Астахову. Он принял меня очень холодно. О чем бы я ему ни докладывал, все время молчал. Задач мне никаких не ставил, и получалось, что я остался не у дел. Тогда я решил вместе с летчиками-бомбардировщиками летать на боевые задания. К тому времени мы уже перебазировались в Киев. Надо отметить, что ночью, кроме одиночных перелетов дальней авиацией, никто не летал. Я стал просить своего командующего, чтобы он разрешил мне организацию ночных полетов. Астахов долго не давал согласия, но под конец уступил и потребовал, чтобы я написал рапорт о выделении трех бомбардировщиков и расписался в том, что несу всю ответственность за это поручение. Все его требования я выполнил.

К августу месяцу 1941 года штаб ГКП перебазировался в Прилуки, затем в Пирятин. Девятнадцатая бомбардировочная авиадивизия, которой я командовал, была укомплектована хорошо подготовленным летным составом. Летчики сразу же освоили ночную подготовку. Сначала один полк, а потом и вся дивизия. Там же, в Прилуках, я и обосновался. Сам летал ночью, практически вылеты случались каждую ночь. Бомбили мы главным образом аэродромы противника от Житомира до Львова и скопления фашистских танковых соединений. За ночь производили почти до сотни ночных вылетов, применяя световые бомбы перед бомбометанием. Вскоре меня вызвал к себе командующий Астахов и объявил, что я представлен к присвоению ордена Красного Знамени, он отменил мое участие в ночных полетах и потребовал, чтобы я неотлучно находился при нем. Генерал Астахов был трудный человек. Он никому не доверял и очень боялся, когда над нашим КП появлялся вражеский самолет. Он тотчас спускался в бомбоубежище и был недоволен, если я не находился рядом с ним.

События тем временем развивались стремительно. Осенью немецкое командование, перегруппировав свои войска и усилив южную группировку, перешло в наступление. К 12 сентября, форсировав Десну и Днепр, немцы вышли своими подвижными танковыми частями в районы Прилуки, Пирятин, окружив город Киев по левому берегу Днепра в три кольца.

Как раз в эти дни из Ставки пришла шифротелеграмма с приказом организовать вывоз раненых офицеров из Киева самолетами в Москву. В сложившихся условиях вывезти раненых можно было, используя транспортники типа «Дуглас», и только ночью. Астахов поручил мне срочно вылететь в Киев для выполнения приказа Верховного главнокомандующего.

В тот же день я вылетел на Ут-2 из Пирятина в Киев. Шел на бреющем полете очень низко, периодически поднимаясь на высоту 150 – 200 м, просматривая маршрут впереди себя. Если на дорогах замечал пыль, то этот район обходил стороной. Так добрался до аэродрома Борисполь. По дороге в Киев я встретил на автомобиле «паккард» одного из руководящих членов ВКП(б), застрявшего в этом районе по непредвиденным обстоятельствам. В обмен на свою машину он просил меня отправить его в Москву. Проверив документы, я поручил летчикам с первой же оказией переправить его в Ставку, а сам на «паккарде» въехал в город. В Киеве за командующего дивизией оставался генерал Власов. У Власова были очень хорошие условия по линии связи, особенно с Москвой. Пока я организовывал отправку раненых офицеров с аэродрома Борисполь, пришла очередная шифротелеграмма от товарища Сталина с приказом оставить Киев и с боями отходить в район Харькова.

В те дни, скорее всего тайно сговорившись с немецким командованием о сдаче Киева, генерал Власов, командующий войсками, защищавшими город, недостаточно информировал Москву о реальных возможностях продолжать защиту столицы Украины. На данном театре военных действий было достаточно войск, способных еще долго защищаться. Значительное количество наших войск выходило из окружения в районе Белгорода – Харькова – Чугуева. Думаю, Власов остался в Киеве специально, чтобы сдаться немцам, а два месяца спустя инсценировал свой выход из окружения под Киевом. Мой же командующий генерал Астахов переоделся в простого мужичка, отпустил себе длинную бороду и вышел из окружения только через три месяца. Официально же предатель Власов, в чине генерал-лейтенанта, сдался под Новгородом.

На рассвете того дня, когда немцы должны были войти в Киев, я еще находился в городе. Своего самолета, на котором прилетел, на аэродроме я уже не застал. Кто-то уговорил моего авиатехника, и они смылись. Мне пришлось опять на «паккарде» вернуться на аэродром Борисполь. Здесь я собрал всех «безлошадных», то есть летчиков без самолетов, выстроил их в колонны, назначил старшего и приказал двигаться, и только ночью, в направлении Харькова, чтобы выйти из окружения. Сам заскочил в Киев, а оттуда – на аэродром Жуляны, где до войны находились наши авиационные ремонтные мастерские. На стоянке я обнаружил учебный двухместный истребитель Ут-4, при котором находился и механик. Последний страшно обрадовался моему появлению. Раньше мне не приходилось летать на истребителях. Но авиатехник по-быстрому рассказал мне про него. Я лично порулил по аэродромному полю, и мы взлетели, когда немцы уже входили в город. Нас обстреляли, но я успел уйти в сторону и нормально долетел до Драбаво, где располагался Главный командный пункт Юго-Западного фронта.

К нашему появлению ГКП был уже разгромлен немцами, а авиаполк, замаскировав свои самолеты копнами убранного хлеба, не знал, что делать. Их постоянно бомбили немцы. В полк входили две авиаэскадрильи истребителей: И-16 и И-153. Я приказал эскадрилье И-153 лететь напрямую в Харьков, так как это расстояние они могли преодолеть без заправки, а сам стартовал с группой на И-16 на Полтаву. К тому времени город находился уже под немцами. Поднялись мы в воздух в обеденное время, приметив, что немцы в обед не летают. Сели на аэродром, что размещался в пятнадцати километрах от Полтавы. Аэродром пустой. Батальон авиационного обслуживания отсутствует, а дело уже к вечеру. Смотрю, мои летчики сбиваются в кучу и собираются выходить на дорогу, по которой непрерывным потоком шло движение: транспорт, разный народ, военные, гражданские. Ну, я их предупредил... по-русски!!!

Сам вышел на дорогу, остановил авиационный заправщик, привел его на аэродром, заправил бензином все свои И-16. И вскоре мы уже взяли курс на Харьков.

Все это очень отчетливо всплыло в моей памяти, когда весной 1944 года, направляясь во 2-ю воздушную армию к генералу Красовскому, я заехал в Киев.

Глава XIV

СИНИЙ ПЛАТОЧЕК

По всему пути 4-й воздушной армии, освобождавшей Австрию, Германию, Чехословакию, на дорогах войны попадалось очень много брошенных собак отличнейших пород. Отец подбирал их всех. Одно время у него было до семнадцати собак. И конечно, все эти доги, сеттеры летали с ним в самолете, так как хозяин передвигался именно таким способом. Мама вспоминает: вот к самолету по летному полю идет отец, забегая вперед, крутятся рядом штук шесть-семь собак; следом – адъютант Яша Куцевалов, за ним – ординарец. Замыкает шествие мама. К тому времени, когда она поднималась в самолет, все собаки сидели уже на своих местах. Был, например, очень гордый обидчивый дог Лева. Как-то, моя полы, мама махнула в его сторону тряпкой со словами: «Ну, пошел отсюда, разлегся...» Так он после этого неделю не притрагивался к пище. Из самых любимых у отца была Зорка, небольшая, рыже-шоколадная, с шелковой шерстью, из породы охотничьих ирландских сеттеров. Долгое время она сопровождала его на веселые охоты, боевые вылеты, местные каботажные перелеты. Отец плакал буквально настоящими слезами, когда его «возлюбленную» увели. Как и все красавицы, она была чрезвычайно доверчива. Заезжий, вернее, залетевший на пару часов полковник N без труда заманил ее в свой самолет. Рыжая дурочка в ожидании отца привычно первой впрыгнула в кабину. Больше ее никто не видел. Лет тридцать отец на определенной рюмке оплакивал историю этой любви. Негодовал жутко. Прощая многим куда более серьезные обиды, эту не смог ни забыть, ни простить.

Сейчас в Европе в моде наши сибирские лайки, особенно их много в Италии. Я встречала там одну красавицу на поводке, с совершенно остекленевшими от жары глазами цвета драгоценного аквамарина. Итальянский эксперт, приезжавший в Москву судить выставку собак, как-то описал забавную сценку. У него дома в Турине есть пара алясок. По утрам, сопровождая его маленьких детей в школу, лайки то и дело слегка прихватывают за лодыжки его самого и жену, выстраивая их определенным порядком: давай, мол, не отставай, – принимая их за собратьев по упряжке. Дети – это другое. Основной, ценный груз.

На всю жизнь я запомнила угольно-черного, лохматого, веселого Пирата, готового разом бежать, прыгать, служить, сидеть – словом, все, что я от него требовала одновременно. Однажды моя сестренка Лена напустила его на меня со словами:

– Пират, возьми Наташу!

Я пулей помчалась на КП отца, за мной, высунув язык, летел запыхавшийся Пират, за ним – Алена, следом знакомый мальчик Боря, вдали маячила мама. Я испугалась. И сейчас, любуясь собаками, в душе их все же побаиваюсь. Вот если бы я была мужчиной, охотником, отцом, в конце концов. Да, вот именно, если бы я была отцом.

Как-то уже в сознательном возрасте – классе девятом-десятом – я поинтересовалась про войну у всех по очереди, кто был тогда дома: мамы, отца и бабы Маруси – маминой родни из Старого Крыма, приехавшей к нам погостить.

– Зашли мы в одно уютное кафе, – начал отец, – там были хорошие девчата. Мы пригласили их за свой столик, все как положено, закуска. Вдруг заходят американские моряки. Здоровые такие парни, шумят, галдят, требуют выпивку, потянулись к нашим девушкам. Ну, мы им к-а-ак дали, конечно не рассекречивая себя. Они – нам. Все разнесли.

– Отправили меня с заданием на пункт донесений почту отнести, – подхватила тему мама. – Обратно возвращаться было уже поздно, и определили меня на ночь в казарму к солдатам. Вошла после всех, легла с краешка у прохода. Тишина страшная. В казарме – сколько парней, и чувствую – ни один не спит. И пяти минут не смогла там пробыть. Ночевала во дворе. А вот еще был на войне такой лейтенант, страшно ко мне придирался, все в караул ставил. Проходу не давал. Однажды затащил силой в теплушку и давай целовать, пистолетом грозит. Слава богу, товарищ полковник Кононенко отодвигает дверь вагона (мимо проходил): «Вы что тут делаете? Вольнонаемная Курилова?!»

– Баба Маруся, а немцы что? Как? – спрашиваю у бабули, всю войну просидевшей на оккупированной территории Крыма.

– Ну, немцы, – пронося из кухни в комнату борщ. – Что немцы! Пропердели весь Крым...

– Мам, а правда Лена говорит, что папа рассказывал, как однажды на войне, когда его самолет подбили и он выбросился с парашютом (а он всегда, мягко говоря, недолюбливал эти прыжки с парашютом), то вроде он сказал себе: «Ну, если останусь жив, брошу курить».

– Кто сказал, отец? – переспрашивает мама.

– Ну да, так Лена говорит.

– О... – протянула мама, – Лена... «Так вашу... – сказал он, – а не я брошу курить...»

Мама и немцы. Их было три случая таких встреч на войне.

– Захожу я в землянку. Вызвали меня. А в землянке допрос идет. Допрашивают немецкого офицера. Сбитый летчик. Я только на него снизу быстренько взглянула. Высокий, подтянутый. Во взгляде – презрение. А надменный, а красивый какой. Ничего.... Ни на один вопрос не ответил. Тут же повели на расстрел...

Ох! Я испугалась. Весной 45-го попали мы в середину колонны немецких пленных в Европе на нашем газике. Колонна – конца и края не видно. Встречный поток, обходят нас молча, в серых шинелях. Все вниз смотрят. Наши конвоиры по бокам где-то, один – на тысячу, и не видно их. Если б немцы захотели, все что угодно могли с нами сделать. Но не такой они народ. Дисциплина у них.

Ехали по Крыму освобожденному, а может, по Кубани летом. По обеим сторонам дороги – поле волнами. Рожь, васильки, тихо. Попросила я остановить газик и пошла вглубь. Иду и вдруг вижу: на меже лежит немецкий солдат, убитый, совсем молоденький. Ветерок – по волосам цвета той же пшеницы, глаза голубые – в небо. Я подошла, присела, глаза его закрыла рукой и по щеке погладила. И заплакала я над этим немцем молодым...

– Ой, мам, ну ты вечно чего-нибудь... – вставляю я, сама отворачиваюсь, смахивая маленькие соленые капли.

– Ах, я могла бы обмануть любого немца, – говорит мама, пристраивая брошку на воротничок блузки.

В Баден-Бадене, куда она с отцом ездила отдыхать, обычно чередуя поездки осенью в Германию с поездками летом в санаторий имени Фабрициуса в Сочи, в нее всегда влюблялся какой-нибудь немец, из сидящих за столиком в ресторане напротив.

Степь да степь кругом,

Голубая даль...

Под хвостом Ил-2

Помирал технарь.

Он на дутик лег,

Чуя смертный час.

Моторяге он

Отдавал наказ:

«Моторяга мой,

Не попомни зла,

Под хвостом Ил-2

Схорони меня.

Инструмент, шплинты

Технарю ты сдай,

А ликер „шасси“

Летунам отдай.

А жене скажи,

Пусть не печалится,

С технарем другим

Пусть встречается».

В вечер первой встречи генерала Слюсарева с вольнонаемной Куриловой на керченской высоте в землянке крутили фильм «Два бойца». И по прошествии многих лет, когда они слышали песню «Темная ночь», их лица освещала особая нежная грусть. Из фронтовых маминой любимой песней неизменно оставался всегда один только «Синий платочек». «...Где ж эти ночи?..»

В одну из годовщин Победы, наряду с другими документальными фильмами о войне, по телевизору показали передачу, посвященную эскадрилье «Нормандия – Неман». То был ряд интервью, встреч, отснятых в Париже с оставшимися к тому времени в живых участниками знаменитой эскадрильи. На набережной Сены у живописного парапета советский корреспондент непринужденно беседовал с подтянутым, холеным, высокого роста ветераном, представляя того бароном. Безупречно одетый, моложавый барон охотно отвечал на все вопросы, с легким юмором вспоминая о тех днях, когда они, молодые волонтеры, стартовали с русских аэродромов против немецких «мессеров». Казалось, сам интервьюер невольно любуется манерами истинного аристократа, преимуществом голубой крови, не позволяющей заподозрить, что на свете могут существовать вещи, способные потревожить невозмутимость истинных nobile.

В конце беседы наш журналист, в благодарность и просто делая приятное обаятельному французу, включил карманный магнитофон, и над Парижем зазвучала песня в исполнении Клавдии Ивановны Шульженко:

Синенький скромный платочек

Падал с опущенных плеч.

Ты говорила, что не забудешь

Ласковых, радостных встреч.

Порой ночной

Мы распрощались с тобой...

Мелодия лилась на цветущие деревья, речной всплеск волны. Француз по инерции продолжал улыбаться. И вдруг, о боже, как неприлично барон сглотнул что-то. Как неряшливо он полез в карманы штанов за куревом. Как затряслись, заходили ходуном его пальцы, не сумевшие вскрыть пачку сигарет. Как жадно он затянулся дымом. Как некрасиво затряслась его голова. Звуки, слышанные им сорок лет назад, пулеметной очередью навылет пробили броню сэра рыцаря, обнажив перед всеми его трепещущее сердце. Барон еще силился улыбаться сквозь слезы, но уже стало неприлично рассматривать этого жалкого, дрожащего старика, и, казалось, устыдившись, камера отъехала от него, устремив свой взор на освещенную солнцем Сену.

Отец по своей охоте никогда не вспоминал и не говорил про войну. Но если, зайдя в комнату, где стоял телевизор, неожиданно был застигнут показом художественного или документального фильма про Отечественную, то горло его перехватывал спазм и он, как бы отмахнув от себя изображение рукой, со словами «Нет, не могу...» тотчас выходил из комнаты.

Глава XV

ХМУРАЯ ВЕСНА

Весна 1921 года стояла холодная и хмурая. С приходом к власти меньшевиков отца сразу уволили с работы без какой-либо пенсии. В первые дни Февральской революции события разворачивались очень бурно. Я сам бывал свидетелем охоты за городовыми и офицерами, над которыми творили самосуд.

Тифлис был запущен, улицы не освещались и не убирались. Дул сильный, порывистый ветер. Обрывки газет, лозунгов, листовки, подгоняемые ветром, неслись по площадям и дворам. Уже в ночь около булочных выстраивались огромные очереди за кукурузным хлебом «мчады». Население не имело самого необходимого: хлеба, соли, керосина, спичек. Не хватало топлива. Собирали кизяки, вырубали пни и кусты по пустырям. Из окон жилых домов, наподобие дул пушек, торчали железные трубы «буржуек», которые не столько грели, сколько чадили и ели дымом глаза. С наступлением темноты раздавались выстрелы из винтовок и маузеров, любимого оружия меньшевиков.

Кружа по городу в поисках работы, отец возвращался домой поздно ночью, усталый, и молча садился за еду, которую подавала ему мачеха. Все дети давно спали на полу. Я чувствовал приход отца, меня словно током ударяло. Я моментально просыпался и следил глазами за мачехой. Как только она отходила от стола, я высовывал голову из-под одеяла и смотрел на отца. Мне всегда что-нибудь перепадало – кусок хлеба или кукурузной лепешки, а иногда и подзатыльник от мачехи.

Отец горел желанием найти любую работу за самую низкую плату, но работы не было. Со второго этажа мы перешли в темное, сырое полуподвальное помещение. Пошли болезни. С холодом еще можно было бороться. Зима в Тифлисе не такая суровая. Железную печку можно натопить щепками и кизяками, в крайнем случае – отодрать доску от забора или сарая, но голод ничем не заглушишь. Я лазил по ночам, собирая съедобные травы, ел цветущую липу, ее зеленые молодые листья и соцветия, объедал шиповник, действительно как сидорова коза, ел какие-то ягоды, сырые грибы. Я как будто замер, не зная, что делать: плакать от горя, голода, холода или злиться. Голодные глаза-разведчики – устремлены только на поиск еды. Они разыскивают ее всюду. Найдя, отдают приказ: «Мы видим, что тебе нужно, чтобы жить. Мы нашли. Твое дело – взять. Возьми и ешь! Ты будешь сыт, и ты будешь жить! Не теряй время. Действуй – или будет поздно». Голод – это грозное испытание, из которого слабые духом выходят, потеряв честь, совесть, способные на измену, воровство, убийства, а сильные и честные люди или погибают, или обретают величие.

В то тяжкое время отец резко сдал. Похудел так, что остались только кожа да кости. При ходьбе горбился, сутулился. Его натруженные руки были покрыты ссадинами и мозолями. Он стал редко улыбаться. Временами лицо его застывало, одни лишь глаза блуждали в пространстве. Когда он шел, то разговаривал сам с собою, одновременно размахивая руками. Если я обращался к нему с вопросом или хотел отвлечь его, он часто не замечал меня, продолжая с кем-то вести беседу. Не понимая его состояния, крайне удивленный, я оглядывался по сторонам, ища его собеседника. Он стал разъезжать по деревням, чтобы обменять оставшееся барахло на муку. Пока он колесил по Кавказу в поисках продуктов, наша семья голодала в полном смысле этого слова. По два-три дня нам приходилось питаться одним кипятком. Иногда нам перепадал жмых от подсолнухов. В шелухе попадались редкие целые семечки. Жмых размачивали в воде в течение двух-трех дней, после чего процеживали, смешивали с толчеными желудями, сушеной крапивой и замешивали из этого что-то вроде оладий.

Вскоре в поездках отец сильно простудился, так как, не имея билета, ездил в тамбурах на подножке и на крыше вагонов. Простуда дала осложнение на сердце. Отец страдал и ногами. Медикаментов не было. Лечили знахарки молитвами и заговорами. Помню, кто-то посоветовал ему накладывать грязи на его больные ноги, покрытые ранами до самых костей. И вот мы вместе с ним и мачехой отправились за двадцать километров в долину реки Йори, где было соленое озеро. Вышли на рассвете. К обеду еле добрались. Отец сразу залез в грязь. На его ноги было страшно смотреть, по его лицуя видел, как он страдал. Мне было жаль его. Я знал, что это ему не сможет помочь. Вернулись мы под утро. Он слег и больше не вставал.

Умирал отец в самое тяжелое время года – зимой. У нас не было средств, чтобы пригласить доктора. Не было денег даже на хлеб. Умирал кормилец. Помню как сейчас, среди ночи нас, детей, разбудила мачеха и с плачем и причитаниями, присущими крестьянской среде Центральной России, подвела к отцу. Тускло горела лампадка перед иконостасом. Под ним, в углу, на кровати, лежал отец. Перед своей смертью он попрощался со всеми нами и всех благословил. Особенно долго он держал руку на моей голове, все время ее гладил. Задыхаясь, прерывисто дыша, он повторял:

– Сын мой, мой сын, очень рано я вас покидаю, ухожу навсегда. Тебе, мой сын, завещаю одну вещь. Береги ее – и ты будешь счастлив.

Спросонья ничего не соображая, я в свою очередь спросил его:

– Когда ты купишь мне новые ботинки?

У меня за всю мою жизнь была лишь одна пара обуви, которую я отчаянно берег, – ботинки, которые сильно жали, и потому я их редко надевал. В ответ на мою просьбу отец слабой рукой еще раз погладил меня по голове и сказал, что вторую пару мне, видно, придется купить себе самому, так как он не в силах сейчас этого сделать. Не помню, что я ему ответил, но только заплаканная мачеха оттолкнула меня в сторону, и я ушел спать на свое место, на полу. К утру я услышал страшный плач, переходящий в дикий вой, и причитания: «Да на что же ты меня покинул? Да что же я буду делать, горемычная, без тебя, мое солнышко? Да где жеты, мой сокол сизокрылый? Улетел от своей пташки на небеса...»

Отец умер перед Рождеством. На похороны меня не взяли, оставили дома, чтобы я готовил еду для поминок. За сутки была залита пшеница для кутьи, я замесил галушки с гренками и орехами. Почтить память отца пришло много русских, грузин. Каждый принес еду, вино. Со смертью отца разбились все мои надежды на учебу, на все лучшее. Семья распалась.

В юности в моем сознании надолго сохранился страх голода, мне все казалось, что завтра не будет еды, хлеба. Во сне я все собирал съедобные остатки, кусочки хлеба, стараясь запрятать их подальше и создать свой запас. Когда я ел что-либо, постоянно сверлила мысль оставить часть еды на завтра. Так продолжалось до тех пор, пока я не стал курсантом Качинского училища. Однажды, когда курсанты проходили практику полетов в летной школе, меня назначили дежурным по кухне. Увидев то изобилие продуктов, которые шли в пищу будущим летчикам, я вдруг сразу осознал, что моему голоду пришел конец и я наконец избавлен от самого страшного врага моего детства...

На площади у церкви с раннего утра собирались все, кто искал работу. Голод, разруха Гражданской войны гнали обездоленных по всей Руси на Кавказ. Толпами шли опухшие люди в поисках куска хлеба, да что там хлеб, были бы кожура от промерзлой картошки и ботва. Я ходил на площадь каждое утро. Вскоре нас набралось человек двенадцать, позднее прибились еще двое сестер. Старшей, Наталии Федоровне, было лет за тридцать, младшей, Тане, – семнадцать. Так как я знал грузинский, мог говорить немного по-татарски ипо-азербайджански, то меня, четырнадцатилетнего паренька, выбрали старшим. Артель я назвал «Не унывай». В тот же день нас нанял татарин Ахмед из дальнего аула для прополки арбузов и дынь.

К вечеру мы добрались до мельницы, где и заночевали. Чтобы продемонстрировать свою заботу об артели, я, выпросив у хозяина разрешение на сбор мучной пыли, развел костер и начал варить «затируху». На широкой доске рассыпал мучную пыль, собранную на бревнах и стропилах мельницы, перемешал с солью и, затирая рукой, засыпал все в кипящую воду. Вышла отменная «затируха», вот только песок сильно хрустел на зубах. Я предложил ее не жевать, а просто глотать. Так как все были очень голодны, пришлось ставить второй котел. На следующий день к обеду мы дошли до места. Хозяин выдал каждому по кукурузной лепешке и на четверых по большой миске снятого молока. Бригада наша осталась очень довольна. Ахмед показал, откуда полоть, и раздал тяпки. Свои распоряжения он передавал через меня. Разговор шел частью на грузинском языке, частью – на татарском. Все быстро освоились с характером работы и добросовестно относились к ней, за исключением Ивана и Василия – двух дезертиров, сбежавших из Красной армии. Они рубили все подряд, и, когда дошла очередь проверить их работу, хозяин так отменно материл их на чисто русском, что надобность в моем переводе отпала. Пришлось мне встать рядом с ними и показывать, где сорная трава, а где молодая рассада арбузов и дынь. По правде говоря, их это мало смутило. Стоило отвернуться, как они начинали полоть все подряд. Видя, что за ними следят, бывшие солдаты пошли на хитрость – срубленные всходы подбирали и снова сажали в землю, но это только отсрочило разоблачение на день. Когда на следующее утро стало ясно, что все посадки на их полосе увяли, мы первыми принялись их ругать. Хозяин прямо-таки катался по земле, а с них как с гуся вода. Тут же их выгнали.

Дни шли за днями. На все наши просьбы улучшить питание хозяин твердил, что завтра будет баранина, но мы неизменно получали одну лепешку и снятое молоко. Подошла суббота. Половина артели «Не унывай», взяв расчет, на попутной телеге уехала домой. Осталось нас восемь человек. В воскресенье, видя, что хозяин не собирается ничего менять, мы также собрались уходить. Ахмед стал просить меня и женщин остаться. Меня он обещал сделать своим помощником. Несмотря на выгодные условия, я, верный духу товарищества, отказался от его предложения. Мы уже отошли от хозяйства на приличное расстояние, как неожиданно верхом на лошади нас нагнал молодой смазливый грузин по имени Шакро. Видно, девчата ему приглянулись, потому что он начал уговаривать их вернуться, обещая, что Ахмед улучшит питание. На мои возражения, что все посулы – очередной обман, женщины не отреагировали, а, напротив, стали упрашивать, чтобы я их не бросал. Пришлось вернуться. Надо отдать должное, вечером каждый из нас получил по куску брынзы, и молоко было неснятое. Шакро все время крутился возле сестер, особенно вокруг Тани. После ужина она подошла ко мне и попросила, чтобы я лег спать в ее шалаше, так как она боится этого Шакро. Ночь прошла более-менее сносно. Кто-то возился рядом с шалашом и неоднократно наступал мне на ноги. Утром мы на работу не вышли. Стали совещаться. Старшая сестра настаивала натом, чтобы идти в татарские аулы, наниматься в работники. Я объяснял, что женщинам опасно идти к татарам, так как там нет никакой власти и они останутся без защиты. Наталия Федоровна со мной не согласилась. Наконец, взяв окончательный расчет, мы двинулись по направлению к аулам. К вечеру дошли до мельницы. Хозяин мельницы, мой тезка – Сидор Иванович, услышав, как я разговариваю с грузинами и татарами, предложил:

– Знаешь, может, пойдешь ко мне помощником? Я уже старый, и мне трудно одному, тем более что ты можешь с ними балакать, а я их, чертей, не понимаю.

Что и говорить, условия были завидные: харчи, работа, свежий воздух, речка, – но чувство товарищества и доверие моих друзей не позволило мне принять это предложение.

Рано утром мы продолжили путь вниз по течению реки Йори. Сочная высокая зелень на берегу так и манила прилечь. Солнце уже выглянуло из-за холмов. На косогорах стояли прошлогодние копны сена, и казалось, что вся долина заселена какими-то пришельцами. Вот-вот затрубят военные трубы, загремят барабаны, и несметное татарское войско, вооруженное кривыми мечами и длинными копьями, лавиной двинется на нас. Но кругом тихо, только солнышко поднимается все выше и выше. Над дорогой с веселым криком носятся стрижи, высоко в воздухе висят жаворонки, чьи звонкие песни сливаются со стрекотанием кузнечиков и посвистом сусликов. Воздух – чистый и прозрачный. Идти легко. Перейдя реку вброд, мы уже стали подниматься в гору по лощине, как нам навстречу внезапно выехали трое всадников, среди которых был и наш Шакро. Как сумелон так быстро встретить нас на окраине татарского аула, непонятно. Мы остановились, я только успел напомнить сестрам, чтобы они были осторожнее. Когда всадники приблизились, один татарин, средних лет, сказал, что ему в хозяйстве нужны работницы. В переговоры вступила старшая сестра. Не знаю, на каких условиях они договорились, но очень скоро, довольные и веселые, пошли вслед за новым хозяином, даже не попрощавшись с нами, только махнув на прощание рукой. Мне стало очень обидно, особенно за Таню. Я знал, что теперь их жизнь полностью зависит от хозяина и что им никогда не выбраться из неволи.

Долго еще потом, работая на мельнице и в Бадьяурах, я интересовался их судьбой, но больше о них никогда и ничего не услышал.

Глава ХVI

ФЛЕЙТА

Многое дано летчику-штурмовику. В его распоряжении – надежный бронированный самолет с мощным двигателем и совершенным вооружением из подвешенных бомб, пушек, пулеметов. Не дано только одного – времени на раздумье. В полете, особенно над целью, в воздушном бою, при вынужденной посадке каждая секунда на счету. И здесь упустить время – значит не выполнить боевого задания, а то и погибнуть вместе с самолетом. Экипаж Ил-2 состоит из двух человек – летчика, находящегося в передней кабине, и воздушного стрелка. Ведя огонь из крупнокалиберного пулемета, стрелок становится щитом экипажа. Ни один вражеский истребитель не осмелится приблизиться к штурмовику, пока жив стрелок.

Перед подходом к цели командир группы дает команду на перестройку «в круг». Как правило, группа состоит из шести – восьми Ил-2, что дает возможность штурмовикам замкнуть полностью «вертушку». Первым атакует цель ведущий. Следующие за ним штурмовики последовательно переходят в пикирование и с высоты 500 – 600 метров штурмуют объект противника. Атакуют в течение двадцати минут, делая от шести до восьми заходов. Кабина невелика. Свободного места очень мало. Большие перегрузки, невозможность распрямиться, размяться, вытянуть ноги – все сильно утомляет. При вводе в пике возникает своего рода невесомость: летчик отделяется от сиденья самолета. При выводе создаются перегрузки, которые многократно увеличиваются, если самолет резко выводить из пикирования. Все тело наливается тяжестью, тебя прижимает к сиденью, в глазах темнеет, закрываются веки. На большой скорости самолет при резком выводе приседает к земле, делая просадку, и если высота невелика, то может произойти удар об землю. Все это должен знать летчик-штурмовик, не имея права ни на секунду поддаться панике, страху.

Действовать необходимо в соответствии с обстановкой, невзирая на плотный зенитный огонь и атаку вражеских истребителей. Надо признать, что входить в зону сплошного зенитного огня – вещь довольно неприятная. Вокруг рвутся снаряды различных калибров, образуя большие черные шапки дыма, но штурмовик Ил-2 исключительно живуч. Случалось, в особо жарких схватках наши самолеты получали до сотни и больше пробоин, а экипаж оставался невредимым. Не зря Ил-2 прозвали «летающим танком».

После отработки цели, расхода боеприпасов и бомб ведущий отходит на низкой высоте в направлении своего аэродрома. За ним, держась плотным строем, следует вся группа. Вот уже прошли линию фронта. Вдали обозначились контуры нашего аэродрома. На душе становится как будто спокойнее. При подходе командир дает сигнал перестроиться в круг по одному и сам заходит на посадку с хода. Самолет постепенно снижается и на расстоянии двух-трех метров переходит к горизонтальному полету. Летчик подбирает ручку, переводя машину в трехточечное положение, сам при этом внимательно смотрит вперед по движению своего самолета, одновременно удерживая прямолинейный ход. Штурмовик мягко касается посадочной полосы. Небольшой пробег, и он рулит на стоянку, где его встречают авиатехник и моторист – специалисты, готовившие к бою эту грозную машину.

Авиационный штурмовой полк, эскадрилья, группа – сплоченная, большая семья, имеющая свой особый, только штурмовикам присущий настрой. Это понимаешь сразу, как только попадаешь в полк штурмовиков. Настрой этот, как правило, исходит от «главы семьи» – командира, от того, как он сумеет поставить себя на земле, в воздухе, особенно при перелете линии фронта, в зоне вражеского огня. Командир должен обладать мужеством, летным мастерством, трезвым расчетом. Такой командир всегда будет иметь авторитет у подчиненных, и все его распоряжения будут выполняться немедленно и с отличной оценкой.

Сам лично я никогда не верил в чудеса, но я верю в силу воли человека, в его настойчивость в достижении цели. В моей жизни случались очень тяжелые ситуации, когда казалось, что нет никакого выхода из создавшегося положения: пуля в лоб – и весь конец. Но в такой обстановке я опирался прежде всего на мобилизацию сил всего организма, в первую очередь мышления. Все во мне было напряжено, вплоть до кончиков пальцев рук и ног. «Думай! Думай! Принимай решение! Мы все – твоя кровь, мысль, сила, сердце – готовы выполнить все, что ты решишь». Если же мышление не мобилизовано, воля расслаблена, рефлексы притуплены, реакция заторможена, тогда гибель неминуема.

Летный состав всего штурмового полка беззаветно верит своему ведущему, будь то тренировочный полет, боевой вылет или воздушный бой с вражескими истребителями. Летчики, техники, мотористы и весь личный состав сознательно, а порой и подсознательно перенимают его характер, привычки, походку и даже особенности речи...

Летом 1944 года мы вышли на подступы к Львову. Штаб фронта вел подготовку по проведению Львовско-Сандомирской наступательной операции, задача – разгромить немецкие войска на львовском, рава-русском направлениях и выйти на рубеж Грубешуев – Гомашуев – Яворов – Николаев – Галич.

Фронтовая авиация 2-й воздушной армии полностью переключилась на поддержку наземных войск. То был, по всей вероятности, единственный пример, когда стратегическое наступление на четырехсоткилометровой полосе осуществлялось силами одного фронта.

Никогда еще наша воздушная армия не была столь «полнокровной». В нее входили девять авиационных корпусов, три дивизии и четыре отдельных полка, насчитывающих более 3000 боевых самолетов, базирующихся на 98 действующих аэродромах. Инженерные батальоны работали на строительстве ложных аэродромов, и к началу операции их уже насчитывалось 33 единицы, в том числе 9 ночных. На этих аэродромах авиационная техника и макеты самолетов были расставлены по капонирам. С них периодически взлетали боевые самолеты, ночью загорались стартовые огни. По специально разработанному графику район ложного сосредоточения прикрывался истребителями, часто завязывались воздушные бои. Немецкая разведка так и не смогла установить нашего подлинного базирования. За первую половину июля фашистская авиация 87 процентов налетов совершила на ложные аэродромы и только 13 процентов – на действующие.

По замыслу командующего 2-й воздушной армией генерала С. А. Красовского для поддержки и прикрытия армий, наступающих на рава-русском направлении, выделялось четыре авиационных корпуса. Одних только боевых самолетов насчитывалось более 1200. Для взаимодействия с наступающими войсками была создана оперативная группа, старшим которой назначили меня.

Ставка Верховного главнокомандующего постоянно усиливала 1-й Украинский фронт новыми соединениями из своего резерва. За неделю до начала операции к нам прибыли несколько авиакорпусов и полевое управление 8-й воздушной армии во главе с генералом Самохиным. Ему было предложено принять командование Северной авиационной группой. Генерал Самохин долго колебался, попросил время на обдумывание, а потом заявил, что ни он, ни его штаб не смогут выполнить данную боевую задачу, так как из-за недостатка времени не в состоянии ознакомиться с передаваемыми частями и изучить предстоящий район боевых действий. Тогда Степан Акимович Красовский вызвал меня, своего заместителя, и приказал вступить в командование. Ответив по военному: «Есть вступить в командование Северной авиационной группой!», я попросил только, чтобы армейский, оперативный и разведывательный узлы связи подчинялись мне. Штаб нашей воздушной армии помог мне тщательно спланировать боевые действия авиационных соединений на первые дни наступления.

Район нашего базирования на Западной Украине одновременно являлся центром ОУН (Организация украинских националистов). Бандеровцы были опасны, так что приходилось все время быть начеку. Для постоя я выбрал двор в середине села, которое называлось Три дуба. Мужчин не было, в селе оставались только женщины и маленькие дети не старше десяти лет. У хозяйки было две дочери. Старшую, семнадцатилетнюю, звали Оксана. Красавица: миндальный разрез темных глаз, нежная, чуть смугловатая кожа, яркие пухлые губы. Волосы – цвета спелой пшеницы. У нее была чарующая улыбка. До войны она работала учительницей в своем селе. Мой ординарец Яша Куцевалов, честный и преданный человек, сам из-под Полтавы, приглянулся моей хозяйке-хохлушке, и она согласилась определить нас к себе на постой. Со мной разместились еще один ординарец и трое посменно меняющихся часовых.

Бандеровцы, прятавшиеся в ближних лесах, были настроены резко против советских воинов, особенно офицеров. Неоднократно отмечались случаи нападения. Однажды во время очередного полета над лесом я услышал хлопки, напоминающие звуки выстреливающей пробки от шампанского, но не обратил на это особого внимания. Позже авиамеханик доложил, что насчитал на броне моего самолета до двадцати пяти пробоин от автомата – это было дело рук бандеровцев.

Наступило утро генерального наступления – 13 июля 1944 года. Летчики, авиатехники, оружейники и весь личный состав летных частей еще до рассвета прибыли на аэродромы. От шума и рокота запускаемых моторов из близлежащих рощи и леса поднялись стаи грачей, своим криком как бы приветствующих наступающий знаменательный день. Во всех частях до вылета перед развер нутыми боевыми знаменами проходили митинги. Выступавшие на них прославленные летчики, техники, мотористы выражали единственное желание – побыстрее очистить русскую землю от фашистских захватчиков. Но вот по всему аэродрому из громкоговорителя раздалась зычная команда: «Под Знамя смирно! Знаменосцы – на старт! Экипажи по самолетам – ша-гом марш!»

Точно в назначенное время до отказа нагруженные боеприпасами штурмовики и бомбардировщики выстроились на старте. От струй воздуха, рассекаемых винтами самолетов, затрепетали гвардейские знамена. На востоке медленно разгоралась утренняя заря. В лучах восходящего солнца еще ярче вспыхнули багровым отсветом полотнища боевых знамен. И каждый, кто уходил в бой, обязательно бросал взгляд на святой стяг, зовущий только к победам.

Бомбардировщики, штурмовики, истребители парами, звеньями отрывались от земли и, собираясь в группы и эскадрильи, скрывались в голубом небе. Авиационная подготовка началась с массированного удара более 3000 самолетов по первой и второй полосам обороны противника. Погода благоприятствовала нашему наступлению. Стоял ясный, солнечный день, но непрерывный поток краснозвездных самолетов в воздухе, казалось, закрыл солнце. Могучий гул от работающих моторов перекатывался многократным эхом в горах Западной Украины. Командующий танковой армией генерал Рыбалко и командующий 3-й гвардейской армией генерал Гордов заявили, что за всю войну они в первый раз видят такую мощь авиации. Бойцы переднего края были потрясены увиденной картиной. Выбираясь из траншей и окопов, стоя во весь рост, бросая вверх свои пилотки, они кричали мощное «Ура!» советским летчикам.

В то памятное утро, на рассвете 13 июля, когда пришел приказ о начале нашего долгожданного наступления, я вылетел на По-2 на ГКП 3-й гвардейской армии. При взлете я увидел – а площадка, с которой я стартовал, находилась прямо под окном моей комнаты, – как из окна вылетает моя любимая собака Флейта (а я всю жизнь думала, что это – Зорка) и мчится вслед улетающему самолету. Вылетал я срочно. Дома никого не было. Запер собаку, закрыл все окна в комнате. Хотел как лучше. Думал она останется в квартире до моего возвращения. Но любовь собаки к человеку всего сильней!!!

Флейта с разбегу пробила две рамы со стеклами и выскочила вслед за мной, поранившись до крови. Вот это преданность. Да!

Когда через несколько дней я вернулся с задания, то узнал, что моей собаки нет, и никто из моей охраны, ни адъютант, ни ординарец (черт бы их побрал!), не знал, куда она пропала и что с ней...

Но тогда, в сорок четвертом, когда я разыскивал свою любимую собаку породы сеттер-лаверак, то попросил Оксану: может быть, она мне поможет найти мою Флейту? Та с радостью откликнулась на мою просьбу и через три дня сказала: «Нет, из бандеровцев никто не брал, а украл вашу собаку ваш же большой начальник». Тогда я этому не поверил (и очень зря)...

А украл ее советский генерал-майор, трус и вор Самохин (чтоб ему сдохнуть!). Узнал я об этом от его бывшего начальника оперативного отдела, забыл его фамилию. И когда спустя пятнадцать лет, случайно встретив Самохина в бильярдной санатория имени Фабрициуса в Сочи, я при людях выложил ему свою обиду, он промолчал, а на следующий день быстро собрался и уехал домой... (Так вот о какой драке в бильярдной вспоминала иногда мама.)

В весенних боях 1945 года над территорией Германии мой 2-й штурмовой полк и 2-й истребительный, которым командовал мой друг Алексей Благовещенский, часто базировались вместе на одном аэродроме. Завершалась Висло-Одерская операция. Стремительное наступление танковых армий требовало, чтобы авиация не отставала от передовых частей, а для этого нужна была готовая аэродромная сеть. В тот день я и Алексей находились на КП танковых частей, ведущих сражение за город Ельс. Аэродром противника, располагавшийся восточнее города, находился уже в руках нашей мотопехоты. Советские танкисты захватили его внезапно под вечер, и немцы не смогли толком ни взлететь с него, ни разрушить. Их самолеты в исправном состоянии были рассредоточены по окраине аэродрома и на опушке примыкающего леса.

Договорившись с командиром танкового батальона о том, что они организуют оборону и не станут портить летного поля, мы с генералом Благовещенским поехали осмотреть местность, где могли бы разместиться наши эскадрильи. На рассвете на двух «виллисах» стали объезжать окраины летного поля. В северной части аэродрома просматривалась полянка, скрытая рощей, на которой стояло много «мессершмиттов» и «фокке-вульфов». В первой машине за рулем сидел Алексей, справа – его шофер. Некоторое время я сидел рядом с Благовещенским, а потом пересел в свою машину. Со мной находился адъютант Женя Данилевский. Вдруг вижу, как идущий впереди «виллис» поднялся в воздух на высоту пять метров и перевернулся колесами вверх. Вырвался огонь, и одновременно в клубах дыма раздался взрыв противотанковой мины. Из-под машины послышались стоны. Тут только я заметил, что мы находимся на минном поле. Рядом с колесами нашего автомобиля – бугорки еще свежей земли с закопанными минами. Осматриваясь по сторонам и осторожно перемещаясь по следам, мы с Данилевским подобрались к перевернутой машине. Шофер был мертв. Кое-как приподняв «виллис», сумели вытащить из-под него Алексея. Уложили его на бурку, которую мне подарили казачки после освобождения Кубани, и очень медленно, чтобы не подорваться, оттащили в безопасное место. По радио я вызвал санитарный самолет По-2 и отправил Алешу в прифронтовой госпиталь, а оттуда в Москву. Он долго пробыл в госпитале. Выписался после окончания войны. Увиделись мы с ним уже после Победы. Я подарил ему бурку, на которой тащил его по аэродромному полю в апреле сорок пятого года.

Много историй записано в летопись нашего корпуса. 17 апреля 1945 г. в 16.30 группа из шести истребителей вылетела на сопровождение шести штурмовиков. На маршруте к цели четыре «фоккера» пытались внезапно атаковать, но были замечены. Завязался бой на виражах. Вскоре с тыла подошло еще два «фокке-вульфа». Наши истребители внезапно и резко отвернули, и «фоккера» проскочили вниз. Тогда лейтенант Ларичев полупереворотом устремился за ведомым пары «фокке-вульфов» и, зайдя в хвост, сбил его. На высоте 1500 м внезапно появились еще четыре немецких истребителя и четыре – на бреющем полете. Они пытались атаковать штурмовиков снизу сзади. Но капитан Путько переворотом сверху спереди дал по «фоккеру» короткую очередь, в результате которой самолет резко развернулся влево и упал на аэродром Нойхаузен.

Два летчика-истребителя 5-го гвардейского истребительного авиационного полка, старший лейтенант Баевский с ведомым лейтенантом Калкиным, на Ла-5 вылетели за линию фронта на «свободную охоту». Погода выдалась исключительно сложная: низкая облачность, дождь, плохая видимость. Едва пересекли линию фронта, как летчики заметили фашистский самолет ФВ-189 – «раму», или «костыль», как его называли. Старший лейтенант Баевский немедленно атаковал самолет противника, а Калкин прикрывал своего ведущего. С первой же атаки «рама» была подожжена и рухнула на землю, но и самолет Баевского оказался подбит. Не теряя самообладания, летчик произвел посадку на горящем самолете на фюзеляж. Ведомый Калкин не оставил командира в беде. Сделав круг, он на пересеченной местности мастерски посадил свой самолет рядом с самолетом Баевского, вытащил раненого, с обгоревшими руками и лицом, товарища из кабины и помог тому влезть в люк боковой части фюзеляжа. Фашисты уже бежали со всех сторон к месту посадки наших истребителей. Буквально на глазах у немцев Калкин вскочил в кабину своего самолета, дал полный газ и в весьма сложных условиях взлетел. Трудно представить, какая была радость в полку, когда после приземления на своем аэродроме из кабины самолета вышел герой лейтенант Калкин, а из люка самолета с помощью подбежавших товарищей был извлечен почти потерявший сознание его командир, старший лейтенант Баевский.

2 мая 1945 года я в составе большой группы офицеров, представителей всех частей корпуса, был в поверженном Берлине. Нашему торжеству, радости и гордости за великую Победу нашей могучей Родины не было предела. Оставив свои подписи на стенах рейхстага, мощным «ура!» и торжественным салютом чествовали мы всех воинов, разгромивших гитлеровских захватчиков в их собственном логове.

На обратном пути мы заехали в лес между Берлином и Котбусом, где громили отходившую группировку фашистов. Жуткое зрелище представилось нам. На большом пространстве почти на каждом шагу лежали трупы немецких солдат, лошадей, стояли сожженные машины, танки, перевернутые орудия. Видно было, что окруженные в лесу немцы метались в предсмертной агонии.

* * *

ИЗ ПРИКАЗА

ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

ПО ВОЙСКАМ КРАСНОЙ АРМИИ

И ВОЕННО-МОРСКОМУ ФЛОТУ

Командующему войсками 1-го Белорусского фронта МАРШАЛУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА ЖУКОВУ Начальнику Штаба фронта ГЕНЕРАЛ-ПОЛКОВНИКУ МАЛИНИНУ

Войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов завершили ликвидацию группы немецких войск, окруженной юго-восточнее БЕРЛИНА.

За время боев, с 21 апреля по 2 мая, в этом районе наши войска захватили в плен более 120 000 немецких солдат и офицеров.

В боях при ликвидации группы немецких войск юго-восточнее БЕРЛИНА отличились войска... генерал-майора авиации СЛЮСАРЕВА, генерал-майора авиации ОСАДЧЕГО, генерал-майора авиации КУРОЧКИНА...

За отличные боевые действия ОБЪЯВЛЯЮ БЛАГОДАРНОСТЬ руководимым вами войскам, принимавшим участие в боях по окружению и ликвидации группы немецких войск юго-восточнее БЕРЛИНА.

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Смерть немецким захватчикам!

ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ

МАРШАЛ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

И. СТАЛИН

2 мая 1945 г. № 357

ИЗ ПРИКАЗА

ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

Командующему войсками 1-го Украинского фронта МАРШАЛУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА КОНЕВУ

Войска 1-го Украинского фронта после двухдневных боев сломили сопротивление противника и сегодня, 8 мая, овладели гор. ДРЕЗДЕН – важным узлом дорог и мощным опорным пунктом обороны немцев в Саксонии.

В боях за овладение гор. ДРЕЗДЕН отличились войска генерал-майора авиации СЛЮСАРЕВА, полковника КОЛОМЕЙЦЕВА, генерал-майора авиации КУРОЧКИНА...

За отличные боевые действия ОБЪЯВЛЯЮ БЛАГОДАРНОСТЬ руководимым вами войскам, участвовавшим в боях за овладение ДРЕЗДЕНОМ.

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Смерть немецким захватчикам!

ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ

МАРШАЛ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

И. СТАЛИН

8 мая 1945 года. № 366

ИЗ ПРИКАЗА

ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

Командующему войсками 1-го Украинского фронта МАРШАЛУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА КОНЕВУ Начальнику Штаба фронта ГЕНЕРАЛУ АРМИИ ПЕТРОВУ

Войска 1-го Украинского фронта в результате стремительного ночного маневра танковых соединений и пехоты сломили сопротивление противника и сегодня, 9 мая, в 4 часа утра, освободили от немецких захватчиков столицу союзной нам Чехословакии – гор. ПРАГУ.

В боях за освобождение ПРАГИ отличились войска генерал-майора авиации СЛЮСАРЕВА...

За отличные боевые действия ОБЪЯВЛЯЮ БЛАГОДАРНОСТЬ руководимым вами войскам, участвующим в боях за освобождение ПРАГИ.

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины и Чехословацкой Республики!

Смерть немецким захватчикам!

ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ

МАРШАЛ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

И. СТАЛИН

9 мая 1945 года. № 368

Глава ХVII

СТАРШИЙ АВИАЦИОННЫЙ НАЧАЛЬНИК ЛЯОДУНСКОГО ПОЛУОСТРОВА

Второй гвардейский краснознаменный штурмовой авиационный корпус, которым я командовал после капитуляции фашистской Германии и освобождения Праги, базировался на аэродромах Венгрии, в районе озера Балатон. Наступил долгожданный мир в Европе, но не на Дальнем Востоке. У наших границ с Маньчжурией была сосредоточена отборная Квантунская армия (1 200 000 солдат и офицеров, 1200 танков, 5360 орудий и около 2000 самолетов). Тут же располагались войска марионеточного правительства Маньчжоу-Го и монгольского князя Де Вана.

8 августа 1945 года Советский Союз объявил войну Японии. В ночь на 9 августа советские вооруженные силы развернули боевые действия на территории Маньчжурии силами трех фронтов.

О том, что начались боевые действия на Дальнем Востоке, мы узнали из сообщений Совинформбюро. На следующий день я подал рапорт о направлении в действующую армию Забайкальского фронта. Просьба моя была удовлетворена. Пришел вызов в Москву. Перед вылетом я попрощался с личным составом корпуса, с которым участвовал в заключительных наступательных операциях 1-го Украинского фронта: Львовско-Сандомирской, Висло-Одерской, Берлинской и последней – Пражской.

Главнокомандующий ВВС маршал А. А. Новиков принял меня тепло. В ходе беседы он подтвердил, что о направлении меня в действующую армию на Дальний Восток не возражает, и предложил должность командира 7-го БАК. Одновременно напомнил, что в ближайшее время боевые действия в Маньчжурии, вероятно, закончатся, так как Квантунская армия почти разгромлена нашими войсками. Прежде чем вылететь на место назначения, мне надо было освоить бомбардировщик Ту-2. Наступила осень. Погода в Подмосковье, как назло, не благоприятствовала тому, чтобы в короткие сроки закончить программу обучения. Прилетел я в Мукден уже к «шапочному разбору». Так жаль...

После окончания войны с Японией советские войска оставались на территории Северо-Восточного Китая до середины апреля 1946 года. В то время я занимал должность старшего авиационного начальника Ляодунского полуострова и размещался в г. Дальнем, в двадцати километрах от Порт-Артура. В соответствии с конвенцией 1898 года между Россией и Китаем, город Далянь был отдан в аренду России на двадцать пять лет. После этого он стал называться по-русски Дальним. То была самая дальняя военно-морская база России. Сменив в дальнейшем немцев, а потом японцев, по договору от 14 августа 1945 года порт Дальний стал свободным портом, а крепость Порт-Артур превращалась в военно-морскую базу, совместно используемую СССР и Китаем.

На полуострове наших соединений находилось более чем достаточно: 39-я армия, военно-морская база с флотом, пять авиационных дивизий, две бомбардировочные, две истребительные и одна штурмовая. Всего на четырех аэродромах – Хошегавр, Саншелепу, Цзинсян и Порт-Артур – базировалось 700 самолетов.

Штаб 7-го бомбардировочного авиационного корпуса располагался в курортном местечке Хошегавр западнее г. Дальнего. До войны здесь собиралась вся японская знать. Городок утопал в роскошных парках и садах. На берегу Желтого моря постоянно функционировало несколько санаториев, шикарных отелей, частных пансионов. В трехэтажной вилле, которую мне передали, до меня жил японский банкир. Когда мы въехали, впечатление было такое, что никто не покидал дом, а хозяин где-то поблизости в саду. Везде идеальная чистота, порядок: вся мебель, хозяйственная утварь, даже продукты – все на своих местах. Готовил еду для нас славный китайский повар Ван Чи. Мы попросту звали его дядей Ваней, он же следил и за садом. Часто уходили с дядей Ваней на катере ночью на рыбную ловлю.

Рядом со столовой находилась домашняя молельня с алтарем, в котором восседал Будда. Перед входом на виллу росла сакура – дикая вишня. Сакура – священная принадлежность дома каждого японца. Расцветает сакура буйно, за ночь деревце покрывается бело-розовыми соцветиями. Опадая, лепестки не увядают, а продолжают «жить» вокруг ствола. Японцы поклоняются прекрасному. Но по характеру они скорее похожи на гибкий бамбук.

Очень интересно у них проходят встречи и прощания со знакомыми или родственниками. Японская вежливость – своего рода экзотика. Первое время чýдно было наблюдать. Заприметив издали знакомого, японец немедленно замирает на месте. Затем сгибается в медленном поклоне, ладони его вытянутых рук скользят вниз до колен. Застыв в такой позе, он продолжает наблюдать. Выпрямиться первым – невежливо. В течение неопределенного времени обоим приходится зорко следить друг за другом, в крайнем случае они начинают пятиться назад, пока не потеряют друг друга из вида.

В поведении японцев превалирует долг чести – «гири», что означает делать что-то вопреки своему желанию. Кто не соблюдает общепризнанных обычаев, тому грозит отчуждение. Вот почему в Японии в таком почете кодекс самураев. На моих глазах над аэродромом в Мукдене звено из трех японских бомбардировщиков клином взмыло вверх на большой скорости, и, сделав мертвую петлю, самолеты врезались вместе с экипажами в землю. Воздушное харакири. Долг чести по-японски.

После разгрома Квантунской армии многие японцы из высшей знати были не согласны с решением императора и правительства о безоговорочной капитуляции, особенно остро переживала произошедшее самурайская каста. Некоторые фанатики делали себе харакири в Токио перед дворцом императора. Но это не характерно для всей японской армии: солдаты, офицеры и даже генералы охотно складывали свое оружие и большими группами сдавались в плен Советской армии. Здесь, на Дальнем Востоке, был арестован махровый белогвардеец Семенов. В Мукдене был пленен также и император марионеточного государства Маньчжоу-Го, последний император Китая – Пу И.

«Когда наш самолет сел на аэродроме, – рассказывал прямой участник этих событий в августе 1945 года генерал А. Д. Притула, – никто из нас не знал, что здесь, в Мукдене, находится Пу И. Он, по всей видимости, готовился перелететь в Японию. Во всяком случае, на аэродроме мы увидели готовый к отлету самолет. Нас это заинтересовало. В это время к самолету направился стройный, довольно еще молодой человек в военной форме. Мы остановили его. Из расспросов выяснилось, что это и есть император. Принимаю решение его захватить, благо наш самолет также на ходу. Начинаю вести с Пу И разговор через переводчицу, незаметно оттесняя его к нашей машине. Подведя его таким образом к Ли-2, вежливо обезоруживаем его, сажаем внутрь и под охраной отправляем в Читу. Все было проведено настолько стремительно, что охрана Пу И узнала о случившемся лишь после того, как наш самолет взмыл в воздух».

После вывода наших войск весной 1946 года из Маньчжурии на территории полуострова стала назревать напряженная обстановка. В пятнадцати километрах севернее города Цзинсян произошла вооруженная стычка с гоминьдановцами. Постоянно засылалась агентура. В расположении воинских гарнизонов появились ночные воры и бандиты. Связь с Родиной осуществлялась только по воздуху транспортными самолетами Ли-2. Расстояние до баз 9-й воздушной армии преодолевалось примерно за пять часов. Несмотря на договор, чанкайшисты обстреливали наши самолеты, и, чтобы избежать провокаций, приходилось уходить далеко в море.

Тревожно прозвучало с постов нашей противовоздушной обороны сообщение о том, что 50 американских самолетов идут в сторону Порт-Артура. Вскоре они появились над городом, и некоторые из них прошли на бреющем полете. По приказу в воздух поднялись наши истребители. Один из наших летчиков так прижал к воде американского пилота, что непрошеному гостю небо над Порт-Артуром показалось с овчинку. Генерал Людников срочно запросил по радио наших бывших союзников:

– Чем объяснить действия американской авиации? Последовал ответ:

– Авиация Соединенных Штатов Америки приветствует русских в Порт-Артуре.

Мы категорически потребовали, чтобы подобные «приветствия» не повторялись.

К концу 1945 года в г. Дальнем проживали около 600 тысяч японцев. По решению советского правительства их должны были переправить на японских судах на родину. Эвакуация затянулась. Японцы, подвергаясь притеснениям со стороны китайских властей, вынуждены были искать защиты у советского военного командования.

Однажды к нам в военную комендатуру обратился заместитель начальника школы летчиков-самураев полковник Танака. Он неплохо владел русским языком. Полковник просил, чтобы мы взяли личный состав его школы под свою опеку. Пленных японских офицеров и солдат вместе с семьями насчитывалось около восьмидесяти человек. Продовольственный паек выдавался только военнопленным, которые использовались нами на строительстве запасных аэродромов. Чтобы прокормить своих жен и детей, они создали у себя нечто вроде коммуны. Как только мужья уходили на работу, их жены и дети собирали во время отлива на берегу дары моря или поднимались в горы за съедобными травами и кореньями. Жили они все вместе в одной большой палатке. Как-то мой начальник тыла полковник Михайлов доложил, что исчез пленный японский солдат и уже третий день как его нет. Я обязан был расследовать этот случай и направился туда, где размещались пленные. Войдя в палатку, я застал в ней только женщин с детьми. При моем появлении женщины тотчас встали на колени и опустили головы до земли. По правую руку в том же положении стояли дети. Я остановился и спросил:

– В чем дело?

Полковник Танака объяснил, что это традиция гостеприимства, пусть меня не смущает данная церемония. Во время нашего разговора я заметил, как один мальчуган лет трех поднял голову от земли и повернулся, чтобы взглянуть на меня. Его мать, не поднимаясь, своей рукой нагнула его голову вниз и легонько стукнула об землю. Я поспешил выйти. Полковник Танака сообщил, что пленный солдат отыскался, и попросил меня остаться и присутствовать при разборе этого печального недоразумения. Недалеко от палатки построили пленных. При моем появлении была дана команда «смирно!». Полковник вызвал вперед провинившегося солдата, как выяснилось, убежавшего в самоволку к своей невесте. Солдат, выйдя из строя, повернулся к нему лицом и опустился на колени. После краткого обращения к команде полковник Танака приказал виновному подойти к нему и, взяв его левую руку, с размаху сломал кисть его руки о свое колено. Это явилось для меня столь неожиданным, что некоторое время я не мог прийти в себя от столь варварского метода наказания. Я немедленно отстранил полковника Танаку от командования группой пленных и отправил его к прокурору 39-й армии. Что касается семей, я приказал разместить всех по домам, с выдачей продовольствия, до эвакуации их на родину, в Японию.

Наша армия, за счет своих запасов и сокращения норм довольствия, делилась с жителями Порт-Артура, Дальнего, Цзинсяна. Мы помогали организовывать сельскохозяйственные артели, рыболовецкие хозяйства, часто устраивали совместные субботники. Все излишки земель перешли под посевы. Рыбакам передали целиком мелкотоннажный трофейный флот, с разрешением ловить рыбу в нейтральных водах под наблюдением пограничников. Все фруктовые частные сады также отдали городским жителям.

Наша бескорыстная помощь вызывала у китайского народа глубокое чувство уважения и благодарности к советскому народу. Каждый китаец, китаянка, пожилой, молодой и даже ребенок, при встрече с советским человеком, независимо от того, будь то гражданский или военный, останавливался, снимал головной убор, низко кланялся и произносил: «Здрастуй, товарися капитана»! – и долго еще потом, смотря вслед, непрерывно кивал головой...

Глава XVIII

ВЕЛИКИЙ ДРАП

– Уставай-да, Ванька! Уставай-да, шайтан-собака!

Это кричит помощник хозяина, прозванный нами Малюта Скуратов. Он всегда будит нас чуть свет. Спим мы во дворе на соломе, под стеной дома. Путая русскую ругань с татарской, он хлещет нас кнутом. Мы вскакиваем, сонные, оглашенные, не понимая, в чем дело. Он же, хохоча, как Сатана, натравливает на нас собак, которые, несмотря на то что мы их подкармливали, все равно не считали нас за своих и кидались.

Уже две недели, как мы в татарском ауле. От бывшей артели «Не унывай» остались только я и мой друг Володя Круглов, которого я прозвал «пользительный» за то, что он во всем искал пользу. Что бы он ни делал, что бы ни ел, что бы ни видел, он всегда читал нравоучение о пользе того или иного действия, явления или кушанья. Нам повезло: нас нанял богатый татарин за два пуда ячменной муки на каждого. Я не понял, почему мой друг Володька так ратовал за ячменную муку – возможно, он перепутал ее с овсяной. Я предложил былопшеничную, но он наотрез отказался. Неудобно было в присутствии татар переругиваться с ним, и я согласился на «пользительную» ячменную муку.

Наш новый хозяин, Мухамед-ага, был богатым и образованным человеком. Он владел большим количеством рогатого скота, имел два табуна лошадей, в каждом ауле – по два-три каменных дома. Его пятеро жен размещались по разным аулам. Когда наступала пятница, хозяин надевал хорошую черкеску, новые сапоги, каракулевую папаху. Под присмотром первой жены, помогавшей ему наряжаться, вешал на себя серебряную шашку, кинжал и на вороном коне отправлялся навещать остальных жен. Я с карабином на другой лошади ехал в трех шагах позади него, в качестве оруженосца. На выезд мне выдавали старую одежду, и надо признать, что я становился в ней похож на татарина.

Для старшей жены был выстроен большой дом, но она жила в землянке, где охраняла продукты и молодняк – телят, овечек. В трехэтажном «дворце» обитала молоденькая татарочка лет двенадцати-тринадцати – наверное, будущая жена хозяина. Она часто показывалась на балконе, а когда мы обедали или ужинали, всегда следила за нами, и если мы ее замечали, то приветливо улыбалась. Как-то в свободную минутку я вырезал из дерева куклу и петрушку, причем петрушка при нажиме кувыркался на перекладинке, и, когда рядом не было хозяина, закинул их ей на балкон. Она так им обрадовалась, что в свою очередь, когда никого не было поблизости, бросала нам вниз яблоки, груши и даже куски сахара.

Кормили нас плохо. Пресная кукурузная лепешка, семьдесят граммов брынзы – весь наш дневной рацион.Мы ели, как тот грузин, у которого имелся лаваш и маленький кусочек сыра. Положив сыр внутрь скрученного в трубку лаваша, он, по мере того как съедал хлеб, все глубже проталкивал пальцем сыр и, так пообедав, еще долго ковырял в зубах, довольный, что оказалось так много сыра.

Да, очень скоро мы заскучали от такой еды. Я как-то намекнул нашему Малюте, что неплохо было бы улучшить питание, но он так зыркнул на нас, что у нас дух захватило. Тогда я решил действовать через женское сердце. У старшей ханум имелся медный ведерный самовар, но такой запущенный, грязный, что вся медь покрылась копотью и сажей. Вдобавок и кран у него подтекал. Выпросив у хозяйки самовар, я первым делом притер кран, затем набил мелкого кирпича, собрал золу и песок и так отдраил его, что тот засиял на солнышке. После захода солнца вернулся хозяин. Во дворе на ковре первая жена разложила угощения. Посередине «достархана» (скатерть для гостей), свистя и пыхтя, сиял «его сиятельство самовар». В тот вечер хозяева долго восседали на подушках, калякая за самоваром. На следующее утро посыпались дары: хозяйка мне выдала старые опорки, остатки вчерашнего чая, брынзу.

Но как сказано в суре Корана: «Воистину, неудаче способствует удача, а неудача – удаче». На нас сразу обрушились несчастья. Нашему злейшему врагу Малюте Скуратову, видно, не понравилось, что хозяйка хорошо к нам отнеслась. Он начал наговаривать на нас хозяевам. Ночью спускал с цепи самую злую собаку, и стоило нам пошевелиться, как она с лаем бросалась на нас. Однажды я услышал, как он заверял своего приятеля, что русским гяурам не убежать из аула, его собаки растерзают неверных при попытке к бегству.

Приближался месяц поста рамадан. Вот уже несколько дней, как наш хозяин Мухамед-ага срочно уехал по своим делам в Азербайджан, когда вернется – неизвестно. Защиты ждать неоткуда. Все громче призывает муэдзин с минарета мечети правоверных на молитву. Его надрывный голос сливается с собачьим воем. Мы просыпаемся от ужаса, и в наши души проникает страх. Мы решаем немедленно бежать. Великий драп наметили на рассвет пятницы, на часы, когда Мустафа обычно отправляется в мечеть читать «хутбу» (проповедь). За день до этого, на наше счастье, на свалку выбросили дохлую лошадь. Часть ее мяса мы задумали использовать для задабривания «пятой собачьей колонны».

Накануне праздника ханум поручила мне убрать в землянке, что дало возможность сделать запасы на двоих. Совесть моя была чиста, так как мы проработали уже месяц, а расчет не брали. А нам полагалось четыре пуда муки, пусть даже и ячменной. Это – восемьдесят пять килограммов хлеба, и если одному человеку съедать по фунту в день, то можно прожить, не умирая с голоду, почти три месяца. И такое добро, заработанное тяжким трудом и политое потом, мы бросали ради спасения наших жизней. Мы поставили перед собой цель – уйти из зоны смерти и страха, уйти, не приняв бой, ради того, чтобы жить дальше и окрепнуть для будущих побед. Надо сказать, что запасы ханум-апа нисколько не пострадали. Мы отобрали несколько больших кусков брынзы, взяли немного кукурузной муки, лепешек, соли, лука и спрятали все это в скирде сена.

На рассвете, после призыва муэдзина: «Правоверные, спешите на молитву», когда вся община и их «сипах» (полководец) Мустафа «Скуратов» в зеленой чалме ушли в мечеть, мы, разбросав по двору мясо от дохлой лошади, бросились под гору к реке. Словно пустые бочки, катились мы со все возрастающей скоростью сквозь чертополох, бурьян, кубарем, не чувствуя боли и не зная, где земля, где небо. Нам казалось, что за нами мчится многолюдная погоня. Слышались отрывистый нарастающий лай, топот верховых лошадей, татарские выкрики, выстрелы. Не оглядываясь назад, потеряв друг друга из виду, спасались мы, кто как мог, пока не уткнулись с ходу в реку. Замерев по колено в воде, затаив дыхание, я прислушивался к окружающим звукам. Кто-то рядом булькал и стонал. Слава богу, это оказался мой друг – «пользительный». Выбравшись на противоположный берег, ориентируясь на восходящее солнце, мы зашагали на восток и к вечеру благополучно добрались до нашей мельницы.

Мельник взял меня к себе в помощники, и началось мое царское житье. Мельница работала круглосуточно. Народ все время подходил: русские, украинцы, грузины, татары. За помол без очереди, особенно ночью, мне перепадало много всего: молоко, яйца, иногда даже мясо. Хозяин выдал мне ружье для охраны мельницы – одноствольную берданочку, с которой я охотился на зайцев, куропаток, перепелок. Когда нужно было остановить водяное колесо для ремонта или смазки, в карманах колеса и в желобе всегда обнаруживалась свежая рыба. Были и рыболовные снасти.

Проработал я на мельнице до осени. Хозяин Сидор Иванович был мною доволен, думал даже оставить меня зятем для своей младшей дочки. «Вот подрастешь, войдешь в дом, и будет в нашем доме два Сидора», – поговаривал он. Но тут я подхватил лихорадку. Лихорадка меня трясла по-страшному. Доморощенное лечение не помогало. Точно через день в определенное время начинало меня трясти. Сперва наступала мелкая дрожь, которая зарождалась внутри, потом начинало дрожать все тело, так что казалось, отлетят все члены – руки, ноги и голова. Приступ длился часов пять-шесть. На меня набрасывали несколько одеял, пальто, рогожек, но я все никак не мог согреться. При этом температура поднималась до сорока градусов. Через неделю, забыв все свои обещания, хозяин нанял другого работника. Истратив все деньги на лечение без результата, я решил возвратиться в Тифлис к мачехе.

Выбрав день, когда, по моим расчетам, приступа не должно было быть, я отправился пешком на станцию. Подошел поезд. Вместе с другими мешочниками я еле-еле зацепился за подножку вагона, держась за поручни. Состав тронулся, но кондуктор так и не открыл дверь. Поезд набирал скорость. Я еле держался, особенно на внешних разворотах. Вскоре я почувствовал, как начали слабеть мои руки, пот выступил на лбу, закружилась голова. Мне казалось, что прошла целая вечность и что поезд идет уже не вперед, а назад. Внезапно я понял, что у меня сейчас начнется приступ лихорадки. Я не выдержал и крикнул:

– Ребята, падаю, поддержите меня!

Ноги у меня подкосились, я обмяк, как мешок, но тут кто-то вовремя ухватил меня за ворот рубашки. К счастью, поезд стал замедлять ход и подошел к станции. Дальше я ничего не помню. Когда я пришел в себя, тоувидел, что лежу на траве, на подстилке, накрытый одеялом. Рядом горит костер, у которого сидят женщина и старый мужчина. Над костром висит котелок, в нем кипит вода.

Мой спаситель оказался курдом. Именно он подобрал меня, когда я валялся без памяти в кустах, приютил и лечил. Кто бы мог подумать, что у этого курда такое благородное сердце? Помню, еще с детских лет мне внушали, что все курды – воры, разбойники и бандиты, ими пугали маленьких детей. В Тифлисе проживало очень много курдов. Они выполняли самые грязные работы: таскали тяжелые грузы, чистили канализацию. Их жены с детьми выпрашивали милостыню. Так вот этот курд целую неделю по своей доброй воле возился со мною. Он поил меня каким-то отваром из лечебных трав. Напиток на вкус оказался очень горьким, и я боялся его пить. Тогда он первый начал пить, показывая, что это не отрава, а лекарство. Вскоре я почувствовал себя гораздо лучше. У меня была красивая полотняная рубашка, вышитая голубыми васильками. По рассказам сестер, ее вышивала мама, когда я еще не родился. Эту святыню я берег пуще глаз, однако пришлось с ней расстаться. На вырученные деньги я купил билет до Тифлиса, а остальные хотел отдать моему второму отцу – курду. Ему было, наверное, лет около семидесяти, и, кроме лохмотьев и старого одеяла, на нем ничего не было. Но он наотрез отказался от моих денег, лично посадил меня в вагон и еще на дорогу дал с собой хлеба и сыра.

Добрался я до дому благополучно. Думал, что малярия больше не станет меня трепать, но она вернулась снова. Помню одну знахарку, которая что-то нашептывала, давала пить настой на сырых желтках и красном вине. Но стоило мне поесть дыню, как лихорадка возвращалась. В то время в Тифлисе работала американская миссия в помощь бедным. Я пошел туда. Мне сделали в спину шестнадцать уколов хинина. Процедура оказалась очень болезненной, особенно когда раствор хинина под давлением впрыскивали в мышцу. Зато я выздоравливал...

Глава XIX

НА СВИДАНИЕ С ОТЦОМ

В самый серединный день лета, 15 августа, под созвездием Льва, покровительствующего касте воинов, накануне дня авиации, 18 августа (сколько праздников сразу!), в городе Дальнем, он же Дайрен, он же Даолянь, у старшего авиационного начальника Ляодунского полуострова родились две девочки.

Накануне ночью мама почувствовала первые схватки. Отца не было. Он находился в отъезде, вернее, в отлете. Мама разбудила адъютанта отца Женю Данилевского, и они на «виллисе» отправились искать врача. Из ворот частной клиники на настойчивый ночной звонок вышла японка, посмотрела на мамин живот, закивала головой и жестом пригласила следовать за ней. Профессор старичок японец так умело командовал: «Мадама, мадама, потужка, потужка», что к утру на свет появилась двойня. Первой сразу дали имя Наташа, имя, которое всегда нравилось маме, а сестра еще долго оставалась просто беленькой девочкой, и только спустя месяц ей «присвоили» Елену Прекрасную... или Ленку-дуру.

Отец, несмотря на то что у него уже было два сына, в лучших традициях рода Слюсаревых ждал мальчика. Услышав, однако, по ВЧ, что у него девочки-двойняшки, радостно изумился и сильно обрадовался. Подхватив первый попавшийся под руку самолет, несмотря на запрет ввиду сложных метеорологических условий – разразилась гроза, – взмыл в небо.

– И вот, – как часто вспоминала мама, – он входит ко мне в палату с огромным арбузом. А вы уже лежите, завернутые во все беленькое, рядом на кровати, сами беленькие и чистенькие. И я ему говорю: «Сережа, ты только посмотри, какие они красивые и хорошенькие!» А он отвечает: «Ах, если бы ты только видела, Томочка, какая ты сейчас прекрасная!» И, отложив арбуз в сторону, счастливый, кинулся меня целовать.

Через пару недель мы уже отправились в свой первый полет. Меня мама держала на руках, Лену – кто-то из родни, кажется мамин брат, Юра. Когда после посадки все спустились на землю, мама, забеспокоившись, что Лена долго молчит, даже не попискивает, взяла ее из рук брата и обнаружила, что тот всю дорогу держал ее вверх ногами. Сестра посинела и чуть было не задохнулась.

В другой раз мы летели на служебном самолете отца. Ровный полет, обычный маршрут. Отец уснул на боковой скамье. Мы – кульками у мамы на руках. Через какое-то время мама почувствовала, что с самолетом что-то не так – проще говоря, он падает. Под нами – Тихий океан, Желтое море, бездна воды. Мама растолкала отца:

– Сережа?!

Интересно, что мама никогда не называла отца данным ему от рождения именем – Исидор. Скорее всего, оно ей не нравилось. Она звала его Сережа. Это имя существовало для нее в нескольких вариантах, в зависимости от обстоятельств. В лучезарно-счастливых – Сереженька, в экстремальных со знаком минус – «Сергей! Хватит, перестань!», пожалуй, чаще всего – Сережа. Но и просто Сережа звучало нежно и очень тепло.

– Сережа?!

Отец рванулся в кабину, матюгнулся, где-то поддал ногой, рука автоматом прошлась по шлангам подачи горючего. И точно, отошел контакт. Мотор перестал чихать, выправился, за ним и самолет выпрямился и пошел набирать высоту. На все ушли доли секунд.

В тех же ляодуньских местах произошла еще одна встреча с опасностью. Это было на загородной вилле, где квартировала наша семья. Глубокой ночью раздался стук в дверь или звонок. Мама в легком ха латике, со счастливо-радостным выражением лица, распахнула дверь. Отец был в командировке, но он же мог неожиданно приехать? Вместо мужа перед ней стоял высокий чужой мужчина. Мама не успела испугаться. «Ой, а я думала, это Сережа», – извиняясь, что обозналась, она ласково улыбнулась незнакомцу. В эту минуту внезапно проснувшаяся годовалая Алена сползла с кроватки, прошлепала в коридор и, протянув ручки, «чтобы на ручки», несколько раз пропищала: «Ма-ма, ма-ма». Мама подхватила ее, нежно целуя, прижала к себе и еще ближе придвинулась к мужчине. Он тяжело дышал. Наконец, совсем низко опустив голову, чтобы не видно было лица, сипло произнес:

– К вам не приходили собирать подписи в помощь голодающим? – И не дождавшись ответа, тут же добавил глухим голосом, не глядя больше на маму, только в пол: – Никому дверь не открывайте. – Он спиной отпрянул в ночную мглу.

Рано утром отец все-таки вернулся раньше положенного срока домой, к всеобщей радости. А через час приехал его адъютант Женя Данилевский и предупредил, что прошлой ночью из местного централа сбежали несколько опасных рецидивистов, посоветовав маме никому дверь не открывать. А мама промолчала и отцу никогда про этот случай не рассказывала, чтобы он не ругался и не расстраивался, раз все уже произошло.

После того как мы съехали, новый хозяин обнаружил за статуей Будды, в нише, замаскированный потайной погребок со знатной коллекцией старинных вин и коньяков. Вот тут я представляю, как отец «кусал себе локти». Сколько не накрытых столов, не собравшихся друзей, упущенных моментов шутливо пригрозить маме: «Мне сверху видно все – ты так и знай!», не поднятых тостов под все эти рейнские, бургундские, шартрезы, бурбоны в бутылках темного, не просвечивающегося стекла, с окаменевшими печатями и залитыми густым сургучом пробками. Пару таких бутылок я наблюдала у нас дома на протяжении нескольких лет. Командир корпуса таки поделился с отцом. На заморских этикетках расписались самые близкие друзья, присутствовавшие на первом дне рождения двойняшек и скрепившие подписью обещание открыть эти бутылки на наше совершеннолетие. Мне кажется, они «достойно продержались» около десяти лет, но на одиннадцатый год, вероятно в один из особенных дней, отец плюнул, открыл сервант, поковырял кортиком тяжелый сургуч и, взглянув на дюжину дорогих ему имен, «приземлился за столом» один. И правильно сделал.

Память почти ничего не сохранила из того, что происходило в первые годы, хотя кажется... какие-то деревья, сад, крутящийся стол. Все, что знаю о себе, – зарисовки маминых воспоминаний. Каждые пять минут я снимала трубку игрушечного телефона и провозглашала, абсолютно уверенная, что меня слышит отец: «Але! Папа! Приезай домой обедать!!! Але! Папа! Приезай...»

Отец, во всем многообразии проявлений своего непростого характера, навсегда вошел в мою память позднее. Он «спикировал» из конверта сложенным вдвое листом бумаги, с нарисованным на нем восхитительным зáмком с башенками и подвесным раскачивающимся мостом. История, с которой я осознала, что у меня есть отец, который любит меня, думает обо мне и шлет в подарок этот чудесный рисунок, была посвящена трем поросятам. Тяжелый готический замок, подъемный мост на массивных бронзовых цепях не соответствовали легкомысленным персонажам, но все искупалось той страстью, с какой отец нажимал на быстро ломающиеся грифельные носики итальянских братьев Сакко и Ванцетти.

Серия рисунков с продолжениями вкладывалась в каждое письмо, предназначенное жене, любимой Томочке, и любимым доченькам – Леночке и Наташеньке. Письма из Китая шли долго, но я не помню, как ждала, – ждала мама. Я вспоминаю – и это – первая реальность, связанная с отцом, – как держу в руках рисунок, запечатлевший поистине драматическое событие: брусчатая мостовая, по которой стремительно мчится самый настоящий серый волк с разинутой алой пастью и развевающимся длиннее положенного и в силу этого нашедшим себе приют на следующей странице хвостом. Волк вылетал на страницу с такой бешеной скоростью, что сила инерции должна была – и это ясно всем – вынести его с поворота прямо ко мне на кровать. Его же путь лежал много правее – в распахнутые ворота высокого замка. И вот, своим левым скошенным глазом волк явно просит меня о помощи. Каким-то неведомым мне самой образом мое долгое разглядывание помогает серому, не вылетая за границы письма, совершить сногсшибательный поворот и скрыться за грозными башнями замка, взятого, вероятно, напрокат для трех поросят у маркиза де Карабаса. Что и говорить? Я просиживала над рисунком часами.

Однажды мама радостно заявила, что поросят больше не будет, но зато будет сам папа, который нас любит, ждет и к которому мы поедем на поезде. Поезд до Читы шел больше двух недель. В просторном международном вагоне, отделанном лакированным деревом, кроме нас ехал еще батюшка с большим золотым крестом. Наверное, высокий церковный чин, потому что на каждой станции делегации на вышитых полотенцах преподносили ему корзины со снедью. Двум сестренкам он подарил мелкие восковые цветочки с кулича и часто сиживал в нашем купе. Я не одобряла такого долгого сидения священника. Внутренне я чувствовала, что и папа этого бы не одобрил. В знак протеста мы с сестрой обосновались в коридоре. Запомнились бьющиеся на ветру белые занавески и мы, соревнующиеся, кто лучше «заспивает» любимую песню. Я пою о краснодонцах: «Кто там улицей крадется, кто в глухую ночь не спит? На ветру листовка вьется, биржа черная горит...» Алена затягивает жалобную балладу о раненом пограничнике. Потом снова я – о славных товарищах в маленьком городе N: «Третьего стали допрашивать, третий язык развязал. „Не о чем нам разговаривать“, – он на прощанье сказал». Так и доехали.

На перроне нас встречал отец. Это была вспышка. Мой шпионский сверхзоркий фотоаппарат тотчас выдал моментальный снимок – высокий, усатый... герой. Время от времени я поднимаю на него глаза, чтобы убедиться, что он никуда не делся. Мне кажется, я была смущена его откровенной красотой. Я робко посматриваю на него со стороны, восхищаясь его мягкой фетровой шляпой, светлым пальто, черными усами. Так выглядел русский советник Сидоров, отвечавший за противовоздушную оборону Шанхая. Это было мое первое любовное свидание. У меня захватывало дух при мысли, что это – мой отец. Он был лучше плюшевого мишки, слаще сливочной помадки, занимательнее Буратино. Первое время, пока я не освоилась, меня охватывала робость, но я быстро привыкла к отцу. И какое наслаждение мне доставляло знать, что он абсолютно мой. С каким восторгом я пользовалась им, забираясь на него, как на дерево, размещаясь у него на коленях, чтобы поскакать по «горкам», разваливаясь на груди или, наоборот, цепляясь сзади за плечи, чтобы он поносил на закорках этот тяжелый горшочек.

Мы живем в просторном двухэтажном доме, почти дворце, где столько всего интересного. На полу – огромные фаянсовые чаны, в которых лениво плавают алые, черные рыбки с хвостами, как лепестки у пионов. По вечерам мы заводим патефон. У мамы чудесный звонкий голос. Она любит петь – и делает это весело, как героиня фильмов «Цирк», «Весна», «Волга-Волга»... «Ну, Дуня, спой! Пой, Дуня!» Мама просыпается всегда в хорошем настроении и начинает напевать что-то из оперетт. Отец даже записал ее голос на гибкий резиновый диск. Носитель маминого голоса был стар, заносчив и предпочитал, чтобы его вообще не трогали. Когда черный блин торжественно подносили к сковородке патефона, чтобы надеть дырочкой на кнопочку посередине, он еще раздумывал, стоит ли ему вообще идти нам навстречу. И только после того, как боковая ручка проворачивала очередную порцию «фарша», он срывался в бешеное вращение. Стальная короткая иголочка, оставаясь неподвижной, умудрялась перебираться по высоким волнам, подобно балерине, уминающей воланы своей пачки. С трети маршрута, когда мы уже теряли надежду услышать хоть что-нибудь, кроме шипения, неожиданно детским речитативом (все уверяли, что это мамин голос) раздавался стих, неизменно озадачивающий мою молодую душу:

Ну, старая, гадай! Тоска мне сердце гложет!

Веселой болтовней меня развесели,

Но только, старая, мне в сердце не смотри

И не рассказывай об даме, об червонной!

Пластинок было много. В очередь за мамой шел Вертинский. На круглой этикетке симпатичная белая собака с черными ушами, присев, внимательно прислушивалась к хозяйскому голосу: «Master`s voice». Особо полюбившиеся песни мы гоняли по много раз, доводя патефон до головокружения. Но уходила спать я только после того, как мне ставили мою любимую песню про меня же:

Собирался народ у старинных ворот.

Чехи слушали песню. Шли гвардейцы в поход.

Про страну большую нашу, да про девушку Наташу,

Да про город краснозвездный, про тебя, Москва.

Глава XХ

ТАМ ЗА ГОРОЙ КАФ...

Я безвыездно находился на Ляодунском полуострове. В конце 1947 года меня перевели в Забайкальский военный округ, в город Читу, на должность командующего 12-й воздушной армией, где я прослужил до марта 1950 года и вновь был направлен в Китай для организации противовоздушной обороны города Шанхая и всей провинции Цзянсу.

С начала марта 1950 года авиация Чан Кайши, ведя воздушную разведку Шанхая, начала наносить бомбардировочные удары по важнейшим объектам города. В Шанхае стали закрываться фабрики, магазины, усилилась спекуляция.

Летом 1950 года началась корейская война. Американская авиация начала вторгаться в воздушное пространство КНР. Под прикрытием 500 самолетов десант в 50 000 человек высадился в Южной Корее. Часть северокорейских сил оказалась в полном окружении.

Китайское правительство неоднократно предупреждало США, что китайский народ не может оставаться равнодушным к вторжению в Корею «войск ООН». Игнорируя предупреждения, американцы продолжали расширять военные операции в Корее. В десятую годовщину образования КНР, 1 октября 1950 года, Сталин направил срочную шифрованную телеграмму Мао Цзэдуну и Чжоу Эньлаю, в которой в исключительно корректной форме советовал КНР оказать военную помощь КНДР.

«Я думаю, что если вы по нынешней обстановке считаете возможным оказать корейцам помощь войсками, – писал он, – то следовало бы немедленно двинуть к 38-й параллели хотя бы пять-шесть дивизий, с тем чтобы дать корейским товарищам возможность организовать под прикрытием ваших войск войсковые резервы севернее 38-й параллели. Китайские дивизии могли бы фигурировать как добровольные. Я ничего не сообщал и не думаю сообщать об этом корейским товарищам, но я не сомневаюсь, что они будут рады, когда узнают об этом. Сталин» (И. М. Попов. К вопросу о вступлении Китая в войну в Корее. 1950 – 1953 гг. М., 2001.)

Разрушенное хозяйство, устаревшее вооружение – все говорило против вступления Китая в войну. С другой стороны, возрастала угроза развязывания войны США против Китая. После недельной дискуссии было принято решение о необходимости направить китайских добровольцев в Корею.

Ночью мне по аппарату ВЧ позвонил начальник Главного штаба ВВС – маршал авиации Руденко и приказал быть готовым вылететь в Пекин для выполнения правительственного задания. Перед нашей группой поставили задачу не допустить пиратских налетов гоминьдановской авиации на территорию КНР, в самые краткие сроки организовать ПВО Китая.

Прибыв в столицу – город Пекин, мы в тот же день встретились с членами правительства – Лю Шаоци, Чжу Дэ, Чжоу Эньлаем. В самые сжатые сроки в Китай была отправлена совершенная боевая авиационная и радиолокационная техника. С аэродрома дальний истребительный полк полковника Макарова на 45 самолетах-истребителях Ла-11, перелетев залив Бохай, произвел посадку в Циндао. По тому же маршруту бомбардировочный смешанный полк полковника Семенова перелетел в Шанхай. Из Москвы железнодорожным транспортом шел отлично подготовленный истребительный реактивный полк полковника Пашкова. Аэродромная сеть районов Шанхая и Сюйчжоу срочно расширялась.

Решено было организовать непрерывное патрулирование над районами аэродромов со сменой экипажей в воздухе. Созданная нашими специалистами зона ПВО района города Шанхая включала в себя надежное радиолокационное поле обнаружения воздушных целей. Радиолокационные станции работали круглосуточно. Уже в первые дни наши летчики сбили до десятка самолетов чанкайшистов. Авиация противника перестала днем появляться над городом. Паника прекратилась.

Корейская война активно велась всеми родами войск в течение года. Летом 1951 года боевые действия сухопутных войск прекратились. Однако примерно в течение двух лет, до заключения перемирия 27 июля 1953 года, продолжалось противоборство нашей и американской группировок. Оно осуществлялось по неписаным, но строго соблюдаемым правилам. Наши летчики не залетали за демаркационную линию, чтобы не оказаться сбитыми над чужой территорией и не попасть в плен. Американцы грозились первого же попавшего к ним русского летчика доставить в ООН как вещественное доказательство нашего вмешательства. По этой причине вдоль границы было негласно отведено воздушное пространство, так называемая аллея истребителей, где и происходили воздушные бои.

64-й истребительный авиационный корпус, которым я командовал, сменив на этом посту генерал-майора Г. А. Лобова в конце августа 1951 года, несмотря на то что назывался истребительным, имел уже в своем составе зенитно-артиллерийские и авиатехнические дивизии, зенитно-прожекторный полк. В задачу 64-го ИАК входило прикрытие с воздуха промышленных и административных объектов в районе Мукден, Аньдун (аэро дром Мяо-гоу), Цзиань, обеспечение сохранности железнодорожных мостов и электростанции на реке Ялудзян в районе Аньдуня. Активные действия продолжались до 27 июля 1953 года. Я продолжил командование до середины мая 1955 года. Всего за период этой войны 22 наших летчика получили звание Героя Советского Союза. У американцев, конечно, была своя статистика сбитых самолетов, по которой они сбили наших в десять раз больше, чем потеряли своих. Статистика – явно нахальная. Абсолютно точные цифры мы вряд ли уже узнаем.

На территории Кореи в специальном лагере держали военнопленных американцев, было их около тысячи. Условия у них были приличные. Их хорошо кормили, даже по желанию изменяли меню. Они свободно переписывались со своими родными, все, как один, с нетерпением ждали перемирия. На первых допросах рассказывали невероятные истории. Как выяснилось, ЦРУ обучало летчиков, направлявшихся в Корею, как вести себя в плену, а именно им предлагалось придумать невероятную историю, чтобы ввести в заблуждение контрразведку. Я помню такие допросы по поводу вымышленных посадочных площадок на территории Монголии. Все это делалось для того, чтобы внести нервозность в отношения между Китаем, Кореей и МНР.

Как-то на рассвете над аэродромом появился двухмоторный бомбардировщик Б-26. Заметив, что в воздухе патрулируют наши истребители, он повернул обратно и стал уходить на предельной скорости. Его догнали, атаковали и сбили. Бомбардировщик упал на берегу Желтого моря. На следующий день, примерно к 12 часам дня, появился другой разведчик Б-26. Его подожгли с первой же атаки. Мы слегка испугались, так как горящий самолет начал планировать на группу наших Миг-15, стоящих скученно на границе аэродрома. В итоге гоминьдановский пилот сел на фюзеляж в метрах трехстах от аэродрома. Экипаж в составе трех человек был схвачен. На допросе пленные показали, что базируются в составе двух бомбардировочных полков на острове Тайвань, настроение у солдат и офицеров неважное.

В темную майскую ночь были зафиксированы две воздушные цели, идущие курсом на Шанхай. В воздух по тревоге подняли восемь ночных истребителей Миг-15. Командир эскадрильи Илья Шинкаренко, сближаясь с самолетом противника, открыл огонь из 37-мм пушки и пулеметов, но сам при этом из-за разности скоростей налез на цель. Быстро сообразив выпустить шасси и закрылки, он уравновесил дистанцию и второй очередью почти в упор расстрелял бомбардировщика, который тут же на глазах, взорвавшись в воздухе, развалился на несколько частей.

Глава ХХI

«ЦЗИНБАО»

В Китае я тоже познакомилась с «цзинбао» (воздушной тревогой). Запомнились одна ночная и одна дневная. Как-то за полночь завыла сирена. Зажегся свет, потом разом погас во всем доме. Нас с Аленой выхватили из постелей и начали спешно одевать в желтые жакетики и зеленые брюки. Отец в темноте наткнулся на фарфоровую вазу – большую, красивую, с белой хризантемой, стоящую на резном столике, – и разбил ее. Откомментировав это событие крепким кавалерийским выражением, пошумев и поссорившись с мамой, он наконец вывел нас на крыльцо. В темноте по пути в бомбоубежище, глядя под ноги, вспоминаю мокрых лягушек, прыгающих по дороге, и нас, перескакивающих через лужи и лягушек. КП – под землей. Спускаемся вниз. В низкой комнате военные за аппаратами связи, телефонами. Один – перед экраном. По зеленому полю радиусом кружит светлый луч. Я замираю рядом. Потом провал. Просыпаюсь уже утром, дома, на своей кровати.

Дневное «цзинбао» застало нас, когда мы с Леной играли во дворе. Мама что-то гладила на веранде. Неожиданно, разом, все китайцы из нашего дома повыскакивали во двор. Сгрудившись, они застрекотали на своем канареечном языке и начали тыкать своими пальцами-палочками куда-то вверх. В воздухе происходило нечто необычайное. Казалось, совсем близко от нашей ограды и довольно низко в небе метались два самолетика, как две осы – кто кого ужалит. Пули дождиком сыпались прямо на нашу клумбу. Быстро выскочив, мама забрала нас домой, не позволив толком ничего рассмотреть. По пугливости, хотя и не хочется в этом признаваться, я шла впереди своей сестренки. Я тотчас полезла под кровать. «Подкровать» – место, куда я обычно попадаю во время грозы и всяких других страшных событий. Мама и Лена продолжали смотреть в окно. Любопытство победило. Справившись со страхом, я присоединилась к ним. В небе появился дымок. Черный дымок от одного падающего самолета. Мне даже показалось, что я слышала крики летчика, его перебранку, наподобие наших семейных, с американским врагом. Китайцы еще не скоро возвратились в дом, долго и по-особому горестно покачивая головами, как их божки. В тот день американский пилот сбил китайского героя. Отец вспоминал, что обучение китайских летчиков летному мастерству – дело трудное. При показе, как обращаться с пулеметом, некоторые из них тотчас выпрыгивали из самолета на парашюте – «подкровать». Несколькими подобными случаями, произошедшими у него на глазах, отец был просто поражен.

В свободные от военных действий часы я люблю рассматривать китайских фарфоровых божков. Какие они все-таки славные, в складочках, наверное, сладкоежки. Улыбаются. Сидят на корточках, довольные, брюшками в десять колбасок. Я вообще на все люблю смотреть подолгу. Наш повар за это зовет меня «профессор», а Лену – «купеза», что значит купчиха. Хотя она ничего не продает и не меняет, а если я с ней начинаю меняться картинками либо лоскутками, то обмен всегда происходит в мою пользу. От пребывания в Аньдуне и близкого соседства с желтолицыми братьями я переняла еще надолго привычку тыкать во все указательным пальцем... и легкую кишечную инфекцию.

Лучшими из лучших событий жизни нами безоговорочно признавались дни рождения. У нас с сестрой – один на двоих. В Китае они проходили по-особенному. В тот день, вернувшись с работы пораньше, папа (ну, он конечно, кто еще?) объявил, что нам на день рождения кто-то (не сомневаюсь, главный смеющийся божок) прислал подарки, закопав их на зеленой полянке. Пора ехать на поиски, за нами пришла машина. Радостно хихикая, мы карабкаемся на высокую ступеньку «виллиса». А вот и сопка. Я уже веду поиски. Это так же легко, как искать грибы. Пока мы ничего не находим. Отец как-то подсказывает, незаметно подводит к кусту. И вот у меня в руках мягкий петрушка, на голове – колпачок с бубенчиками. Лена нашла куклу. Потом я – зайца. Потом снова я – упитанного кота с настоящей шерсткой, зелеными пуговичными (непременно их поковырять!) глазами и ушками с кисточками. Праздник продолжается целый день. В сумерках по тропинке к дому потянулись делегации китайцев, и не с пустыми руками. Кланяясь, они сначала проходят в кабинет отца, а следом с поклонами и поздравлениями – к нам, ставя перед каждой по чемодану. Отщелкивать замки и откидывать крышку, казалось, огромного чемодана – уже событие. Из чемодана с почтением изымаются лакированные круглые шкатулки одна в одной, бамбуковые зонтики и веера, маленькие рикши с запряженными в них обезьянками, игрушечный гарнитур мебели из черного дерева, инкрустированный перламутром секретер с серебряными ключиками и замочками – настоящий шедевр. И последнее чудо: из одного из чемоданов враскоряку выбирается огромный целлулоидный пупс-негритенок, нам с «купезой» – по пояс. Поделить его оказалось невозможно. Он был ничей. Оттого-то, вероятно, уже в Москве его легко передарили в другую семью, где был маленький ребенок.

Подарки от отца перепадали не только нам. Мы едем по проселочной дороге. Внимание отца привлекает одноэтажное строение. Притормаживаем. Снаружи – обыкновенный сарай. Внутри – доска и столики, наподобие парт. Это – школа. Нам интересно. Мы с Леной усаживаемся на скамейки, в это время отец что-то пишет на доске. У него, как всегда, моментально родилась идея праздника. На этот раз он решил устроить его для местных «филиппков». Шофера быстро отослали домой, и вскоре он вернулся, нагруженный яблоками и шоколадом. На каждый столик отец выложил по кучке гостинцев. Мы с сестрой сидим спокойно, мы не ревнуем. Было бы несправедливо, если бы все доставалось только нам одним. Пора на выход. Школьная доска провожает нас белеющей надписью на славянском языке. Не ошибусь, если предположу, что это был привет из страны Ленина и Сталина. Производить неожиданный эффект и удивлять было потребностью отцовского сердца.

Глава ХХII

BELL’ARTE

Отец был на дружеской ноге со всеми музами. Сидор Васильевич замечательно рисовал, танцевал, пел. Грузинские выходы – отдельный разговор. Очень тонко вел даму в танце. Разумеется, это он научил меня танцевать в паре с шести лет. Импровизировал на пианино, показывал фокусы, пел. Голос, правда, был не самый сильный, но если хором начиналась песня номер один в нашей семье:

Сегодня вечером, вечером, вечером,

Когда пилотам, прямо скажем, делать нечего... —

где каждый «вечер» крепко припечатывался к столу его кулаком, то исполнял он ее с такой душой, что и голос откуда-то появлялся. Далее шли его любимые арии: «Ты взойди, взойди, моя заря», «О, дайте, дайте мне свободу!». Отдельно, задушевно и только на грузинском языке, запевалась «Сулико». И, вливая прямо-таки неизбывную тоску, завершал он свой репертуар длинной балладой о Байкале и каторжнике:

Эй! Баргузин, пошевеливай ва-ал!!!

Мо-лодцу пл-ыть не-да-ле-че-е-е !!!

Под особое настроение отец часами просиживал за нашим «Циммерманом», за которым мы с сестрой томились над этюдами Гедике. Брандербургско-слюсаревские концерты начинались серией гулко-звучных аккордов, бравшихся с чувством и достаточно громко, поочередно по крайним сторонам клавиатуры, практически за ее пределами. Бам! – Динь! Бам! – Динь! Бам! Бам! Бам! Так что соседки, выходившие на следующее утро на площадку за кефиром и творожком (тогда по домам разносили молочные продукты), почтительно осведомлялись у мамы:

– К вам, Тамара Петровна, композитор приехал?

Причем отец даже не догадывался о том, что после «ми» идет «фа», не говоря уже о том, что где-то гуляет «ре-диез». Другое дело я. Я уже знала гаммы. Но умение перечислить их от «до» до «до» так и осталось вершиной моей музыкальной деятельности. Занятно проходили экзамены в музыкальную школу. Мы жили тогда в Свердловске и ходили в первый класс. Детям из такой семьи, как наша, было положено по статусу музыкальное образование.

Приодев меня с Леной на соответствующий праздничный манер и заплетя каждой по четыре косички – «двое сбоку – ваших нет», – мама отвела нас на экзамен. Развернув меня спиной к инструменту, чтобы я ничего не видела, а только слышала, вслед за отзвучавшим аккордом комиссия приветливо поинтересовалась, какое количество звуков я могу назвать. После моего быстрого ответа они выдали такое изумленное «О!», что я тотчас поняла, что не угадала. Определенно я услышала, что этих самых звуков клацнуло больше, чем один, и, как те аборигены, у которых после «одного» идет «много», бодро ответила: «десять». В итоге меня приняли, и Алену тоже. Я и сейчас могу сыграть для вас по нотам «О, соле мио!».

Сольфеджио я посетила три или четыре раза. Как-то на одном из уроков учительница неосторожно предложила мне спеть с листа короткую музыкальную фразу. О чем я думала, упершись взглядом в притихшие черненькие кружочки, приклеенные к ножкам с завитушками и болтающиеся на разных проводах? Я бы еще смогла представить, что их можно рассматривать, но чтобы петь! Нет. Это было равносильно тому, как если бы вдруг запела тарелка с вермишелью. Не дождавшись моего выступления, учительница прошла дальше. Но безысходность – не мое кредо. Я моментально сделала соответствующий вывод, что на такие вещи, как сольфеджио, лучше вообще никогда не ходить. Я не могла связать изображение со звуком. Просто у меня не было абсолютно никакого слуха, в отличие от отца.

Из фокусов предпочтение отдавалось жонглированию. Отец жонглировал одновременно тремя предметами. Обычно это были апельсины, мандарины или яблоки. Иногда они действительно, каждый в свой черед, стартуя с его рук, возвращались назад, но уже на третий подброс все валились кто куда, закатываясь под диваны, и, как нарочно, в самые труднодоступные места. Их искали, возвращали фокуснику, и еще пару раз у него выходило ладно, но потом он начинал частить, и остальное все шло с «промазом». В программу домашних концертов входил еще один непростой фокус, когда отец пытался установить столовый нож вертикально концом лезвия на своем языке, не знаю для чего, но мама быстро пресекала этот фокус.

Его танцевальный репертуар был представлен двумя номерами: зажигательной осетинской лезгинкой – исполнялась к концу застолья, на самом пике всех чувств, – и чистой классикой. Причем в лезгинке он вылетал, как сокол, на освобожденную середину комнаты, похватав со стола ножи, приподняв плечи, чтобы воображаемая бурка не соскользнула, и в бешеном темпе носился кругами с криками «асса!», красиво подгибая колени и вытягивая носок. Сносимая волной восторга, я тотчас присоединялась к нему, подпрыгивая сзади на уровне его подколенной ямки и путаясь под ногами. Второй номер был классический. Я бы сказала, исключительно классический. То был знаменитый фрагмент из бессмертного балета П. И. Чайковского «Лебединое озеро» – танец маленьких лебедей. Чтобы подчеркнуть, что танцует не он один, а целая группа, отец расставлял руки, забрасывая их на плечи воображаемых кахетинских абреков, отчаянно вытягивал носок и в сопровождении «умпа-па, умпа-па, умпа-па» «трепетал» поднятой ногой. Балет он любил страшно. В Москве мы часто ходили в Большой театр. Отцу нравилось богатое убранство театра – красное с золотом, напоминающее, возможно, его родной храм на Норийском подъеме. Ему нравилось обилие празднично одетых людей, и среди них обилие красивых женщин. И несмотря на то что вместо «бис» он кричал «ура» и мог отбивать ритм из увертюры «Севильского цирюльника» по коленке соседки, он тонко чувствовал искусство.

Где-то в 50-е годы на очередном спектакле в Большом театре отец с мамой увидели в ложе для гостей кумира Европы тех лет, великолепного Жерара Филипа, с женой. Когда в антракте весь театр ринулся к французскому актеру за автографом, генерал Слюсарев единственный подрулил к жене Жерара, Анн Филип, и поцеловал у нее ручку. Мама всегда ревновала его к балеринам.

Отец хорошо рисовал. Он постоянно что-то зарисовывал. Думаю, что он пробовал и масло. У нас в доме стоял мольберт с засохшими тюбиками красок. Но, вероятно, в собственных работах его не все устраивало. Он находил художников из ближнего окружения, в основном неизвестных, но талантливых, и заказывал им картины на любимые темы. Из предпочитаемых тем выделялись пейзажи, охотничьи сцены или портреты обнаженных женщин. Причем картина с обнаженным женским телом не должна была быть миниатюрой. С появлением подобных полотен в доме отец тут же вступал в непримиримые противоречия с мамой. Оба сражались «pro» и «contro» до конца. Как сейчас, вижу мощную белую коленку закинутой ноги Вирсавии, сидящей рядом с такой же голой, но уже темно-коричневого цвета, рабыней. То, чем она сидела, было щедро скрыто драпировкой, что, видимо, также не устраивало чем-то отца. Останавливаясь порой перед картиной, отец задумчиво произносил: «Да...» Вирсавия все-таки продержалась у нас пару месяцев, несмотря на гневные взгляды, которые бросала мама в сторону «живописи», и ее свирепые замечания, что растут дети.

Разорвавшейся бомбой стало появление у нас нового шедевра. Прогибаясь под тяжестью, трое солдат осторожно внесли внушительное нечто и водрузили на освобожденный для этого кусок стены. Когда сняли наброшенную ткань, то оторопела не только вся европейская, но и азиатская часть дома, представленная: шофером, поваром, переводчиком. Широкой купеческой спиной к нам, невозмутимо глядя на себя в маленькое зеркальце, лежала огромная голая-преголая тетя. Много позже я идентифицировала этот шедевр с полотном Веласкеса «Венера с зеркалом». Но наша тетище Венерище была куда мощнее. При непосредственном руководстве и по указанию генерала ее тыловая часть была неумеренно увеличена, я бы даже сказала, упышнена. И если бы в это место втыкать вилку и употреблять, как торт, то пиршество продлилось бы не меньше недели. Отец выглядел очень довольным. Остановившись перед полотном, он произнес такое сочное утверждающее «да!», что стало ясно: на сей раз все как надо. Повизгивая от гнева, бабой Бабарихой носилась вокруг него мама. Кондотьер в позе варяжского гостя, со скрещенными руками, стоя перед холстом, защищал свои владения. Мама кричала: «Убери сейчас же эту гадость, либо она, либо я». Все напрасно. Отца устраивали обе. Он завтракал. Уходил на службу. Возвращался. Закуривая папиросу и ласково поглядывая на Венеру, отдавал какие-то распоряжения по телефону. Мама с виду затаилась, но не собиралась сдавать своих позиций.

Как-то днем она приблизилась к холсту с полным ведром голубой краски и кисточкой. Спустя полчаса, снуя туда-сюда по дому по своим делам, я заметила, что с картиной произошли изменения, как выразились бы врачи, несовместимые с жизнью. Красавица все так же смотрела на себя в зеркальце, но уже в голубых трусах. Это были обыкновенные советские трусы, нанесенные краской в три слоя и закрывшие всю филейную часть. Теперь настал час ора отца. Он бесновался сутки. Выплеснув весь гнев, он затих, но каждый раз, проходя мимо картины, плевался и со словами: «Вот дура! Курицына порода!» – сжимал кулаки. Он даже тер растворителем по трусам, но вместе с ними стиралось и то, что он так ценил вместе с дядей Яшей, единственное требование которого к своей будущей невесте выражалось в том, чтобы ж... у нее была в девять кулаков. А один кулак дяди Яши... да.

Отец не мог больше видеть «веласкенку». Для него это была своего рода измена, как если бы с его подружкой переспал некий хлюст, в оплату оставив белье. Через пару дней он сам своими руками снес картину бог знает куда. Обиженная красавица на прощание пообещала, что к нам больше ни ногой, ни попой. Обещание сдержала. Эра «голых» закончилась. В квартире ожили копия «бающих» охотников Перова и пейзажи на тему левитанской осени. К легкому ню можно было бы отнести пару фарфоровых саксонских тарелок с купающимися нимфами, но это была, в сущности, такая мелочь, что мама, будучи по-своему к ним привязана, спокойно протирала их тряпкой, но ценить все-таки не могла.

Вытащивший меня из черного омута «ничто» цветной рисунок отца из жизни трех поросят накрепко привязал меня к изображению. Я научилась смотреть, и «большая» память на всю жизнь больше не оставляла меня. Мне повезло, что она стала раскрываться в Китае – стране удивительных ремесел, отчаянных красок, великих запахов. Память распускалась, как большой белый лотос, расцветающий на глазах влажно-глянцевой красотой. Лотос был большим, и не потому, что я была маленькая, он и сейчас для меня огромен, этот великолепный цветок. Я ела его лепестки, как капусту. Мне хотелось уничтожить цветок. Зачем? В ответ на его демонстрацию так я утверждала себя, заявляя миру – «я есть».

Я перебираюсь на кухню. На полу в связках лежат еще теплые – и это очень важно, что теплые, – тушки фазанов с длиннющими хвостами-сабельками, желтые утки с болтающейся во все стороны шеей. Как ни поверни, головка все равно ткнется в грудку. Я устраиваюсь поудобнее на корточках и запускаю свои, вымазанные красками и цветными карандашами руки под перья, еще глубже, еще. Мне ничуть не жалко птицу. Они летали, чтобы попасться папе на глаза, точнее, на мушку его ружья. Он любит охоту. Я сама ходила с ним на охоту.

Сначала мы шли среди сопок по траве, неожиданно отец мгновенно вскинул вверх ружье, оно содрогнулось. Раздался гром, и мне показалось, что прошло много времени, прежде чем откуда-то сверху, почти нам под ноги, шлепнулся серенький, невзрачный мешочек. Пират не дал мне рассмотреть скрюченные лапки, остренький клювик, затянутые чем-то противно-белесым глазки. Кажется, этот мешочек папа назвал бекасом.

Я сижу на кухне, уже затекли коленки, но оторвать меня невозможно. Для всех я выискиваю дробинки. Я сама придумала себе это занятие. Я знаю, что сегодня вечером эти жалкие тушки, похожие на мышат, преобразятся в гордых упитанных птиц. Их перья будут красиво оторочены желтым сливочным маслом, рубиново-клюквенные круглые глазки засверкают, а белый ажурный бумажный хохолок, покачиваясь, будет приветствовать входящих гостей. Все отметят особенный вкус блюда, а когда собравшиеся узнают, что это папа лично их приготовил, то восторгу и похвалам не будет конца. И нехорошо, если гостям попадутся дробинки. Вот какая у меня служба. Вот почему я здесь. И буду сидеть еще очень долго, утопив крепкие пальчики в самой глубине фазаньей тушки.

Глава XXIII

УТКА ПО-ПЕКИНСКИ

Признаться, таких красивых мест и такой экзотики, как на юге Китая, в провинциях Гуанси, Гуйчжоу, Хунань, Цзянси, мне не приходилось встречать. На что ни посмотришь – чудная красота. Непрерывно меняются краски окружающей природы. Вечнозеленые массивы не знают времен года. Лиственные деревья одни справляют осень, другие – зиму, а большая часть – в весеннем наряде. А что можно сравнить со сказочной красотой прелестного Ханьчжоу, с озером Сиху, этим на самом деле раем на земле? Или взять архитектуру древнего Пекина, с его цветущими миндальными рощами, пагодами с изогнутыми крышами, с подвешенными к ним серебряными колокольчиками, при легком дуновении разносящими мелодичные звуки небесной музыки. Или парк Ихэюань, расположенный на западной окраине Пекина, построенный императрицей Цы Си на деньги, собранные со всего Китая и предназначенные на строительство военно-морского флота. Иеро глифы, начертанные на древних сосудах из бронзы, рассказывают о непревзойденных мастерах. Райские птицы, поющие на цветущей ветке миндаля, выполненные разноцветными нитями по шелку, покоряют всех, кто их видел.

В произведениях китайских умельцев заложена бесконечная любовь ко всему, что окружает человека, – это и горы, и реки, и медлительные буйволы, и крабы на дне моря, и лотосы на озерах, и рощи бамбука, кузнечики, сверчки и стрекозы ...

В 50-е годы в Пекине я побывал в гостях у знаменитого художника Ци Байши, ему в то время исполнилось уже девяносто лет. Как-то осенним воскресным утром я с женой и дочками навестил домик удивительного долгожителя, отдавшего всю свою жизнь любимому ремеслу художника. Меня поразили его глаза, ласковые и добрые, которые просвечивали тебя насквозь, его тонкие, длинные, заостренные пальцы. В его руках с изящной легкостью – а он рисовал в нашем присутствии – зарождались удивительные по своей красоте линии, переходящие в образы извивающихся рыб, то быстрых и стремительных в своих рывках, то неподвижных – на дне. Под легкими ударами кисти возникал на глазах мчащийся во весь опор молоденький жеребенок с развевающимися на ветру хвостом и гривой. Казалось, будто слышишь его игривое ржание – он зовет мать. А какие чудные цветы – хризантемы, георгины, ирисы, мимозы, глицинии, японские магнолии. Сидящие в листве или летящие птицы с белыми брюшками и блестящей голубой грудкой. Все писалось на листах белой бумаги в две-три краски китайской тушью и потом развешивалось по стенам небольшой комнаты художника. Ци Байши показал свои работы, две из них подарил нам на память. Картины, в длину больше метра, а в ширину около 40 сантиметров, свернуты в свитки. Их легко хранить и переносить. Наступило время прощания. Художник просил нас непременно навестить его в следующий раз, когда мы будем в Пекине. Мы в свою очередь пригласили его в Советский Союз, как-то забыв, что ему уже за девяносто. Мы вышли на улицу в сумерках. Пекин обволакивала перламутровая дымка. Говорить не хотелось, перед глазами еще долго проплывали живописные пейзажи великолепного художника...

История пекинской утки относится к маньчжурской династии Цин. В свою третью командировку в Китай в 1950-е годы я был приглашен тогдашним премьером Государственного совета КНР Чжоу Эньлаем на пекинскую утку (рецепту этого кушанья в том году как раз исполнялось шестьсот лет). Ресторан «Пекинская утка» находился в самом центре Пекина, в старинной его части. Обычное, закрытое четырехэтажное здание с внутренним двориком, вход в который был через калитку с улицы. Нам пришлось оставить свой «форд» за несколько метров. Как только мы вошли во внутренний дворик, служитель в черном халате дал знак всем присутствующим, в том числе и хозяину, что появились новые гости. Весть о нашем прибытии подхватилась всем обслуживающим персоналом и разнеслась по двору, на террасах и в залах. Вход устроен так, что посетители обязательно проходят коридором через кухню, где на длинных жердях висят выпотрошенные нежно-кремовые утки особой пекинской породы, весом 3 – 4 килограмма каждая, смахивающие более на поросят, нежели на своих собратьев-уток. После того как гость выберет понравившуюся ему утку, ей на шею надевают брелок с фамилией заказчика. Помощник повара, выбегая во двор, торжественно демонстрирует ее гостям: «Смотрите, какую жирную, большую утку выбрал гость! Мы сейчас начнем ее готовить». Все охотно слушают, кивают и хвалят знатных гостей. Потрошат птицу через гузку, вытаскивая все внутренности, а потом закрывают отверстие специальной затычкой из пальмового дерева. Через горло вливают воду и помещают в вертикальную печь, где горят пальмовые дрова.

Ресторан «Пекинская утка» своими балконами и террасами выходит во внутренний двор. На балконах, отгороженных друг от друга деревянными перегородками, стоят столы на восемь – двенадцать человек. За всем, что делается внизу: кто входит, уходит и кто заказал какую утку, – можно наблюдать с балкона. Нам предложили самое почетное место на третьем этаже. Пока утка готовилась, а это не менее двух часов, к столу подали печенку и пупочки. Из выпивки мы заказали коньяк высшей марки и шанхайское пиво. Китайцы пили подогретую рисовую водку. В нашей компании был Чжоу Эньлай, начальник генштаба, личный переводчик Мао Дзэдуна, я, наш военный атташе и командующий ВВС Китая. За разговорами не заметили, как прошло два часа. Вдруг поднялся сильный шум. На манер, как раньше наши часовые перекликались ночью: «Слушай, слушай!», начиная от кухни, по коридору, на первом, втором и выше этажах нарастающим гулом приближался крик. Как объяснил переводчик, так дают всем знать, что заказанная таким-то гостем утка готова. «Смотрите, какая она аппетитная и прекрасная!»

Под перекатывающееся многоголосье долгожданное блюдо наконец добралось до нашего третьего этажа и было торжественно водружено на стол. Рядом поставили столик для разделки. Мы полюбовались кулинарным чудом. Пекинская утка, надо сказать, действительно смотрелась знатно – вся поджаристая, золотистая корочка отсвечивала янтарем, как полированный ноготок красавицы. А какой шел аромат – всех восточных пряностей разом. После церемонии любования и выпитого в ее честь шанхайского пива старший повар ножом, острым, как бритва, начал срезать с нее тончайшие хрустящие корочки и по сигналу хозяина подносить самому почетному гостю, которым оказался я. И пока я не снял пробу и не воздал хвалу в честь великих мастеров-кулинаров и не наградил подарком повара, что мне заранее подсказал переводчик (спасибо ему), никто не прикоснулся к своей порции. Разделка утки продолжалась около часа, а возможно, и больше. Вслед за кожицей шло нежнейшие филе грудки, крылышки, ножки – и так до самого копчика. Под каждую порцию произносился тост. Копчик подносился отдельно с обязательным ответным словом с долей юмора. Когда разделка завершилась, повар унес скелет утки на кухню. Продолжая вести беседу, я уже собрался встать и поблагодарить гостеприимных хозяев за обильное угощение, как вновь появился повар с большой чашей бульона, сваренного из костей кремовой красавицы и заправленного китайской капустой. Я был сыт, но меня попросили только попробовать. Я попробовал... и попросил еще добавки, настолько это было вкусно. После двух пиал горячего бульона мой хмель, как пробка, вылетел из головы. Я почувствовал себя необыкновенно бодрым, и стало даже немного жаль, что все уже кончилось...

Мама часто не выходила в столовую, потому что ее тошнило от всех китайских запахов и особенно от масла, на котором готовил для нас личный повар Мао Дзэдуна. В Китае застолья были такими продолжительными – наверное, носили перемены из ста блюд, – что мне случалось по нескольку раз сползать под стол в поисках разнообразия. Тем временем отец ловко вырезал для меня из апельсина корзиночку-гондолку, наполняя ее партией оранжевых братцев-полумесяцев. Размещаясь, дольки теснили друг друга, как парашютисты-десантники перед прыжком. Прямые стрелки зеленого лука он отправлял в рот, чтобы, распушив их языком, вынуть пучком кудрявого салюта, яблоки нарезал звездами. Похваливая еду, он передавал мне на пробу кусочки жареного бамбука, одновременно приговаривая присказку, вероятно, из своего детства: «Эх, сладки гусиные лапки, а ты их едал? Нет, не едал, мой батя видал, как барин едал».

После обеда привозили фильмы. Солдат долго хлопотал над установкой, заряжая ее большой бобиной. Я и Лена, оттесняя друг друга, таскали стулья, устраивая их поближе к белой простыне экрана. Вначале – треск, какие-то белые росчерки, кляксы. Наконец перекошенная лента устанавливается в положенных рамках, и сразу – музыка и все цветное. Вот оно, счастье. Надпись славянской вязью – «Сказка про сестрицу Аленушку и братца Иванушку». Не было случая, чтобы после окончания просмотра мы не выпросили повторить все по второму, а то и по третьему разу. Из любимых мультиков почетное место занимал «Аленький цветочек». Интересно, что заколдованное чудище меня совершенно не волновало, как и то, зачем оно лежит на пригорке и ждет припоздавшуюся Настеньку. Все мои симпатии предназначались конечно же батюшке, так ответственно разыскивающему по всему белому свету аленький цветочек. Очень славно смотрелся замечательный грузинский мультфильм про непослушного бобренка Чуку, не слушавшего взрослых и попавшего в беду, а также мультик из жизни леса, про быструю куницу, опасную для бельчат. Из взрослых фильмов – «Охотники за каучуком». Под тревожный перестук тяжелых барабанов местное африканское племя, выкрикивая на все голоса: «Донолондос идет! Донолондос идет!», проводило зачистку джунглей.

Не знаю, отрицательный или положительный персонаж был тот самый Донолондос, но эффект своим появлением производил огромный. Больше из этого фильма ничего не помню, но зато до дыр и по кадрам – свою первую любовь: Сережу Гурзо в фильмах «Застава в горах» и «Смелые люди». Какая все-таки клуша эта жена начальника заставы. Не хотела поливать цветы. Впрочем, я бы тоже не стала возиться с горшками. Другое дело вскочить на Орлика и в один скок перемахнуть через ручей.

Вообще, я долгое время оставалась таким зверенышем, вырывающимся из чьих-то взрослых рук, крепким, веселым, но порой и опасным. Конечно, больше всего доставалось моей сестренке Лене. Однажды я загнала ее шваброй под кровать и продержала там довольно долгое время. Возвратившуюся маму встретил из-под кровати неутешный рев. Меня в наказание лишили новой книжки и права фотографироваться. Что было даже очень хорошо. Фотографировать нас поминутно было семейной страстью. Помню, как я отбрыкивалась от наведенного фотоаппарата. В первом классе я укусила сестру за спину за то, что она попросила у меня синий карандаш. Она вспоминала, что это был просто зверский укус в позвоночник. В другой раз мама застала меня на улице перед нашим подъездом, сидящей в сугробе снега.

– Доченька, что ты тут делаешь? – осведомилась мама.

– Я ушла из дому навсегда!

– Но почему? – Она вытащила меня из сугроба.

– Потому что там – противная Ленка.

Тучи рассеивались быстро. Ненависть отпускала, и опять можно возиться, хохотать. Хохотали мы как сумасшедшие. Мама даже серьезно подумывала над тем, чтобы показать нас врачу. Через определенное время Ленка становилась опять невыносимой, и закусить ей плечо было просто необходимо. Когда к вредности примешивалась ревность, переживания становились еще острее. Как-то соседский мальчик по площадке передал сестре самую настоящую записку, в которой было выведено печатными буквами: «Лена, я тыбя лублу». Помню, что записка эта мне ужасно чем-то не понравилась. Это был реванш за прошлый сезон, когда на даче я, пятилетняя барышня, стоя у забора, ворковала о чем-то с мальчиком. На что Елена, сверля нас глазами и терпя какое-то время, в конце концов, не выдержав, закричала: «Натаска, дула! Заклой калитку, стобы мухи во двол не летели!»

Но не все и не всегда обстояло так весело, что, закружившись волчком, хохоча, падаешь на упругий диван. На таком медленном отрезке пути к «уже такая большая девочка» случались разочарования, слезы, и из-за него, главного мужчины в нашей семье, тоже.

Мне была обещана скрипка, и не только мамой, но и папой, настоящая, в черном футляре с бархатной красной подкладкой, если я напишу строчку ровных палочек в тетради для прописей. Мне очень хотелось скрипку. Боюсь, что из-за ее особенной красоты, которую не сумею объяснить и сегодня. Я усердствовала, высунув кончик языка, представляя, как стану водить смычком, на зависть сестре, на очередном домашнем концерте. В конце концов я написала не одну строчку, я исписала несколько тетрадей, но своего инструмента так и не дождалась. На мое недоуменное: «Где же скрипка»? – меня вновь отсылали к палочкам, якобы они не идеально ровные. Действительно, на странице две или три из них обязательно кренились косым забором, заваливались одна на другую. Всегда можно обнаружить изъян в таком ремесле, как чистописание. Я трудилась, как китайский кули, совершенствуя палочки. У меня выработалась твердая рука, и впоследствии в школе меня всегда отбирали в команду рисовать стенгазету, но в далеком детстве моей музыкальной мечте не суждено было осуществиться. «Странно, – делилась я с мишкой, выправляя ему перед сном на подушке его отлежавшую лапу, – папа ведь обещал...»

Другое событие, драматическое, потрясшее мою душу сильнее, чем Эрос потрясет дубы, также произошло в Китае. В один прекрасный – в кавычках – день самые большие часы в нашей гостиной, с длинными цепями и тусклыми цилиндрами, отказались говорить свое громкое: «Бом! Бом!» И?!! Обвинили в этом почему-то меня. Наверное, мой цветущий вид убедил всех, что я в состоянии вынести самую тяжелую каторгу. Меня поставили на табурет и учинили самый настоящий маленький сталинский суд. И председателем суда был папа! Он требовал от подозреваемой окончательного признания своей вины. Как и большинство подозреваемых, я покрылась красными пятнами. Я смотрела на напольные часы почти с ненавистью. В одночасье они стали моими главными врагами. Присяжные заседатели, мама и Лена, уговаривали меня признаться. Все хотели, чтобы я призналась, и как можно скорее. И меня простят. Убежденность той стороны в моей вине была настолько сильной, что на какую-то долю секунды я сама засомневалась: а может, я действительно каким-то неведомым для себя образом навредила тем гадким часам, перекрутив их стрелки-усы во все стороны? Суд вершился. Председатель требовал строгого наказания. Я ревела на табурете, не признавая вины. В то время я еще не знала сложного выражения – «презумпция невиновности». Заседание зашло в тупик. Меня отпустили, наверное, на поруки. Мама сняла меня с табурета, так как пришел час обеда... Но папа? Папа? Как он мог? С этим надо было как-то жить. И любившая скорость во всем и знавшая сердцем, что папу разлюбить невозможно, я остановилась на том, что «любовь все прощает», но пьесу «Без вины виноватая» запомнила навсегда.

Китайским шелком струились дни. Мы подрастали, наступала пора «серьезно», с маминых слов, думать о школе. Моя сестра Лена уже освоила в букваре букву «л». Дух первенства и старшинства подстегивал. Подхватив плюшевого друга за заднюю лапу, с букварем под мышкой, я удаляюсь вместе с ним в кружевную беседку складывать слоги, а затем и слова на букву «л» и, может, до прогулки добраться до буквы «н». Мы с мишкой стараемся. И вот я уже читаю свою первую книжку-раскладушку: «Яйцо в траве находят редко; раз есть яйцо, нужна наседка. Наседка в страхе чуть жива. Я – не цыпленок, я – сова».

В конце лета в зеленом вагоне мы возвращаемся в Москву. Страшно вымолвить, мы везем с собой контрабанду: дюжину голубеньких и желтеньких попугайчиков из Китая. Ценящий более всего для себя и других свободу, папа тотчас выпускает их в купе полетать. Для своей посадочной полосы птахи тут же наметили верхнюю жердочку на окне с занавесками, на которой и перемещались большей частью, перелетая иногда на верхнюю полку и даже опускаясь на папину голову. Пообедав, накрошив кругом пшенных крупинок, попугайчики проходили клювиком по длинным перышкам. И конечно, тренькали свои звонкие песенки. Наблюдать за ними было очень интересно.

Перед таможней попугайчиков попрятали под сиденья. Папа сказал, что попугайчики должны молчать. Если их, не дай бог, услышат, то тотчас конфискуют. Объясняю для мишки: «Унесут за темные леса, за высокие горы от нас навсегда». Когда поезд встал на границе для проверки документов и багажа, сердце мое забилось в оглушительной тишине. Про себя я умоляла попугайчиков молчать и не чирикать свои глупости. И они молчали – и вместе с нами благополучно пересекли границу нашей необъятной страны. И снова сидели на занавесках и чистили свои, как мне представлялось, и так не чумазые перышки. У папы почему-то всегда получалось все именно так, как он этого хотел.

В последние дни перед школой мы в уютных двориках Хорошевки на газонах и клумбах зарывали «секреты». Набирались осколышки цветных стекол, из них, а также из лепестков цветов и травинок на дно неглубокой ямки выкладывался узор. Сверху все это плотно прикрывалось куском стекла, присыпалось землей, а для памяти втыкалась веточка или другой опознавательный знак. Часто мальчишки их разоряли.

Нам с сестрой никогда не удавалось нагуляться вдоволь. Не проходило и получаса, как мама звала нас домой. Дома нас переодевали в чистые платьица, перечесывали, меняли атласные бантики, башмачки, нагружали носовыми платочками и выпускали снова. И так по пять раз на день. Вскоре нас с сестрой задразнили. Помню, что я наотрез отказалась переодеваться. То был первый бунт, и пошла полоса – все поперек. Специально ходила Степкой-растрепкой. Такое сильное открылось во мне сопротивление всему маминому, женскому: причесанному, отглаженному, с крылышками и вышивкой.

В школе мои первые ручки для письма, деревянные, со стальными перьями, были не просто обкусаны по краям, а съедены на две трети. Кляксы в тетрадях разливались глубиной с Байкал и шириной с Тихий океан. Смятая коричневая атласная веревочка в узлах болталась в конце расплетенной косы. Уже в пионерах на шее криво висел красный галстук, разодранный на полоски, мятый, в чернилах и без краев, а потом он совсем исчез.

Глава XXIV

ЕЛКИ

О, господи! Когда же закончится этот невозможный урок? Хорошо, что он – последний. Ну, ничего, скоро вообще Новый год, привезут елку. И школе перепадет. Дня через два-три отец отдаст приказ доставить в актовый зал самую высокую красавицу из лесного бора. Отец в уральских лесах – главный. Той же машиной другое, поменьше, но тоже под потолок, прекрасно-пахучее дерево выгрузят у нас дома.

Я уже привыкла на уроках улетать мыслями подальше от коричневой доски с указкой, длинным носом принюхивающейся к аппетитному беленькому кусочку мела. Подальше, подальше. Так, по какому маршруту сегодня стартуем? Ну конечно, на Новый год.

Прежде всего, следует еще раз провести смотр игрушкам, что хранятся на нашем чердаке. Первое. Картонный кот в сапогах, склеенный из двух трафаретных половинок и раскрашенный: сапоги – красной краской, шляпа – серебряной, – с зеленой лентой, очень симпатичный. Обаятельного кота повесим на виду. Могучий гриб на толстой ножке под коричневой шляпкой не потеряется и так. Гирлянды бумажных флажков развесим на нижних ветвях. Блестящий паяц из ваты будет в центре, рядом с ним – клоун из того же снежного материала, «лапками» в разные стороны. Блестящие шишки – повыше к верхушке, поближе к звезде. Бусы распутает Елена. Старую, облезшую морковь спрятать сзади. Еще один кот в сапогах, этот ботфортом крепится на прищепке, им хорошо закрыть просвет между веток. Шары пусть крутятся в штопоре, где хотят. Ой, как же я забыла о китайских восковых масках? Краски на них так и горят. Глаза выпученные. Борода и усы из шелка. Все же кто это такие? Пока не догадалась. В Китае елка была не такая высокая, как здесь, но зато в ее основании, в царстве колючих иголок, разместился самый настоящий дворец, который папа сооружал всю ночь накануне. В ночь перед Новым годом (что за глупость болеть на Новый год!) из-за высокой температуры я никак не могла заснуть и долго наблюдала в дверную щель детской, как отец вырезал окна в картонных стенах дворца, расставляя игрушечную мебель в его комнатках. Да, уральские ели – совсем другие. В их ветвях, если захочет, сможет спрятаться настоящая рысь. Вчера во дворе девочки рассказывали, как на одну женщину сзади, на воротник, прыгнула рысь и перекусила ей шею. Неожиданный резкий звонок прерывает мои размышления. Ура! Можно выбираться из-за парты.

Придерживая рукой через карман школьного фартука оторвавшуюся от лифчика резинку вместе с чулком и потому неуклюже заваливаясь влево, спускаюсь с лестницы. Ну вот, опять! Около раздевалки – нянька с ворохом теплой одежды в руках. Ненавижу. Мама специально послала ее с тем, чтобы нас утеплять. Это все Китай с его двухсторонним воспалением легких у меня и у Ленки. А мы всего-то играли в геологов и скалолазов, закапываясь и катаясь по краям небольшой песчаной ямы около дома. Ну и плакала тогда мама. Папа подарил ей, чтобы не ревела, три нитки белоснежного жемчуга, смахивающего на мои молочные зубы. Только если папа откроет дверь, можно расстаться с зубом-жемчужиной, привязанным за веревочку к дверной ручке.

Глупая мама боится с тех пор простуд, а нам отдувайся. Сейчас нянька натянет на наши школьные формы шерстяные кофты, сверху платок, на сползший чулок – лохматые рейтузы, в рукавах свисают варежки на атласных ленточках. Поверх шубы обвяжет вязаной шалью. Это даже и не шаль, а огромное полотнище-транспарант. Сначала – туго на голову, чтобы закрыть лоб, потом перехватит под подбородком крест-накрест и завяжет все это под мышками. Еще специально грубо подтянет верх на рот и нос. Остаются только щелочки для глаз, чтобы смотреть, как в амбразуру. Наконец совершенными кубышками выбираемся на крыльцо школы. Скорее в сторону, подальше от насмешливых взглядов и хихиканий противных одноклассников. Все противные – школа, учителя, класс, Ленка. Все, завтра ноги моей не будет в этой так называемой средней школе для мальчиков и девочек.

На крыльце – солнце наиярчайшее. С крыш – сосульки тяжелыми опрокинутыми коронами. Вот где царство для лизания. Первым делом, освобождаясь от варежек позади няньки, ухитряюсь отодрать мокрой красной рукой толстый кусок сосульки от края водосточной трубы. Пару раз лизнуть – непременно. Чем дальше от школы, тем настроение все лучше и лучше. Шаг переходит на подпрыгивание. Быстрей, быстрей. Новый год уже на носу. Дома должны быть уже припрятаны подарки от Деда Мороза. Сегодня представляется как раз удобный случай их отыскать. Вечером мама и папа уходят в театр. После их ухода мы с сестрой сразу и возьмемся. А пока дел и так хватает. После обеда бегом в нашу детскую. Первое задание – забраться на гардероб и оттуда прыгнуть на кровать. Залезть наверх просто: подставить стул, с него – на низкий комод, а оттуда на крышку гардероба. Глянуть вниз боязно, но и должно дух захватывать. На свою кровать прыгать просто, она – сразу под гардеробом. Кровать сестры – на противоположной стороне. На нее – далековато, но зато интереснее. Прыг, прыг... после двадцати раз надоедает. С прыжками на сегодня достаточно. Теперь переходим в кавалерию. Оседлать на кровати подушку. Передний угол – грива скакуна. Задний угол – хвост. Движение-качалка: вперед-назад, вперед-назад. «Мы красные кавалеристы, и про нас...» Проскакали верст сорок, но азарта не хватает. Подушки мягкие и ленивые. Интереснее будет оседлать Ленку. Правда, на ней далеко не ускачешь. Что и говорить, я – тяжеловата. Я даже о-го-го какая тяжелая. Ладно, пускай она на мне едет. Кавалерист-девица забирается мне на спину. Я стараюсь. Прыг-скок, галопом по коридору – туда и обратно. Вдруг неожиданно всадница с истошным визгом «Мышь!» заваливается на бок, но слезть совсем не может – в чем-то запуталась. Мы валимся в коридоре обе.

– Ленка! Дура! Слезай!

– Не могу.

– Слезай, тебе говорят!

– Не могу.

Смех. Грохот. Кажется, у меня что-то мокрое вокруг шеи, не хватало, чтобы она описалась...

– Какая мышь? Где мышь? Ты что, дура, с ума сошла?

– Да мне показалось.

– Показалось. Показалось. Сейчас мама придет. Осторожно заглядываю в мамину спальню. Как она там вообще? Мама перед зеркалом, напевая, что-то неспешно перебирает в своей трехэтажной перламутровой китайской шкатулке. Что ей? Зачем? Что может еще украсить ее немыслимую красоту? Папа еще не вернулся с работы. Скорее всего, он подъедет на большой черной служебной машине и они сразу поедут в театр. Спев с чувством несколько раз «Голубку», мама переходит на «Гуцулку Ксению»:

Гуцулка Ксения, я тебе на трембите,

Лишь одной в целом свете расскажу про любовь.

Только лето наступило, полюбил другую милый,

А с гуцулкой синеокой распростился навсегда.

Гуцулка Ксения...

Время еще есть. Буду пока читать. Книжка захватывающая. Называется «Листы каменной книги». После «Принца и нищего» для меня она, пожалуй, на втором месте. Герой, почти Маугли, из древнего племени, все умеет делать сам: шьет одежду из шкур бизонов, готовит еду, охотится, а еще борется против маленького, но злого местного колдуна. Очень интересно. Кое-что надо будет особенно продумать. Значит так, если я окажусь среди бизонов, то из их костей можно будет сделать иголку и рыболовный крючок.

Смеркается. Входит мама с напутствием перед театром. Боже, как она прекрасна! На ней переливающееся, обтягивающее серо-жемчужное платье. От груди до бедра серебряным шнуром выложен умопомрачительный крендель-вензель. Это платье еще из Китая. Я знаю. Оттуда же и два дивных халата. Один – совершенно белый. Другой – абсолютно черный, из блестящего шелка, с ослепительными вышивками из жизни золотых чешуйчатых драконов немыслимой красоты. А еще, еще... Ну, вот это уж непременно! Как только они с папой уйдут в театр, перед поиском подарков надо будет примерить одно мамино вечернее платье. Мое любимое. Абсолютно черное, из шелестящего, тяжелого на ощупь шелка. В тканях я разбираюсь еще с Китая.

Когда мама жила в Аньдуне вместе с нами, в распорядок ее дня входило посещение ателье. Случалось, что мы оставались ждать ее в машине. Через несколько минут вокруг авто скапливалась большая группа любопытствующих. Все в одинаковых темно-синих штанах и ватных кофтах, они залепляли стекла нашей «Победы», как пчелы соты. Надо отметить, что взирал на нас китайский народец совершенно бесстрастно, как если бы они наблюдали за ночной жизнью тушканчиков или мышей-полевок. Они не переговаривались, ничего не обсуждали. Их любопытство было тихим. И тишина пугала. Потихоньку всхлипывая, мы начинали размазывать слезы от круглых глаз к таким же круглым щекам. Чтобы не оставлять нас в машине, на потеху товарищам с раскосыми глазами, было решено, что мы будем ждать маму в ателье, в холле. Высокий китаец с длинным сантиметром вокруг шеи подолгу не выпускал маму из кабинки. Наверное, он был в нее влюблен, хи-хи, что и неудивительно. Даже если сам папа часто прерывал собрания в честь Дня Вооруженных сил, чтобы не оставлять ее долго одну. Мы сидели в зрительном зале, а он в президиуме. Выступая, он смотрел только на маму и часто сворачивал выступление, чтобы не оставлять свою Томочку лишний раз на «погляд» братьям по оружию и партнерам по бильярду.

Симпатичный портной раскладывал перед нами на низком столике гору лоскутков. Это – для нас, для наших кукол. Чтобы неспешно и с толком ими любоваться, вначале их надо поделить по-честному. Дележ начинался на счет «три». Раз. Два... Уже к этому моменту, прицелившись глазом, я выбирала лоскуток поближе к сестре, на который надо броситься через секунду. Три! Животом, головой, руками я бросаюсь на высмотренную цель. Все. Никакие переигрыши не принимаются. Две трети сокровищ – мои. Теперь можно предаться созерцанию. О, какие сокровища – эти лоскутки, эти темно-фиолетовые панбархатные кусочки с фрагментами бархатных хризантем, тяжелые, вышитые бисером воротнички и манжеты, скользкий креп-сатин и нежно-шершавый креп-жоржет, невесомые, нежнейших цветов батистовые, шелковые лепестки...

Мамино главное – австрийское платье в пол, в придачу великолепный веер из длинных черных страусовых перьев. Да, это вам не мятый форменный фартук в чернильных пятнах. Вся корсетная часть платья – от волнистой линии на груди до талии – вышита блестящим стеклярусом. Верх, матово просвечивая, закрывает черный полупрозрачный гипюр. Юбка с невероятным кроем при каждом шаге открывает все новые фалды. А вдобавок в руках у тебя – перья. Полуприкрыв ими лукавую улыбку, можно бросать томные взгляды в сторону мальчика, старательно орудующего костяной иголкой над оторвавшейся резинкой. Я долго фланирую в мечтаниях по квартире, оттаптывая высокими каблуками нежный подол. Что-то где-то уже надорвалось. Время летит незаметно. Лена, скучая, тянет искать подарки.

Ладно, снимаю платье. Подарки какого-то там Деда Мороза. Где они? Вперед! В мамину спальню. Окидываю взглядом диспозицию. Широкая постель, с темной полосой на бронзовом изголовье – отметина после пожара. Так, под матрасами – нет. В тумбочках – нет. В гардеробе – нет. Интересно. Так, так. А на гардеробе? Высоковато, однако.

– Лен, помогай! Подвигай тумбочку, на нее – стул. Поддерживай крепче пирамиду, чтобы не развалилась. Эх, высоковато.

Из последних сил подтягиваюсь. Отлично. Удалось, я – наверху. Вот они – подарки двумя горками, все одинаковое, чтобы мы не ссорились: пижамы, цветные карандаши, альбомы для рисования. Сбрасываю все сестре, чтобы быстрее посмотрела. Сама сижу на гардеробе. Настроение как-то сразу упало. Почему-то грустно. И Новый год больше неинтересен. Неожиданно громкий звонок в дверь. Неужели родители вернулись так быстро?

– Давай подарки наверх, скорей. Убирай стул.

Я в спешке лечу с гардероба на семейную кровать. Что-то подвернула, где-то ушибла. Ладно, потом. Грусть и разочарование не оставляют. Пора идти спать.

Только бы завтра с утра загудела сирена. Это значит, что по прогнозу – сильные морозы и в школу можно не идти. Не помню, как сестра, но я никогда не делала домашние задания. Никогда. Стоило нас определить в школу, как отец тут же получал очередное назначение, и мы переезжали на новое место. «По горам, по долам, по морям, по волнам...» Новое место, новый гарнизон, новый аэродром, новая школа.

В первый класс мы торжественно поднялись первого сентября на крыльцо московской школы, но в том же году зимовали на Кольском полуострове, в Кандалакше. Ездили с отцом на охоту на больших птиц и на озеро, где на коротенькую палочку, макая ее в круглую лужу, я неожиданно для себя вытянула какую-то рыбу, наверное щуку из Емелиной сказки. Потом за тем же ведущим перелетели в Свердловск, в котором сменили две школы. Оттуда – снова в Москву. Отец учился в академии, а мы, разместившись на постой в гостинице Советской армии, что напротив Уголка Дурова, ходили в школу за углом. Когда перешли в четвертый класс, жили уже в Монино, подмосковном гарнизоне авиаторов. Школы, классы нужны для того, чтобы из них уходить, переезжая на новые места, – так, вероятно, записалось в моем подсознании. Зачем же тогда домашние задания?

Я хорошо знала, что если завтра не услышу сирену, то в школу все равно не пойду. Среди ночи меня неожиданно будит медвежий рев: «Эй, баргузин, пошевеливай ва-ал!!!» Я не успеваю особенно опешить, быстро смекнув, что это отец, как обычно, привез актеров после спектакля к нам отужинать. Ну и голосина! С восхищением в адрес столь могучего баса засыпаю снова.

В Свердловске в те годы существовал замечательный театр оперетты. Каждое воскресенье на утренние представления, чаще с мамой, ибо отец был занят и по выходным, мы отправлялись в оперетту. По нескольку раз смотрели одни и те же спектакли, но это не надоедало. Наоборот, радость увеличивалась – и оттого, что знаешь, кто следующим выпорхнет из-за кулис, и оттого, что можешь повторять за героями полюбившиеся куплеты. Ну, кто мог сравниться с обаятельным одесситом Яшкой Буксиром из «Белой акации»? Почти стиляга, в башмаках на толстой подошве, с ярким платком на шее, из-за которого его, наверное, не взяли в состав престижной китобойной флотилии «Слава», он был невероятно обаятельным. И хотя его не следовало любить за тунеядство – по-моряцки сказать: «Тысяча чертей!», – он-то как раз и нравился, как никто другой. По секрету сказать, даже больше капитана флотилии. Когда, сложив ноги крестом в «яблочке», Яшка, покачиваясь, направлялся охмурять одесских красавиц, мое сердце в третьем ряду останавливалось.

– Ветер тучи, ветер тучи нагоняет.

– Ну так что же?

– Значит, дождь пойдет сейчас.

– Да, возможно, значит, многое бывает

По причине, не зависящей от нас...

Утром просыпаюсь от яркого солнечного света. Есть еще время поваляться в постели. Случались же в жизни порой такие замечательные дни, когда легко, почти без труда добывалось разрешение не идти в школу. Наша делегация уже у дверей родительской спальни. Приоткрыв робко дверь, я чуть впереди, сбоку Лена, мы устремляем на маму и папу такой нежно-просительный взгляд, какой мог быть только у нищенки Беранже: «Так дайте ж милостыню ей», – и с ходу получаем громкое само собой разумеющееся разрешение отца «сегодня остаться дома». А слово отца – закон. Мгновенно сменив слабую умильность на крепкий задор, мы с размаху бросаемся на постель. Прежде всего как не отблагодарить, как не расцеловать родного папочку за великое одолжение! Я крепко-крепко несколько раз целую его – то в жесткую, то в гладкую щеку, в зависимости от того, побрился ли он уже сегодня своей опасной бритвой. Теперь можно перелезть животом на длинные отцовы ноги, с колен на ступни, чтобы он покрутил нашими упитанными тельцами наподобие того, как бурый мишка вращает валиком в цирке... «Охохошеньки-хо-хо». Да, бывали же когда-то такие рассчастливые дни. Но сегодня отец ушел на службу очень рано, пока мы еще спали. Солнце светит по-праздничному, и никаких признаков сирены. Чтобы заранее избежать криков и скандала, прохожу весь обряд умывания и завтрака. Никто, даже сестра, пока еще не догадывается, что я никуда не иду. Как быстро летит время. Скоро на выход. Наша группа в сопровождении домработницы с одеждой на руках перемещается в коридор. Ленка возится с рукавицами и шарфом. Пора.

– Наташа, одевайся! – Это уже ко мне.

Девушка торопливо теребит мою шубу, чтобы поскорее напялить ее на меня и спровадить из дому. Ей еще мыть посуду, натирать мастикой полы. Я молчу и не двигаюсь.

– Господи, одевайся поскорее.

Я молчу.

– Господи, одевайся поскорее. Кому говорят?!

Наконец она слышит мое низкое «не буду».

– Что «не буду»?

– Одеваться.

– Почему?

– Не хочу.

– О боже! – Нянька вдвоем с домработницей впихивают меня в шубу, нахлобучивают шапку и завязывают поверх шарфом.

Тут дискантом ввинчивается Елена:

– А Наташка – дура. Одевайся. Ты что? В школу опоздаем. – Сестра переходит на крик: – Одевайся! Мама! Она не идет в школу.

Кажется, я уже реву. В коридоре появляется мама:

– Как, опять? Наташенька, почему? Что случилось? Ты что, двойку получила? Вот Наташа (домработница) вас проводит и объяснит учительнице, что ты была больна и не выучила уроки. Давайте идите поскорее, а то опоздаете.

Алена, совсем красная от жары и от злости, оттягивает на себе шарф:

– Опоздали же уже. Ты что, не понимаешь?

Мама старается силой вытолкнуть меня за дверь. Я ожесточенно упираюсь. Меня подталкивают сзади к двери. В ответ на этот прием я плюхаюсь животом на красную ковровую дорожку, украшение нашего длинного коридора, и намертво вцепляюсь руками в ее края. Мама, обладающая природной смекалкой, тут же организует бригаду по выдворению меня в школу. Она, нянька и домработница, ухватившись вместе за передний край дорожки, отчаянно тянут меня к выходу. Их план – вытащить меня вместе с ковровой дорожкой на лестничную площадку. Удалось ли им это? Пошла ли я в тот раз в школу или, отчаявшись сражаться со мной, мама отпустила меня к моим «Листам каменной книги», сейчас уже не помню. Кажется, я почувствовала вкус к посещениям скучных комнат с партами где-то в конце шестого класса. Как-то, выйдя на переменку, я неожиданно ясно увидела в коридоре мальчика, повернувшего ко мне свое лицо. И мне захотелось увидеть его и на следующий день.

Глава ХХV

ГАРНИЗОН

В 1957 году отца позвал за собой в Монино, в Краснознаменную Военно-воздушную академию, Степан Акимович Красовский, его побратим по оружию. Гарнизон – чистый, просторный, нам нравится. На аэродромном поле – много маслят, в местном лесу – фиалок. Мы перебираемся в новый финский домик со своим участком. Шум ветра в вершинах сосен – особая колыбельная, как хорошо под нее засыпать, зная, что все обязательно будет, все произойдет. Монино встретило наш клан Домом офицеров, кладбищем и катком, на котором в сумерках становилось боязно кататься, так как одной своей стороной он упирался в высокую стену темного ельника.

Отец в свою очередь удивил подмосковный гарнизон беседкой, выкрасив ее на китайский манер. Каждый дециметр на балясинах беседки он расписал образцами орнаментов памятных ему восточных провинций. Переливаясь всеми цветами радуги, у нас на участке водрузился шанхайско-шамаханский дворец. У калитки собирались спонтанные экскурсии.

Как непросто сидеть с мамой на веранде. Все-то она на нас смотрит с намерением что-то в нас улучшить. Просто ужас, сколько раз можно трогать нас руками, а еще эти бесконечные поцелуи. Скорей бы пришел папа, и мы бы прошлись до ужина к Дому офицеров. Все самые уставшие и грустные полковники преображаются, когда встречаются с нами на кленовых аллеях гарнизона. Они моментально подтягиваются, на их лицах расцветают улыбки, а удаляясь при прощании, оборачиваются и приветливо машут нам вслед рукой. Интересно, что такого необыкновенного и волшебного отец им говорит? Я придвигаюсь поближе послушать: «Э, генацвале, дорогой! Не грусти! Заходи к нам через час, когда стемнеет. Вино будет! Шашлык будет! Все будет, кацо!»

В Доме офицеров по вечерам крутили кино, и два раза в неделю я отправлялась туда с папкой для нот на уроки музыки. Урок только начался. «Неаполитанский танец» Чайковского в моем тренькающем исполнении внезапно прерывается холодящим звоном медных тарелок и редкими гулкими ударами в барабан. Это – похороны. Окна нашего класса как раз выходят на дорогу, ведущую к гарнизонному кладбищу. Хоронят здесь часто. Но сегодня на дороге – нечто сверхобычное. Не одна машина с гробом, а целых три, одна в хвост другой, медленно поворачивают от Дома офицеров в сторону леса. Училки-музычки из соседних классов, сгрудившись у нашего окна, вслух обсуждают событие, приведшее к столь трагическому исходу. Накануне трое солдат отравились метиловым спиртом. Сначала все они ослепли, а потом умерли. Я внимательно прислушиваюсь. Надо будет запомнить это название – «метиловый спирт» и никогда его не покупать. Наконец грустная процессия скрывается из виду. Можно продолжать урок, но похоронный марш великого польского композитора придавил моих веселеньких итальянцев, и, поперхнувшись кастаньетами, они умолкли навсегда.

– Наташа, когда же ты выучишь эту вещь? Дома надо заниматься.

Я заодно с учительницей, меня тоже устраивает «дома». Дома, рядом с веселой беседкой, я напрасно стараюсь притормозить нашу сибирскую лайку Линду с хвостом-бубликом, прихватывая ее за спину. Глупая она, мотается по двору и никак не дает себя погладить. Отец с полным ведром воды устремляется к низенькому саженцу. Деревце объявляется райским. И через пару сезонов мы уже лакомимся вареньем из маленьких китайских яблочек, действительно райским на вкус.

То, что он – наследник пары «каштанов», некоторым образом сказывалось. Отец любил землю, любил в ней копаться. Она тянула его к себе. Много позже, без надела, в Москве, каждую весну им торжественно высаживались в двух узких балконных ящиках то вьющаяся лоза дикого винограда, то тифлисские травки – тархун, цицмата, – то розы, грунт для которых, морские камушки, он привозил с сочинских или феодосийских пляжей. Сразу после освобождения Крыма местная власть на волне горячей благодарности предлагала ему отстроить дачу с бельведером в красивейшем уголке Тавриды, там, где он сам выберет. А позже начальник Феодосийского ОХО, соратник и военный дружок, обещал помочь построить дом в Коктебеле, совсем за никакие деньги.

Но на всю недвижимость он неизменно махал рукой, потому что где же у нее, недвижимости-голубки, хвост и крылья? И как его дача будет планировать на закате? Кто-нибудь может ему объяснить? Ну, по крайней мере, хотя бы у нее были шасси, чтобы повыруливать по участку. А раз нет, то и говорить нечего. И поехали, милый друг, первый секретарь, лучше прямо сейчас в лес, в поле, на озеро, погулять, «серых уток пострелять, руку правую потешить...», и лучше всего на бомбардировщике.

С отцом связано все, что вверх. Он отрывает меня от земли, подбрасывает, сажает на плечи и несет в потоке марширующих праздничных колонн. Еще выше над моей головой пляшут воздушный шарик и красный флажок. «Впереди бежит дорога. Приключений очень много. Это очень хорошо, даже очень хорошо!» На всю жизнь от отца перешло ко мне удовольствие от чувства движения и чувства свободы. Передвигались мы большей частью все-таки на машинах. Часто на самолетах, много пешком, иногда даже на катерах и кораблях. Я рано получила права. В свои неполные три года я уже сидела за рулем. Моя первая педальная трофейная красавица, желтая с синим, глядит на меня с цветной увеличенной фотографии. Если бы не снимок, я бы и не знала, что у меня был свой автомобиль. Я – за рулем. На заднем сиденье – Леночка. О, моя милая сестричка! Неужели я была до такой степени несправедлива, что ни разу не пустила тебя на переднее место?! Но пора трогаться в путь. Ножки, обутые в крошечные сандалики, в белых носочках, крепко упершись в педали, поочередно толкают их вперед-назад, вперед-назад. Кажется, поехали. Ура! Мы едем! «Мы едем, едем, едем в далекие края, веселые соседи, хорошие друзья. Тра-та-та. Тра-та-та...» Мы наезжаем на клумбу и опрокидываемся.

Хорошо на «виллисах» разъезжать по пологим китайским сопкам. Замечательно подпрыгивать на газиках по уральским лесным дорогам на вылазки по грибы. Чудесно ночью крымским серпантином спускаться с высокого перевала. Отлично в черной блестящей «Волге», которую отец доверху набил моими восторженными одноклассниками, в большой праздник подъезжать к Центральному телеграфу, поглядеть на первые движущиеся иллюминационные картинки, а оттуда – под гирлянды Арбата. Мне представляется, что и читать я научилась из окошка «Победы», складывая в слоги, а потом в слова крупные буквы с вывесок магазинов.

От монинского гарнизона до Москвы – расстояние в тридцать семь километров. В машине можно расслабиться и помечтать. Я устраиваюсь поудобнее на заднем сиденье, носом в окошко, еще вся ужмусь, чтобы напоминало узкий, уютный трамвай. За сорок минут нужно успеть помечтать обо всем по порядку. Отец с его привычкой к небесным скоростям безмятежно гонит почти по пустой трассе. Скорость приличная, но никто из нашей семьи не тревожится, даже если ведущий – под легким градусом. Тьфу, тьфу, он еще ни разу не был в аварии, да и поломок почти нет. Однажды, правда, у нас увели нашу «Волгу», но на третий день обнаружили в соседнем переулке. Мальчишки брали покататься. Когда отец утром вышел из подъезда на проспект, где он обычно ее оставлял на ночь, и в то утро не увидел машины, то первым делом он почему-то присел на корточки и стал рассматривать следы от шин. Может быть, он подумал, что так он сумеет ее разглядеть. Смешная история. Нет, никто из нас не боится ездить с отцом. Наоборот, это самые безопасные минуты нашей жизни. Мы как у Христа за пазухой. Кто, как не мы, хорошо знаем, что он – в фаворитах у покровителей всех земных, морских и воздушных дорог. Максимум того, что нас может ожидать, так это свисток постового за превышение скорости. Но как только блюститель порядка по удостоверению и Звезде Героя сообразит, кто перед ним, в следующий момент он, откозыряв, с напутствием: «Осторожнее, товарищ генерал» – отступает в сторону, и мы очень быстро, надо признать, набираем прежнюю скорость.

Знакомый пейзаж мелькает за окном. Города-спутники наступают на Подмосковье. Что ж это я, вот уже проехали бывшее имение Салтычихи, а еще ничего не продумано. Мне уже двенадцать лет, пора серьезно подумать о будущем. Во-первых, когда я наконец стану жить самостоятельно, то расставлю мебель совсем не так глупо, как она устроилась в нашей квартире. Как может пианино стоять по правой стороне, так близко к окну? А ковер вообще давно пора снять со стены. Мещанство. Неважно, что мама отчаянно любит Лермонтова и в его честь устроила дагестанский уголок. Нет, нет всем барокко и рококо. Наверное, у меня будет двое детей. Жаль, правда, что Марио Ланца, сыгравший и спевший великого Карузо, так рано умер. Придется искать другого отца детям, но все равно кровати встанут рядом, хотя можно и одну на другую, как я заметила недавно в одном польском журнале. Однако как быстро сегодня мы домчались до поворота на Сухаревскую площадь, мы почти дома.

Вместе со спокойными, гармоничными движениями вдоль дороги, по пути, по шерстке, по судьбе, порой закручивались грозные, опасные вихри поперек. Дальний Восток. Солнечный, ветреный день в Дальнем. Сюда, по дороге из Китая на родину, нас завезли родители на пару недель, показать места, где мы родились. Безбрежный сияющий синий простор. Много воздуха и много ветра. Я и Лена резвимся внутри низкой надувной лодки, а отец, плывя сбоку, катает нас, то отсылая вертлявую лоханку на волну, то закручивая ее винтом вокруг собственной оси. Компания веселится вовсю. Незаметно мы отдаляемся от берега...

Внезапный порыв ветра и неожиданная сила потянули нас в открытое море. Отлив. Неизвестно как и откуда взявшаяся великая волна с белым петушиным гребнем вертикально встала перед нами. Дутое упругое корытце, привыкшее перебираться поверху, пока еще справляется со своей задачей, но отца накрывает с головой. Он отфыркивается и из-под волны мощным посылом руки направляет лодку к берегу. Нам с Леной весело от этой игры, но уже не очень. Внезапно я вижу, что отец перестал смеяться, и замечаю, с какой силой он толкает наше суденышко против ветра. Отец старается изо всех сил. Но и озорной ветер ловко крутит нами. Лодку сносит в море. Мы с сестрой притихли, вцепившись в мокрые резиновые борта. Сильные порывистые волны, задумавшие разлучить наш экипаж, стремятся оттащить отца, но неизменно в два-три взмаха он настигает нас и оказывается рядом. Я смотрю только на него, на его мокрое лицо. Он вертит головой, увертываясь от брызг и пены. Его пристальный взгляд устремлен на берег. Он страшно напряжен. Ему во что бы то ни стало надо очутиться там с нами в самое ближайшее время, и никаких других вариантов. Аллюр три креста! Мне кажется, я вижу, как из его глаз льется мощный световой поток в направлении земли. Как будто из себя он натягивает прочнейший стальной канат и, накрепко захлестнув его морским узлом за невидимую мачту на пристани, подтягивает нас по нему к берегу еще и еще. Нет, он никогда не прекратит толкать лодку. Никогда. Он работает все лучше, все четче и упорнее, и кажется, ветер это тоже понимает и нехотя уступает, первым бросая играть в надоевшую игру. Не знаю, как долго все это длилось, наконец пара мощных посылов, и мы пересекаем точку возврата. Еще одно усилие, и отец нащупывает дно. Дрожащими руками он вытаскивает наш «Варяг» на песчаный пляжик. Он тяжело дышит. Обессилевший, он рухнет на песок всего на несколько минут, потому что потом, выпустив воздух из резины и свернув лодку в черную трубу, он поведет нас к маме, которой не было на берегу и которая ждет нас дома к обеду.

Но, конечно, мама была намного смелее отца. Это она, узнав от близких подруг, что у отца в гарнизоне есть любовница Люся, официантка из офицерской столовой, примчалась на электричке из Москвы и, пока он был на работе, даже не заходя в дом, переколотила кирпичами все окна в его квартире на третьем этаже и балконную дверь вдребезги. Зимой. Выстудила же все комнаты. Вот сумасшедшая!

Она же, натянув на отца парадный мундир с орденами, повезла его в роддом для того, чтобы он постоял рядом, в то время как она объясняла главврачу, что я перенашиваю ребенка, что это очень опасно и давно пора принимать меры. Уровень наград, вероятно, подействовал, ибо мне устроили такое, что спустя сутки, очнувшись матерью в палате на восьмерых, я, оглохшей дурочкой, питаясь тишиной и отсутствием боли, со сломанной раскладушки блаженно блуждала взглядом по запекшимся губам отрожавших товарок, в продолжение всей ночи пересказывающих друг другу, как и что было.

Только мама смогла совершить обмен Подмосковья на столицу, чтобы детям было где учиться.

И это она, уже после смерти отца, отвергла предложение руки и сердца давнего друга семьи, генерала в отставке, тайно влюбленного в нее, читающего лекции в ДОСААФ и выпрыгнувшего в свои неполные восемьдесят лет с парашютом на Северном полюсе.

Глава XXVI

«ЗА ЗДРАВИЕ МЕРИ!»

Парадный мундир ярко-синего цвета с золотым поясом и золотыми пуговицами. Еще вечером накануне мама отгладила его через марлю. Осталось пройтись по орденам зубным порошком. Склонившись над мундиром, отец чертыхается. Он вынужден менять дислокацию, чтобы прикрыть маленькие отверстия, очередной акт маминого вандализма. В период обострения наших отношений с Китаем она выбросила в мусоропровод добрую жменю высших китайских наград. На истошный крик отца: «Зачем ты это сделала, б.?..!» – всегда звучал один и тот же, воистину достойный Сократа, ответ:

– Они тебе, Сережа, не нужны.

Вообще, избавляться от всего, что ее окружало, было прямо-таки основной страстью хранительницы нашего очага. Ее вдохновлял вселенский минимализм. К изделиям китайских ремесленников она относилась с особой непримиримостью. Поскорее с рук долой. «Столовое серебро – это не модно», – объявляла мама, снося его в скупку. Выйдя из скупки, она охотно посещала парикмахерскую или покупала свой любимый торт «Идеал», действительно вкусный торт ленинградской кондитерской фабрики. Отец, наоборот, собирал, возрождал, разводил всяческую «живность». Розы и лимоны, загадочно изогнутые корни из леса, коллекции мхов и морской гальки – все находило приют в его кабинетах: в углах, на подоконниках. И только вся эта жизнь успевала выбросить первый бледный росток, пустить тонкий корешок, зацепиться усиком за жердочку, как тотчас возникала мама с идеей фикс – генеральной уборки – и в прямом смысле начинала разбрасывать камни.

Я думаю, она не один раз подбиралась и к его главным орденам, но они навечно приросли к мундиру. Косая планка с орденами Ленина и Красного Знамени, широкий благодушный орден Кутузова, стремительный, с золотыми лучами орден Суворова, тяжеловатый, с булавой – Богдана Хмельницкого, простая Звезда Героя.

Время не стоит на месте. Пора. Мама в коридоре терпеливо держит на руках тяжелую генеральскую шинель. Вот отец подбросит шинель на плечи, застегнет ее на все пуговицы, выгнет грудь дугой и, высоко задрав отменно начищенный блестящий сапог, шагнет из нашей квартиры прямо на Красную площадь, чтобы через час пройти во главе второй колонны родной Краснознаменной Военно-воздушной академии прямо по диагонали нашего телевизора.

Тем временем нас призывает предпраздничная суета. На балконе в больших изогнутых фарфоровых блюдах стынет залитым катком холодец. Массивные вилки и ножи ждут, когда их наконец перетрут специальной пастой, чтобы они посветлели. Наполеоновские коржи, крошась и хрустя, обламываются в наших руках, и мы сражаемся, чтобы сохранить их целостность и округлость. Оставаясь бдеть и кухарничать, время от времени мы перекликаемся, осведомляясь друг у друга только по одному поводу:

– Ну что, наши прошли?

Кто-то всегда остается на дозоре поближе к голубому экрану.

– Нет, Фрунзенская идет.

И внезапно ворвавшимся сквозняком, налетая друг на друга, как раз в тот момент, когда переносится нужный стул из кухни в гостиную и загораживает всем дорогу, мы застывали разинув рты, как те бандерлоги, перед единственно истинным изображением и на единственно ласкающее слух приветствие:

– Здравствуйте, товарищи летчики!

– Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза!

– Поздравляю вас с Праздником Победы, Первого мая, Седьмого ноября!!

– УРРА!!!

Вторым моментом «фигура, замри» был проход отца. Как начальник командного факультета, он шел сразу за знаменосцем, впереди своей колонны. Иногда его показывали почти целую минуту, что страшно долго. Развернув голову в сторону кремлевской кладки, аршинным шагом, выбрасывая ногу выше неба, он перемещался по Боровицкому холму. Привлекали наше благосклонное внимание еще только моряки. Они нравились нам белыми бескозырками и четким перебором черных клешей.

Возвращался отец всегда чрезвычайно довольный, с радостным отсветом ладно сработанного дела на лице. «Да всядем, братие, на свои брзыя комони, да позрим синего Дону!» Сняв кортик с золотым поясом и аккуратно отправив в гардероб парадный мундир, он тотчас включался в преображение стола. Скучные колбасы его не интересовали. Он растирал соус Цинской династии, украшая блюда сложными орнаментами, узорами из каперсов и брусники, бумажными хризантемами, черносливом, орехами, зеленью. Грузинско-китайский стол сиял. И если бы в тот вечер император Поднебесной Пу И был зван к нам на огонек, то, несомненно, в знак восхищения он подарил бы главному повару золотую канарейку. Но Пу И в те годы, кажется, парился на нарах в Забайкальском округе. Совсем пухо тебе, бедняга Пу И.

– Ну! За Русь святую! – Этим неизменным кратким тостом ведущий эскадрильи выруливал на старт, высоко держа бокал в правой руке.

Можно было бы признать, что Сидор Васильевич вдохновенно несет околесицу, если бы в конце все не приводилось к нужному знаменателю. Витийство его было чистой импровизацией. Поплутав вволю по вершинам снежных Кавказских гор, опустившись в холодные зеленые глубины морских вод, он мастерски шел на посадку, привязывая тост к личным качествам своих друзей, в честь кого и держалась пламенная речь. Во весь вечер никому, кроме себя, слова не давал, безоговорочно назначая только себя тамадой, да гости бы и удивились, если бы было иначе.

Бывало, что кто-либо из новичков, вдохновленный сладкими речами рапсода, желающий и себе хоть немного от славы тамады, подскакивал и кукарекал, чтобы и ему дали слово. Но преображенный хозяин ровным словом ничего не слышал. Мама теребила его за руку:

– Сережа, не видишь? Иван Семенович тоже хочет сказать.

Все напрасно. Отца несло ввысь. Пока его поднимало на своих крыльях вдохновение, он развивал и развивал тему. И даже нарочно заводил тост в острое пике и в штопор. Все уже были уверены, что он разобьется и не вывернет. Но неизменно и постоянно на последних метрах и секундах, на взявшейся неизвестно откуда новой логике, он воспарял над землей и плавно вел строй своих рассуждений на посадку. «Ничего не скажешь, искусство. Ну, Сидор Васильевич»! Собравшиеся за столом искренне восхищались и громко аплодировали. Через минуту-другую отец просил снова наполнить бокалы, чтобы ринуться в неизвестное. Великая пустота обнимала его, и он бросался в нее снова и снова, чтобы выиграть и этот бой.

У него был свой короткий промежуточный тост, как запасной аэродром, которым он пользовался между вылетами на истинные маршруты.

– Ну, тогда, – говорил он просто, – за здравие Мери! За взятие Дарданелл!

С кем бы я ни шла по улице, я всегда вначале перебегу на левую сторону. Привычка с детства, чтобы отцу было удобнее отдавать честь. А делает он это часто – четким заученным движением вскидывая ладонь ребром вверх. Наверное, он откозырял сегодня не менее тысячи раз, но он никогда не раздражается и не жалуется. Не чувствует он разве никакой усталости? Как будто у него одновременно две руки: одна вечным указателем смотрит вниз на посадочную полосу, а другая всегда устремлена вертикально в небо, на взлет.

Сегодня мы отпросились у мамы в парк ЦДСА. Это совсем близко от нашего дома. В тенистом углу парка меня ждут качели-лодочки, и, скорее всего, мы еще возьмем напрокат лодку с настоящими веслами, и я смогу погрести. Я знаю, что папа ни в чем не может мне отказать. У него широкий шаг, и я стараюсь не отставать. Ток. Ток. Правая рука генерала игрушечным механическим паяцем без устали взлетает на свой турникет...

Прошли годы. Много лет. Теперь мне не надо занимать никакой позиции. Напевая: «Все выше, и выше, и выше», я держусь середины тротуара. Навстречу двое солдат. Один из них, ссутулившись, наискось перерезает мне путь. Руки утопил в карманы, наверное, бедняга совсем промерз. Он что-то невнятно шепчет. Я ничего не разберу.

– Что? Что? – участливо переспрашиваю я. – Не понимаю.

Солдат тихо курлычет свое, только что не по-китайски.

– Что? Ку-ить? А, курить... – осеняет меня. Но я сама не курю.

Солдатик не отходит, заискивающе глядя на меня снизу вверх.

Наконец до меня, недогадливой, доходит, что надо же дать денег на «покурить». Я даю ему какие-то рубли.

В другой раз повторилась примерно та же сцена, только вместо «покурить» просипело «покушать». Пересыпая в карман горку мелочи, которую я ему наскребла, я отметила про себя, что солдат выглядел совершенно счастливым и радостно улыбался.

Что же это за сволочи командиры, что не дают своим солдатам есть? Разве таким должен быть русский солдат?

Мое представление о служивом – совсем другое. Мой – бодрый солдат, только что сваривший кашу из топора и бодро вышагивающий по лесной дороге: ать-два, ать-два. За поворотом на карауле – другой, стойкий, оловянный, на одной ноге. В памяти перелистываются страницы сражений. Редут, на котором в живых остались трое, Раевский с двумя сыновьями-подростками, перед которыми расступается французская армия. Горстка старой гвардии в ответ на предложение Веллингтона сдаться, за секунду до выпущенных в них ядер, запускает во врага – «merdue». И с того же Ватерлоо – бегущие с поля боя французские солдаты, огибающие стоящего у них на пути маршала со словами: «Да здравствует маршал Ней!» Пусть даже так, но солдатика, счастливого оттого, что ему подают милостыню, я плохо себе представляю. О, бедная русская армия! Не провиантом оскудела ты...

А вот впереди, кажется, еще один «аника», свесивший голову на пуговицы. «Ну, что ты глядишь, как разочарованная свинья в лужу?» – ткнул бы ему ротмистр Дрозд из повести Куприна, понимавший толк в таких делах.

Ах, в конце концов, мне-то что за дело? Я вообще женщина, хотя, с другой стороны, если подумать, и дочь старшего авиационного начальника Ляодунского полуострова.

Минувшей осенью в Крыму, на горе Клементьева, в поисках нужной точки для снятия панорамы, неожиданно обнаружила старый дзот на склоне оврага. Гильзы – в круг, и черные тряпочки, вполне возможно, ленточки с бескозырки. Грунтовая дорога, по которой проехали еще пару километров, обрывалась над пропастью. На краю обрыва – смотровая площадка; ее украшала, если так можно выразиться, покосившаяся, в трещинах и в облупившейся голубой краске арка. По фасаду – стертые буквы сложились в поэтическую надпись: «ЗВЕЗДОПАД ВОСПОМИНАНИЙ».

– А это что такое? – поинтересовались мы у шофера, местного.

– Это еще со времен Королева, первые космонавты поставили здесь эту арку в память о запусках своих летательных аппаратов.

Первые космонавты. Они все учились у отца на факультете. Но что с того? Даже Гагарина никто не вспоминает сегодня – забыт или почти забыт. А он бывал у нас дома в гостях. И на память, вдохновленный красотой китайских иероглифов на шелке, отец попросил Юру перед уходом расписаться на скатерти (он не хотел обычного автографа). И тот написал ему целое письмо.

Всего этого уже нет. Скатерть затерялась, пропала. О чем говорить, когда я сама из тех же «руссиш швайн», не помнящих родства, «спихнувшая» отца на темный, сырой чердак. Спасибо соседям с верхнего этажа!

Я припоминаю, как пару лет назад, на отдыхе на испанской Майорке, меня слегка обескуражил восхищенный рассказ экскурсовода, который на все лады расхваливал тамошнего губернатора, правившего ими в семнадцатом веке. Заслуга последнего состояла в том, что, во-первых, он был богатым человеком и, во-вторых, никогда не счищал с себя птичий помет, полагая, что это приносит ему удачу. Обгаженного губернатора Майорки чтят до сих пор все жители острова.

Майорка – зеленый остров в Средиземном море. Отец заходил на этот остров и был на приеме у местного губернатора.

Глава XХVII

УРОКИ ПЛАВАНИЯ

В нашей семье все любили море вдохновенной любовью. Настороженней всего к воде относилась мама. Она плавала по-собачьи вдоль берега и всегда недолго. Мы же были обучены отцом бесстрашно плыть поперек моря, вперед, к буйку. Отец, привязав веревку к двум спасательным кругам, внутри каждого – по пловчихе, с пирса мутит веревкой море. Вместо чертей – скользкие, соплевидные медузы, от которых мы с сестрой шарахаемся. Наши первые заплывы с сочинского санаторного пляжа. Впрочем, в Сочи мы отдыхали один раз. Мамина старокрымская родня обосновалась в Феодосии. Каждое лето, когда поспевает черешня, мы едем поездом Москва – Феодосия на море, на лучшее, ласковое Черное море. Утром – море. В обед – камбала, только что трепещущая, с рынка. После обеда – ленивое валяние на кроватях с рассматриванием сползающих стрекозьих белесых сегментов загара. В восемь вечера в летнем открытом кинотеатре, на облупленных синих скамейках, синими глазами – в рычащего золотого голденмайеровского льва, после которого сразу – цветной «Великий Карузо» с Марио Ланца, «Граф Монте-Кристо» с Жаном Маре, а то и «Великолепная семерка» со всеми семерыми... А, каково? Да, еще ночью спим во дворе, под всеми звездами сразу.

В Феодосийском округе есть заповедные пляжи: Золотой, Коктебельский. На них выезжаем, как на пикник, на целый день, на машинах, с надувными матрасами, вареными яйцами, помидорами, украинской копченой колбасой, арбузом. О, боже, помидоры совсем горячие. На Золотом пляже море отчаянной синевы, мелкое, со стелющимися водорослями. Песка слишком много. В нем навсегда исчезают мамины золотые часы, а вот яичная скорлупа, наоборот, вся наружу. Коктебельский пляж – просто дикий. Никого. Возвращаемся под вечер. Мы с Еленой, напрыгавшись в воду, оттоптав отцу голову и отлягав его по плечам, зарядились бешеной энергией. Мы с ней просто невменяемые...

Когда для отца закрылось небо, для него открылось море. А что? Это – голубое, и то – голубое. Небо – бездонное, и море – безбрежное. Стихия. Переливается волнами, светом, вихрями.

Он сам рассказывал, как разъезжал по разным мореходствам от Одессы до Севастополя, мечтая поступить на китобойную флотилию «Слава», но не вписался в сезон. К тому же никто не хотел брать на борт шестидесятилетнего новичка. Чтобы отделаться от настырного генерала, однажды ему сказали: «Возьмем, но только простым матросом». К всеобщему удивлению, отец согласился, не став распространяться о своих заслугах, туманно указав в анкете: «Бывший военнослужащий». Отец пошел матросом с радостью и через некоторое время уже огибал Южную Африку на борту рыболовецкой базы.

Да, он уже ходит в кругосветное, о чем нам рассказывают короткие телеграммы с борта траулера «Ветер», с обязательным указанием долготы и широты. На шестой рейс, года через полтора, он – первый помощник капитана. Его спишут на берег окончательно года через три, придравшись к тому, что у него всегда было, – здоровью, и к тому, чего у него никогда не было, – возрасту. А пока мореход возвращается домой в короткий отпуск, загоревший, подтянутый и отчаянно помолодевший. В рубашке цвета хаки, итальянского кроя, с погонами, он смотрится круче не виданного нами, но знакомого по югославским журналам о кино Джеймса Бонда. Когда впереди своего выводка он вдохновенно устремляется в свой любимый дегустационный павильон на ВДНХ, его никто не может догнать.

– Сережа, ну куда ты так летишь? Мы же не успеваем за тобой... – Привычный мамин рефрен.

Из рейса отец привозит домой чемодан вкуснейших плиток шоколада с орехами фирмы «Нестле», растворимый кофе «Нескафе», колготки и цветные открытки с Канарских и других тропических островов, на большинстве которых он уже побывал. Он берет чайную ложку растворимого кофе, добавляет немного воды, растирает с сахаром и, залив крутым кипятком, демонстрирует вкусный пенящийся напиток, прообраз капучино.

Летом как-то на несколько дней мы заехали в Севастополь. В Камышовой бухте на рейде стоит ТР «Ветер» – судно отца. Чтобы доставить нас на борт, присылают катер. С раскачивающегося на волнах катера я неловко лезу по какому-то вертикальному трапу, придерживая сзади рукой рвущуюся вверх юбку. На корабле все узкое. Чтобы пропустить идущего навстречу, прижимаюсь спиной к перегородкам кают. С палубы можно смотреть на погрузочные работы в порту. Нас приглашает в свою каюту гостеприимный капитан. На столе – бутылки с иностранными этикетками: джин, ром. Вносят красного краба чудовищных размеров, с полстола. Потом с сестрой опять прогуливаемся по верхней палубе, переглядываемся с командой. В это время мама принимает жалобы от соседа отца по кубрику. Оставшись наедине, жена возмущенно выговаривает мужу:

– Ну, к чему ты развел здесь эти горшки с кактусами? При качке земля из горшков летит на ваши койки. Из шкур акул накроил галстуков и сушишь их у себя в кубрике. Ты что, Сергей, не чувствуешь, как воняет от твоих галстуков?

Вечером мы съезжаем на берег. Отец злится. Он возвращается в пустой кубрик – ни галстуков, ни земли. Его немного жаль. На пристани я нюхаю клешню от краба, сувенир на память с нашего траулера. Краб воняет.

«Дельфин имеет еще преимущество в движении: комбинирование ударов корпуса и хвостового плавника создает волновой пропеллер...» Я верчу в руках записную книжку отца. Это – его морской блокнот, почти судовой журнал. Он весь заполнен рисунками зарубежных портов, береговых линий, списками кораблей, наблюдениями за дельфинами, акулами – словом, важной морской информацией.

«Судно – плавающее сооружение. Корпус судна ограничен днищем, бортами и палубами. Носовая настройка – бак. Кормовая – ют».

«Тому, кто, по несчастью, оказался среди волн, следует плыть, уповая на помощь дельфинов или богов (Платон)».

«Одиссей носил пряжку на плаще в виде дельфина, в знак спасения сына Телемаха».

«Маркиз де ла Пуан, француз, герой Советского Союза, сбивший в составе эскадрильи „Нормандия – Неман“ шестнадцать самолетов противника, после войны построил на берегу Средиземного моря крупнейший океанариум».

Мое внимание привлекает еще смешная аббревиатура – начальник Югрыбхолодфлота и текст обращения к генсеку шестидесятых.

ГЕНЕРАЛЬНОМУ СЕКРЕТАРЮ ЦК КПСС

ЛЕОНИДУ ИЛЬИЧУ БРЕЖНЕВУ

ЗАЯВЛЕНИЕ

«Я, Слюсарев Сидор Васильевич, генерал-лейтенант авиации, в запасе, с 1966 года работаю матросом 1-го класса на траулере „Ветер“.

Обращаюсь к Вам с просьбой. Прошу Вас послать меня добровольцем во Вьетнам, о чем я заявил на митинге на корабле.

В 1937 году, будучи волонтером в Китае, я воевал с японцами, за что получил звание Героя Советского Союза. В 1945 году после окончания Великой Отечественной войны добровольно участвовал в войне с Японией. В 1950 году, находясь в правительственной командировке по организации обороны Шанхая, лично встречался с Мао Дзэдуном. После окончания Академии Генерального штаба в 1952 году, как старший начальник наших войск, воевал в Корее, принимая непосредственное участие в воздушных боях с американскими летчиками. Впоследствии был начальником Уральской армии ПВО.

С 1957 года – начальник командного факультета Краснознаменной Военно-воздушной академии. С 1964 года – в запасе.

Учитывая вышеизложенное, мог бы быть полезен при организации противовоздушной обороны Демократической Республики Вьетнам (ДРВ).

Матрос 1-го класса Сидор Слюсарев».

Надо отдать должно, что благоразумный Леонид Ильич никак не отреагировал на заявление заместителя командующего ВВС Юго-Западного фронта, обеспечивающего в 1943 году прикрытие операций на Малой земле...

Учиться плавать я начал сам, лет с восьми, когда мы жили еще в Тифлисе. Взрослые мальчики брали меня с собой на реку Куру, чтобы я охранял их одежду, пока они купались. Для меня они надували пузырь из подштанников, на который я ложился и так колотил по воде руками и ногами. В конце лета я уже мог немного проплыть.

От реки Йори был отведен канал для полива бахчей и мельницы. Повыше мельницы находилась запруда для регулирования стока воды. Здесь я и проводил свои тренировки. Однажды я решил рискнуть – переплыть пруд – и допустил оплошность. Не зная, какая глубинау противоположного берега, я преждевременно опустил ноги, но дна не достал. Как снова принять горизонтальное положение, я не знал и, естественно, стал захлебываться. Сколько так барахтался – не помню. Помню, что когда опускался и доставал дно ногами, то, отталкиваясь от него, подымался вверх, хватал воздух и с зажатым ртом снова уходил под воду. Наверное, я дергался, как поплавок, очень долго. Но все же как-то выбрался на берег. И тут же потерял сознание. Придя в себя, я почувствовал большую слабость: дрожали ноги, меня рвало водой. Несмотря на то что было очень жарко, я дрожал как осенний лист и весь был покрыт холодным потом. Наконец, успокоившись и согревшись, с трудом, на дрожащих ногах, вернулся на мельницу. Но судьбе суждено было еще раз испытать меня на воде.

Не прошло и недели с того злополучного водяного кросса, как на нашу мельницу приехала грузинская семья. Отец, мать и их сын, лет семи. Так вот, этот «патара-бичо» (маленький мальчик), гоняясь за бабочками, подошел к запруде, и не успел я опомниться, как он, оступившись, упал в воду и начал тонуть. Берег в том месте был крутой, да и глубина порядочная. Не знаю, что меня подтолкнуло, но я сразу прыгнул вслед за ним, и, конечно, на живот. Он был очень худой – легкий! – и уже захлебнулся. Я схватил его за волосы и так тянул, пока не задел животом дно. На берегу, зная на своем опыте, что нужно делать, я приподнял его за ноги вверх. Через некоторое время из него полилась вода. Я очень испугался, как и в тот раз, когда тонул сам. А он, выпучив на меня глаза, бодро мне так и говорит:

– Видел, как я хорошо плавал! Вот только много воды напился. Хочешь, я снова поплыву, только рот закрою?

Глаза у меня полезли на лоб. Схватил я этого «бичо» под мышку и потащил его к отцу. Мать и отец руки, ноги мне целовали, благодарили, а их сын Вано-джан все время звал меня идти опять купаться, хотел еще раз показать, как он может плавать. Я смолол им зерно вне очереди и только тогда успокоился, когда они уехали в свою деревню.

После сезонной работы на молотилке некий Шабунин Александр Ефимович, хозяин жестяной мастерской с Эриванской улицы, взял меня к себе в мастерскую учеником, где я проработал два года. Мы ладили ведра, рукомойники, чайники и прочую жестяную премудрость. Работали с соляной кислотой и с расплавленным свинцом по десять – двенадцать часов, без всякой доплаты за вредность и сверхурочные.

Однажды Шабунин объявил, что вынужден закрыть свою мастерскую. Он мне так и сказал:

– Я разорился, все идет крахом, как хочешь, а денег у меня нет.

Я знал, что он говорит правду, и попросил его, чтобы он помог определить меня на работу на завод «Арсенал». Мысль эта ему приглянулась, и он наказал мне прийти завтра пораньше за ответом. Рано утром он встретил меня словами:

– Ну, радуйся, все устроил. Начальником жестяно-штамповального цеха работает мой хороший друг. Через три дня тебе выпишут пропуск на «Арсенал», там ты должен будешь сдать экзамен на подмастерье. За шесть часов необходимо изготовить из жести железнодорожный фонарь. Сможешь сделать – примут на завод; если нет – то я не виноват, а посему становись у верстака и начинай тренироваться.

Я, конечно, не знал, что это за фонарь, как его кроить и делать. Все три дня были посвящены работе. К концу третьего дня фонарь был мною кое-как освоен. В основном там было много пайки из почти пятидесяти полосок и вогнутых деталей. В назначенный день я пришел на «Арсенал». Получив задание, я сначала нервничал, но потом успокоился, и дело пошло неплохо. За час до конца смены я закончил свой фонарь и сдал мастеру. Мастер сказал, чтобы я пришел за результатом через пять дней. Эти несколько дней показались мне чуть ли не годами. В голову лезли нелепые мысли, по ночам снились кошмарные сны. Я даже похудел, наверное, на пять килограммов. Но, наконец, за все мои мучения был принят на работу помощником мастера четвертого разряда.

На заседание мандатной комиссии на аэродром «Навтлуг» я примчался прямо с завода «Арсенал», где работал слесарем. По существу, то был не аэродром, а небольшая площадка размером 200 Ч 500 метров. По ее краю размещались три деревянных ангара, в которых стояли иностранные самолеты типа «Фарман». Пока я добирался на велосипеде до станции Навтлуг, что от завода порядочно – километров около десяти, – мандатная комиссия закончила свою работу. Рассмотрев мое заявление заочно, комиссия постановила: отправить Слюсарева С. В. кандидатом в военную теоретическую школу летчиков. Когда я подъехал, мне выдали документы на проезд от Тифлиса через Москву в Ленинград. Меня это так поразило, что всю дорогу домой до станции Тифлис я летел как угорелый по шпалам железной дороги. Сумасшедшая радость, что наконец-то исполнилось мое желание – поступить в летную школу, да еще в славный революционный город Ленинград, – заполнила все мое существо, и от избытка счастья я выделывал всевозможные трюки на своем довольно уже изношенном велосипеде.

Год учебы в Ленинграде пролетел незаметно. Грустно было на душе, когда мы, курсанты-выпускники, разъезжались по новым местам. Я и еще несколько ребят выбрали летную школу под Севастополем – Качинскую, которая приняла курсантов в тринадцатый раз.

Наш первый аэродром находился метрах в 600 от берега моря. Взлетать приходилось с запада и первый разворот производить над морской акваторией. Существовало предвзятое мнение – поменьше находиться над морем. Это объяснялось ненадежностью наших старых самолетов, неоднократно ремонтированных моторов «либерти», которые очень часто давали сбой, особенно на взлете. Погода в Крыму стояла чудесная. Метеорологические условия позволяли летать ежедневно.

Крымская земля. Влажный горячий ветер дует с моря. Только в тени под обрывом можно еще дышать.

– Ну, ну, – приветствует меня, спускаясь по лестнице, мой верный друг Леша Щербаков. – Почему спрятался в тени? Пошли тогда уж в море.

Я продолжаю лежать, глядя на невысокие камни, о которые непрерывно бьются прибрежные волны. Потом неохотно поднимаюсь, и мы идем по узкой песчаной отмели. Из-под камней выскакивают маленькие ловкие крабы и боком-боком бегут к воде. После купания, которое особенно не охлаждает, снова ложимся на горячий песок. Не хочется думать ни о чем. Одно толькобеспощадное солнце непрерывно льется сквозь крепко сжатые веки. Мы с Алексеем быстро перебираемся в тень под стену обрыва, подальше от наката волн. Я ложусь так, чтобы ноги оставить на солнце. Ревматизм – память о полуподвальном детстве. Под ритмичный рокот волн меня разморило вконец, нет даже сил приоткрыть глаза, не то чтобы встать. А все-таки хорошо жить на свете. Над тобой – обширная синева неба. Горячий ветер массирует тело. Высоковысоко в небе парит медленными кругами орел, превращаясь в далекую черную точку.

Так протекает наш послеобеденный отдых. С утра – полеты, после обеда – отдых на море, благо оно здесь близко. Загораем, купаемся, снова валяемся на горячем песке. Под водой гоняемся друг за другом, стараясь схватить кого-либо за ногу. Это называется у нас – «вести воздушный бой». Неожиданно появляется дневальный и объявляет о построении на ужин. Бывает, что ради моря поступаемся и ужином. Тогда можно пролежать на песке до темноты, когда наступающая ночь оденется бесчисленными, яркими, как свечи, звездами – и сразу наступит прохлада, идущая с моря.

Ранним утром, еще до восхода солнца, инструкторы поднимаются с площадки возле ангаров и разлетаются по аэродромам, где будут проходить учебные полеты. Первый полет в сорок минут предназначается для личной тренировки. Земля еще окутана плотной предутренней дымкой, а мы резвимся в синем небе на своих самолетах в восходящих лучах солнца. К этому времени из-за гор поднимается солнце. Да, нет ничего прекраснее, чем видеть, как зарождается день. Целых четыре года я встречал восход солнца в воздухе. Курсанты распределены. Личный состав эскадрильи построен. Дана последняя команда: «По самолетам!» Каждый экипаж направляется к машине. Подхожу и я к своей красавице – СБ «катюше» и перед тем, как надеть парашют и сесть в кабину, ласково глажу ее по фюзеляжу, приговаривая: «Здравствуй, дорогая „катюша“. Как настроение? Как сегодня в полете будем себя вести?» И мне кажется, что она вся подобралась, а после моих ласковых слов будет предана мне всю мою летную жизнь и послушна в учебном и боевом полете.

Глава XХVIII

СТАРИК И МОРЕ

Наконец мы отходим. У бака пыхтит один буксир, другой – у кормы. Смеркается. Нас провожают гудки судов, стоящих у причала Камышовой бухты, да чайки. Чайки почти не делают никаких движений крыльями и все же держатся над нами за счет встречного ветра и восходящего потока воздуха от бортов нашего траулера. Слегка качает. По-прежнему ветер в пять баллов. Вдали забелели барашки...

Уже издали, километров за двести до Средиземного моря, чувствуешь его особый запах. Это – запах хвои, лаврового листа и присущего только ему запаха морского прибоя. Он настолько терпкий, густой, соленый, что никаких усилий, чтобы вздохнуть, не надо. Воздух, насыщенный озоном, сам заходит в ноздри, а ты только чувствуешь, как легкие заполняются чудесным эликсиром. Тело становится упругим. Настроение – адски жизнерадостным. А такой лазури, небесного перелива всех красок радуги и особенно полуденной голубизны, как на Средиземном море, нигде нет.

15.00, проходим остров Сицилию. Гористый берег покрыт лесом и кустарником, впереди по левому берегу – Тунис, Алжир, Марокко, Испанская Сахара, Мавритания, Гвинея. В 16.00 заступил на вахту. Волнение моря – три-четыре балла. Накат волн в корму, в результате чего судно идет неустойчиво, виляет. Вести его ручным управлением трудновато. Расхождение в пять – семь градусов. На автоматике справляюсь в пределах трех – пяти. Идем открытым морем. Из-за облачности море кажется глинистым, порой напоминает расплавленый свинец, но стоит слегка выглянуть солнцу, как оно сразу становится темно-синим. Глубина моря – более тысячи километров. Встречные суда, а их не так много, сильно зарываются носом, забирая на себя большую массу воды. К концу вахты пришел капитан. Много рассказывал о случаях на море. У него в каюте живут канарейки, раньше он держал попугая и обезьянку, но они сбежали и погибли в море. Вечером показывали кино. Стало тише, так как зашли за Сицилию. Впереди – Африка. На этот раз на вахту меня даже будили. Ночью сложно вести корабль, надо было захватить очки или купить бинокль, допускал ошибки, а потом перешел на автомат.

По пути к Гибралтару (почему-то все моряки на этом слове делают ударение – Гибрáлтар) один транспортник чуть не стукнул нас в левый борт. Видимо, шел неправильным курсом, а потом «проснулся» и шарахнулся в нашу сторону. Мы следили за ним и гудками заставили его уменьшить ход, а сами повернули на север, так и расстались. На рассвете началась сильная килевая качка. Нос опускался до самой воды, но воду не забирал. Погода пасмурная. Рваная облачность. Дождь. Наконец вдали обозначились контуры африканского материка. К вечеру будем уже в Гибралтарском проливе. Стоянка – часов шесть, но команду на берег не выпустят. Завезут только продукты для нас и для тех, кто на промысле. В 16.00 заступил на вахту. Курс 262. Плохая видимость. Дождь и низкая облачность. Сильная бортовая и килевая качка. Ветер усиливается. С мостика, когда смотришь при крене в десять – пятнадцать градусов, кажется, что валишься в бездну. Через полчаса вахты радист принес радиотелеграмму от моих родных – Томы и дочек. Большое им спасибо, что не забыли мой день рождения. В 18.00 из-за неисправности одного двигателя стали в дрейф среди морских волн. В полосе шторма дрейф – вещь, прямо сказать, неприятная. Но через двадцать минут механики устранили неполадки, и мы пошли своим курсом. После ужина решил пораньше лечь спать. Ходить по кораблю невозможно, все летит. Все внутренности растягиваются, так что все, что есть в животе, я ощущал реально, а потом заснул, и приснился сон, что немцы пытают меня на дыбе. К утру шторм стал понемногу стихать. На вахту опять пришел раньше времени. Забыл, что накануне часы перевели на час назад.

В 20.00 пришли на военно-морскую базу англичан – Гибралтар. Население Гибралтара – 25 тысяч человек. Я не успел сделать снимки. (На четвертушке странички уместился рисунок базы. Скалистый берег. В море уходит полоса, на которой помечено – «аэродром». Напротив, на горе, в кружке, – «ресторан». Других ориентиров нет.)

На наш «Ветер» завезли продукты, обслуживали испанцы. Часа через три начнем спускаться на юг.

В 4 часа утра заступил на вахту. Темно. Сплошной туман. Перешли на непрерывное оповещение гудками. Я стоял на правом крыле и прислушивался к возможным сигналам с других судов. Туман начал рассеиваться. Волнение не больше двух баллов. По обеим сторонам борта – летучие рыбы. Летучие рыбы – из породы сельдей. Они вылетают из воды за счет создаваемой хвостом вибрации. Парят в воздухе, пролетая небольшое расстояние, делая правильные виражи. Некоторые разворачиваются на девяносто градусов. Видел много дельфинов, которые как раз гонялись за летучими рыбами. Море бурное. Крен – до пятнадцати градусов. На подходе к Канарским островам стало чуть тише. На сегодня прошли 2,345 мили. До промысла осталось больше половины. После обеда занимался изучением судоустройства и докладом Брежнева на XXIII съезде КПСС. Через два часа заступать на вахту. Прошли Марокко, проходим Испанскую Сахару курсом на острова Зеленого Мыса, а далее Дакар, Сенегал, Гвинея, Либерия – чудесные страны. Океан спокоен, дает перекатную волну, что порядком раскачивает наш «Ветер». Самочувствие отличное. Хорошо стал спать, даже без снотворного. Ложусь в 9.00 вечера, к 10.30 уже засыпаю. На этой трассе редко попадаются встречные суда – одно-два за вахту. «Ветер» идет со скоростью 18 – 19 миль в час, что соответствует 35 – 38 км/час. Пока еще никто нас не обогнал. Уже прошли больше половины пути до промысла. Пересекли тропик Рака и вошли в тропики. Температура – около двадцати градусов, еще не очень жарко. В свободные полчаса выхожу на верхнюю палубу позагорать. По местному календарю стоит осень. После того как пересечем южный тропик Козерога и повернем к мысу Доброй Надежды, войдем в зону зимы. Утром должны пересечь экватор. Экипаж готовится к церемонии встречи с богом морей и океанов Нептуном. Заступил на вахту. Близко играют дельфины. Проходят косяки рыб и парусных медуз. Океан спокойный. Цвет стальной. Открылось южное небо с Южным Крестом. После ужина зачитали телеграмму, которую прислал на судно Нептун:

«Борт ТР „Ветер“. Капитану директору. Буду 22 мая в 14.00 по Гринвичу. Приказываю: подготовить список, в который должны быть внесены все члены экипажа и пассажиры, впервые пересекающие экватор. При моем прибытии на борт застопорить ход, дать три длинных гудка. Предупреждаю всю команду: непослушания не потерплю. По секрету сообщаю: беру взятки.

Владыка морей и океанов – Нептун».

Двадцать второго мая в 4.00 заступил на вахту. Ночь темная. К утру пошел дождь, и так до конца вахты. Идем курсом 136. Прошли Сенегал, Гвинею. На траверсе – Либерия. Ровно в 14.00 прозвучали три длинных гудка. В небо взвились цветные ракеты и рассыпались над океаном. Из-за кормы появился звездочет с рупором и объявил о прибытии Нептуна. Закричали, заржали черти, и в окружении свиты появился Нептун с женой. Подозвал к себе капитана и приказал тому доложить, что за люди, что они делают и каковы их намерения в его владениях. Капитан все доложил честь по чести. Черти в это время делали все что хотели: мазали сажей и отработанным маслом руки, ноги, лица. И всякого, кто не откупался, да и тех, кто откупался, тоже, бросали в большой чан с морской водой высотой более двух метров. Потом дали выпить по столовой ложке спирта и по бокалу красного вина. Со мной проделали то же, что и со всеми. В конце праздника вручили диплом «Мореходу земли Русской о переходе экватора» и отпустили на свободу. Вечером все члены экипажа получили специальный, праздничный, тропический паек – по три бутылки вина – и разбрелись по каютам. Гуляли до полуночи с танцами и угощали друг друга.

Двадцать седьмое. Первая вахта на промысле. Мы загружаем в наши трюмы рыбную муку, брикеты. Вахты по четыре часа на разгрузку и погрузку тяжелого груза. Тара неудобная – режет руки, грудь, спину. Страшная боль по всему телу. Кругом стоит шум, крик: майна, вира, полундра! Судно качает вдоль и поперек. Сыплется мука, летят пачки, того и гляди, пришибет. Ругань, мат стоит столбом. Все стараются сачковать, то есть поменьше работать. В трюмах – холод. Температура для мороженой рыбы – минус 17 – 20 градусов. Плюс сильная вентиляция. Сильная носовая и бортовая качка перемещает грузы под креном. На каждого человека в среднем за двенадцать часов работы приходится до 11 тонн груза в виде паков по 32 килограмма каждый, мешков с рыбной мукой или брикетов по 60 – 80 килограммов, которые необходимо уложить в трюмы и твиндеки глубиной пятнадцать метров. Груз надо разложить в штабеля по всему помещению высотой до трех метров. Третий день – самый тяжелый. Работы начались с восьми вечера и продолжались до четырех утра. Устал как лошадь. Все жилы вытянуты. Мускулы страшно болят, особенно спина и поясница. Каждую минуту поочередно все друг у друга спрашивают – который час?..

Вечером в гости поднялись на борт болгары. Угощали коньяком, что разогнало немного кровь. Стало меньше болеть, только пугают сильные отеки. Видно, для сердца очень большая нагрузка. Уже разгрузили «Тбилиси», «Мисхор», «Альбатрос», но на подходе еще много других судов. Организация плохая. Все держится на авось, что подвернется под руку, тем и занимаемся. Нагрузка физическая такая, что пальцы не держат авторучку: дрожат руки. Желание – одно: как-нибудь передохнуть, набраться сил, а главное – распределить их так, чтобы до конца вахты не свалиться в буквальном смысле с ног. И так час за часом, день за днем. Работа, еда, короткий отдых и снова каторжный труд до изнеможения. Вот где я вспомнил о рабах на галерах. Счет дням потерян. Остался один подсчет: сколько времени до конца вахты? Кормят часто, по четыре раза в день, но в весе не прибавляешь. У меня все время сильные отеки, все-таки сердце не привыкло к таким перегрузкам. Но всему приходит конец. К шестому июня мы разгрузили около десяти судов, в их числе «Слава», «Морская звезда», «Андромеда», «Лангуст», «Сириус», танкер с топливом, и взяли курс на мыс Доброй Надежды. Обогнули Южную Африку и вышли в Индийский океан. Сегодня с утра я заступил на вахту рулевым. Самая удачная вахта – с 8 до 12 часов. После обеда и до вечера свободен, можно отдохнуть, позагорать.

Сдержанный, но настойчивый гул дрожит в жарком плотном воздухе. Еще с вечера начал разыгрываться шторм. Весь экипаж работает по подготовке встречи с ураганом: люки в трюмах задраены, на палубе закреплены грузы. Все расходятся по своим рабочим местам внутри судна. Несколько дней бушует океан. Ломаются пальмы, тревожно кричат попугаи. Наш «Ветер» кланяется навстречу каждому валу, а они все – девятые. Стальной корпус вздрагивает, словно кто-то зажал его в тиски. Когда нос зарывается в проем волны, корма вздымается вверх, и многотонный гребенной вал, вырываясь из водной стихии, не встречая сопротивления, вращается с невероятной скоростью под пронзительный вой и грохот. От огромных перегрузок корежит все судно, как будто кто-то на полном ходу пытается остановить мчащийся поезд. Кажется, что корма и киль цепляются за железную стену под водой. Мы все еще в полосе шторма. Набегающие волны под действием урагана уже не в состоянии подниматься еще выше, и вершины их гребней сваливаются в основание волн. Там, в бездне, рождаются новые волны, взмывающие вверх и рассыпающиеся миллионами брызг. Вся эта масса обрушивается на палубу и весь корабль. Мостик плотно закрыт, но все, кто на мостике, насквозь мокрые, в пене брызг. Горький соленый воздух заполняет легкие до отказа. Трудно дышать. Горизонта не видно, его заслоняет стена воды. Нос зарывается в водяную массу. Вокруг – горбящийся валами океан и надсадный вой разъяренного шторма, но наш «Ветер» прокладывает свой путь среди хаоса водяной метели...

4 сентября 1967 года. Понедельник. 08.00 утра. Проходим пролив Эврипос рядом с островом Эвбея, скорость которого 4 – 16 узлов. Пролив знаменит своим сильным приливо-отливным течением, меняющим резко свое направление каждые шесть часов. От Севастополя – 503 мили. За сутки пройдено 443 мили. До промысла – 6774 мили...

Глава XXIX

ЗАЯЧЬЯ СВАДЬБА

– Было это уже к концу войны. Стояли мы в Польше. Природа там необыкновенная – луга, рощи. Отец взял меня на охоту. Стояла тихая лунная ночь. Было светло, как днем. Мы вышли к опушке леса. То, что мы увидели там, я никогда не забуду. На полянке, обсаженной ровными молодыми елочками, сидели в круг зайцы. В центре хоровода, привстав на задние и положив передние лапки друг на друга, целовались двое зайчиков.

– Мам, ну, так не бывает, – перебиваю я повествование, которое слушаю не впервые.

– Нет, – убежденно отвечает она, – это было именно так.

– Ну что? Так уж и целовались? Зайцы?

– Да, носиками. У них была заячья свадьба.

– Ну, а что потом? – Я медлю, надеясь, что на этот раз, может, все сложится по-другому.

– Ну что, и ваш отец их убил, – припечатывает она безжалостный приговор. – Я его просила, умоляла: «Сережа, не стреляй. Посмотри только, какое чудо. Не стреляй, Сережа».

– Ну, он и не стрелял, – тороплюсь я с подсказкой.

– Нет, стрелял.

– Ну, не попал. – Я неохотно сдаю позиции одну за другой.

– Нет, попал! Одним выстрелом. Оба зайчика так и упали друг на дружку, а остальные разбежались.

Вот гад! Ну и сволочь! Комок ненависти подступает к горлу. И я сразу вспоминаю, как мы с ним однажды подрались в нашем коридоре, заваливая на себя книжный шкаф. Дрались с остервенением, по-настоящему, кто кого. Он был пьяным. А когда пил, становился злым, матерился и скандалил.

Я долго не могла понять, откуда у него такая агрессия к семье, к жене. И только недавно, по прошествии стольких лет, мне стало ясно, что весь его гнев был страхом маленького пацаненка, оборонявшегося от нападок старших сестер и мачехи. Затравленный, сжимая маленькие кулачки, затаившийся на чердаке или в подвале, он не мог им тогда ответить. И вот, спустя много лет, за всю прошлую боль, унижение, несправедливость он сполна отвечал маме. Мой маленький отец Сидорка. У мамы не хватило терпения и любви, чтобы разжать эти, намертво сжатые ненавистью кулачки. Воспитанная в лучших традициях эпохи, она хорошо знала, что врага уничтожают, что око за око, зуб за зуб.

Зарождаясь, подобно вихрям и смерчам, крики и скандалы «метались» по нашей квартире, сокрушая все на своем пути: разрывами гранат хлопали двери, осколками мин разлетались вырванные из альбомов фотографии, трассирующими пулями летели в дальний угол белоснежные тарелки китайского фарфора. Ураган ненависти засасывал всех в свою воронку. И, подхваченная волной великой брани, надрывая свое сердце, я кричала отчаяннее всех:

– Если бы вы только знали, как я вас ненавижу! Как я вас всех ненавижу! Я вас просто ненавижу! Да замолчите же вы наконец!!!

Отец перестал быть мне нужен где-то лет с пятнадцати. Совсем. Мы учились уже в девятом классе. У меня появилась закадычная подруга, вместе с которой пропускающими сырость полуботинками мы часами месили сугробы Сретенского и Рождественского бульваров. Кружили по Москве, упиваясь строчками из Вознесенского, Лорки. Ходили в Кинотеатр повторного фильма на «Красное и черное», оплакивая раннюю гибель, два в одном, Ж. Сореля и Ж. Филипа, не находя среди знакомых сверстников никого, достойного столь невероятной красоты и судьбы.

Отец был неинтересен. Он сидел дома. Редко куда выходил. Старые обиды не давали заглянуть к нему. Иной раз, проходя по коридору, я бросала косой взгляд в его комнату. Меня раздражали мещанские алоэ и прочие дурацкие цветы на окошке, пустые горшки с землей, мятые листы бумаги на столе, бутылки из-под портвейна на полу. Иногда он спал, иногда что-то писал. По вечерам, на взводе, шел искать по квартире маму, чтобы поругаться. Как будто кто нарочно тянул его на веревке за привычной порцией скандала. Иногда на улице он попадался мне на переходе, небритый, с сеткой пустых бутылок, и я делала вид, что его не заметила.

Я ни разу не подошла к нему, ни разу не захотела поговорить с ним или поделиться своими переживаниями. Это показалось бы мне диким. В двадцать один год, выйдя замуж, я навсегда ушла из нашей квартиры. Переехав, я ни разу не позвонила отцу. Если на звонок отвечала мама – в ней одной я нуждалась, – я решала все вопросы с ней. Если в ее отсутствие трубку брал отец, я ни разу не продолжила разговор с ним по своей инициативе. Все, что я знала про себя, так это то, что я обойдусь сама. Мне никто не нужен, особенно мужчины. К чему мне эти нудные инженеры, тупые спортсмены, пьющие художники? Судьбе пришлось порядочно повозиться, прежде чем подобрать мне кандидата в мужья. О нет... ну, вообще-то, да. Старше меня на двенадцать лет, вошедший в нашу квартиру вслед за братом Борей, высокий кареглазый его приятель, кроме того что был физиком, оказался еще знатоком европейской литературы и американского джаза. На одном из джазовых фестивалей Стасик попросил своего друга-музыканта назвать его новое сочинение «Вальс для Наташи». Он был влюблен. Ему же хуже!

Совсем неплохо было, сидя в кафе «Молодежное» – первом джазовом кафе на улице Горького, – с наведенными под Клеопатру глазами, с сигаретой настоящего «Мальборо» в руке, перебирать новости, почерпнутые из рубрики «За рубежом» в журнале «Иностранная литература». Генрих Белль прислал поздравительную телеграмму в Театр им. Моссовета по случаю премьеры «Глазами клоуна». Сэлинджер ушел в затворники и поселился в лесу. Сальвадор Дали выкинул что-то такое, что вообще выходило за рамки не только советского, но и мирового быта. Дали был дружен с Гарсией Лоркой, и ему многое прощалось.

Общение с противоположным полом можно было терпеть хотя бы ради таких джазовых вечеров, уютных, нечастых посиделок в ресторане Дома кино. Но отец не был востребован никогда. В те годы мое отношение к нему было безразлично-спокойным. Я больше не делила с ним одно пространство в «литише». Года через два, когда стало очевидно, что наш брак со Стасиком не протянет долго, я стала чаще наезжать с дочкой Аннушкой в родительскую квартиру, порой оставаясь на субботу и воскресенье. В то время как я бесцельно слонялась по комнатам, мама тетешкалась с малышкой, отец оживленно собирался на рынок. Мне было все равно, я соглашалась – что с ночевкой. Отец выбирал сумки пообъемнее, писал список того, что из провизии ему особенно необходимо, и уходил надолго. Наконец он возвращался, торжественно пронося по коридору тугие сетки, набитые всякой всячиной. На кухонный стол выкладывались парные цыплята, заливая соседей обильным соком, выгружалась капуста провансаль. Толстые жирные селедки с красными глазами – верный признак того, что их только что завезли, – пачкали газеты. Из разорванного пакета врассыпную под стол вместе с грецкими орехами убегала твердая коричневая фасоль на лобио. Один только бордовый пергаментный гранат, привет из Тифлиса, спокойно осваивался в новой обстановке. Мама тотчас оставляла кухню. Теперь там будут хозяйничать исключительно мужские стихии: дым, пар, огонь – и отец.

И вот сегодня, спустя столько лет, навоевавшись, отненавидев, разбивши лоб, хлебнувши много слез, причинившая сама много боли другим, я с удивлением открыла, что, оказывается, всю жизнь меня спасали и охраняли эти не утонченные, а самые обыкновенные люди.

Это – мой муж, который кормил меня с дочерью, просиживая сам по десять часов в НИИ – ни секунды опозданий, – добровольно обменявший свою свободу и талант на сто двадцать рублей в месяц, кандидатские включены.

Это – пожилой профессор, пожалевший меня за мой уставший вид и прокуренные пальцы на вступительном экзамене в университете и поставивший мне оценку, позволившую набрать проходной бал.

В конце концов, это – влюбленный в меня Хозе, который проявил выдержку и не зарезал меня (спасибо ему), когда я, во много раз переигрывая Кармен на подмостках жизни, доводила его своими выкрутасами до отчаянного бешенства.

И разумеется, это – тот самый молодой врач «скорой помощи», приехавший на вызов к концу своей смены, сам смертельно уставший, осмотревший меня (трое врачей из районной ставили диагноз ОРЗ), вздохнувший и начавший обзванивать ближайшие больницы на предмет свободных мест. А потом снесший меня один, без напарника, на руках с пятого этажа по лестнице, к машине, так как я уже не могла стоять на ногах. И как определили в больнице, с таким диагнозом (какое-то там особое воспаление легких) еще бы полчаса – и не спасли.

Значит, так принято на этой земле, так положено – меня любить и охранять. Я – в саночках, а меня везут. И опережая будущее, заглядывая за ту грань, которую можно обозначить посадочным знаком, концом, смертью, я знаю, что всегда смогу добежать до КП, где меня ждет отец.

Но как случилось, что в той огромной жизни, в которой мне было отпущено столько дней на любовь, я ни разу не подошла к отцу, не спросила его, о чем он думает, что он пишет, как он себя чувствует. Я ни разу не сказала ему, что он прекрасно выглядит, что я его люблю, в конце концов. Почему это главное чувство жизни оставило меня так надолго? Что я должна была понять? И насколько же сильным оно вернулось ко мне сейчас, когда отца больше нет и я не могу, прижавшись к нему, сказать: «Папа, я люблю тебя. Я всегда любила тебя и всегда буду любить тебя. Я все помню». Конечно, сегодня я глажу его мундир, припав лицом к рукаву, стараясь уловить его запах. Я провожу рукой по фотографии и даже подмигиваю ему: мол, все хорошо. Но тогда, когда он был живой и нуждался во мне, я ни разу не подошла к нему.

Близким и до боли родным, как и в раннем детстве, он стал мне вновь на один день – день своих похорон. 11 декабря они с мамой ругались уже с утра. С ее слов, он запустил в нее обычное «Будь ты проклята», на что, вместо ожидаемого «И тебе того же, старый дурак», услышал: «А я, Сережа, желаю тебе долгих лет жизни в счастье и здравии!» Он плюнул и закрылся в своей комнате. Тут как раз подъехала я и уговорила маму на небольшую прогулку – в кино или в магазин. Когда мы вернулись, отец был уже мертв. В морге как на возможную причину указали на сердце и взяли шестьдесят рублей за гримирование.

Через три дня подали автобус из академии, теперь уже носящей имя Гагарина, чтобы отвезти нашу семью в Монинский гарнизон, где должны были хоронить отца. Гроб с телом был выставлен в офицерском клубе с 10 часов утра. Еще накануне с вечера я боялась встречи с ним, неведомая волна, зарождаясь где-то внутри, время от времени сотрясала меня судорогами, как будто именно так, по частям, из меня выходил отец. Наутро, в просторном зале ДК, когда я подняла на него глаза, то сразу почувствовала невероятное облегчение. Ничего из того, что являл собой отец, что составляло его жизнь, не было в этом остывшем теле. На возвышении, покрытом знаменами, лежал манекен, перед которым на алой подушечке сияли ордена, казавшиеся даже более живыми.

Я спокойно провожала взглядом курсантов его родного командного факультета, подходивших к телу для прощания и по этому случаю специально снятых с утренних занятий. Через час гроб вынесли, поставили на открытую машину, и под звуки оркестра, медленным шагом, мы тронулись по знакомому маршруту, в сторону кладбища. Интересно было смотреть на лицо отца, чуть подретушированное, на котором не таяли снежинки.

Из старой гвардии в последний путь отца провожал только один его дружок – технарь Вася Землянский. Когда гроб уже должны были опустить в землю, боевой товарищ, сняв шапку, поклонился своему другу до самой земли: «Прощай, Сидор Васильевич, ты честно исполнил свой долг!» Щелкнули затворы; сухим треском, спугнувшим с веток ворон, прозвучали выстрелы, и я услышала, как бы со стороны, неожиданный для себя самой, отчаянный до неприличия, сильный крик. Провожающие вздрогнули и с недоуменным испугом посмотрели в мою сторону. Задушив рыдания, низко опустив голову, я быстро пошла к автобусу, чтобы поскорее возвратиться в Москву...

Глава XXX

АНГЕЛ СВЯТОГО ИСИДОРА

Отец все же решил, что я должен поступить в духовное училище. Сначала он определил меня к одной немке – важной старой деве. Я ее страшно боялся. Ходил в лавку, убирал комнату, готовил еду. Учебы не было никакой. Она к тому же меня и била, сам не знаю за что. Потом меня стал готовить знакомый семинарист. Экзамены я сдал и учился хорошо. Уже на первом году учебы в духовном училище я проходил «производственную практику», прислуживая в храме отцу Иллариону. В один из воскресных дней я должен был помогать дьякону во время обедни. Мачеха, провожая меня из дома, благословила и сказала, что теперь она спокойна, что есть, слава богу, кому за нее и ее детей молиться. Еще чего не хватало, чтобы я за нее молился, когда она лупила меня как сидорову козу...

Вся внутренность храма была залита светом от сотен горящих свечей. В мою обязанность входило тушить догорающие свечи и собирать пожертвования на храм. Как только я появился с кружкой, все мои приятели по двору тут же принялись комментировать мои действия вслух, так что даже батюшка начал озираться по сторонам, думая, что он где-то нарушил канон ведения службы. И тут со мной произошел конфуз.

Меня предупредили, что, когда священник громогласно возвестит: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа... Мир всем», а дьякон и хор пропоют: «И Духови твоему! Аминь», я, выйдя из алтаря в боковую дверь, должен буду поднести отцу Иллариону Библию. На мне была надета праздничная риза, расшитая золотом, с крестами и накидным воротником. В правой руке – кадило с дымящимся ладаном, а в левой – Библия. Библия была очень тяжелая, в переплете из красной сафьяновой кожи, тисненная золотом, с лентой, заложенной на том месте, где отец Илларион должен был читать притчу «О блудном сыне»...

* * *

Потрясающе! Просто мистика. Читать притчу о блудном сыне, но ведь это о будущей жизни того, кто держит сейчас в руках Библию. Притчу о блудном сыне, о русском Исидоре, исходившем, излетавшем, избороздившем и через семьдесят пять лет, изведав вконец землю, небо и море, упавшем в коридоре, сквернословя и чертыхаясь, отдав Богу душу, не покаявшись, получив полной мерой за то, о чем в молитве просят избавить стоящие в храме, «дабы смерть не похитила меня неготового». А его таки взяла! Похитила! Неготового!

Ну, ладно, папочка, ничего, не переживай... как-нибудь. Я сама дотяну тебя волоком до райских врат, не брошу, вот только бурку подстелю. И потом, род наш уже благословен «во веки веков». Отец Илларион сам подтвердил это за чаркой красного кахетинского вина. Разве не так?..

А кто был этот великомученик Исидор на самом деле, я узнала случайно от одного старичка туриста из Испании. Святой Исидор, или Сан Исидро, покровитель Мадрида, чей день рождения 15 мая отмечается по всей Испании трехнедельной корридой, был по национальности испанцем, а по роду занятий – простым землепашцем. Он любил долго и с любовью молиться. Однажды хозяин ему заметил: «Кто же будет работать, если ты все время молишься?» И что же? Исидор продолжал читать молитвы, как и прежде, а работу его на полях выполняли ангелы.

И Духови твоему!

* * *

В тот самый момент, когда я, появившись из алтаря, под пение хора должен был подойти к амвону, я растерялся. Я просто потерял слух и дар речи. Отец Илларион уже трижды возгласил: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу!», а у меня отнялись руки и ноги. Я не мог пошевелиться. Тут дьякон, нарушая ритуал службы, подвывая на ходу: «Аллилуйя, аллилуйя... Черт несчастный!», влетел в алтарь и, поддав мне под заднее место ногой, тем самым спас критическое положение. Получив добавочную энергию, я вылетел как пробка, чуть не сбив с ног священника. Когда обедня закончилась и прихожане покинули церковь, отец Илларион выгнал меня со словами, чтобы я и думать забыл о священном сане.

Дома на меня все взирали с умилением, никто даже и не заметил моих промахов. Все мои сестры и младшие братья были настолько умилены моим «божественнымвидом», что дали слово больше не дразнить меня. Наверное, их так изумил великолепный вид моей золотой одежды. Только с тех пор ноги моей больше не было в церкви.

Долгое время я не встречался с отцом Илларионом. Наше духовное училище вскоре закрыли. Уже после революционных событий батюшка нанял меня, не признав, чтобы я замостил площадку вокруг церкви. Я и понятия не имел, как ее мостить, но взялся. Хотел было напомнить ему о минувших событиях, но воздержался. Дня через два я так наловчился мостить, что многие удивлялись, как ладно у меня получается. На третий день, с расчетом закончить к вечеру, я пришел пораньше. Только стал заготавливать песок и подносить камни, как вдруг заметил, что под стеной церкви валяются медные и серебряные монеты. Их след вел к каменной стене, которая с внешней стороны огораживала кладбище. Когда я их подобрал, у меня оказалось около десяти рублей, сумма порядочная для того времени. Я разбудил сторожа. Собрались люди, подошел отец Илларион, затем милиция. Как выяснилось, воры, подобрав ключи, ночью открыли церковь, заперлись изнутри и стали вычищать кружки для пожертвований, но мой ранний приход их вспугнул. Вырезав стекло с противоположной стороны в нижнем проеме, они удрали, не успев прихватить утварь – кресты, чаши. Так я оказался героем и при расчете получил от батюшки еще прибавку за бдительность. Про собранные на земле деньги я ему ничего не сказал. Мне было стыдно ему признаться, так как половину я уже истратил. Это меня мучило, и оставшуюся половину я раздал нищим, наказав, чтобы они молились за меня, грешника, за мать и отца, похороненных тут же, недалеко от храма. На этом совесть моя успокоилась, и я стал чувствовать себя превосходно. При окончательном расчете с отцом Илларионом я ему напомнил, что его прогноз насчет меня – стать священником – не оправдался. Он внимательно посмотрел на меня, махнул рукой и старческой походкой пошел в церковь прибирать после грабежа.

* * *

В тот знаменательный день ангел отца сдал свои позиции без боя. Это казалось невероятным, потому что ангел святого Исидора не был рядовым. Он был ведущим в своей эскадрилье, когда майским расцветающим утром зарулил на Норийском подъеме. Слава Кахетии!

В чине адъютанта он заступал на службу у только что родившегося наследника славного рода Слюсаревых. В его обязанности входило хранить и укрывать. И он двадцать семь тысяч триста семьдесят пять дней и ночей, не зная сна и отдыха, верой и правдой нес свою службу. Его пуленепробиваемая броня, от которой отскакивало все зло мира, была крепче, чем у прочнейших славных «катюш». Его скорость, с которой он выдергивал своего подопечного из опаснейших ситуаций, была выше, чем у непревзойденного ШКАС, а скорость последнего – 1800 выстрелов в минуту. Он был по-настоящему могуч, ибо сколько сил надо, чтобы перебороть одну только холеру. За свою верную службу он неоднократно был представлен к наградам. Грудь ангела украшала золотая гвардейская звезда, и все же в тот роковой час он оказался бессилен. Он пропустил удар. Он не был обучен отражать любовь.

Коротким декабрьским днем в 15.00 по местному времени ангел святого Исидора в первый раз не заслонил собой отца. Он отступил на два шага, постоял в нерешительности минуту, потом развернулся и стал медленно спускаться с командного пункта керченской высоты, увязая унтами в весенней распутице.

Когда к вечеру мы вернулись домой, отец сидел в коридоре, вытянув ноги, обхватив голову руками, как бы запечатав ими докатившийся наконец до него нараставший гул. На что именно похожим показался Сидорке последний предсмертный гул? Входил ли он в него гулом родных моторов, шумом водопадов Филинчинского хребта или последним морским прибоем, я никогда не узнаю...

Так что же мне осталось в наследство от отца, кроме вьюна дикого винограда на нашем балконе?

Стоит мне поднять глаза в небо, я сразу вижу самолет. Всегда чуть наискосок и вверх, он быстро набирает высоту, словно чиркнувшая спичка, в синеве. За ним, ярко белея паром, дрожит вспаханная бороздка. Краткий энергичный росчерк подписи отца, стремительной линией уходящей за горизонт.

– Привет!

– Привет! Письмо моей любимой доченьке Наташеньке...

Ну конечно, я люблю летать! Небо – подарок от отца. Я радуюсь любой возможности отправиться на аэродром, радуюсь самому ощущению быть в небе. «Чувствуйте себя как дома» – это про меня в салоне самолета. Как на своей кухне... ну, максимум, пересесть на соседний табурет. Я снисходительно наблюдаю за пассажирами при взлете. Вот слева кто-то мелко крестится, втянув голову в плечи и вцепившись в подлокотники кресла. С набором высоты напряжение спадает.

В конце 80-х мне приходилось часто летать с итальянскими делегациями на переговоры в лесную страну Марий-Эл. Рейс на Йошкар-Олу. Ранним утром приезжаем на маленький аэродром Быково, для внутренних рейсов. В ожидании заправки наша маленькая группа окружила скромный летательный аппарат, давно отслуживший свой век. Командир корабля, молодой парень, искренне полагая, что доставляет особое удовольствие иностранцам, перечислял все латки, заклепки, радостно похлопывая по бокам своего друга. Увлеченно переводя незамысловатый текст по технической части: здесь текло, и там – шов, я удивленно отметила, как «завяли» заморские гости. Только нам с пилотом было по-утреннему бодро и радостно. Мы с ним оба знали, что и сегодня самолетик не подведет. Мы ведь любили старого «ишачка», а он – нас.

Крым. Яркий летний день. Голубой простор моря и неба. Иду краем Коктебельской бухты, как раз тем берегом, на который во время войны высадился обреченный десант. Неожиданно сверху, приближаясь, нарастает гул мотора. Поднимаю голову. Не очень высоко надо мной, рукой достать, – планер. Он никуда не летел. Он кувыркался в воздухе, барахтался, как барахтается в своей первой волне маленький веселый человек. Крутил бочку, уходил в пике. Выходя на затейливые виражи, переворачивался на спину, будто его щекотали, выписывал в небе самые замысловатые буквы – может быть, что он – «отличник», «любим» или... «у него родился сын Сидорка»?

Я наблюдала ликование деревянного мальчишки, только что так удачно выменявшего свою новую курточку на билеты в театр и отплясывавшего немыслимую тарантеллу. В небе вершилось оглушительное счастье.

«Летчик! – громко назвала я это чудо. – Вот так летчик! Вот это летчик!»

Я стояла на теплой тропинке, несчетное количество раз повторяла в небо: «Летчик» – и смеялась.

Знаю, когда, через отпущенный мне океан времени, мне будут «распределять» новую жизнь, то, стоя перед высокой комиссией, пройдя все положенные проверки, выбрав родину и семью, отправляясь уже на посадку, я задержусь еще на секунду и добавлю: «Да, и еще не забудьте, пожалуйста, только одно, чтобы там... на земле, мой отец был летчиком».

Глава XXXI

ТОЧКА ГЕНЕРАЛА СЛЮСАРЕВА

Война ворвалась в Крым в первую же ночь на 22 июня 1941 года, когда фашистские бомбардировщики появились над Севастополем, главной базой Черноморского флота. В три часа тринадцать минут над городом взметнулись багровые всполохи взрывов: вражеские «мессершмитты» сбрасывали бомбы. Крым ждали тяжелые военные испытания.

Особенно жестокой бомбардировке подвергся город Керчь 27 октября 1941 года. Большие группы фашистских самолетов в течение нескольких часов, делая один заход за другим, обрушивали смертоносный груз на морской порт и железнодорожную станцию. От вражеских бомб взорвался тральщик «Делегат», груженный боеприпасами. Рвались боеприпасы на молу, на станции. Погибло много людей. Началась эвакуация жителей. Рыболовные суда, выполнив задание Азовской военной флотилии по перевозке войск, ушли на Кубань.

К осени 1943 года город Керчь представлял из себя сплошные развалины: ни одного целого квартала, даже отдельного дома. Немцы в городе не жили, а размещались в восьми километрах от станции Багерево, там же стояла и их истребительная авиация. К ноябрьским праздникам 1943 года войска Северо-Кавказского фронта, освободив Кубань, вышли к Керченскому проливу, где высадили десант на крымское побережье восточнее Феодосии.

В июле 1943 года я был назначен заместителем командующего 4-й воздушной армии. Восточнее Керчи, бывшей еще под немцами, войсками отдельной приморской армии, при активной поддержке авиации 4-й ВА, был отвоеван плацдарм, на котором создан Главный командный пункт по управлению всей авиацией. С момента высадки наших войск на Керченском плацдарме с ноября 1943 года до начала нашего генерального наступления в апреле 1944-го я неотлучно находился на ГКП. Мною была выбрана высота – 153,2 м. Высота обстреливалась днем и ночью.

Прикрытие сухопутных войск от налета вражеской авиации обыкновенно осуществлялось непрерывным патрулированием наших истребителей в течение летного дня. Не без труда достали у артиллеристов радиолокационную станцию английского производства. Сняли со сбитого «мессера» радиоприемник. Посадили двух ребят, сносно знающих немецкий язык, и с этого времени были уже в курсе всех переговоров врага. Больше истребители не бороздили впустую небо. Авиационные эскадрильи в готовности номер один ждали на аэродромах. Как только радиолокация сообщала, а данные переводчиков подтверждали, что авиация противника готовится к взлету, мы одним из условных сигналов: «Восток», «Заря», «Запад» – поднимали наши «ласточки» на перехват, атакуя фашистов зачастую на их же территории. Паника среди немецких летчиков стояла порядочная. Бывало, что они по неделе, а то и по две не появлялись в нашем районе. С середины ноября 1943 года по апрель 1944-го, когда началась операция по освобождению Крыма, нами было произведено более 30 тысяч самолето-вылетов на перехват фашистских штурмовиков Ю-87, бомбардировщиков Ю-88, «Хенкель-111», а также истребителей «Мессершмитт-109» и «Мессершмитт-110».

Весной 1944 года стояли затяжные дожди. 11 апреля я получил задание от своего командующего Вершинина провести разведку. Вылетел я на рассвете на Ут-2, с целью посмотреть, на какой рубеж вышли наши войска за ночь. Во второй кабине со мной летел авиамеханик. При нем были автомат и несколько десятков дисков, полностью забитых патронами. Взлетев с площадки в направлении Азовского моря, я пошел на запад вдоль его берега. Было раннее утро, солнце еще не всходило. Кругом – тишина, только наш мотор М-11 что-то бормочет себе под нос...

Через некоторое время, взяв курс на юг, к берегам Керченского пролива, я вышел километрах в двадцати южнее Керчи. Неожиданно, по левую руку, увидел дымящийся разбитый поезд и немцев, бегущих с этого поезда. Позади состава шел офицер. Местность отлично просматривалась, так как полет проходил буквально в двух-трех метрах от земли. Немец заметил меня и начал вскидывать винтовку к плечу. Но я сразу цыкнул на него, и он с перепугу свалился с железнодорожной насыпи, а мой авиамеханик Николай Петров дал по нему несколько очередей из автомата. Я изменил курс своего полета и вышел к Турецкому валу. Увы! Я увидел страшную картину. Начиная от Азовского моря и до самого Керченского пролива, по всему Турецкому валу лежали фашисты в зеленых шинелях. По краям стояли вышки с пулеметными установками, из которых немецкий патруль нас обстрелял. Я прошелся вдоль и поперек над ними, а Николай строчил из пулемета.

По данным нашей авиаразведки, были посланы штурмовики и бомбардировщики...

* * *

Враг рвался к Грозному и Баку. Приказ был: «Ни шагу назад! Стоять насмерть!» В Дербенте работал хирургический лазарет, куда отправляли тяжелораненых. В лазарете я дежурила ночами, мыла полы, стерилизовала бинты и инструменты, перевязывала раненых, сидела около умирающих совсем еще юных летчиков, присутствовала при операциях ампутации рук и ног, сдавала кровь на переливание.

Туго перетянута вена. Вплотную – кровать, на которой лежит тяжелораненый летчик, мальчик почти. Лицо крахмально-белое, неживое. Идет прямое переливание. И вот на моих глазах я замечаю, как его кожа как бы розовеет. Конечно, нас не хватало, нас было мало. Дополнительно был объявлен набор вольнонаемных девушек-комсомолок. На курсах спецподготовки нас обучали военному делу, воинской дисциплине. Мы знали устройство винтовки, знали, как стрелять. Маршировали вместе с новобранцами, а за нами бежала детвора.

Наши войска освобождали Северный Кавказ, Моздок, Нальчик. Немец покатился. Началось освобождение Кубани, кубанских станиц. Части воздушной армии стремительно перебазировались. После одной из таких перебазировок я попала в 28 РАБ 4-й воздушной армии экспедитором на пункт сбора донесений.

С тяжелыми боями войска продвигались на Таманский полуостров. Шли сильные дожди. Немцы драпали, сжигая деревни, мосты, хутора. В только что освобожденных от врага станицах штабы расквартировывались по уцелевшим домам. Первым делом необходимо было подготовить помещение: вымыть, сделать дезинфекцию, протопить. Секретную и срочную корреспонденцию приходилось доставлять и ночью. Непроглядная тьма, непролазная грязь. Бьют дальнобойные орудия, раздаются автоматные очереди. Одинокие выстрелы. Лают собаки. Где-то прячутся недобитые немцы.

9 октября 1943 года освободили Тамань. Летчики 4-й воздушной армии и 2-я гвардейская Таманская дивизия шли вместе. Осенью 1943 года началось освобождение Крыма. 2-я гвардейская стрелковая дивизия высадилась севернее Керчи, а части 18-й армии высадились южнее в районе Камыш-Бурун. Обе десантные группы должны были овладеть Керчью. Над Керченским плацдармом шли непрерывные воздушные бои днем и ночью. Вблизи поселка Маяк, на переднем крае обороны, закрепился командный пункт, возглавляемый заместителем командующего 4-й ВА генералом Слюсаревым. Здесь, у самой линии фронта, на полевом аэродроме, стояла истребительная эскадрилья 88-го полка. Лаги-3 поднимались на перехват бомбардировщиков противника по вызову радиостанции наведения.

В то время на керченских передовых, особенно в районе косы Чушка, не хватало продовольствия. Меня отправили самолетом По-2 для подвоза картошки и крупы на передовые командные пункты. В марте 1944 года меня послали на точку генерала Слюсарева отвезти тематику лекций, которые мы могли бы прочесть. Лекции я отвезла, но пришлось остаться на КП и временно поработать телефонисткой, по причине нехватки людей. Я стала участвовать в защите Керченского полуострова. Там, на том берегу, начальником был полковник Кононенко, а я попала в подчинение к начальнику политотдела. Готовила стенгазеты, лекции. Весной в землянке полно воды. Я сижу на нарах при освещении карбидной гильзы, вырезаю из газет статьи и клею материал в армейскую газету. Угорела тогда от карбида и ацетона так, что свалилась в воду и чуть не утонула в своей же землянке.

Я видела воздушные бои ночью, когда наши летчики сбивали немецкие бомбардировщики и те, загораясь, падали в море. Наблюдала воздушные бои истребителей, когда вспыхивал тот самолет, который настигали первым. 16 марта 1944 года наши летчики за один воздушный бой сбили двенадцать вражеских «Юнкерсов-87» и один истребитель «Мессершмитт-109».

Наступление в Крыму развивалось стремительно. Ночью 12 апреля 2-я гвардейская стрелковая дивизия вышла к Ак-Монайским позициям. Сердце мое рвалось на части – там совсем близко, в Старом Крыму, томятся в плену папа, мама, брат, бабушка. Тринадцатого апреля я была уже в своем родном освобожденном Старом Крыму. Только мои родные не дожили до Победы, их расстреляли немцы еще год назад за связь с партизанами. Быстро освобождали мой Крым. Немцев гнали днем и ночью.

Может быть, это и было самое главное в моей жизни. Это было мое время на земле. Может быть, именно поэтому сегодня, накануне Дня Победы, когда нет в живых уже моего мужа, я вспоминаю своих товарищей, бои, оттепель и проливные дожди на Южном фронте.

НА ПЕРВОЙ МЕЩАНСКОЙ

ЧАСТЬ I

НА ПЕРВОЙ МЕЩАНСКОЙ

Мы въехали в Москву на грузовике с высокими бортами, со скарбом, чтобы жить в ней и называться москвичами, спустя два года после проведения в столице Первого международного фестиваля молодежи и студентов. Молодежь, вероятно, входила в одну группу, а студенты – в другую. Мы въехали в город с восточной стороны, какое-то время катили по Садовому кольцу и сразу же за зданием института Склифосовского (странноприимный дом графа Шереметева) повернули направо на прямую широкую улицу – Первую Мещанскую. Мещанской она стала называться оттого, что на ней с конца XVII века стали селиться мещане, то есть горожане. В память о фестивале улица получила в подарок новое название – Проспект Мира. Но взрослые по старинке еще долго называли прямую улицу Мещанской. Переименованию подверглась и ближайшая станция метро «Ботанический сад». Все вокруг стало Проспектом Мира.

Поселились мы в высоком доме с башней, толстыми стенами, трехметровыми потолками с лепниной – одним словом, сталинском. И понемногу стали изучать – теперь уже свой – проспект, ходить по нему направо, налево, заходить во дворы, смотреть, что к чему, осваиваться. Исторические анналы повествуют о том, что первые дома по Мещанской принадлежали генерал-фельдмаршалу Якову Брюсу, сподвижнику Петра I и чародею. И якобы с Сухаревой башни, торчавшей в начале улицы, Якоб, разглядывая звезды на чистом небе Москвы, смешивал составы в колбах и мензурках в поисках эликсира бессмертия и философского камня. В районе Грохольского переулка тем же Петром I был разбит Аптекарский огород. Вскопав грядки, он собственноручно высадил семена редких растений. Огород существует и поныне. Можно зайти в него через калитку и понюхать что-нибудь экзотическое с латинским названием, но для прогулок огород тесноват.

Гулять обычно мы отправлялись, пересекая проспект, в парк, недавно вернувший себе свою девичью фамилию – Екатерининский. В те годы – распахивающий свои кованые ворота под вывеской Парка ЦДСА (Центрального дом Советской армии имени Фрунзе). Перед домом – две артиллерийские пушки на лафетах. В середине парка – пруд. С прудом связано одно из первых воспоминаний. Когда отец еще учился в академии, мы всей семьей жили в гостинице ЦДСА и часто гуляли в этом парке. Однажды взрослые решили доставить мне удовольствие и покатать на лодке, и я, глядя в парковый пруд, в сущности лужу, с ужасом воскликнула: «Ах! Куда же мы приплыли, мы же к самому морю приплыли». Время летит быстро, и вот я уже гребу, высоко вздымая весла, громко плюхая ими по воде, – катаю в крашеной зеленой лодке свою сестру. За парком и вокруг него теснились московские дворики. Было много Екатерининских улиц и переулков, первых, вторых, много скамеечек, вынесенных за калитки, много деревьев, и, вы не поверите, с конца мая – сколько соловьев. А уж сирени...

Из наших окон был виден двухэтажный неказистый домик, в котором размещался магазин «Рыба, овощи». И действительно, рыбы и овощей в нем всегда было без числа. Все обреталось в бочках. Квашеная капуста всевозможных сортов – в бочках, огурцы соленые – в бочках, грибы маринованные – в бочках, сельдь – крепко– или малосоленая – в бочках. Икра, правда, в судках.

– Наташа, бери карандаш и записывай, – наказывала мама. – Возьмешь в «Овощах» напротив капусты провансаль один килограмм, с клюквой – полкило, моченых яблок – пять штук, пусть тетя тебе даст две жирные селедки с красными глазами, огурчиков малосольных – полкило, соленых черных груздей – полкило, брусники – триста граммов, икры черной паюсной – полкило.

На соседней Сретенке, в еще более тесном и маленьком магазинчике под вывеской «Лесная быль», лежало на прилавке то, что сейчас для многих небыль, а тогда это было в порядке вещей. Белые куропатки, перепелки, бекасы с длинными носами, зайчатина, оленина, медвежатина. И случалось, мы обедали, как какие-нибудь князья Милославские в ту пору, когда царь Петр еще не брил бород, да не на сундуках и лавках, а перед своим собственным черно-белым телевизором с распухшей мордочкой экрана за линзой.

Так как наш папа родился в Тбилиси, а значит, был приучен – и нас приучил – к яркой грузинской кухне с большим количеством зелени, грецких орехов, гранатов и соусов, немаловажным пунктом на Проспекте Мира оказался для нашей семьи Рижский рынок. Обычный крытый рынок, летом – с помидорами, весной – с первыми зелеными огурчиками, что так хороши с черным хлебом, нежными цыплятами, из которых на нашей газовой плите, под гнетом, выходили отменные цыплята табака, а также с гусями, утками, поросятами, зеркальными карпами и так далее.

Как-то отец принес домой с рынка трех живых желтеньких цыплят и пустил их на пол. Мы накрошили для цыплят крошек на газету, налили в блюдечко воды, а они бегали, как дурачки, прямо по этому блюдечку мимо крошек и отчаянно пищали с таким видом, как будто что-то потеряли. Взглянув на эту сцену, мама сказала: «Они ищут маму». Мы подняли глаза на отца. Он пожал плечами. И мы, сообразив, что мамы-курицы не дождемся, стали сооружать для них дом-интернат. Взяли узкую картонную коробку из-под обуви, смастерили из небольшого количества ваты три кроватки и вынесли «интернат» на балкон. И еще несколько дней из коробки слышалось слабое попискивание.

Стены школьного здания, в которое начиная с понедельника регулярно мы наведывались за знаниями, замечательно просматривались с нашего балкона. Нашим двором проходили учителя на работу. И однажды, собравшись с друзьями группкой на балконе, мы осмелели настолько, что и бросили вслед врагам пару картофелин из домашних запасов, но, слава богу, не попали. Звонок на урок был отлично слышен у нас в кухне при открытом балконе, и, бывало, по этому звонку мы с сестрой вылетали из квартиры, чтобы в два скока оказаться в школьном коридоре в хвосте нашей группы, заходящей в класс на занятия.

Знания «раздавались» на разных этажах. Кабинет физики был этажом ниже, чем класс, где проходили занятия по русскому и литературе; спортивный зал был ниже кабинета физики; кабинет химии с лабораториями, как и полагается, располагался в самом низу, в подвале. Это я к тому, что много времени мы проводили в коридорах и на лестницах, переходя из одного класса в другой. И мой первый поцелуй был сорван одноклассником-хулиганом как раз на лестнице, когда я спускалась, а он, перепрыгивая через ступеньки, мчался вверх. На какую-то долю секунды и на какой-то волшебной ступеньке наши головы оказались совсем близко. И он стремительно чмокнул меня в щеку, как будто плюнул пулькой, и поскакал дальше, не сбавляя скорости. Я же, напротив, продолжала спускаться чрезвычайно медленно. Надо мной что-то такое распустилось, какой-то «шамаханный» шатер. Я больше не была крепенькой девочкой, которая, освобождаясь от варежек, съедала за один присест в соседней булочной сто граммов соевых батончиков в бумажном кульке. Оставшиеся метры, загадочно улыбаясь, потупив взор, я спускалась в кабинет химии, ощущая себя по крайней мере Натальей Николаевной Гончаровой, поднимающейся по мраморной лестнице на бал... Но я отвлеклась.

Часть знаний была, к сожалению, мне недоступна. Так, я совершенно оказалась неспособной к черчению. И если на первом уроке чертеж проекции, вид сверху на спичечную коробку, вышел вполне прилично, то в последующем, как я ни старалась взмыть над предметом и, зависнув, окинуть взглядом композицию, допустим, из трех спичечных коробков, понять, как это сверху выглядит, ничего уже не удалось. Понять не удалось. А я, что не понимаю, не отображаю. Оставалось на уроках черчения заниматься английским или заносить в альбом вольные композиции: черкать шаржи на учителей.

Другой обязательный предмет, входивший в программу среднего школьного образования, такой как химия, оказался для меня также недоступным. Заглавная буква моего имени, ну ладно, пусть даже «аш», каблучком которой торчит крохотная двойка, после нее заглавная «О», и все это почему-то течет водой. Зато на тех уроках нам раздавали на каждый стол по нескольку мензурок с набором препаратов в стеклянных пузырьках, и я, как истинная последовательница знаменитых алхимиков, смешивала и смешивала. Как только у меня ничего не взорвалось? Хранил Господь. Я плохо представляла, что добавляла в пробирки, не говоря уже о пропорциях. Всего всегда добавлялось щедро. Мне нравилось, когда при удачном смешении чего-то с чем-то за стеклом разноцветными дымами расцветал волшебный мир. Учебник по химии я так и не открыла, он остался частично с неразрезанными страницами – брак типографии, – а на выпускном экзамене, когда классная заскочила к нам на минутку в кабинет, чтобы помочь с билетами, я выпросила про «удобрения». И мой ответ, за который я получила крепкую тройку, состоял из двух фраз: «Наша страна всегда уделяла большую роль химическим удобрениям», «Удобрения играли большую роль в хозяйственной жизни нашей страны».

На главные праздники страны, когда нам не надо было торопиться в школу, весь световой день мы проводили на улице. Довольно рано нас будил гул проходящих демонстраций, а замесившая тесто мама непременно заходила в восемь часов утра в нашу комнату, чтобы, отдернув занавески, позвать всех к окну. В пижамах, мы липли к стеклам и еще полчаса не могли оторвать взгляд от спешивших на Красную площадь счастливых демонстрантов. Кто-то обязательно шел с гармошкой. На наш проспект вливались с соседних улиц и переулков представители рабочих северных и восточных районов Москвы. Под лозунги и раскатистые выкрики «урра!» вырывались в небо непослушные воздушные шарики. То было, что называется, людское море.

Мы спешили сбежать по лестницам, не дожидаясь лифта, – скорее на улицу. Ходили свободно по проезжей части проспекта, пересекая его, то за мороженым, то за лимонадом, зная, что никакой транспорт до обеда нам не грозит. Иногда небольшой отрезок пути шли вместе с демонстрантами до ближайшего метро – за новым видом мороженого, которое продавалось только там. Когда наш проспект, достойно проводив процессию, направляющуюся к рубиновым звездам, начинал приводить себя в порядок, мы перемещались в парк ЦДСА.

В парке ЦДСА проходили гулянья – взрослые гуляли парами, под ручку, по аллеям парка. Главным образом ходили по одной широкой дорожке вокруг пруда. Много было военных. Военные отдавали друг другу честь. Иногда ходили компаниями по четыре и больше человек, такие компании мы обгоняли.

Забавным зрелищем были танцы старичков под живой оркестр с большой желтой трубой на деревянной эстраде. Музыкант, который играл на трубе, сильнее всего надувал щеки. Он старался, и недаром. От звуков его трубы музыка становилась как бы жирнее и гуще. На субботних и воскресных вечерних танцах, которые разучивались старичками в будние дни, всегда собиралось много танцующих и зрителей. На тесной площадке особенно нелегко приходилось парам, которые старались поразить зрителей сложными па. Бывало, что особо искусные пары, разлетевшись, сталкивались с соседними; в таком случае, изысканно прогнувшись, улыбкой и кивком выпросив «пардон», летели по эстраде дальше, до следующего столкновения.

Нарумяненные, и даже слишком, и сильно напудренные барышни сидели на скамейках в ожидании приглашений. Наконец какой-нибудь юркий пенсионер подлетал к даме, чуть ли не на колено «а-ля учитель танцев», приглашать. Зардевшаяся избранница, передав сумочку соседке, быстренько хватала его за ручку, чтобы тут же встать с ним в фигуру кадрили. Танцевали по кругу кадрили, а также фокстроты, танго, вальсы-бостоны, вальсы, и с превеликим удовольствием.

По темпераменту танцоры делились на очень быстрых и весьма медлительных. Шустрые «фигаро» мелькали то тут то там, заверчивая и закручивая своих парт нерш до головокружения. Медлительные еле передвигали ногами. Очевидно, что к их поясницам периодически подступал радикулит, но всем своим видом они показывали, что тонко чувствуют музыку. Были очень странные персонажи. Постоянно на танцы ходила одна определенно настоящая балерина, настолько же настоящая, насколько и древняя, прямо-таки елизаветинских времен. Ее прическа, абсолютно гладкая, держалась неимоверным количеством заколочек, с осени – береткой. Балерина никогда не танцевала ни с кем в паре и не желала этого. Очертив вокруг себя невидимый магический круг, она кружилась в нем высохшей стрекозой. Несомненно, она бисировала свои тридцать два фуэте из «Дон Кихота». Ее верчение превосходило балетное и скорее относилось к растительному – кружение листьев осенью. И я знаю, почему сегодня в Екатерининский парк больше никто не приходит танцевать на эстраде. Конечно, вы правы, просто потому, что после осени наступает зима.

БЕЛЫЙ АИСТ, ЧЕРНАЯ КУРИЦА И ГЕРЦОГИНЯ ДЕ ШЕВРЕЗ

Я болею. Мама и так знает, что принести мне на кровать. А нужна мне прежде всего моя продолговатая коробка с цветными карандашами; сложные цвета создаются путем наложения одного цвета на другой, к примеру красного на желтый, в результате возникнет оранжевый – главный цвет столь ценимых мною кладов и сокровищ. К цветным карандашам – самый обычный альбом для рисования. Из книг выкладываются на кровать: толстый сборник славянских сказок, потоньше – китайских, отдельно – Андерсен, непременно – «Черная курица», а также ершовский «Конек-Горбунок», большая желтая книга с чудными иллюстрациями. Книга хороша еще и тем, что при случае ею можно треснуть муху, а то и сестру: «...средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак». Мы с сестрой – двойняшки, поэтому к нам это не относится. Ума нам не занимать, особенно сноровки, как в понедельник остаться дома, приложив градусник к горячей батарее. Узкий градусник – вот кто дурак! – моментально делает смертельный бросок своим серебристо-ртутным телом на запредельную отметку в сорок три градуса, и его приходится долго трясти, чтобы скорректировать на приличествующие тридцать семь и две. Но сегодня я взаправду болею.

В обмен на царские дары – карандаши и книги – мне предлагается выпить залпом, без проволочек, стакан противного горячего молока и проглотить таблетку горчайшего на вкус стрептоцида. Не без отчаянного сопротивления гортани с целью вернуть все в стакан, справляюсь с питьем серией малюсеньких глотков, из которых самый последний – самый мерзкий. Сестра в коридоре медлит с одеждой. Завидует. Ей сегодня одной сиротствовать за партой. Сочувствую. А все-таки хорошо болеть простудой на маминой постели! На минутку откидываюсь на подушки, проверяя рукой, все ли на месте.

Начинаю я всегда с китайских сказок, вернее, всегда с одной китайской сказки – про бедного сочинителя Ли, его друга белого аиста и горы сокровищ. В отчаянном порыве, словно я капитан пиратского брига, распахиваю книгу, и паруса страниц наполняются соленым ветром, и я плыву по волнам в поисках острова с горой сокровищ. Эти сокровища хитростью вначале достаются старшему брату, но к концу сказки нарисованный черной тушью белый аист сходит с ширмы и разруливает ситуацию в пользу младшего брата. Я долго рассматриваю гору сокровищ, отделяя взглядом тяжелые золотые цепи с медальонами от крупных драгоценных камней, которые, уже знаю, измеряются каратами. Высокие жемчужные кокошники сползают по склону. Тяжелый скатный жемчуг рассыпан у подножия горы. Хотя кокошникам разве место на страницах китайских сказок?

Подустав от блеска золота и камней, подтягиваю к себе Погорельского. Черная курица – министр? Волшебство и тайна. По ночам волшебные фигуры сходят не только с резных ширм, но и с обычных кроватей – к сервантам и тяжелым буфетам с открывающимися дверцами, навстречу лаковым китайским шкатулкам, как у мамы, облитым лунным перламутром. Да, попробовать ночью встать и – между пастушкой и трубочистом – в дверной проем, туда, откуда струится тусклый свет.

Интересно, что белый аист часто сходил с ширмы, чтобы не только разобраться в проблемах Поднебесной, но и просто навестить меня по дружбе. Он устраивался за моей спиной и внимательно наблюдал, как старательно я заштриховывала платье голого короля. Одобряя мое усердие, он тихонько, чтобы не мешать, постукивал клювом по моему плечу. Я любила срисовывать из книг полюбившихся мне персонажей. Покрасив сапоги Кота в сапогах в ровный коричневый цвет, шляпу – в зеленый, я советовалась с аистом, какую краску пускать на кроликов, которых Кот в сапогах крепко держал за длинные уши своими лапами в замшевых перчатках с отворотами. Что лучше: красить обоих кроликов розовым или одного оставить розовым, а другого – голубым? Подумав недолго, аист останавливался на том, чтобы сделать кроликов разноцветными. С министром проблем не было, он и так был заявлен в названии черным. Черная курица, голубая министерская лента и красный нос, он же клюв.

Как-то в один из рисовальных дней, не помню, болела я или нет, мне захотелось перенести к себе в альбом, а это все равно что пригласить в гости, андерсеновскую парочку, пастушку и трубочиста. Интересно, представляла я, как же все-таки они поднимаются по печной трубе на крышу? Протягивает ли трубочист пастушке руку или пропускает ее первую на перекладину? Он, конечно, слегка придерживает ее сзади за талию, ободряя и подталкивая чуть вперед на следующую ступеньку. Но если она поднимается первой, то ее пышное платье должно мешать трубочисту. Так как, конечно, я и была той самой пастушкой, то я все время оборачивалась – мне хотелось и не хотелось, чтобы оборки моей юбки щекотали трубочисту нос. В творчестве произошла заминка. Парочка так и не выбралась на крышу. На этот сюжет в альбоме появился рисунок одной остроугольной черепичной крыши с трубой, ярким месяцем и звездами. Пастушка и трубочист, не понимая, как им лучше устроиться на лестнице, застряли где-то на половине пути, где и остаются до сих пор.

Не припомню, в каком по счету альбоме по рисованию, но довольно скоро, за маленькой Европой, теснившейся на старинном прабабушкином комоде, возник новый континент, с цветущими кактусами, саваннами и прериями. Исидора Каварубио де Лос Льянос в синем бархатном фигаро, под цвет глаз, бросающая тонкое лассо, и всадник без головы. Белый аист с легким недоумением, осторожно переступая своими длинными ногами, обходил плантации огромных шляп сомбреро, как скопления грибов или черных солнц, заполнивших собой все страницы. «Ай, яй, яй, яй селита Линда...»

Но когда, вскоре после этого, я увидела на траве батистовый платок с вензелем герцогини де Шеврез, отпирающегося Арамиса в окружении смеющихся мушкетеров и осознала, что происходит и что меня ждет, белый аист, в отчаянии, закрыв глаза, громко захлопал крыльями, пятясь, спиной вошел в ширму, стал маленьким, седым, замер перламутровой каплей и больше никогда не приходил ко мне.

А я перестала рисовать. И теперь только читала – и долго не могла уснуть.

КАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ

Классная руководительница нашего пятого класса была удивительно необаятельной. Толстые стекла очков, грубые тяжелые ботинки и длинная шерстяная кофта цвета печной трубы составляли ее облик. С пронзительным клекотом, пробегая между рядами парт, она вцеплялась порой цепкой когтистой лапкой в плечо ученика, чтобы передохнуть. На следующий год ее сменила дама с еще более отталкивающей внешностью, с такой верхней губой, какая есть не у каждого верблюда. И водили они нас на экскурсии смотреть, как мне казалось, еще более безобразные вещи.

Тогда же я обзавелась синей общей тетрадью и решила записывать в нее все, что может мне пригодиться в дальнейшем, то есть самые разнообразные мысли по поводу моего места в жизни, философские рассуждения, а также впечатления о прекрасном. В синюю тетрадь уже были вписаны, для почина, две философские мысли, которые я почерпнула из радиопередач для взрослых: «Все течет, все изменяется» и «В одну и ту же реку нельзя войти дважды». Изречения древнегреческого философа Гераклита. По первому пункту – «все течет...» – у меня не было вопросов. После четверга – суббота. Воскресенье – не пятница. Что касается второго афоризма, то я пока не знала, как к нему подступиться, размышляя порой: а ну как войти еще раз? В общем, хотелось рассуждать в поисках своего места в жизни.

Нужны новые впечатления, решила я. И тут как раз наша классная руководительница, как обычно бывало в первых числах сентября, ознаменовала начало учебного года культурным мероприятием, на этот раз походом в музей Островского, того Островского, который написал «Как закалялась сталь». Она выстроила наш класс и повела нас, стуча высокими каблуками, через Первую Мещанскую улицу на переход, на остановку троллейбуса, чтобы ехать в центр на мемориальную квартиру писателя, отдавшего все свои силы и здоровье революции и Гражданской войне. В музее лекторша долго, со всеми подробностями, описывала недуг Николая Островского – и усыхание скелета, и полную неподвижность, и абсолютную слепоту. Сам вид его тщедушного, облаченного во френч тельца, откинувшегося на раскладушке, был столь ужасен, что затмил содержание его книги, которую он писал чужой рукой. Нет, такой судьбы я не хотела. И рассуждать здесь было не о чем.

На следующий год новая классная завела нас в большой музей с широким крыльцом. Строгая экскурсоводша остановила нашу группу перед полотном, на котором нарумяненная столетняя карга смотрелась на себя в зеркало. И суть рассказа заключалась в том, что это нам еще сполна предстоит. Напоследок нам предложили взглянуть на голого Давида в Греческом дворике. Я, конечно, для приличия посмотрела на его кудри и пращу с выражением, что мне все нипочем, так как рядом стояли мальчики. Они же не смотрели и на кудри, а исключительно в пол. В общем, записывать было нечего. Общая тетрадь с напоминанием «не входить в одну реку дважды» пролежала без записей целый год.

В седьмом классе всю первую четверть мы оставались без классного руководителя, и завуч к октябрьским праздникам повел нас на Выставку достижений народного хозяйства, в павильон угольной промышленности. На всякий случай я прихватила общую тетрадь с собой. В павильоне все было в макетах, таблицах, схемах и образцах отбойных молотков, все было по-настоящему, даже уголь. Я как-то сразу почувствовала там энергию, недаром уголь горит, и стала записывать за женщиной с указкой весь ее рассказ слово в слово. Через два часа у меня в общей тетради, на всех ее сорока восьми страницах, осели знания по добыче каменного угля. Теперь я знала, сколько нужно вагонеток, на каком уровне и какой пласт поднимать, какой маркировки требуется отбойный молоток и сколько выйдет на-гора при таких-то и таких-то параметрах. Наконец я была удовлетворена, это были настоящие знания, которые вполне могли пригодиться мне в жизни. Я как-то даже повзрослела и обратной дорогой, проходя по просторной выставочной территории, чуть ли не с отбойным молотком на плече, подумывала о том, не перейти ли мне на будущую осень в школу рабочей молодежи. Очевидно, что, если бы нас отправили в павильон скотоводства, я бы примеряла на себя коромысло и бидоны.

Но только недолго пребывала я в эйфории по поводу своего места в жизни. Пришлось признать тот факт, что в забой женщин не спускают, и нехотя стряхнуть угольную пыль с кос. Стала я оглядываться по сторонам в поисках чего-то схожего с забойной романтикой, с чем-то таким же суровым и нужным, чтобы моя сталь закалялась, чтобы я не только во второй раз в одну реку вошла, но и, отыскав брод, третий раз переправилась. И вспыхнули в сознании в ответ на мой душевный запрос две строчки из популярных песен: «Л-500 непростая линия» и «...о чем-то поет зеленое сердце тайги». Тут как раз на экраны подоспел фильм «Девчата». Приглянулся мне и бригадир лесорубов в исполнении популярного тогда актера Николая Рыбникова, и упрямая курносая Тоня – та, что, перелезая через толстые стволы лиственниц, носила бригаде в судках обеды. Выбрала я тайгу. И чтобы быть к ней ближе, записалась в ближайший турпоход с классом.

«Таежные» трудности не заставили себя ждать. Долго мы шли с тяжелыми рюкзаками от станции по какому-то неровному полю. Еда состояла из кусков холодной каши. Но самой таежной трудностью в том походе оказались комары. Расчесанная, в укусах, я сразу смекнула, что в тайге этих комаров будет намного больше, но мне и подмосковных лесов хватило. И кто нам только обещал увлекательный поход, с ориентацией на местности по компасу, со сбором ягод – черники и земляники? Нет, лучше я в школьном буфете буду есть наш вечный винегрет за семь копеек, без всякой черники, чем хлопать на себе комаров под земляничным соусом. Тайга отступала. Стала я поворачиваться на своем маяке в направлении норд. В холоде комары не живут. И как-то незаметно очутилась в Клондайке, на приисках, в чем мне много способствовал и член социалистической рабочей партии США товарищ Джек Лондон.

Страсти вокруг золота, вокруг самородков были не нашими, не советскими, но ведь золото можно было, используя тот же отбойный молоток, добывать и сдавать на пользу стране. Здесь было о чем поразмышлять, к тому же комаров на севере нет, а собаки с голубыми глазами и круглыми хвостами, верные друзья, у нарт вьются. Заманчиво. Как-то после уроков дома смотрела я на себя пристально в зеркало, что-то в себе изучала, что-то улучшала, ровняя портновскими ножницами челку, и вдруг меня осенило: а чего это я поеду по морозу за Полярный круг, лучше я туда мужа своего пошлю, будущего, разумеется. Тут я его разом и представила, в крепком суровом свитере а-ля Хемингуэй, и сразу у меня вся картинка выстроилась. И все встало на свои места. Муж, в парке, в свитере, на упряжках с веселыми лайками, летит по твердому насту, с проводником, местным каюром, а я ему письма пишу, тем более что мне нравится письма писать.

«Милый, дорогой, как ты там один, без меня, в морозные ночи, под холодными звездами, на снегу? Хватает ли вам провизии? Что вожак, не отморозил ли лапы? Пиши обо всем. Я заканчиваю тебе свитер вязать на смену...» Стоп, свитер здесь надо зачеркнуть. Вряд ли я его одолею с моим-то терпением. Лучше шарф предложить. Да... «Вот я довязываю для тебя, мой дорогой, шарф. У нас все хорошо. Комаров нет. Пиши же, не забывай». Можно еще что-нибудь засохшее в конверт вложить, цветок какой-нибудь летний, незабудку, например...

И так он у меня с тех пор все едет и едет по снегу на нартах, а я ему все письма пишу.

НОЖИ, КОВБОИ И КОРИДОР

В конце шестого класса я обнаружила у себя дар: запоминать тембр и интонацию, с какой говорит любой актер, будь то мужчина или женщина, и воспроизводить их. Дар подражательный. В том же классе он оказался и востребованным. Тогда же из-за отсутствия слуха, сюда можно добавить – и голоса, меня попросили из детской группы районного хора, где я пела вторым голосом. А ведь вначале взяли. Значит, все-таки какие-то зачатки голоса и слуха у меня были. Я обиделась на хор, который не допустил меня в актовом зале на концерте в честь чего-то петь «Куст ракиты над рекой». Что есть такое растение ракита, я и не подозревала, и на репетиции так и пела два слова вместе: «та, та, та, та, та... край родной, навек любимый... та, та, та, та, та, та, та кустракиты над рекой», в моем сознании это как-то сложилось в «кустраки» и потом почему-то «ты». Нестрашно, я в любом случае знала, что над рекой разместилось что-то полезное, хорошее, наше пионерское.

– Ну и ладно, – ухнула я про себя своим вторым голосом. – Обойдусь без спевок.

В общем, я прилично рассердилась на хор за то, что мне не дали распеться. В эту вынужденную паузу мое внимание переключилось на кинематограф, вернее, на один кинотеатр, с узким, не самым удобным для просмотров залом, но зато ближе всего к нашему дому: кинотеатр «Перекоп» в Грохольском переулке. К началу весны, когда в природе все оживает, на фасад «Перекопа» повесили афишу, информирующую всех проходящих мимо о том, что с ближайшего понедельника в кинотеатре начинается демонстрация двухсерийного американского фильма «Великолепная семерка».

Нашему шестому классу «Д» хватило двух первых сеансов, чтобы распознать на вкус, что это необыкновенный фильм, в котором на первые ряды зрителей по диагонали экрана, ноги в стремена, кольты за поясом, в фетровых шляпах, под энергичного Бернстайна, мчится семерка ковбоев выручать неуклюжих крестьян. И уже к среде, третьему учебному дню недели, в классах за партами не было ни одного из тех учеников, кто хотя бы один раз посмотрел «Великолепную семерку». Все они сидели в узком зале кинотеатра «Перекоп», проходя на сеанс через главные передние двери с билетом, если удавалось его купить в кассе или с рук, и – без билета через задние.

Каждый истинный кинозритель стремился довести цифру просмотра зарубежной ленты до астрономической. Лично я видела «Великолепную семерку» раз четырнадцать, но это была такая малость по сравнению с тем, что я слышала от других. Директор по очереди с завучем в девять часов утра отправлялись к кинотеатру «Перекоп» выуживать своих учащихся.

– Черкасов, Фадеев, – окликали они, как по списку, перед началом сеанса, – выйти из зала.

Девочек, правда, не выкликали. Но какая же я – девочка! Я – Крис, Вин и Бритт. Переводя взгляд с одного экранного пастуха на другого, я выбирала свою звезду. Лысый Юл Бриннер был чрезвычайно хорош, но он нравился всем. Идти за толпой я не могла. Обаятельный Вин, он же Стив МакКуин, с прищуром и улыбкой, но – блондин. Ковбой не мог быть блондином. Стив, извини. Я остановила свой выбор на долговязом Бритте, в исполнении Джеймса Коберна. И начала заниматься тем же, чем и он, то есть метать ножи. На весну и лето, на весь пастуший сезон, ножей в доме должно было хватить.

После первого же просмотра дилемма: дождавшись, когда все ушли из квартиры, я вывалила из плоского кухонного ящичка, где лежали столовые приборы, исключительно ножи и стала проверять их пальцем на предмет заточки. Острых столовых ножей я не обнаружила. Пришлось иметь дело с теми, которые оказались под рукой. Стянув с верхней полки гардероба шляпу отца, фетровую, к сожалению, с короткими полями, я стала усиленно гнуть и мять ее, стараясь придать ей, неказистой, форму истинных головных уборов. Затем, пройдя в наш длинный коридор, чем-то напоминающий смотровой зал кинотеатра «Перекоп», уже в шляпе, то есть войдя в роль, я выбрала себе нож, взяла его в руку точно тем же манером, каким его брал Бритт – лезвием к ладони, – и с расстояния, лихим броском от себя, швырнула прямо во входную дверь. Нож тупо стукнулся о дверь и упал на пол. Но упорства и упрямства мне не занимать. И если бы в фильме ковбои, перелетая на лошадях с крыши на крышу, одновременно доказывали теорему равнобедренного треугольника, я бы научилась делать то же самое.

Через две недели наша коридорная дверь на выход жестоко заболела оспой.

– Что это такое с нашей дверью? – как-то, приостановившись в коридоре, задумчиво спросила мама. – Откуда эти отметины?

– Это Наташка кидается ножами, – выдала меня моя сестра из детской.

Примет весны становилось все больше. А моя страсть, имея выход только в одном-единственном упражнении, все никак не хотела проходить. Я метала и метала ножи. Но теперь («терпение и труд все перетрут», как правильно записывали мы за учительницей на уроке русского языка) практически все ножи попадали в цель – вонзались в упругое дерево. Не потому, что они стали острее. А потому, что я научилась. Что ни бросок – попадание. Нож торчал в двери, пока я не подходила и с истинно ковбойской безмятежностью вынимала его, с тем чтобы засунуть в воображаемое голенище. Я швыряла ножи, даже не дожидаясь, когда домочадцы покинут опасный полигон. Иногда под свист столового прибора, пригнув голову, мелкими солдатскими перебежками пробегала по коридору сестра.

Но не только у меня одной в ту весну блестели глаза и горели щеки. Одна из наших подруг, самая слезливая и влюбчивая, обливалась слезами по фильму «Мой младший брат» и актеру Александру Збруеву, снявшемуся в главной роли. Как-то в очередной раз, прогуливая урок и обретаясь вместе со мной в нашем подъезде около батареи, сморкаясь в папин клетчатый носовой платок, она пускала слюни по тому, какой он... и как она его любит.

– Людка, замолчи, – оборвала я ее сурово, понимая всю безнадежность ее положения, – идем лучше к нам. У нас есть коридор, займемся делом.

Дома я вырядилась во все мужское, использовав одежду отца, натянула на брови пониже откуда-то взявшуюся кепку, наверное забытую слесарем, поставила Людку в конце коридора, который отныне стал сценой по крайней мере Малого театра, и произнесла первую реплику главного героя из кинофильма «Мой младший брат», снятого по прозе Василия Аксенова. Текст я помнила практически наизусть, так как и этот фильм смотрела неоднократно. Когда я произнесла первую реплику, абсолютно точно подражая голосу Збруева, с подружкой тотчас случилась новая истерика. Репетиции были прерваны, и Людку пришлось волочь из коридора на кухню, чтобы отпаивать чаем. Но с тех пор все фильмы и спектакли, которые нашли резонанс в сердцах одноклассниц, были переиграны в нашем коридоре.

Мои роли были исключительно мужскими, да я никогда и не хотела женских ролей. Что в них – одно мяуканье да слезы, то ли дело посыл датского принца голосом Смоктуновского: «А эта маленькая вещица нарочно приспособлена для игры, у нее чудный тон...Что ж вы думаете, со мной это легче, чем с флейтой? Объявите меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя». В очередь за Гамлетом шел матрос Алексей из «Оптимистической трагедии».

Все были довольны. Девчонки, сестра и подруги, – что я не отбирала у них женских ролей; я – совершенствуя свои звукоподражательные возможности... и, конечно, коридор. Чем он был до постановок – порожним пеналом. А тут его наполнили звуками, голосами, шумом передвигаемых декораций. Комнаты с мебелью, задекорированные, были обречены только на один акт. А в свободном пустом пространстве коридора любой мир мог быть воссоздан заново.

Так продолжалось сезона два. Пока в Москве я не нашла свой театр и своего актера. И, оставив осиротевший, простивший мне изуродованную дверь коридор, стала ездить в театральные кассы, стоять в очередях, заранее покупать билеты в театр, настоящий, с программкой, гаснущим светом перед началом представления, буфетом в подвале или на втором этаже и третьим звонком.

НИНОЧКА

Во второй четверти моя сестра Лена сидела с Ниночкой за одной партой впереди меня. Этому обстоятельству, что впереди меня, я была чрезвычайно рада. Слава богу, прошли те времена, когда мама, отведя нас в школу и представив школьной руководительнице, выражала ей свою материнскую просьбу в следующих выражениях: «Это – сестры-двойняшки, посадите, пожалуйста, их за одну парту». Не то чтобы я не любила свою сестру, хотя мы и вели с ней долгие жестокие бои без правил, кидаясь друг в друга пузырьками с чернилами, я просто стеснялась: все люди как люди, а тут какие-то двойняшки. Поэтому тот факт, что в шестом классе сестра сидела не рядом, а впереди, меня вполне устраивал. И пихнуть в спину сподручно, и на расстоянии, не сиамский вариант.

Ниночка была ладной и аккуратной девочкой. С копной вьющихся волос. Носила, как и все девочки, школьную форму: шоколадное платье и черный фартук, в его круглом карманчике всегда лежал свежий носовой платочек. Бант в косе у нее был особенно пышным, складки на форме – тщательно отглаженными, хотя ее семья жила отнюдь не в достатке. Жили они втроем в одной комнате в полуподвальном помещении в начале Первой Мещанской. Отец, военный, разбился где-то на южных перевалах на мотоцикле, когда девочке было лет десять, и мать брала шить на дому, чтобы поднять Ниночку и ее младшую сестру. Ее фигурка раньше других начала округляться, и это именно за ней гонялись мальчишки, чтобы толкнуть.

– Выпуклая! – кричал ей первый хулиган нашего шестого «Д».

– Плоский! – парировала ему тотчас Ниночка.

– Дура!

– Сам дурак!

У нее был острый язычок. Шестые, седьмые, восьмые классы мы проводили во дворе. У нас была своя компания и свои мальчики. Мальчики из двора напротив были не нашими, почти варягами. И мы не хотели, чтобы они заходили в наш двор. В те годы мы особенно любили праздники: весенний Первое мая, дни рождения, да и простые воскресенья.

По таким дням мы устраивали дома приемы. Приглашались по телефону мальчики к определенному часу. На звонок дверь открывали с учащенным сердцебиением, приглашая пройти в комнату. Принимая одноклассников, угощая их фруктами и бутербродами с колбасой, мы, тем не менее, постоянно оставляли их на минутку, чтобы заскочить в ванную – уже не причесаться, а взглядом как-то пытаться улучшить комбинацию на голове. Перечесаться технически было невозможным. Модные в то время укладки под Бабетту сооружались в четкой последовательности – расчесать, начесать, взбить, накрутить, уложить, закрепить. По возвращении в комнату надо было ухитриться глянуть на себя в карманное зеркальце, быстро отвернувшись, обязательно. Теперь можно продолжить разговор: «Да, вашей по физике до химички далеко»... А как ведут себя чулки, точно уже морщатся, а шов? Подхватив тарелку из-под съеденных бутербродов, чтобы отнести на кухню, снова залетаешь в ванную, если та не занята уже подругой, и, завернув шею дальше некуда, пытаешься рассмотреть и прическу, и чулок.

У Ниночки у первой появилась бесцветная гигиеническая помада с тяжелым, неприятным запахом. Движением пальчиков она устанавливала карандашик помады на нужную высоту и проводила им по своим красиво очерченным губкам. Она же первая поделилась рецептами о том, как накручиваться на пиво, как вымыть волосы без воды, то есть посыпать их белой мукой, можно и блинной, а потом расчесать. Можно сказать, она вела среди нас свои женские программы, комментируя циклы дамских премудростей своим острым словцом.

Она в срок вышла замуж. Родила сына Вовку. Через год рассталась с мужем, который, по ее словам, не хотел работать, а хотел пить. И стала одна воспитывать ребенка. Тут ей пришлось несладко. Ей пришлось устроиться на две работы. На первой – в регистратуре районной поликлиники. На второй – мыть темные подъезды с перегоревшими электрическими лампочками, в которых гудит ветер по ночам, и пустые лестницы, постоянно вздрагивая даже от шороха газет.

Ее характер – веселье с отчаинкой – переменился. Она становилась тихой. Встречались уже реже, рассматривая друг друга как под увеличительным стеклом, отмечая, насколько кто подурнел в замужестве. Ниночка еще доставала из сумочки губную помаду, но уже говорила, что краситься – грешно и что она купила абонемент и с осени станет посещать лекторий при Политехническом музее. Цикл лекций по религии. Как-то, заехав в гости – со временем вытащить ее становилось все труднее, – она объявила, что вот сегодня наконец-то бросила работу секретаршей при своем начальнике-самодуре. На его предложение пересчитать знаки препинания на странице, она хлопнула перед его носом дверью со словами: «Может, вам еще пересчитать и колючки на вашем кактусе на окне?» Все посмеялись, уверив ее, что такая, как она, разумеется, быстро найдет себе другую работу. Мы удивились, узнав, что она пошла продавать свечи и крестики в киоске.

Это она повела меня на мою первую пасхальную ночную службу в высокий храм с темной старинной иконой «Знамение» в Переяславской слободе. И, указав на стайку женщин, разместившихся на полу, в длинных юбках, по виду то ли цыганок, то ли выходцев из Индии, объявила, что это и есть «оглашенные». В смысле, что ничего не понимают. Я думаю, что у нее это как-то ассоциировалось с понятием «оглушили» и что она полагала: это им Господь и говорит: «оглашеннии, изыдите», чтобы те вышли и не мешали вести службу дальше. Помню, что пасхальная ночь показалась мне очень долгой. Мы вернулись домой под утро уставшие, но довольные. Пили чай и ели заслуженный кулич.

Ее религиозность, проклюнувшаяся в застойные времена, обескураживала своей безысходностью. Любимой темой подруги стало прохождение мытарств.

– А знаете... – сидя на кухне за кофе, вдруг как бы ни с того ни с сего начинала она, – что ждет на том свете молочниц, которые разбавляют молоко водой? – И немного переждав, потянув паузу, продолжала: – Заставят грешниц на льдине лизать языком лед.

Добавляя сливки в кофе, признаюсь, мы воспринимали эту информацию легкомысленно. Все-таки маловероятно, что в ближайшем будущем мы станем проводить время на ферме, да и разбавлять молоко водой мы с сестрой, честно говоря, не собирались. Пребывание в грешном мире становилось для подруги тягостным. Вскоре все московские грешники стали лютыми Ниночкиными врагами. В конце концов она так напугала себя, что окончательно перестала общаться с миром, а значит, и с нами. Она больше не приходила ни в гости, ни на Новый год, ни на дни рождения.

Когда в конце восьмидесятых из Германии в Москву должна была приехать на короткую побывку моя заветная подруга, в свое время отбывшая с семьей в эмиграцию, я решила все-таки позвонить Ниночке, в надежде, что она захочет с нами повидаться. Пока шли гудки, я репетировала текст – как бы уговорить одноклассницу согласиться на общую встречу? Трубку взял сын Вовка и сказал, что мама умерла два года назад.

– Болезнь?

– Да, ну и вообще ей здесь больше стало неинтересно.

– Да, кончено, – согласилась я и, притихшая, положила трубку.

А бывало, она первая звонила нам, с тем чтобы вытащить в парк, в кино, да и просто погулять:

– Как это вы сидите в такой день дома? Кстати, что там в вашем «Перекопе»? Ладно, встречаемся у метро. Звоним Мишке, а потом гуляем по проспекту.

КАВАЛЕР КИНО

Кинотеатров небольших и просто маленьких в Мещанском районе три или четыре. Самый маленький – пересечь Сухаревскую площадь – кинотеатр документального кино «Хроника». Напротив него, побольше и посолиднее, – кинотеатр «Уран». Самый близкий к дому – кинотеатр «Перекоп». Переехавший с Чистых прудов на Садовое – кинотеатр «Форум».

В кинотеатре «Хроника» я впервые смотрела ленту «В дебрях Амазонки» – о настоящих джунглях: о девственных лесах, многоцветных попугаях, голых дикарях и клацающих челюстями и бьющих хвостами злющих крокодилах. До «Хроники» в Москве было два крокодила. Один – сонный в зоопарке. Другой, более энергичный, проглотивший солнце, на страницах книжки Чуковского. Каждый новый увиденный фильм для меня по впечатлению был сильнее предыдущего. Когда в кинотеатре «Уран» я посмотрела «Фанфан-Тюльпан», тотчас приняла присягу на верность вертлявому галльскому скомороху в исполнении Жерара Филипа, чью эстафетную палочку с большим успехом подхватил позднее Жан-Поль Бельмондо.

В двухзальном кинотеатре «Иллюзион» на Котельнической набережной крутили совсем древние фильмы – с Максом Линдером, никогда не улыбающимся Бастером Китоном и, конечно, с Чарли Чаплиным. Любимым фильмом из очень старых был фильм «Леди Гамильтон».

Толпа, с которой, поочередно зажатая, вплываю в кинозал, – единственный вид толпы, который я приемлю, более того, к который стремлюсь. Я не беспокоюсь из-за временной нехватки прозрачного живительного воздуха, оттянутого шарфа, оттоптанных ног. Отдавшись потоку, я вообще ни о чем не думаю. Про себя знаю главное: меня ждет встреча с ним – долгожданным, единственным. Кавалер Кино, хотя и позволял себе иногда запаздывать, всегда являлся на свидание. Кино – лучше итальянское, знаменитого режиссера, лучше не виденное, самое лучшее – с Марчелло Мастроянни. Что ж, сознаюсь, дома храню фотографию, вырезанную из «Советского экрана», единственного иллюстрированного журнала по киноискусству, последние страницы которого неизменно предназначались для зарубежного кино.

Спустя три года после окончания школы, когда в кругу не совсем еще растаявших одноклассников кто-то обронил: «Знаете, Наташа вышла замуж», – «А что? – удивились те мальчики, которые особенно больно дергали меня за косички. – Разве Марчелло Мастроянни приехал в Москву?» Нет, в том году он не приехал, он вообще долго не приезжал в Москву, во всяком случае тогда, когда был особенно востребован моим сердцем. «Один гектар неба», «Дни любви» – простой парень, будто с конвейера Завода им. Ильича, в майке, в обнимку с велосипедом и моей соперницей Мариной Влади. Он приезжал много позже, уже после моего развода. Но и тогда мы не встретились. Он так и не узнал, что в течение многих-многих московских ночей последнее, что я видела, прежде чем впасть в глубокий сон, были его черные, блестящие, как нефть, самые итальянские глаза. Моя маленькая месть: позже в той же Москве, в год большого фестиваля, я так же смотрела на Де Ниро после его фантастической игры в «Однажды в Америке»... но об этом как-нибудь в другой раз.

«В стране, где я прожил тридцать два года, прелюбодеяние и посещение кинотеатра суть единственные формы частного предпринимательства... мы явно вели вымышленную или вымороченную жизнь» (И. Бродский).

Кажется, без особых потерь добираюсь до своего места. Проверяю еще раз по билету – да, мой одиннадцатый ряд, место приличное, сбоку, но убеждаю себя в том, что смотреть лучше под углом, кто-то мне объяснял. Откидывающееся сиденье опускается до упора вниз, теперь успеть придавить телом, чтоб не выскочило с грохотом в свою вертикаль. Еще вожусь, пристраиваюсь, ничего, без меня не начнут. Никакой форс-мажор не отменит сегодняшний утренний десятичасовой сеанс, раз я уже в кинотеатре. Единственное, что осталось, – выстроить персональную зрительную дорожку к экрану. Тогдашние московские кинотеатры в большинстве своем не знали чудесных свойств амфитеатров либо нарочно их игнорировали. У советских собственная гордость. Задние ряды почему-то всегда находились намного ниже уровня любого из морей. Так, утопленная в кресле, примериваюсь к долговязому перед собой и высокой шляпке с предыдущего ряда. Бывало, в течение всего сеанса приходилось покачиваться уставшей кувшинкой, сохраняя точный прицел. «Девушка, не вертите головой, ребенок за вами ничего не видит...»

Есть еще пара секунд перед погружением. Обвести взглядом зал: полон ли? Еще бы... Воздеть глаза к люстре – хрустальная. Вот кто-то медленно начинает задувать хрустальные свечи. Почти физическое наслаждение. Историю предваряют титры. Особенно остро впиваюсь взглядом. Мелькнувшая знакомая фамилия согревает, как двойной бурбон. О, Джанни ди Венанцио! Любимый оператор Антониони. Невероятно хорошо. Последним проплывает год выпуска... Нырнули...

Вскоре пришли времена строить новые просторные кинотеатры: «Космос», «Россия». В кинотеатре «Космос», занимая очередь в самом низу его «эйзенштейновской» лестницы, я с удовольствием по пять-шесть часов стояла в очередях за абонементом на международный кинофестиваль, который проходил в Москве всегда по нечетным годам. Всезнайки в очереди подкидывают информацию – в каких кинотеатрах уже прошли фильмы Трюффо или Бергмана, кого из заявленных звезд уже встречали в Шереметьево-2, кто к нам собирается, а кто и отказался.

Американские широкоформатные фильмы, как сейчас бы сказали «блокбастеры», крутили в зимнем спортивном зале в Лужниках, не дублированные переводчиком. Таким невероятно смешным американским фильмом в нашем прокате был «Этот безумный, безумный, безумный мир». На арене громовой хохот. Я тоже смеюсь до слез, поглядывая то на сестру, сидящую слева, то на маму – справа. После здорового смеха в теле еще надолго запас энергии, в душе – полета. Другим замечательным фильмом, также американским, оказался «В джазе только девушки». Досматривая его последние кадры, я уже знала про себя, что, выйдя из кинотеатра «Форум», непременно встану в очередь, чтобы взять билет на завтра на девять часов утра, потому что на другие сеансы билеты, конечно, уже давно распроданы.

КИТАЙСКИЙ МАЛЬЧИК

«Откуда столько здоровья»? – негодую я, перед выходом бросая взгляд на себя в зеркало. Вязаную шапку я тяну пониже, чтобы ее краями прикрыть круглые щеки. Если перейти Проспект Мира и на нашей остановке «Банный переулок» сесть на троллейбус номер сорок второй, сорок восьмой или красную двойку, то он потянет прямо, пересечет Садовое, на Лубянке повернет на Кузнецкий Мост и встанет, отдуваясь, на своей конечной остановке напротив «Детского мира». От его конечной мы – я и моя сестра – спускаемся вниз до ЦУМа, от ЦУМа идем направо до Художественного салона, а от него – вверх налево до Столешникова переулка. В начале переулка – кондитерская с вкуснейшими пирожными. Пирожные выставлены на лотках в витрине. Каждое из них имеет свое «лицо» и название. Хрустящие слоистые наполеоны с верхним мохнатым слоем из крошек и сахарной пудры; эклеры, прячущие внутри своего торпедного тельца заварной крем, если повезет, шоколадного цвета; ребристые розочки корзиночек; снежки безе и моя любимая картошка – крепкие темно-коричневые кулачки, посыпанные какао или залитые глянцем, сверху два-три белых глазка.

Сегодня мне и моей сестре выдали деньги на посещение кондитерской в Столешниковом. Нас отпускают одних. Значит, мы совсем уже взрослые. Моя худая сестра с выступающими ключицами и острыми локтями, которая никогда не поправляется, демонстрирует столь же «худосочный» аппетит. Она выбирает один эклер с шоколадной начинкой, и я не без труда уговариваю ее еще на одну картошку. Она, однако, останавливает свой выбор на фруктовой корзиночке. Я еще по дороге в троллейбусе продумала свой кондитерский набор. В магазине я сразу прошу положить в общую коробку, кроме скромного заказа для сестры, две посыпанные какао картошки для себя, два эклера и один наполеон. Есть пирожные, которые я не беру, вот корзиночка, например.

Многие покупатели лакомятся сладким тут же, в кондитерской, за высокими одноногими столиками. Мы делаем то же самое. Ставим белую коробку на столик, освобождаем ее от путаной веревочки и открываем крышку. Бросаем последний взгляд на пирожные – я лично вдыхаю их чудесный аромат, – теперь берем каждая по своему пирожному, надкусываем и смотрим через большую стеклянную витрину на Столешников переулок, по которому спешат люди. И не просто так. На дворе вторая половина декабря. Предновогодняя стремнина увлекает за собой в водоворот все больше москвичей. Сестра довольно скоро справляется с десертом и отходит к прилавку посмотреть на выставленные в нем торты и восточные сладости. Я одна за столиком. За большим окном медленно идет пушистый белый снег. Медленно падающий снег подхватывают шапки и меховые воротники спешащих москвичей. Я смотрю на снег. На воротник и пуговицы моего пальто осыпается сахарная пудра с погон Бонапарта. Я плачу настоящими слезами. Я знаю, что мне теперь никогда не похудеть, во всяком случае до Нового года, так и буду носить свои круглые щеки и до Нового года, и после него. «А как же мальчик?» – задаю я себе мысленно вопрос, доедая последнюю картошку. Я испытываю настоящее отчаяние.

«Эх! Зачем столько здоровья?» Очень редко, когда у меня температура. А как было бы замечательно поболеть перед Новым годом – поболеть, похудеть, побледнеть. Почитать книжки дома, порисовать. А потом выйти в школу сразу двадцать восьмого декабря на новогодний карнавал, объявленный заранее, чтобы мы приготовили себе маскарадные костюмы.

Возвращаясь тем же троллейбусом по обратному маршруту, я думаю о карнавале. Я уже знаю, что Ниночка будет Царицей Ночи, моя сестра Лена – второй Царицей Ночи. Подруга Алена пока не решила, да и я тоже еще не решила, кем быть, но склоняюсь к китайскому мальчику. У нас из Китая много фантастической одежды. Одни мамины халаты с вышивками райских птиц, пионов и бабочек могли бы затмить все театральные и карнавальные костюмы разом. Но шелковые халаты слишком длинны и слишком белоснежны для наших серых школьных коридоров. У меня есть китайская пижама красного цвета, тоже с вышивкой, – штаны и кофта с вычурными петлями. Я вполне могу быть китайским мальчиком. Да, бледным китайским мальчиком в красном, при императорском дворце, в меру угнетенным, но умным, читающим много книг и рисующим черной тушью белых аистов. Такой сложился у меня мой собственный карнавальный образ. Теперь остается его создать, но для этого надо избавиться от некоторых вещей. Во-первых, от розовых щек. Во-вторых, похудеть. Не может быть угнетенный мальчик с розовыми круглыми щеками...

Надо совершать поступки. Но что я могу сделать, чтобы приблизиться к образу? Чтобы похудеть и побледнеть – для этого лучше всего заболеть. Тогда как я могу заболеть? Очень просто. Я куплю шесть порций мороженого в стаканчиках. Три порции отдам подружке, чтобы она меня поддержала, потом, она любит пломбир в стаканчиках – и с моим планом, думаю, согласится. Но чтобы по-настоящему заболеть, мало съесть три порции мороженого, тут нужно добавить нечто особенное. И я уже знаю, в чем это особенное должно заключаться. Купив мороженое и зайдя в наш двор, надо будет снять обувь и ходить по двору босиком, как Зоя Космодемьянская, так ее водили немцы по двору, и мы будем, как она, ходить босиком по снегу, но только с мороженым. Сверху – холод, и снизу – холод. Я думаю, наступление с обоих фронтов должно подействовать. И уже назавтра я затемпературю... и буду лежать дома в кровати, бледнеть и хорошеть.

Вот так, прокрутив примерно такую схему в троллейбусе, я начинаю ее осуществлять. С рублями, выпрошенными у мамы на подарок сестре на Новый год, забегаю к подружке, благо, это соседний подъезд, увлекаю ее идеей заболеть, одновременно наевшись мороженого. И вот мы уже едим мороженое и ходим, стянув ботинки и теплые носки, в одних чулках, вокруг дворовой клумбы. В девять часов вечера я возвращаюсь домой с мокрыми ногами и, даже не переобувшись, первым делом гляжу на себя в зеркало с надеждой обнаружить первые признаки ОРЗ. Но на меня из зеркала, очевидно дразня меня, пялится все то же несокрушимое, тотальное здоровье, облаченное в уже даже не розовые, а рдяные щеки и круглые блестящие, совсем не китайские глаза. Глядя на такую картину в раме, я понимаю, что ни о каком угнетенном мальчике речь идти уже не может, а изображать девочку с персиками было бы чересчур театрально.

Итак, я подвожу неутешительные итоги. Царицей Ночи я не могу быть, потому что их уже две. Чарли Чаплиным заделался наш самый главный балбес – Витька, китайским мальчиком я тоже не могу быть, так как выпала из образа. Карнавал оказывается под угрозой, да и сам Новый год. Конечно, я могла бы еще порыться в наших шкафах и в своем воображении дотянуть до какой-нибудь Красной Шапочки или украинки с лентами, но все это было бы уже не то. В последнюю неделю я совсем пала духом и нарочно стала чаще заходить на кухню и есть больше ватрушек за чаем и пить вместо одного стакана молока два, назло всем персонажам. Накануне новогоднего вечера я выглядела уже как самое большое красное яблоко, стукнувшее по голове Ньютона.

Двадцать восьмого декабря я поднималась по школьной лестнице в тесной красной китайской пижаме, низко опустив голову. Совсем не явиться на маскарад я не смогла. Я прятала свои щеки и свое здоровье за гармошкой китайского веера. Мимо, в дурацкой шляпе, заменившей котелок, с усиками, нарисованными жженой пробкой, задевая меня тросточкой, шмыгал глупый Витька.

– А ты кто? – спросил он меня на бегу.

– Мальчик, – буркнула я.

– А...

Это единственное, что было сказано по поводу моего новогоднего персонажа. Цариц Ночи было не меньше пяти. У одной были даже серебряный полумесяц на лбу из фольги и марлевый туман по плечам. В общем, все вышло совсем даже неплохо. Взявшись за руки, мы быстро побежали хороводом вокруг большой елки. Потом полетели конфетти. Я отвлекалась и к концу вечера выглянула из скорлупки своего неудовлетворенного «я». Вернее, я сидела на краю своей скорлупки и уже почти без обиды глядела на кружившийся вокруг меня разноцветный, веселый мир. А в январе много ходила на лыжах, в феврале простыла на ветру, катаясь на катке в нашем парке. В марте проболела две недели. И в конце месяца, наткнувшись на забытый в углу гардероба красный узел, развернула и облачилась в шелковый китайский костюм с золотой вышивкой – и увидела наконец себя в зеркале похудевшим мальчиком с бледными щеками: кадетом, пажом, мальчиком необыкновенной красоты, той, которая осталась для меня навсегда недостижимой.

ПРИКЛАДНОЕ И ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ

Если не считать похода в цирк в Свердловске в возрасте шести лет, где во втором отделении я полезла на плечи отцу, подражая львам, атаковавшим с рыком за минуту до этого стальные прутья ограждения, – похода, который я считаю неудачным, знакомство с искусством началось для меня довольно рано.

Сенсорный голод утоляли белые мыши из Уголка Дурова, по звонку разбегающиеся по товарным вагончикам, долгие парады с гривастыми львами в Китае, новогодние елки в Колонном зале, на одной из которых мне – снежинке – отсидели ногу, причем очень больно, и промежуточные визиты в зоопарк, где скучали как мы, так и звери. К культурным мероприятиям относились также воскресные прогулки по всенародной Выставке достижений народного хозяйства (ВДНХ) с обязательным, по настоянию отца, посещением дегустационного зала.

Местом встречи с изобразительным и прикладным искусством долгое время служил комиссионный магазин, иногда целый ряд таких магазинов на Арбате и улице Горького. В поход за искусством по субботам уводила нас мама. Войдя внутрь магазина, она тотчас скрывалась за дверью с надписью: «Прием вещей на комиссию», откуда переходила в кассу, оставляя меня с сестрой на какое-то, часто на долгое, время скучать в зале. Но я никогда не скучала. В такие минуты сама Изобразительность, благожелательно взяв меня под руку, подводила к прилавку, который в те годы находился как раз на уровне моих глаз. Абсолютно все вещи, выставленные на прилавке и расставленные на полках за ним, обладали музейной ценностью. Китайскими музейными экспонатами снабжала магазин мама. Вдосталь насмотревшись на чудесный мир под стеклом, изучив подробно ленивую аквариумную жизнь вещей, знающих себе цену, я поднимала глаза и обводила взглядом стены. В начале шестидесятых я видела много «левитанов», «поленовых» в тяжелых рамах, теснивших «айвазовских», а сколько еще на полу!

Да здравствует то обилие «камней», которое отец собрал в опасных зарубежных командировках – часто в виде посольских даров – и которое дало возможность маме разбрасывать их потом еще не один год по антикварным точкам и ломбардам. Со временем я научилась ценить самобытность серебряных сервизов поставщика двора Е. И. В. П. Овчинникова, различать истинную ноту «ля», которую эманировали вещи Фаберже, провидеть имперскую державность в алмазных лучах дворцовых брошей. Глубокие серебряные половники для бездонных супниц Гарднера чистотой формы говорили мне о художественном совершенстве больше, нежели все уроки по эстетическому воспитанию.

Еще пару лет назад, зайдя по привычке в антикварный магазин на Мясницкой, я чудесным образом встретилась взглядом с нашими каминными часами с эмалью в форме беседки, которые помнила, казалось, с рождения. Это было так чудесно и грустно одновременно. Как будто вместе с ними я попала внутрь стеклянного игрушечного шара с фигурками, который стоит потрясти – и начинает падать снег. Фигурками в ряд выстроились я, сестра, мама, папа, часы и пухлый голубой снег времени над нами.

Цена на ярлычке не позволила унести их с собой.

Вещи исчезают, конечно, не так быстро, как люди. Какое-то время они плавают кораблями по одним известным им морям, бросая якорь в чужих портах, откуда их разносят по резным горкам, угловым витринам, зеркальным трюмо – молчать! В сущности, ими никто не будет заниматься. Вряд ли кому-нибудь придет в голову остановиться, допустим, перед часами, чтобы с ними поболтать, как будто это не говорящие часы, а немые камни. А я бы поговорила...

ЕЛЕНА ПРЕКРАСНАЯ

Мы спускались к подъезду постоять на крыльце. Что означало и погулять. Стоя гулять долго неудобно, но другого варианта не было. Такое гулянье заменяло нам легкомысленное сидение за круглыми столиками, допустим, в Париже на Елисейских Полях или во Флоренции на площади Синьории. Настоящее удовольствие – бессмысленно глазами по толпе. Открытых кафе с выставленными на тротуар столиками под парусиновыми тентами в Москве еще не было. В городе было немного от иностранного – никаких «бутс», «хот», «фреш» и других «догов»... Хотя кое-что, даже приличное кое-что, все-таки было. По Москве стайками, даже небольшими толпами ходили негры. Зимой – в завязанных под подбородок ушанках и серых ватных пальто на вырост. Их тоже можно понять. «Здравствуй, мама. Здесь всегда зима, – писал африканский студент на родину, – зеленой зимой еще ничего, а вот белой – совсем плохо».

Когда мы с сестрой, подрастая, добрались до последних классов, негров в Москве было, как говорится, пруд пруди. Вполне вероятно, что на те годы приходился как раз пик дружбы с африканским континентом. Это выражалось в усиленном наборе представителей данного континента в высшие учебные заведения нашей страны. Первые, отдающие глянцем черные мужчины появились в столице, когда нам минуло шестнадцать лет. К тому времени мы были уже наслышаны об Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы, в котором учились посланники из Сенегала, Эфиопии, Гвинеи-Бисау, Берега Слоновой Кости. И мы хотели попасть туда на вечера, даже можно сказать, мечтали. И попали.

Тетя Леля, родная тетя моей лучшей подруги, преподавала русский язык иностранцам как раз в этом учебном заведении. На один из студенческих вечеров, приуроченный к какой-то торжественной дате, с танцами, она достала своей племяннице приглашение на два лица. Вторым лицом была я.

Я оделась в красивое бирюзовое платье, которое очень шло мне, особенно вечером, накрутила на бигуди челку, положила в маленькую сумочку вместе с бесцветной помадой маленький носовой платок, авторучку, на случай записать адрес иностранного студента, с тем чтобы с ним в дальнейшем переписываться, подушилась польскими духами и спустилась к нашему подъезду, чтобы встретиться с подругой, которая жила в соседнем.

Нас впустил овальный актовый зал с колоннами. Не помню точного адреса, возможно, все происходило на Ленинских (Воробьевых) горах, в главном здании МГУ. Я плохо помню все, кроме сыновей Африки. Меня сокрушило зрелище студенческих лиц. Надо сказать, что идеалом моего мужчины долгое время оставался адмирал Нельсон из фильма «Леди Гамильтон», пусть даже с повязкой на глазу, то есть сэр Лоуренс Оливье с черной повязкой на глазу, но с таким взглядом, с такой формой рук, головы... да о чем тут долго говорить. Трудно было не быть влюбленной в адмирала Нельсона.

Группа студентов, участвующих в танцах, тоже имела отметины. Лица посланцев африканских государств (то ли Гвинеи-Бисау, то ли Берега Слоновой Кости), зачисленных в Университет дружбы народов, были изуродованы шрамами, как будто по ним провели граблями глубоко и с чувством. Борозды от грабель были у каждого на щеках и на лбу. Подавив первое неприятное эстетическое впечатление – так мне хотелось переписываться с настоящим иностранцем и писать ему долгой белой зимой о том, что и сегодня я спускалась в самое красивое метро, прохладные станции которого украшены мрамором и мозаикой, – я прошла в актовый зал. Продвинулась вглубь к большому овальному окну, где и устроилась рядом с колонной.

Уже играла музыка. Должна была подойти тетя Леля, но вместо нее подошел сильно татуированный африканец – приглашать меня на танец. Уже через пару тактов мне не хотелось желанной переписки. От моего партнера исходил такой запах, которого я не могла себе представить. Если бы сгнил весь флот адмирала Нельсона, с крабами, водорослями и рапанами, то и от него не могло бы быть столь ужасного запаха. Я закончила тур вальса досрочно. Единственное, чего мне хотелось по-настоящему в тот момент, так это вернуться быстрее к окну. Мой кавалер с розовыми шрамами на черном лице, чьи круглые белые глаза и белые прямоугольные зубы маячили перед моим напудренным носиком, к которому я поднесла платок, тяжело стиснув мою руку влажными пальцами, с удовольствием теснил меня в угол, к колонне.

Когда первая мысль «убегать», недолго боровшаяся со второй мыслью «прилично ли это?», окончательно оформилась, сразу стало легко. Тут со всех сторон стали подходить другие сыновья Африки. Рванувшись, как в рукопашную, напролом, мы дали деру из овального зала – и скоро были в вестибюле самого красивого метрополитена в мире.

Через год после этого события мы стояли на ступеньках крыльца нашего подъезда. Так мы гуляли. Мы – это я и моя родная сестра Лена. Я была старше ее не бог весть насколько – на пятнадцать минут, но она была намного храбрее. О первых явленных примерах ее мужества лично я не помню. Но существовали рассказы свидетеля – мамы. Нам было по пять лет, когда умные родители – слово «умные» стоит поставить в кавычки – решили спрятаться и посмотреть, как мы будем реагировать на необычную ситуацию. Из того же рассказа следует, что первое, что я незамедлительно сделала, когда обнаружила, что рядом нет мамы, – расплакалась, и довольно сильно. Да, я всегда была эмоциональной, ну и что? И будто бы моя младшая сестра, взяв меня за руку, сказала: «Не реви! Вот смотри – столбы. Мы пойдем по проводам и придем к людям». Каково? Действительно, достаточно доблестно для человека в пять лет.

В другой раз, в том же возрасте, но уже по-настоящему, мы потерялись в метро. И сестра объявила, не обращая внимания на меня, кривившуюся, готовую зареветь, упреждая тот рев: «Поднимемся по эскалатору наверх!» Не знаю, было ли это хорошо для нас тогда, подниматься по эскалатору или спускаться – в конце концов нас обнаружили крепко держащимися за руки, – но в ту минуту угрожавшему нам миру была явлена самая настоящая деятельность.

Все эпизоды, связанные с грозой, также говорили не в мою пользу. Заслышав гром – кстати, не обращая внимания на молнии, – я тут же старалась прижаться к чему-то деревянному. Это означало, что к тому времени мне уже объяснили, что во время грозы дерево для человека лучше, нежели железо, – хотя под высокое дерево во время грозы?

Но мы все еще стоим на ступеньках крыльца, выходящего тогда еще не на столь шумный проспект, и гуляем. И нам по семнадцать лет, точнее, мне семнадцать лет и пятнадцать минут, а сестре – меньше на пятнадцать минут. И видим, как по тротуару к нам приближается высокий негр, очень высокий. Негр для баскетбольной команды, может быть, даже для сборной. Негров на улицах Москвы мы видели предостаточно и поэтому особенно на него не реагируем, отмечая про себя только его рост. Баскетболист останавливается у нашего подъезда и пытается что-то говорить на нашем языке, и из того, что он говорит, становится понятно, что он желает познакомиться. Нам совсем не хочется с ним гулять, и мы, не без напряжения толкая от себя тяжелую дверь внутрь подъезда, спешим к лифту, чтобы ехать домой. Негр быстро устремляется за нами и уже у лифта неожиданно цепко и сильно хватает меня за руку своей ручищей. Напялив улыбку на лицо, стараясь как-то пошутить и показать, что мы дружим, я предлагаю ему отпустить руку, но он, что называется, не внемлет. Я замираю кроликом и не знаю, что делать.

И тут моя худенькая младшая сестра начала колотить по его черным бицепсам своими острыми кулачками с такой яростью и частотой, выкрикивая команды, как самый главный рефери: отпусти, мол, мяч, кому говорят, – что тот дылда на секунду растерялся и действительно разжал свои тиски. И мы бросились с ней, уже без всякого лифта, по лестнице – наверх, через пролеты, на наш шестой этаж. ...И я даже не сказала ей «спасибо».

И никогда, за всю свою жизнь, я не защитила ее. А она сделала это по крайней мере три раза.

ЧАСТЬ II

СИНДИКАТНОЕ ХОЗЯЙСТВО

Провидение, а возможно, волхвование того же Брюса с высокой Сухаревой башни привело меня на работу в здание, которое во времена оные также принадлежало ученому мужу, – дом на Мясницкой, она же улица Баумана, улица Кирова и – тпру, давай поворачивай вспять – снова Мясницкая. Номерок дома тринадцать – без комментариев, и якобы неугомонный Якоб препарировал в доме номер тринадцать бородавчатых лягушек для своих опытов. Чудеса и чародейство.

В советские времена в доме номер тринадцать лягушек не препарировали. Издавали иллюстрированный журнал, посвященный профессиональным проблемам рабочих союзов, синдикатов в интернациональном смысле. В левом крыле нашего второго этажа размещалась редакция другого не менее славного журнала – «Рационализатор и изобретатель». Частенько по лестнице к нам на второй этаж поднимались Кулибины, Левши, Черепановы – донести свои изобретения до народа. Порой, ошибаясь дверью, они заглядывали в синдикатное хозяйство, и тогда мы махали им рукой: «Ребята, вам туда, туда, в левое крыло», – где они и пропадали. Возможно, там их препарировали или они сами... Русский народ изобретательный.

В год, когда я вылетела из престижного вуза многообещающих отношений за непосещаемость, а посещала я исключительно только утренние сеансы в кинотеатрах, и дневные, кстати, тоже, мама взяла меня за руку и, проведя под арку в районе Чистых прудов, сдала своей знакомой в редакцию некоего журнала на очередную работу. Бабочки инфанты на углу Мясницкой, как мне зацепиться за вас покрепче, я не хочу на работу. Я люблю гулять по улицам, вернее, по бульварам, по Рождественскому, вниз к Трубной и дальше по Петровке...

О, работа, ты стоишь того, чтобы вспомнить тебя добрым словом. Сознаюсь, перед тобой я испытывала культурный шок. Ведь именно тебя следовало посещать регулярно с утра пять раз в неделю. Устраиваемая по протекции родителей, я выходила на новое место работы, и не один раз. Мне указывали на мое место, обычно то были стул и стол, и на затравку давали почитать какие-то инструкции. В комнате находились еще сотрудники, но у меня никогда не хватало времени, чтобы сблизиться с ними, узнать их надежды и чаяния. Я знала, что мой отсек может продержаться максимум пару часов, иначе я задохнусь. Мысль работала только в одном направлении – выбираться, и немедленно. Может быть, я бы и задержалась на какой-нибудь службе, будь у меня свой личный кабинет (запершись в нем ото всех), но отсутствие навыков, стажа, партийного билета не давало мне преимущества претендовать на отдельное помещение. Я скользила глазами по инструкции, считая минуты, когда можно будет вполне естественно двинуться к коридору: «Кстати, а где здесь у вас туалет?..» Как-то попалась работа, на которой я досидела до обеденного перерыва. Оставив на спинке стула кофточку, мысленно прощаясь с ней навсегда, я небрежно бросила: «Я сейчас приду». Чем продолжительнее пребывание внутри учреждения, тем глубже, с одышкой, восстановление на крыльце. Бедная мама, ей приходилось на следующий день наезжать в отделы кадров с извинениями и шоколадными наборами, чтобы забрать мою трудовую книжку без неприятных записей.

И только в редакции невеликого журнала на Мясницкой я продержалась весь день и вышла на работу на следующий. Все-таки журналистский народ особый. Легкий. Определили меня в отдел писем их регистрировать, что было совсем не сложно, даже интересно: на карточке проставить фамилию, имя, отчество отправителя, адрес, развернутый во всей административной полноте, и тему письма. Через месяц я лихо подмахивала адрес с указанием области, а через три знала на память уже такие вещи, которые в нашей семье мог знать только отец (отец был летчик, и у него была карта), но никак ни мама и ни сестра. Я знала, допустим, что поселок Козелец – это Черниговская область. В Козельце проживала одна особенно упорная жалобщица. Большинство писем вообще были жалобами. В графе «тема» я так и ставила – «жалоба». В почте попадались и самодеятельные стихи, своего рода литературные изобретения: «...луна, желтая, как дыня, смотрела тускло на меня. Я ждал, когда мой конь остынет, чтоб напоить потом коня...»

Отделы редакции делились на более привилегированные и менее привилегированные. Отдел теории профсоюзного движения слыл самым путаным. В нем работали самые большие говоруны. Отдел ОПМР, что отнюдь не означало отдела производственно-механических работ, был по-настоящему деловым. Все его сотрудники носили складки на лбу. У начальника отдела их было две – поперечная и продольная. Экономика страны развивалась по-своему. В процентном отношении большую часть публикаций отдел обязан был посвящать промышленным успехам. Опээмэровцам приходилось нелегко. Самым пижонистым и куртуазным безоговорочно являлся элитный отдел международных отношений. Двое его сотрудников и выглядели не по-нашему: каждый, уже имея по замшевому пиджаку, на неделе менял под них водолазки. Такого не могли позволить себе, допустим, сотрудники отдела сельского хозяйства, так как первые отбывали в командировку спальными синими вагонами с Белорусского вокзала в Софию, а те, другие, грузились на площади Трех вокзалов в составы оттенка солдатских плащ-палаток и отправлялись в пермские леса.

У международников была своя небольшая комнатка, как кают-компания, где на письменных столах дружили между собой разноцветные вымпелы, сувениры из братских стран, куда они наезжали делиться опытом. Они писали об успехах международного профсоюзного движения, будучи сами всегда в приподнятом настроении. В шкафчике их «каюты» между справочниками всевозможных движений всегда был запрятан «дружелюбный» коньячок, подарок болгарских или венгерских профсоюзов. Когда долго не предвиделось командировок, в угол шкафчика скромно задвигали армянский коньяк, очень качественный в ту пору.

В редакции надо мной взяла шефство девушка из отдела напротив, это был уже серьезный отдел – то ли сельского хозяйства, то ли некоей отрасли, а то и всей промышленности сразу. Звали ее Тая. С глазами цвета лесных ягод, которые попадаются счастливчикам, рожденным на Дону или в Ирландии, Тая была казачкой. Она приоткрывала дверь в наш отдел писем и просила у Тамары Георгиевны, начальницы отдела, добрейшей тетушки, постоянно державшей на коленях под столом свой приработок – почту других редакций – и оттого вздрагивающей на каждую приоткрывающу юся дверь, позволения, чтобы я вышла в коридор. Все это время смотрела на меня своими веселыми, блестящими глазами и улыбалась. В коридоре мы курили, посмеиваясь, перебирая приглашения на вечер. Она шила мне сарафаны, кормила мясом, запеченным в глиняных горшочках, у себя дома и давала читать неизвестную книжку своего мужа «Школа для дураков», который, кажется, в том же году, да, точно, осенью того же года выехал за рубеж. Когда я прочитала эту тоненькую книжку в мягкой обложке, которая лежала у нее в тумбочке, я влюбилась в ее уехавшего мужа. И кажется, на всю жизнь. Хорошо, что он уехал. Она оставляла на меня свою маленькую дочь, когда бегала на свидания, учила какой-то женской премудрости. Пожалуй, вся история на несколько лет.

Я уверенно ходила на работу в редакцию, часто пешком, по Первой Мещанской до пересечения с Садовым кольцом, после еще немного пройти, свернуть на бульвар и на Мясницкой под арку, прямо во двор редакции. Я летела на весенний день субботника двадцать второго апреля, когда отмывалась вся редакция, никаких версток, планерок, вычиток, макета, а только двери, стекла, полы, шкафы – отмыть деревянных друзей под репродуктор, под Магомаева, под Лещенко. «И на Марсе будут яблони цвести». Субботник следовало отметить у кого-нибудь дома, как полагается, подвести под общий знаменатель. И у кого, как не у моей хлебосольной подруги. Я ликовала. Отмыть! Вечером я смогу погладить незаметно тумбочку. В стране набухала капель оттепели. Мы просто заливались вермутами на работе, и в самые холодные дни штат редакции напряженно прямо шагал по коридору с красными носами отнюдь не от мороза. Так и вижу одного нашего собкора, маленького, светлого, в волнистых кудрях а-ля Есенин. Его волосы имели особенность «становиться навытяжку», когда он поддавал. И бывало, когда он продвигался по коридору почти на ощупь, с торчащими дыбом волосами, мы примерно знали, сколько он уже принял и каких марок. Оттепель была в батареях и на лицах.

Так как я разносила письма по отделам, то и отделы, в свою очередь, частенько просили меня принести им с Мясницкой бандероли в виде бутылок.

– Ты, Кука (так меня прозвали, думаю, за мою абсолютную безмятежность), – наставлял меня сотрудник отдела сельского хозяйства без десяти одиннадцать утра, – возьмешь в магазине напротив, у которого три ступеньки вниз, две бутылки водки.

Тут голос второго сотрудника перебивал пожелание первого:

– Что ты ей водку... Сам возьмешь потом... Нет, возьми нам две бутылки портвейна.

– Евгений Михайлович, я уже для нас, «для писем», беру в магазине с тремя ступеньками вверх бутылку шампанского, две бутылки вина – для теоретиков и коньяк для девочек-машинисток. Мне тяжело будет столько вам нести.

– Ладно, бери одну. Но запомни, наш портвейн – только в магазине со ступеньками вниз. И давай, Кука, не мешкай. Уже одиннадцать. Мы тебя ждем.

– А колбасы, сыра на закуску? Я все равно беру.

– Не надо. У нас яблоки есть. Давай, главное помни, мы тебя ждем... Петрович, пойди пока сполосни стаканы...

Немаловажным знаком моей дружбы с девушкой из соседнего отдела было то, что мы легко могли перехватить друг у друга некоторую сумму денег до получки.

Вступали мы тогда, как все уже говорили вокруг, в эпоху «от каждого по труду и способностям, каждому – по потребностям». По труду я честно старалась, но вот потребности неизменно оставались почему-то неудовлетворенными. Потребностей, сознаюсь, было немало. В них входили: пара джинсов голубых, лучше две пары, «Wrangler» или «Levi`s», других марок я не знала, сапожки итальянские, одни замшевые, а другие на зиму или, наоборот, первые – но всегда итальянские – осенние, а вторые замшевые на зиму, пальто демисезонное длинное со шлицей одно, можно на шесть-семь сезонов. Ну, и по мелочам – кофточки на работу, косметика польская.

Случались такие дни, когда, потупившись, несмело, подступалась я к книжным полкам:

– Федор Михайлович, вот эдак, не обессудьте, пора собираться.

– Что, опять? Нет, это положительно невозможно. Это что ж такое, полное разорение!

– Мне самой неловко, но в редакции у начальницы день рождения. Цветы надо и в довесок там сувенир.

– Сувенир? Знаю я твою редакцию. У вас на дню у каждого по три дня рождения. Никуда я не двинусь. Решительно никуда.

– Ну, голубчик, войди в положение, ты же – собрание, за тебя хорошо дадут.

– Льва возьми, за него больше дадут.

– Льва Николаевича я уже носила.

– Носила, носила... Его – один раз, а меня – в третий. Стыда у людей совсем нет!

– Но я же тебя всегда восстанавливаю.

– Доверие не восстановишь. Не любишь ты меня, Наталья. Небось забыла, на какой странице Раскольников старуху угрохал?

– Как же можно вас забыть. Я ведь хоть это ваше «Наказание» семнадцать раз читала, а пересказать своими словами, что у вас за чем, ни разу не смогла. Вот какой вы мастер.

– Ладно, не подлизывайся... День рождения у них, пусть мужики тратятся.

– Они потратятся. Выпивку принесут.

– Конечно принесут. Этого я как раз не опасаюсь, что они вас без разведенного спирта оставят. Эх, широк человек, сузить бы вас всех. Ну ладно, давай пакуй. Но чтоб в последний раз, кости-то старые по полкам прыгать. Куда понесешь, небось в Замоскворечье, к купцам?

– Да что вы, Федор Михайлович, как можно? Через проспект, к мещанам, понесу, люди все молодые, грамотные.

Что ж, сознаюсь, в одну осень носила в букинистический магазин собрания сочинений: Шекспира – один раз, Толстого – один раз, Достоевского Федора Михайловича – три раза.

Денежный вопрос был основополагающим для меня в тот период. «Удивительно, – часто размышляла я, – как это у моей сестры выходит сэкономить некоторое количество рублей до следующей получки, притом что она всегда при маникюре, раз в полгода – химия, да и пара колготок у нее в запасе, и непочатый блок сигарет в серванте». Нечто из разряда аттракционов Кио в цирке на Цветном бульваре. В своей биографии один только раз я встретилась взглядом с мятым выцветшим рублем у киоска с мороженым и, сообразив, как это много, нежно подхватив его, побежала звонить подружке, чтобы тратить на сигареты и кофе.

Думала я, думала и наконец осознала, что на вопросы: «Где мои деньги?» и «Когда они ко мне придут?» – может ответить мне только гадание, в лице представительницы этой профессии – цыганки. Цыган в районах рынков и газонов в Москве я видела предостаточно. Обычно они стояли передо мной в очереди в ломбарде, куда я относила закладывать-перезакладывать свою тонкую золотую цепочку. И когда табор оказывался впереди, я уже знала, что это надолго. Мужчины их, кстати, никогда не стояли. Стояли женщины в многослойных юбках, суетливые, громкие, с тяжелым желтым золотом в ушах. Цыганские бароны в обуженных пиджаках подходили в последний момент, деловито доставали перед окошком из-за пазухи увесистый шмат золота, завернутый в тряпицу. Цыган и на вокзалах всегда можно встретить, но не пойду же я на вокзал. И потом, должна быть рекомендация, что гадание качественное, без обмана. Но когда про что-то усиленно думаешь, оно к тебе тоже навстречу движется. Пошел по коридорам нашего здания среди женщин слушок, что есть в Москве на Маяковке квартира, где отменно гадает цыганка, а таксу за гадание берет в пять рублей. Если в то время сто граммов сыра стоили тридцать копеек, а сто граммов свежемолотого кофе «Арабика» – тридцать три копейки, то пять рублей – сытая неделя.

В первую же получку, отдав долги и заняв пять рублей на цыганку, я и еще одна журналистка, у которой были свои чаяния, отправились по указанному адресу. В подъезде первым делом натолкнулись на очередь, вытянувшуюся лентой на пару маршей, которая нас даже вдохновила. «Ага, – решили мы, – к плохонькой цыганке, которая врет, очередь стоять не будет». Заняли мы последними, гадая – пройдем до обеда или нет? Отлучались во двор покурить.

Долго ли, коротко, но вот я уже и сижу перед цыганкой за круглым, накрытым шалью столиком. Атмосфера мистическая. На столе зажженная свеча, в руках гадалки карты скоростными лифтами носятся из одной смуглой ладони в другую. Цыганка худая, похожая на птицу, волосы жесткие, смоляные, глаза черные, быстрые, и курит она так же, как и мы, журналистки. С виду так настоящая гитана. Ну, раскинула она на меня и в начале гадания смутное что-то сказала про трефового короля, что, мол, он на пороге. На что и я про себя миролюбиво отметила: «Очень хорошо, пусть себе ждет на этом пороге, мне пока не к спеху». Мне соседка юбку как раз заканчивала дошивать, и в следующем месяце с квартальной премии хотела я себе шифон в ГУМе на платье подобрать. На шаль дальше гляжу, прокуренные пальцы так и мелькают перед глазами, гадание быстро идет. «Болеть будешь, – вещает смуглая, – выздоровеешь». «Ладно, ничего, поболеем, – смиряюсь я, – тем более что выздоровлю». Жду главного, чувствую, что гадание к концу идет, а сокровенное, из-за чего я пришла, чтобы мне на потребности хватало, об этом еще ничего не слышу. И понемногу нервничаю. Приостановилась цыганка и уже шалью карты хочет накрывать. Тут я осмелела. Решила – что мне, я ее вижу в первый и последний раз. Она на планерку к нам в редакцию не придет, не спляшет в монистах и под гитару не споет о том, что советские журналистки разговор о деньгах ведут. Да, вот это слово произнести. Осмелела я. Когда еще займу пять рублей?

– А деньги у меня будут? – спрашиваю.

Удивительно, что она карты и не перетасовала, и не взглянула в них. На меня быстро взглянула своими черными глазами, один еще косил, ну настоящая цыганка, и с некоторой даже злостью бросила в ответ:

– Деньги надо заработать!

И закашлялась. Кашель курильщика, понятно. Признаюсь, я на секунду опешила. «Хорошо это или плохо для меня – такое гадание?» И, уже спускаясь по лестнице, решила, что для меня все вышло очень хорошо. «Надо же, и в карты не посмотрела. С какой убежденностью она мне это гадание выдала, с какой энергией. Надо заработать! Здорово». Не помню, как подружка, но я уходила с площади Маяковского очень довольная. Значит, они есть, эти деньги, то есть они существуют. Это не миф, просто их надо заработать. И часто, сортируя почту, надписывая адреса на конвертах в своем отделе писем, я на разные лады перебирала про себя это гадательное слово «заработать». Как и чем заработать, оставалось пока не ясно. Очевидным было одно, что надо сперва получить получку, отдать вместе с другими долгами цыганский долг, а потом занимать еще пять рублей, чтобы идти уточнять детали, пусть бы она раскинула на меня новое гадание своими прокуренными пальцами. Правда, через месяц я уже на какую-то другую потребность, духовную конечно, занимала, но глагол «заработать» не забыла.

А тем временем все вокруг стало меняться: слова новые появились – «кооперация», «защита прав». В Варшаве профсоюзы забузили, наш журнал на своих страницах на их бучу не раз по-братски откликался. Но самый громкий отклик прозвучал, когда один из наших сотрудников из экономического отдела, то есть хорошо знавший экономику нашей страны, приобретя туристическую поездку, уехал на автобусе за границу. До Голландии не доехал, сошел в Германии и пошел пешком на их местную радиостанцию свободы, где и остался. Мы всем редакционным коридором за очередной выпивкой единодушно сошлись на том, что это у него психическое. Действительно, многие наши журналистки отмечали, что когда Володька перебирал, то быстро становился невменяемым, особенно по отношению к литературным работницам, корректоршам и машинисткам.

Однако времена хоть и застойные, но тоже по-своему движутся. Дни, все рабочие, идут за днями. Однажды как-то ближе к обеду открывается дверь, и заходит в наш отдел Лариса, девушка, которая перепечатывала нам ответы на письма на дому. Кладет она начальнице на стол пачку перепечатанных писем, а мне знак делает: выйди, мол, в коридор, кое-что сказать тебе хочу. Я вышла и слушаю ее.

– Мне сегодня идея одна пришла в голову наконец-то, – говорит Лариска. – Предлагаю после работы пойти прямо к тебе. Купим по дороге муки, соли, вода в кране у тебя есть. Наделаем драконов. Наступающий ведь год – дракона?

– Да, вроде дракона, – неуверенно отвечаю я.

– Ну вот, налепим драконов, раскрасим, продадим и заработаем.

Я быстро согласилась. Даже пораньше у начальницы отпросилась домой, вроде мне надо в ЖЭК зайти справку взять, а ЖЭК наш только до пяти часов работает. Дома мы все так и сделали. Только мои драконы по сравнению с Ларискиными вышли какие-то вялые, сонные. В духовке не хотели закаляться, трещины давали по хвосту. Не знаю, может, я их мало в жизни видела. Может, я только с натуры леплю. Но зато у подружки, мамочки мои, какие же у нее замечательные драконы вышли: с рожками, с хвостами. Она как-то так грамотно распорядилась своим килограммом муки и соли, что у нее кроме драконов вышли еще и цыганка-копилка, и турок-копилка, и свинки-копилки. И все такие веселые, яркие.

– Ларка, – говорю я ей, – талант не пропьешь.

Но что касается последнего пункта – идти продавать, то она что-то засмущалась, оробела, но тут я ее подбодрила:

– Пойдем в первое же воскресенье на наш Рижский рынок с драконами, станем где-нибудь сбоку у входа; если милиционер покажется, мы драконов в сумку спрячем.

В общем, объединили мы наши творческие потуги. Как решили, так и сделали, так и заработали. Ну конечно, от каждого по способностям. Я только одного из своих четырех драконов продала, а Лариска – всю коллекцию с турком и поросятами. И так у нее это дело пошло. Очень скоро она на Измайловском рынке весело зарабатывала по воскресеньям, потом в салоне на ВДНХ выставляла свою лепку, да и в иных художественных салонах. А к весне какой-то коллекционер даже в Париж повез ее работы. Пришло, значит, такое время – зарабатывать.

ПСИХОДРОМ

Четыре часа ночи. Двигать или не двигать? Все, успокоиться и ложиться спать. Но ведь всегда находила. Где-нибудь он да есть – под батареей, например. Нет, под батареей я смотрела. Так, пятый час. Это что, порядок? Распорядок дня? Но ведь не усну... И нервы успокоить. А вдруг под холодильником не один бычок, а два. Какое тут спать. Ведь хотела еще три билета почитать. Не смеши окружающих, какие три билета, когда из шестидесяти восьми или семидесяти трех экзаменационных билетов ты всегда знаешь хорошо только один билет, максимум полтора. И этот билет тебе никогда не попадается. Да, а что, если я увлекаюсь? Вот я беру учить, ну допустим, про времена Ивана Грозного, ну вот и увлекаюсь. И я уж про этого Грозного все узнаю – и как он шведскому королю писал, что тот чухонский сын, а королеве Елизавете в Англию, на какое-то послание, что она даром что девка – дура и таких же дураков слушает, как ее окружение. Но у меня никогда не спрашивают, какое было настроение у Ивана Грозного. А мне всегда интересно про настроение.

Эти экзамены, когда они только закончатся в моей жизни? Даже если я уже на каникулах, на море, весь день на пляже, в виноградах и сливах, ночью мне непременно приснится, что я сижу в классе за партой. И это непременно шестой класс. И вот я за этой партой сижу и обдумываю, что мне в очередной раз надо пересдавать какую-нибудь марксистскую дисциплину, лишенную всякого настроения, или иное суровое учение. Как же, рассуждаю я во сне, мне ведь еще школу надо закончить, перейти в седьмой класс, а тут параллельно еще и пересдача на третьем курсе. Вы уже что-нибудь одно, товарищи фашисты. Но какова реальность, таковы и сны. Это я тоже понимаю. И не ропщу.

...Так, успокоились. Будем действовать по порядку. Во-первых, холодильник я подвину. Если отыщу под ним бычок, то я его докурю и лягу спокойно спать. Больше мучить себя не буду. Чего я не знаю, я не знаю, тут как фишка ляжет. Практически я ничего не знаю. Но тут надо признать, есть много предметов, которые не требуют, как бы точнее выразить свою мысль, скрупулезных знаний. Я не на хирургическом факультете, а все-таки на журналистике. «Мели, Емеля, твоя неделя». Есть такие предметы, где о многом можно догадаться, многое расцветить своим словами и так далее. Да вот, далеко ходить не надо: в прошлую сессию сдавали мы западную литературу. Попался мне Лопе де Вега. По его поводу в моей памяти крутились только два испанских слова: Эстрелья и Эстремадура. Ну и что, и не пропала же я. И от кого-то слышала я у «психодрома» (место вокруг Ломоносова, напротив факультета журналистики на Моховой), что де Вега – поэт плаща и шпаги. И начала я вокруг той шпаги плащ наверчивать.

– Все героини великого испанского драматурга, – начала я, – своего рода Эстрельи, такие черноглазые живые плутовки, за сердца которых сражаются под окнами Эстремадуры местные идальго. Вот, извольте, уже и третье испанское слово выскочило, правда, то больше от Сервантеса.

Меня с ответом моим никто не перебивает. Плащ развевается, шпага колет. А ночь у них, как нам еще Александр Сергеевич, не выездной, подсказывал, лимоном и лавром пахнет, а не каким-нибудь зеленым крыжовником. И если Лопе де Веге с его драматургических гонораров и не хватало на курево и приходилось ему порой двигать свою кобылу, чтобы вытащить из-под ее копыт свежий окурок, то он отнюдь не становился от этого печальнее и мрачнее, как какой-нибудь немецкий романтик, а, напротив, приземлившись на крылечке Эстремадуры, поев лукового супа, строчил дальше свои искрометные пьесы.

Вот преимущества такого предмета, как литература. Литературу при желании всегда можно сдать, не то что исторические предметы. Когда на вопрос, когда был подписан акт Соборного уложения, встает из позиции лежа всегда один только пылающий 1941 год. Нет, даты пусть выкладывают на железнодорожных насыпях по харьковскому направлению, как НOLLYWOOD, тогда я их буду запоминать, стоя в тамбуре.

Трудно предугадать результат экзамена. Бывает, все гладко идет, а бывает, по правилу перевертыша. Идешь на экзамен, ничего не зная, то есть зная, что ничего не знаешь. И идешь так просто, на случай, если попадется у «психодрома» Сидоров, отобрать у него перепечатанного Набокова, что брал он на день, или идешь, как просил де Кубертен, «не побеждать, а участвовать». И вот у тебя в пальцах уже медузой Горгоной покачивается билет с вопросом «абсолютно инкогнито», но в эту минуту преподаватель, спохватившись, отлучается из аудитории минут на пятнадцать. Ты за это немалое время учебник на коленях листаешь, и многое по этому предмету тебе открывается, и ряд нужных фамилий ты уже запомнила, и факты осознала, и даже одну дату на первые семь минут в памяти схоронила. Отвечаешь профессору по его возвращении эдаким бакалавром. И своим ответом даже демонстрируешь углубление и развитие темы. И растроганный преподаватель совсем уже готов выставить тебе высший бал, но так как ты ни на одном семинаре не была, то выше четверки не получаешь. И с легким разочарованием спускаешься в буфет, заесть экзамен обгоревшей котлетой, к которой гарниром идет тушеная капуста или гречка, а то и двумя обгоревшими котлетами. А потом с легким сердцем выходишь на крыльцо, на котором и Лермонтов стоял, жмурился, и Толстой щурился, стоя. Спускаешься к «психодрому», где все читают как безумные свои и чужие записки. И дальше идешь, и знаешь про себя, что ты и шестой класс закончила, а после него седьмой, следом восьмой, да и в университете зимнюю сессию почти закрыла.

А бывает, напротив, прикидываешь мысленно: этот зачет я сдам. И сам преподаватель еще из студентов, молодой, не жесткий. Да и предмет только языком плести. В голове уже прокручиваешь, что за чем, выстраиваешь диспозицию – войду с первой группой в аудиторию, а после сдачи прямиком в буфет, котлету горелую возьму, коржик, стакан черного кофе из бака... А после буфета сразу домой спать. Вот с такими примерно мыслями входишь, билет тянешь, в него глядишь и через три минуты руку тянешь отвечать, потому что оттуда в буфет, а потом сразу домой спать. Так было и в тот раз. А вопрос в моем билете был выведен следующим образом: «Отношения КПСС с дружественными странами».

И трех минут не прошло, как я руку тяну, так мне отвечать не терпится. Ибо знаю я про отношения с дружественными странами достаточно, во всяком случае, чтобы огласить их, выстроив фразу минимум в четырех вариантах. И вот я – перед экзаменационным столом, с чувством собственного достоинства. В комиссии – два молодых экзаменатора. С места в карьер строю я свою первую короткую, но значительную фразу:

– КПСС всегда находился в дружественных отношениях с дружественными странами.

И в моем воображении КПСС этот – в ковбойке и в твидовой кепке, а страны вокруг – такие крепенькие польские, чехословацкие барышни, в накрахмаленных юбках, надушенные дружественными же духами – болгарской розой. Ну, в каких отношениях они могут быть друг с другом? Ну, разумеется, в самых дружественных. Произношу я эту сентенцию и сама улыбаюсь от удовольствия. Но тут, как гром среди ясного неба, именно ясного, вдруг звякнуло от экзаменационного стола вполне сурово:

– Стоп!

Прервали мой ответ. И на меня – быстрый нахмуренный взгляд, с построением вопроса совсем не рифмующийся. А за взглядом – легкий окрик:

– А ну-ка, повторите, что вы сказали?

Я даже глазами от удивления заморгала, захлопала. Неужели за ночь наш КПСС перестал находиться в дружественных отношениях, тем более – ясно же написано – с дружественными странами? Это было бы слишком сильно и неожиданно. Нет, такому не бывать, решила я. Повторю-ка я все, как было. Куда ему деваться?

– КПСС, – очень отчетливо выговариваю, – всегда находился в дружественных отношениях с дружественными странами.

О том, что он будет находиться с ними в тех же отношениях в будущем, правда, промолчала. Кто его знает? Лучше не зарекаться. И что я слышу в ответ?

– Может, стоит выйти в коридор подумать.

Ого, забеспокоилась я. Здесь точно уже что-то не так. У меня в голове, конечно, много разных молоточков при разных работах. Но тут они все разом всполошились, застучали, в филологический сектор ринулись на подмогу. Друг на друга напирают, советы друг другу дают. «Давай, – стучат, – вспять поворачивай, к этому КПСС, к буквам этим. Давай соображай, аббревиатуру разворачивай...» Так-то она мне без надобности – КПСС и КПСС.

Ну, напряглась я, соображаю вслед за молоточками. КПСС?.. «Матушка родная, дай воды холодной». В момент у меня все стало ясно. Как же КПСС – он, когда это – оно. Комитато чентрале. Я уже как с полгода ходила на курсы итальянского языка. У них, что и у нас, – КПСС одно в одно, КПЧ – Комитато чентрале партито. Ну конечно, оно.

Сообразила я и по лбу себя хлопаю, чтобы всем показать, какая глупая была:

– Ой, ну как же это я? Господи. Извините. Значит, так. Оно у нас всегда находилось в дружественных отношениях с дружественными странами.

Комиссия на меня тамбовскими товарищами уже не глядит, а сверлит меня тамбовской стаей в четыре зрачка. Вытребовали они у меня зачетку. Озвучили фамилию. И со мной уже, как с декабристкой: пройдите, мол, на эшафот. Сдайте зачетку... сорвать, значит, эполеты – выйти из аудитории. И в Сибирь, на вечное поселение. Придете на следующий год. И все это, заметьте, за дружественные отношения. Я чуть не зарыдала. Правда ведь тоже на моей стороне. Но кто же ты такой, КПСС? – возопила я к Небесам.

Просто угореть можно без подготовки. Но ежели КПСС – не он и не оно, неужели это – она?.. Черепаха Тортилла на лотосе в пруду? Замерла я в полном недоумении. Но из аудитории пока не вышла. Еще борюсь за жизнь, за высшее образование. Ухватилась за край стола, как Ломоносов за телегу с мороженой рыбой, упираюсь. Не хочу на следующий год приходить. И тут один из моих молоточков, самый слабенький, мне в ухо раздельно пискнул тоненьким голоском:

– Коммунистическая партия Советского Союза.

Ой, я чуть на колени не грохнулась:

– Она это, она. Товарищи, не погубите. Затмение вышло...

Не стала со мной комиссия связываться. Не стала и дослушивать, в каких таких отношениях наша партия состоит с дружественными странами. Черкнули тамбовские гуманисты мне в зачетку росчерк. Главное – чтобы духу моего глумливого в университетском здании не было. А я даже за котлетой обгорелой в тот раз не завернула, и – мимо буфета, мимо «психодрома», Ломоносову только кивнула – домой, спать. Заспать это высшее образование.

УЛЕЙ

– Наталья, это тебя.

– Кто?

– Откуда я знаю?

– Скажи, что меня нет.

– Сама скажи.

– Але, да. Слушаю... Алик? Привет. Давно в Москве? Нет, не хочу. В другой раз. Сегодня нет. Просто так. Слушай, я вроде тебе уже ответила. Пока, пока...

– Лен, сколько раз я тебя просила не звать меня к телефону, особенно если Алик.

– Тебя к телефону. Не делай страшные глаза. Это, кажется, из вашей же редакции – Высоковский.

– Але! Димуля? Да, все хорошо, просто прекрасно. Подработать? Конечно. А что конкретно? Перевести статью про спорт, конечно, смогу. А с кем говорить? Подожди, ручку возьму записать. Так, как они называются? Редакция «Советский спорт»? Кажется, они где-то поблизости от нас, спросить Николая Борисенко? Да, да, пишу. Спасибо. Ты один обо мне только и думаешь. Гонорар, конечно, отметим, какие разговоры.

– Алло. Редакция «Советский спорт»? Попросите, пожалуйста, Николая Борисенко из общего отдела. Николай, здравствуйте, мне ваш телефон дал Дмитрий, я с ним – из одной редакции. Да, язык знаю, хорошо. Конечно, переведем. В двух словах о чем там? Знаменитая итальянская прыгунья в высоту, чемпионка Олимпийских игр? Нет, не слышала о такой, но это неважно. К какому сроку? Когда можно зайти взять перевод? Завтра к одиннадцати часам удобно? Диктуйте адрес. Да, спасибо. Всего хорошего. До завтра.

– Лена, мне вчера никто не звонил, когда я выходила? Ты уверена? Нет, ты мне просто скажи, звонил мне кто-нибудь, ну там из редакции «Советский спорт»? Это точно? Точно, точно, что нет, или ты не уверена? Знаешь, если ты не уверена, то лучше так и скажи. Ты могла быть в ванной или спускалась за сигаретами. С балкона, между прочим, вообще ничего не слышно, когда у нас в квартире звонят. Я к тебе не пристаю, ради бога. Ответить, что ли, трудно?

– Лен, мне сегодня звонил кто-нибудь, когда я была на работе? Никто не звонил? То есть абсолютно и точно, что нет, да? Нет, я перевод ему уже отнесла два дня назад. Конечно, заплатил. В общем, не звонил. Ладно, нормально, переживем.

– Ален, я сейчас ухожу в гости, если мне кто-нибудь позвонит, да любой, кто бы ни позвонил, ты по голосу можешь ошибиться, дашь вот этот номер. Скажи, Наташа находится по этому телефону, и можешь еще добавить, что к десяти часам вечера я буду дома. Покажи, как ты переписала, чтобы правильно. Да, к десяти буду. А что там сидеть? Мы за три часа с девчонками все обговорим. Значит, с десяти часов мне спокойно могут звонить сюда, домой. Поняла? Я знаю, что ты не дура, ну давай, пока...

– Да, понятно. Да. Слышала. Можешь не орать... мне никто не звонил. Успокойся, сама припадочная... пойди перекури, от такой же и слышу.

– Але, дядя Ваня? Иван Петрович? Как вы там? Да я... а у меня отгул сегодня, я к вам завтра зайду чай пить. Да все прекрасно, я что звоню... в общем, только вы, дядя Ваня, мне можете пособить. Да нет, ничего страшного. Просто тут одна в некотором роде история. Представьте, один сотрудник редакции «Советский спорт» привез и оставил у меня на балконе улей с пчелами. Нет, еще не покусали. Странно, что он сказал, что на следующий день их заберет. А прошло уже два дня. А он не забирает. И все бы ничего, но пчелы летают, сами понимаете. А я не могу выйти на балкон полить цветы. Не могли бы вы перезвонить к ним в редакцию, попросить их завхоза, ну да, соартельника вашего, чтобы он навел порядок. Пусть бы он обязал своего сотрудника, Борисенко его фамилия, чтобы он приехал и забрал с моего балкона свой улей с пчелами или по крайней мере перезвонил мне. Да, дядя Ваня, только на вас одного и надежда. Да, хорошо бы поскорее, они же летают.

– Да, але! Кто? Борис Петрович? Брат Ивана Петровича. А! У вас пасека. Забрать пчел? Ой, нет, спасибо, пока не беспокойтесь. Нет, ну конечно, мешают, но мы этот вопрос решаем. Да, если что, я скажу дяде Ване... непременно. Спасибо большое.

– Да, кто? Не слышу... плохо слышно? Это – я. Да. Откуда? Штаб пчеловодческого хозяйства Московской области? Нет, у меня не два улья, у меня один. И один готовы забрать?.. Очень любезно с вашей стороны. Знаете, хозяин вроде обещался за ними приехать, но если сегодня к вечеру не заберут, я вам сама перезвоню. Оставьте ваш номер телефона, да, да записала. Наберу, не беспокойтесь.

– Да, але. Коля? Это вы? А вы что, испугались даже? Подождите, я сигарету возьму. Да. А что же вы третий день не звоните? Я еще и не такое придумать могу. Встретиться? Сегодня?.. Ну, вообще-то свободна. А на этой станции один выход или два? Значит, через час, лучше полтора, на Таганке у последнего вагона из центра. О’кей, договорились.

– Лен, я – в душ. Если мне кто позвонит, меня дома нет, особенно если Алик.

АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ И МИХАИЛ ЮРЬЕВИЧ

Как и персонаж булгаковского романа о мастере, который Пушкина не читал, но знал его лично («а за квартиру Пушкин платить будет?»), мы в нашей семье также знали Пушкина лично. Но почитывали, конечно. Мама знала еще лично и Михаила Юрьевича Лермонтова и любила последнего верной женской любовью. Частному знакомству с поэтами мы во многом были обязаны маме, которая, ценя их творчество, не могла спокойно обойти факты их личных биографий, а именно столь раннюю гибель обоих. Всю жизнь она сокрушалась о Пушкине, о дуэли, о неотвратимости, неизбежности ее. «А что ж ты хочешь при таком темпераменте?!» В сущности, оба поэта – и Пушкин, и Лермонтов – входили в состав нашей семьи. Разговор о них начинался спонтанно в любое время и по любому поводу. Типа того: Вася-то наш чего учудил. Если, бывало, мама на кухне бросала реплику: «Подумай, такой молодой – и „Демона“», – мы с сестрой, отложив другие дела, спешили на кухню, чтобы вместе с ней за блинчиками поразиться этому факту и, запив блинчики компотом, разделить восторг и удивление от наличия столь необыкновенного таланта. Как истинная актриса, мама всегда имела чем поразить наше воображение под занавес: «А „Маскарад“ в двадцать шесть лет!» В ответ, с набитым ртом, мы только мычали.

* * *

Мой первый Пушкин из «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях» – королевич Елисей на гривастом Бурке, с запрокинутой головой в небо. Белобокий сивка на задние ноги приседает, старается... Повыше королевичу в стременах приподняться надо, чтобы заглянуть в лицо месяцу. Когда в глаза глядишь, только тогда тебе и откликаются. «Месяц, месяц, мой дружок! Позолоченный рожок! Ты встаешь во тьме глубокой, круглолицый, светлоокий, и, обычай твой любя, звезды смотрят на тебя». Так и влюбилась я тогда еще, в свои шесть лет, в эту пушкинскую запрокинутость, в месяц, ветер, звезды. Как Марина Цветаева написала: «...влюбилась, как дура, в Татьяну с Онегиным». И я, как дура, – в запрокинутость... и в кинутость Пушкина. А королевич-то оказался непрост. Собрал все свои силы, расколотил стеклянный гроб. «И о гроб невесты милой он ударился всей силой». Через страсть новую природу себе стяжал. А силы откуда взял? А вот когда на месяц глядел, звезды, лучами их одевался.

Моя прабабушка Наталья, не умевшая много грамоте, тем не менее, всю жизнь читала одну книжку – «Евгений Онегин». Умерла во сне. На постели, где умерла, рядом лежал томик, дешевое издание для всех, «Евгений Онегин».

* * *

В июне, купив туристическую путевку, я, моя дочь Аня и десятилетний внук Алеша едем любоваться на белые ночи в Петербург. Перед гостиницей сфинксы. Высокая вода. Чижик с канала. На второй день мы – на последней квартире Пушкина, на Мойке. Вслед за экскурсоводом проходим по комнатам. На трюмо пустой флакончик для духов Наталии Николаевны, неказистый, зеленого стекла, аптекарский. В библиотеке толчок в грудь, невидимый, но ощущаемый. Взгляд по книгам, которым он – «прощайте, друзья». Перед портретом Дантеса останавливаемся. Рассказ о карьере кавалергарда в России, о нагаданном Пушкину роковом блондине, от чьей руки... о Черной речке. На прощание экскурсовод, подвинувшись в сторонку, чтобы удобнее всем видеть, – на портрет Дантеса: «Вот смотрите!» Алеша громко, с чувством: «Я на него и смотреть не хочу!!!»

* * *

Галка. Моя подруга, фотограф, зимой поехала в Святогорский монастырь. Пришла на могилу поэта. Там дворничиха с метлой готовится убирать. Галина ей: «Дайте мне, пожалуйста, можно я?» С мольбой в голосе: а вдруг не даст?.. Дворничиха охотно дает. И вот она в упоении метет снег, метет в хороводе падающих хлопьев. От счастья и жары вся раскраснелась на морозе.

Услышала от экскурсовода в музее Достоевского, что на Божедомке: «Федор Михайлович за свою речь в день открытия памятника Пушкину был увенчан лавровым венком. Вернулся домой страшно взволнованный. Всю ночь не спал, не мог уснуть. Ночью же поднялся, оделся и пошел пешком через всю Москву на Страстной бульвар, где и оставил свой лавровый венок у подножия памятника Александру Сергеевичу».

* * *

Еду на электричке осенью в Переделкино. Сыро. Зябко, тоскливо как-то. Уже прошли все продавцы ножичков, фонариков и другого мелкого имущества. Промозгло и уныло. И вдруг из тамбура – неказистый мужичок, и прежде – его голос, и пошли строки чеканные из «Полтавы»: «...жар пылает./Как пахарь, битва отдыхает./Кой-где гарцуют казаки,/Равняясь, строятся полки». И как в наш вагон вошел, громко так: «Далече грянуло ура:/ Полки увидели Петра». На этой фразе вся хмарь с меня как будто соскочила. Как будто колодезной воды мне дали умыться. Бодрость. Сила пошла. Выпрямилась я на своей скамейке, и остаток пути так было славно и весело у меня на душе.

* * *

Как кто-то сказал в одной из передач: «У нас в России, слава богу, герой еще Пушкин, а не какой-нибудь Цезарь».

* * *

Михаил Михайлович Рощин рассказывал. В Греции сидят они на чьей-то вилле, во время гастролей МХАТа. Жара страшная. В доме никого нет. Они вдвоем с Олегом Ефремовым попивают вино, и делать абсолютно нечего. День свободный от спектаклей. Жарко куда-то ехать. И Мих. Мих. предложил Пушкина читать. И Ефремов стал на память читать. И серьезно так, и с таким вдохновением, как будто самое важное дело в своей жизни делал. И никто его не видел.

* * *

Из Раневской:

– Жалко иностранцев!..

– Что так, Фаина Георгиевна?

– Ну как же, у них ведь нет нашего Пушкина.

* * *

У Кати Толстой – внучки Алексея Толстого и Натальи Крандиевской – одним из лучших ее портретов был портрет Фаины Георгиевны Раневской. Катерина что-то техническое заканчивала, но никогда этим не занималась, а рисовала пастелью портреты, большие, как и она сама, считая себя ученицей театрального режиссера Акимова из Петербурга, который отлично рисовал. В ее квартире висело очень много хороших портретов – Марии Степановны Волошиной, Анастасии Цветаевой, Фаины Раневской. Екатерина была очень гостеприимна, остроумна и весела. Всегда заворачивала с собой на прощание пироги. Когда на нее накатывала меланхолия, сидела дома и не хотела общаться. Я написала для нашего журнала о ее портретах. Материал был принят, но на страницы, что называется, не пошел. Обычная история. Мы подружились.

Как-то сижу я у Кати Толстой, грызу ее черные сухарики к чаю. Вдруг звонок в дверь. Катя – открывать. В коридоре смех, небольшой шум, потом заходят двое пожилых, живописных. Тот, кто пониже, знаю его, это Катин дядя – Михаил. Дядя Миша из Питера. Тот, кто повыше, – сразу «к ручке», со сноровкой, выдержке которой сотни лет. «Князь Васильчиков». «Ой», – громко, но беззвучно екнуло у меня внутри. Я от князей, конечно, обмираю, но тогда обмерла на фамилию его. Вспыхнуло у меня моментально в сознании белым огнем – секундант Лермонтова. Вскочил Васильчиков на лошадь и поскакал коменданту сообщать, что убит сейчас Лермонтов у Машука...

Дядя Миша с князем Васильчиковым разговор ведут. В роду Васильчиковых много лет подряд только два мужских имени Василий и Илларион в очередь переходили, но этот Георгий.

– Как ты, Георгий?

– Отлично. Отлично. А что, Миша, как дела у тебя?

– Ну, какие могут быть дела. Ты же знаешь, после того как царевич Алексей проклял наш род до тринадцатого колена, какие могут быть у нас дела.

(Для непосвященных: посол Остерман-Толстой был отправлен Петром I за границу, дабы уговорить и вывезти в Россию наследника царского престола, царевича Алексея.)

– Ты лучше расскажи, как ты доехал?

– Немного растрясло (легкое грассирование князя). Вскочил Васильчиков на лошадь и погнал ее что было силы.

Есть у Лермонтова рисунки карандашные: «Черкес, стреляющий на скаку», «Конный казак, берущий препятствие», «Всадники, спускающиеся с крутого склона». Если вспомнить галопирующего Д`Артаньяна, то чтó его трушение на бокастой кобыле по сравнению с тем, как лермонтовский седок летит. Как летит, очертя карандаш и судьбу. Куда летит? Только на погибель свою так летят...

Запись в книге пятигорской Скорбящинской церкви за 1841 год: «Тенгинского пехотного полка поручик Михаил Юрьев Лермонтов, 27 лет, убит на дуэли 15 июля...» Это можно пером записать, можно – кометой по ночному бархатному руну. А лучше пустить скачущих всадников, донских казаков, из одной точки во все стороны света, пусть еще и вольтижируют с пиками наперевес. На пиках знамена. Знаменами писать на всех небесах, на утренней заре и на вечерней:

«Убит Лермонтов, поручик, на склоне горы».

Вы, наверное, не знаете: для чего знамена? Думаете, чтобы свисать с водосточной трубы? Раньше, когда не было связистов и связисток, знаменами приказы отдавали, как-то их там поворачивали особенным образом, под разными углами – древко и плат, – и по тому приказы читали. Какому отряду наступать, с какого фланга.

Так вот, пустил Васильчиков лошадь свою во весь мах по склону горы. Влетает в штаб-квартиру полка, прямо к коменданту полковнику Ильяшенкову Василию Ивановичу. Задыхается.

– Василий Иванович, Лермонтов... на дуэли ... вот только...

– Двадцати семи лет, который?

– Двадцати семи, точно...

Ох, не так это было, не к коменданту он поскакал, а за врачом, конечно, за ним, да только из-за сильного ненастья Васильчиков вернулся ни с чем; 15 июля в округе обрушились ливневые дожди, во время дуэли гроза началась, продолжалась и после. Никто не поехал.

«Расставив противников (из объяснительной записки князя Васильчикова), мы, секунданты, зарядили пистолеты. Были использованы дальнобойные, крупнокалиберные дуэльные пистолеты Кухенройтера с кремнево-ударными залпами и нарезным стволом, принадлежавшие Столыпину. Дойдя до барьера, они стали. Майор Мартынов выстрелил. Поручик Лермонтов упал без чувств и не успел сделать своего выстрела...»

Есть такие, Мишенька, писатели... парфюмеры, препараторы. Мы их с тобой отлично знаем. Но что они в сравнении с тобой? Что они все противу сердца твоего.

«От избытка сердца говорят уста мои».

А что я люблю в тебе? Самое простое: «В тот самый час, когда заря на строй гусаров полусонных и на бивак их у костра наводит луч исподтишка...», «И теперь, здесь, в этой скучной крепости...»

Золотое мое сечение, изумруд ты мой, на котором отдыхает взор и душа моя. На груди утеса твоего высыпаюсь я. По словам Марины к Рильке, «все, что никогда не спит во мне, высыпается с тобой». Последнее высказывание Достоевского за полгода до смерти: «Какое дарование!.. Двадцати пяти лет не было, он уже пишет „Демона“. Да и все его стихи словно нежная чудесная музыка. Произнося их, испытываешь даже как будто физическое наслаждение».

ПОНИМАНИЕ

Я была молодая мама и единственная понимала абсолютно все, что мне говорила моя трехлетняя дочка.

– Наташа, что она говорит? – переспрашивала меня в свою очередь мама, которая, в общем, хорошо понимала Анечку.

– Асика ать...

– Масик хочет идти гулять, – объясняла я.

– ...етели...

– На качели, – снова поясняла я.

– Ах, мое солнышко, – понимала уже мама. – Пойдем, пойдем на качели. Сейчас бабушка повяжет масику шарфик, чтобы не надуло, наденет варежки на веревочках и... на «етели».

Но в тот раз случилось все как раз наоборот: мама сразу поняла, а я как раз ничего понять из того, что говорила Анечка, не могла. А говорила она немного, только одно слово: «ши». Ее как раз завели в дом с холода. Привела ее из садика мама. Только я оттянула шарфик с ее ротика, тут она и произнесла свое первое – «ши». Щи, что ли, она хочет, удивилась я про себя столь сложному кулинарному понятию. Но не стала уточнять, а стала ее быстро распаковывать, снимать шапочку, расстегивать комбинезончик. Вынимать ее, потненькую, из одежек. «Ши», – еще раз сказала она, давая мне свою крепкую ножку в ладонь, чтобы я стянула сапожок. Не успели мы Анечку раздеть и отвести сначала в туалет, а потом мыть ручки, как в дверь позвонили.

Опля! – стоит передо мной старинный приятель Володя, или лучше даже Вовка, с бутылкой шампанского и букетом роз. В костюме, рукой галстук поправляет, загадочный, то ли клинья ко мне подбивать... пока непонятно.

Веду я его на кухню, которая у нас вместо приемной, и туда же мама заводит Анечку с вымытыми ручками из ванной. Малышка увидела его и говорит, точно к нему обращаясь, громко и радостно:

– Ши!

Мама закатилась смехом.

«О, так она понимает», – обрадовалась я.

– Мама, что она говорит?

– Ой, да ладно, – отмахивается мама, – не важно. – И начинает Анечку причесывать, перевязывать у нее на головке огромный голубой воздушный бант.

– Ши, ши... – настойчиво возвещает Анечка, подпрыгивая у бабушки на коленях, обращая эту тираду в основном к гостю, к Вовке.

– Тамара Петровна, что она такое нам говорит? – интересуется он. – Ну, скажите.

– Ой, – опять машет на него рукой мама и смеется, – я не могу.

– Мам, ну, действительно, скажи нам, что это такое за «ши» – карандаши, мыши?

– Идите лучше в комнату, поговорите, а мы тут с Анечкой побудем.

И только мы зашли в комнату и Вовка внутренне к чему-то приготовился и взял меня нежно за руку, продолжая глядеть в глаза (а я хоть и была матерью, но женщиной свободной и молодой), и только он открыл рот, чтобы сказать что-то свое, как, оторвавшись от бабушки, с устроенным по-новому, еще более пышным, бантом, вбежала Анечка – и сразу к нему, как к распорядителю всех парадов: мол, такое-то отделение к построению готово, товарищ маршал. «Ши», и баста!

– Господи, да что же это такое? – не выдерживаю я и, оставляя своего кавалера с Анечкой наедине, спешу на кухню к маме, чтобы расставить наконец все точки над «i».

Я не вернулась к Вовке. Я сидела на кухне и тряслась от смеха. «Ши, ши...» – доносилось из комнаты. Через пять минут Вовка сам появился на кухне, держа Анечку на руках:

– Ну, скажите же мне, в конце концов, что же это такое?

– Ой, уйди ты, ради бога, – в свою очередь замахала я на него руками. – Уйди с глаз, а то я умру от смеха... мне в ванную надо, у меня тушь течет. Мама, закрой за ним дверь.

Вовка больше так и не вернулся и не перезвонил. Наверное, подумал, что женщин понять нелегко и вообще с ними трудно.

А Анечка хотела нас всех обрадовать. Оказывается, в детском садике, в их группе, нашли вшей, о чем им сказала воспитательница. И Анечка, придя домой, хотела донести нам всем, что как же хорошо и замечательно, что обнаружены вши у некоторых детей в их детском саду «Солнышко».

ЛИНДА

У Линды была узкая мордочка и белый воротничок, переходящий в галстук. Она была небольшая, вся черная, и в тот день на ней был ошейник без поводка. Вначале я ее не хотела, не захотела. Потому что она – собака, дворняжка, но даже если бы она была и не дворняжка, а собака какой-нибудь редкой породы – борзая там или китайский пекинес, все равно животные в доме – это недопустимо.

Только что я вышла на наш проспект из радиального выхода метро и повернула налево к дому, как откуда-то прямо перед моим носом из темного двора вывернулась небольшая собачка. Она бежала чуть левее от меня, немного впереди. Когда я поравнялась с ней, она повернула ко мне свою узкую мордочку и улыбнулась, да, именно так. «Надо же, какая славная собачка», – подумала я. А вслух ей сказала: «Ну что, бежишь? Ну, беги, беги...» И все. Потом я углубилась в свои мысли и в свой воротник, потому что на улице стоял не то что сильный мороз, а прямо-таки лютый мороз – за минус двадцать. До дома от радиального метро пешком – две остановки, и на светофоре – на переход. Я перешла проспект и почти сразу же наткнулась на свою сестру, которая вышла из нашего подъезда за сигаретами. Я столкнулась с ней у табачного киоска рядом со светофором.

– А что это за собачка? – спросила она меня.

– Собачка? – в свою очередь переспросила я. – Какая собачка?

– Да вот...

И сестра взглядом показала мне под ноги. Я высвободила лицо из высокого воротника шубы и глянула вниз. Рядом с подолом моей серой шубки из лисьих хвостиков стояла та самая черная собачка, которую я встретила у метро, глядела на меня снизу и улыбалась.

– Надо же, действительно собачка, – ответствовала я, сама удивляясь – что ж это получается, она, выходит, за мной от метро две остановки бежала и даже проспект перебежала?

– Так откуда она взялась? – допытывается Елена.

– Да не знаю я. Я из метро вышла, а она уже впереди меня бежит.

– Видишь, на ней ошейник, – продолжила сестра. – У нее хозяин есть. Она точно потерялась.

– Ой, ну ладно, – тороплю я сестру в свою очередь. – Ты что, теперь будешь ее хозяина искать? Ты сигареты купила? Гляди, какой мороз. Давай домой, нечего нам тут мерзнуть.

Все это я, конечно, быстро говорю, потому что одновременно вижу взгляд Ленкин, а взгляд у нее уже просящий и умоляющий. Вижу я, что хочет она эту собачку взять. Но, с другой стороны, сестра на меня глядит как на старшую, и знает, что я, точно как и мама, совершенно окончательно и бесповоротно против животных в доме. Мы уже тогда с сестрой вдвоем жили в нашей квартире.

– Лен, – начинаю я сверхстрогим голосом. – Ты представляешь, что такое животные в квартире? Кошки воняют, царапают когтями обои. Собаки лают, пачкают после улиц лапами в коридоре дорожки, шерсть кругом. Их надо выводить каждый день, кормить, смотреть. Нет, нет и нет. Жа мэ!..

В ответ на мою тираду Елена секунду молчит, гладя собачку, а потом воздействует на мой всеобщий гуманизм следующим предложением:

– Знаешь, сейчас уже десять часов вечера. Давай ее возьмем только на одну ночь, дадим ей что-нибудь поесть. А завтра уже отпустим. Холод-то какой. Жалко.

Мне тоже жалко такую славную собачку. И холод декабрьский я чувствую. И понимаю, как это – в собачьей шкуре, хотя сама – в лисьей.

– Ладно, – соглашаюсь я. – На одну ночь можно. – И, обращаясь к собачке, говорю ей как старшая здесь всего: – Пойдем, собачка, с нами.

Ленка на радостях купила вторую пачку сигарет. И мы втроем вошли в подъезд, вызвали лифт и – так же втроем – вошли в нашу квартиру.

Пока на кухне собачка ела и согревалась, стали мы думать, как ее назвать на то время, пока она у нас. Не можем же мы ей все время говорить – собачка. Решили дать ей имя Линда в память о нашей бестолковой лайке Линде, которая жила с нами в подмосковном гарнизоне, и, заметим, не в доме, а во дворе, в собачьей конуре, как и положено, но все равно однажды она вырвалась и убежала. После ужина Лена забрала Линду в свою комнату и закрыла дверь, чтобы мне не мешать.

Утром я выпила свой кофе со сливками. Вошла в комнату сестры, забрала собачку и, посвистав что-то вроде: «Линда, идем, идем», вывела ее во двор. Потом вернулась домой и занялась своими делами. Ближе к вечеру Лена собралась выходить за сигаретами. Она распахнула дверь и наткнулась на Линду, которая сидела на половике под нашей дверью.

– Ничего себе, – удивилась я, подходя к двери, – сколько же она тут сидит под дверью? И не лает...

– Слушай, – затянула свою вчерашнюю шарманку сестра, – холодно на дворе. Давай мы ее сегодня покормим, а завтра уже...

– Ну ладно, давай... – соглашаюсь я, я ж не Гитлер какой, тем более что против моего тезиса «не жить с животными под одной крышей» никто не возражает. – Но только до завтра.

На следующий день ударили такие морозы, что, разумеется, выпускать Линду в такой холод было бы верхом всяческого бессердечия. Прошло три дня. На четвертый день пошел мягкий пушистый снег. Началась оттепель. И я вошла в комнату сестры. Сестра все время молчала и только лупилась на меня своими серыми глазищами. Я приладила к ошейнику из веревки что-то вроде поводка и повела крутящуюся у моих ног веселую сытую собачку, повела ее, совсем не сопротивляющуюся, как мачеха падчерицу, подальше в глухой лес, чтобы привязать ее к темному стволу, на съедение злым зверям.

Мы вышли из подъезда, и я оглянулась, раздумывая, куда бы подальше отвести Линду, чтобы она не вернулась. Я завернула в Капельский переулок и пошла с ней в сторону Каланчевки, шла, наверное, где-то остановки три или даже четыре и в конце концов зашла с ней в какой-то путаный двор. Выбрала подъезд с тяжелой дверью, которая при выходе открывается на себя, вошла с ней в лифт и поднялась на самый верхний, одиннадцатый этаж. Выпустила Линду на площадку, а сама скорехонько на лифте вниз. Выскочила пулей из подъезда, дверь за собой плотно закрыла, и тут же, на ближайшей остановке, села на троллейбус и вернулась домой. Дома я занялась по хозяйству, потом собралась ехать в центр, где по делам и прокрутилась практически весь день. Вернулась домой, когда уже смеркалось. Поужинали мы с сестрой, включили телевизор, стали смотреть. Передачи шли уже предновогодние, с юмором, создающие настрой, но сестра молчит. Я ей не мешаю. Ничего, переживет, зато в доме будет порядок, да и дорожки останутся целыми. Хотя, сознаюсь, такой интеллигентной собачки я не видела. Не так я их много и видела. Но Линда?.. Где-то уже в десятом часу вечера – мы уже и программу «Время» посмотрели – звонок в дверь. Ленка не поднимается, я иду на звонок открывать.

– Кто там? – спрашиваю.

Голос соседки:

– Это я.

– А, Лидочка, сейчас открою.

– Это не ваша собачка тут сидит, она уже давно здесь сидит, я второй раз в магазин спускаюсь.

Я молча пялюсь на черную собачку. Из-за спины сзади Ленка уже к ней руки тянет. А Линда, вы бы ее видели: на ушах снег, сидит на половичке, как мейсеновская статуэтка, и нам улыбается, и любит нас всех до невозможности.

– Боже мой! – восклицаю я голосом распорядительницы всего. – Да разве можно?! Срочно в ванную. Холод-то какой. Ленка, тащи полотенце, и где наш немецкий шампунь? Полный беспорядок. Боже ты мой...

Линда прожила с нами весь свой срок, четырнадцать лет, и заменила моей сестре, у которой не было своей семьи, эту семью. Как-то она сорвалась с поводка и бросилась через проспект на другую сторону, вдруг, ни с того ни с сего. В ту же секунду наш Мещанский район огласил такой громовой вопль: «Линда!!!», что все большое движение машин, содрогнувшись, встало на дыбы. Ленка, падая, теряя сумку, перчатки, добежала до своей дони, подхватила ту на руки и понесла на руках домой. Конечно, это неправильно – переводить всю любовь на собаку. Но если бы вы знали, сколько этой самой бескорыстной любви мы получали от нашей Линды. О, мы едва возвращали ей сотую часть. И не только мы. Она обескураживала своим восторгом всех и всякого по поводу просто его существования на свете. Она лезла целоваться и давать лапку, как в знаменитом есенинском стихотворении, именно не спросив, обрушивая свою любовь на каждого входящего с такой немыслимой щедростью, что этот каждый буквально замирал на пороге.

«Нет, нет, – казалось, говорила она, вставая на задние лапки, пританцовывая, чтобы дотянуться до гостя, целоваться, – неужели это вы пришли к нам сегодня? Неужели именно вы? Не может быть. Какое счастье. Какая радость для всех нас. Нет, мы не перенесем этого восторга. Ну, проходите же, проходите, вот за мной, сюда, в эту комнату, на диван. Ну, давайте же поздороваемся, да нет же, обнимемся, обнимемся наконец. Какое невероятное счастье!»

И каждый уже непременно гладил ее по спинке и приговаривал: «Ой, ну что же это за собачка. Линда, Линда, хорошая, хорошая...» А если у нас бывал сбор гостей, то само собой разумеется, что каждый опускал руку, передавая ей под столом самые вкусные кусочки, только что бутерброды с икрой не передавали, а может, и передавали, кто теперь знает. Я объявляла всем строгим тоном: «Собаку не кормить». И предлагала пока ее вывести в коридор. «Давайте-ка я ее выведу», – говорила я. «Нет, нет, – восклицали друзья, – пусть она останется с нами. Мы не будем ее кормить, честное слово». Но если бы кто-нибудь приподнял скатерть, то увидел бы лес рук, ищущих под столом ее влажный нос.

Один раз она сорвалась с поводка и попала в объятия к какому-то здоровенному кобелю. У нее родились очень крупные щенки, которых назвали – Гладиатор, Геракл, Пир, и, пока их не раздали, она, осознавая себя матерью, посматривала на всех с некой степенной важностью.

Она прожила с нами всю свою обычную собачью жизнь, но то, чем она делилась с нами, в сущности, было таким человечным, таким благородным... Потому что она была, как я и говорила, небольшая, с узкой изысканной мордочкой и белым воротничком по черной, если вымыть шампунем, совсем шелковой шерсти.

ПРАВНУЧКА ВРУБЕЛЯ

В тот год, когда у нас появилась Линда, я получила третье письмо из-за границы. Из-за той самой заграницы, в которую навсегда уехала моя лучшая подруга, из-за которой меня не допустили работать в Интуристе переводчиком. «А у вас переписка, да еще с диссидентами». Мне дали от ворот поворот. И постояв на крыльце Интуриста и повторив за темным Данте: «Нель меццо дель камин ди ностра вита ми ритровай ин уна сельва оскура...», что означает: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу...», я занялась чем-то другим, особо, кажется, ничем.

Алена носила челку, очки, белыми крыльями бабочки, воротничок, и на уроке литературы на предложение учительницы почитать из Пушкина не по программе единственная, кто подняла руку, и читала перед всеми: «Ночной зефир струит эфир./Шумит, бежит Гвадалквивир», слегка запнувшись на «Гвадалквивир».

Они были из дворян. В Алене было намешано много разных кровей – немецкой, польской самой высокой и достойной пробы. Их род по материнской линии происходит из древнего рыцарского замка, который имел даже свое название, «Бобровый камень», на реке Рейне. Когда генеалогическое древо их рода дало могучие ветви, одна из них зацепилась за ветку Врубелей. Как-то у них в гостях, а жили они в соседнем подъезде, на предпоследнем этаже, я впервые увидела Алениного дедушку, державшегося за столом исключительно прямо, и бабушку с гладко зачесанными волосами и небольшой бледной камеей, замкнувшей узкий пролив выреза. В присутствии дедушки все, казалось, оцепенели. Дедушка, бывший адмирал, молчал, даже и тогда, когда молчать было трудно. На вопрос детей и внуков: «Дедушка, какого хлеба вам передать, белого или черного?» – следовало молчание. Он был, как одинокий утес, на который больше не садились чайки.

Участник Русско-японской войны, адмирал Немитц, из того самого «Бобрового камня», ходил на эсминцах и крейсерах по всем морям, омывающим нашу державу. Душою знавший одну добродетель – силу флота, он остался в конце концов, в семнадцатом году, с одной лодкой, на которой и переправлял, как тот Харон по Стиксу, то Максимилиана Волошина, то Николая Гумилева, то каких-то генералов.

Алена с домочадцами, а это – мама, брат, три сестры и примкнувший к ним по судьбе одинокий дядька, которого они взяли к себе жить, переехали на Первую Мещанскую с Сивцева Вражка. На Вражке у их семьи еще до всяческих революционных подселений был собственный трехэтажный особняк с высокими филенчатыми дверями и окнами бального зала. То, что Алена родственница Врубеля, я узнала случайно после того, как у нее дома открыла альбом Врубеля. У них была прекрасная библиотека. У нас тоже была хорошая библиотека с качественными изданиями по подписке, но у Алены было особенно много книг по искусству. И что немаловажно, в их доме, без отказа, всегда давали почитать на вынос любую книгу. Могучие фолианты, стоило открыть которые – и ты встречался с «Ночью» и «Вечером» Микеланджело, «Весной» и «Поцелуем» Родена, стояли впритык на деревянных, строганных умелым дядькой полках от пола до потолка. Обычно мы рассматривали альбомы, сидя рядом на диване, терпеливо держа их на коленях, давая возможность друг дружке насладиться изображением.

Так мы долго изучали зеленый том по египетскому искусству, издания ГМИИ, задерживаясь взглядом на фаюмском портрете зеленоглазого молодого человека и, конечно, на маске юного Тутанхамона. Абсолютное сияние золотого фараона с бровями из лазурита, зрачками из обсидиана и кварцевыми белками удерживало руку, не давая перевернуть страницу. Говорить про это, то есть про искусство, мы еще не умели, но нам уже хотелось видеть оригиналы. И, раздобыв у родителей деньги на билет в Третьяковку, мы отправились туда вдвоем в ближайшее воскресенье.

Переходя из одного зала галереи в другой с новым ощущением свободы, без сопровождения взрослых, мы останавливались перед теми картинами, которые привлекали наше внимание. Мы не прошли мимо безумного Иоанна, убивающего своего старшего сына, зеленой луны Куинджи, Незнакомки Крамского, у которой было чему поучиться. И уже как родственники навестили Михаила Александровича Врубеля. Воспитание, родственные связи обязывали задержаться в его зале подольше. Ничто не остается без ответа. Незаметно мы вплыли в дом Сирени, лежа на траве, снизу заглядывали в голубиные глаза Пана, переводя взгляд на рогатый месяц и, наконец, на лицо отсутствующего для всех Демона.

Михаил Александрович рад был встретиться со своей правнучкой и, чтобы загладить суровое молчание своего внука, выболтал нам так много. Он выболтал нам то, что самая большая любовь заключена в сердце. А сердце всегда пребывает в том, что ему дороже всего. Любящее и страдающее его сердце билось в оперении Лебеди и соцветиях Сирени.

Мы с Аленой были как пьяные – и после Третьяковки зашли к ним домой, запить опьянение искусством чаем и заесть его пирогами с черникой, которые так отменно готовил дядька. Отныне, как две соучастницы некой тайны, мы уже не могли обходиться друг без друга, вызывая справедливую ревность у моей сестры и другой близкой подружки, Ниночки. Все свободное время мы проводили вместе, то у них дома, то в нашем дворе, напоминавшем внутренний дворик тюрьмы кисти Ван Гога, то под разноцветной листвой Рождественского и Гоголевского бульваров. Как будто сам Врубель, пока мы смотрели на его полотна, смешал нас, как две краски, и положил – уже одной – на свежий, только начатый холст.

Мы так и сверкали, переливаясь оттенками, радуя друг друга, пока другой художник, взяв в руки мастихин, не отделил Аленин тон и не перенес его поближе к «Бобровому камню», на берега Рейна.

Через восемь лет после окончания нами средней школы они всей семьей, без дядьки, умершего к тому времени, отбыли в эмиграцию второй волной, унося подальше из России, не захотевшей их в который раз, свой талант, нравственную безупречность и самые высокие достоинства древней и благородной крови.

МАГАЗИН «ПОДАРКИ»

«Не отдавала должное родителям, редко бываю на кладбище, которое за городом. Не досмотрела маму, как должно, до конца... что еще?..»

Мама, мама... С каких же пор я помню ее? Уже знаю, что эта красивая женщина, так любящая меня целовать и причесывать, всегда красиво одевающаяся, пахнущая «Белой сиренью», похожая на киноактрису с открытки, – моя мама.

Так с каких же?.. Наверное, с четырех лет. Достаточно рано. И тот первый взгляд на нее – как бы со стороны, запечатлевшийся в моей памяти коротеньким фильмом, – был связан с ее великим женским началом – неистощимым, неистребимым, неизменно сохраненным ею до самого последнего дня.

В тот день мама вернулась домой с обновкой и с подружкой. Жили мы в ту пору в Москве на Хорошевском шоссе, или Хорошевке, в одном из желтеньких аккуратненьких домов без лифта, построенных, как говорили все, пленными немцами. Мне – четыре года. Маме, соответственно, двадцать четыре.

Мне представляется, что обновку – легкую кофточку без рукавов, точнее, рукав-крылышко, торжественно возлежащую в глянцевой коробке под створками тонкой прозрачной бумаги, как за ставнями, – мама принесла из магазина «Подарки». Магазина со славной историей, на облицовку которого, а также ряда других достойных зданий в начале улицы Горького пошел гранит, припасенный немцами (опять немцы) на не случившийся памятник Гитлеру. С просторными витринами и вторым этажом, магазин «Подарки» по своему положению – окнами практически на звезды Кремля – и ассортименту, порой зарубежному, входил в тройку самых элитных магазинов столицы, сразу после ГУМа и ЦУМа.

На все важные вехи в жизни семьи, да и в их отсутствие, именно в него устремлялся отец, иногда – чтобы загладить вчерашний скандал, некрасивую сценку из жизни венецианского мавра или просто порадовать любимую женушку. И разумеется, на пятнадцатое октября, на мамин день рождения. К всегдашнему аккомпанементу из высокого букета, часто корзины, белоснежных хризантем, мне лично напоминавших курчавый зефир, шла основная тема. Это мог быть большой праздничный набор отечественных духов «Белая сирень», в который входили кусочек душистого мыла, одеколон и сами духи, утопленные в шелковую плиссированную подкладку. В другой раз – затянутая атласом фигурная коробка в форме сердца. При откидывании крышечки – зеркальце на месте полярной звезды – в углублениях обнаруживался чрезвычайно полный маникюрный набор, все ручечки костяные.

Почему же запомнился именно тот эпизод, с обновкой? Конечно, из-за эмоций, которые его сопровождали. Черноглазая подружка с родинкой над губой смотрела на маму в кофточке и смеялась. Сама мама смотрела на себя в зеркало и смеялась. То был не ровный, пристойный смех, а бурное, со слезами на глазах и всхлипыванием, хохотание. Если вы поинтересуетесь: что же пробудило такую непомерную веселость? что такого необычного было в кофточке? – я вам отвечу: ее прозрачность.

Купленная в тот день кофточка была сшита из только что вошедшего в моду нового материала – капрона: цветом – нежно-фиолетовая, на ощупь – довольно жесткая, стекловидная. Застежка на крохотных перламутровых пуговичках на планке заканчивалась под подбородком маленьким черным бархатным бантиком.

Произведено где-то между Парижем и Чехословакией. Скорее всего, кофточка была продуктом чехословацкой легкой промышленности. Французским мог быть только парфюм, но и он появился в магазине «Подарки» гораздо позже.

– Томочка, – квохтала подружка. – Как? И что? И так носят? Нет, не могу... и это модно? И что, ты это наденешь?

Прозрачность капроновой ткани не скрывала первую линию обороны: шелковую белую комбинацию, не думаю что французскую, но из дорогих, и серьезный, «ответственный» бюстгальтер, выглядывающий накрахмаленными лямочками.

Вслед за мамой пришла очередь примерять подруге. Она была ниже ростом, но пышнее, и в груди кофточка не застегивалась. Тут в разговоре упомянули какого-то дядю, знакомого чернявенькой, и чего бы он только ни отдал, чтобы здесь оказаться.

История с капроновой кофточкой подходит к концу. Нахохотавшись, подружки скрылись на кухне. Падает черный занавес. Для меня коротенькое представление закончилось. Но смех красивой мамы я до сих пор отмечаю как замечательную встречу с ее красотой и жизнерадостностью.

Мелькают дни, месяцы, новогодним боем часов – годы. Все ходят кто куда, то есть куда кому надо: отец на работу, мама в магазин, мы в школу. В предпраздничные дни, вполне возможно, и накануне Нового года отец стоит в магазине «Подарки» в очереди за парижскими духами. Хотя не исключено, что, постояв некоторое время, проходит к администратору, ибо если стоять он мог, и стоял, как и все, то положение «один набор в руки» его явно не устраивало – и ему, как обладателю геройской книжки, разрешалось забрать с собой весь ассортимент. А то были непревзойденные – «Soir de Paris», «Сhanel № 5».

Да, отец любил тратить деньги на маму. Спикировав над «немецкой слободой», сделав круг над гнездом – он ведь был настоящий летчик, – он бросал на мамины колени, в самую сердцевину гнезда, то нитку отчаянно-белого жемчуга, морского, подчеркиваю – морского, то есть кругленького и ровненького, то те самые «Soir de Paris».

Ближе к вечеру, переделав все уроки, а часто не сделав ни одного, мы с сестрой входили в мамину спальню. Открывали заветные коробочки и, вдыхая чужеземные запахи, окунались в парижские вечера, поражаясь стойкости и оригинальности, как говорится, букета. И много позже, в аэропорту, признавали Европу по запаху.

Всю свою жизнь – а прожила она восемьдесят один год, пережив отца на семнадцать лет, то есть ровно настолько, насколько он был ее старше, – мама входила во все мои дела. Но не только в мои. Она входила в дела своего брата, моей сестры, моей племянницы – кстати, ее очень любили все соседки, – и, конечно, в дела отца. Порой ему приходилось несладко. Отец много летал, много воевал. В щедро отмеренном, брошенном ему целиком, штукой, пространстве бился с японцами в китайском небе, белофиннами, немцами, американцами в Корее. Для его широкой груди генерал-лейтенанта авиации напекли много крепких лучистых орденов, но, как и другой генерал, который более чем за сто лет до него так же бросал на колени своей жене духи местного производства, он не был героем в ее глазах. «Никто не герой перед своей женой», – буркнул задетый за живое муж и, завернувшись в серую генеральскую шинель, сбежал по мраморной лестнице в оранжерею остыть и успокоиться.

Маминым любимым видом деятельности была перестановка мебели. Более всего страдал от этого отец. Во-первых, потому что он запрещал, подобно большинству мужчин и мужей, что-то трогать в его кабинете, и потом он знал, что мама никогда не останавливалась на ординарной перестановке. Часть вещей после уборки бесследно исчезала навсегда. Чертыхаясь, отец требовал назад свои вещи. Высоко поднимая руки и сотрясая ими над головой супруги, как какой-нибудь Навуходоносор, он призывал гром и молнии на мамину голову. Мама, которая в это время пребывала на кухне, как и вообще большую часть светового дня, безмятежно чистила картошку под этими разрядами гнева: «Сережа, ну что ты так шумишь?»

Через определенный промежуток времени, когда бушующий гневом гейзер отца снижал свою активность, а все, что находилось из мебели в наших комнатах и коридоре, уже давно было переставлено по третьему разу, она распахивала дверь в комнату отца, обескураживая его безукоризненной британской фразой: «Дорогой, помоги мне передвинуть пианино».

«Тьфу!» – плевался генерал и, скинув на ближайший стул китель, двигал послушный инструмент на колесиках в противоположный угол комнаты.

Когда мы были маленькими, маме помогала домработница; когда мы подросли, уже нас использовали как рабочую силу. Мама заходила с одного края серванта, мы с другого, и по команде: «Раз, два, потихоньку на меня, увидите, как сразу станет светло и просторно» – двигали дребезжащий посудой сервант на этот раз, допустим, к окну. Во всяком случае, наша мебель никогда не застаивалась.

Все свое детство я провела в убежденности, что роль жены в том и состоит, чтобы призвать все наличествующие силы к перестановке мебели. И уже начиная с четвертого класса, отходя ко сну в девять часов вечера, не без легкого сопротивления доводя отход до девяти тридцати, воспроизводила в мечтах свою семейную идиллию, раздавая роли и ремарки по заведенному трафарету.

«Ну, давай (мужу), давай двигай на меня еще чуть-чуть. Увидишь, как выйдет славно».

В подобных грезах мой муж, всегда почему-то в свитере с белыми оленями, с широкой улыбкой на открытом лице, выпив предварительно стакан крепкого чая с лимоном и двумя кусочками рафинада, чтобы были силы, охотно двигал на меня тумбочки, кровати, зеркала и прочие деревянные конструкции. И, блаженно засыпая, я повторяла про себя: «Нет, все-таки у меня будет хороший муж».

Когда все находились дома, мама обычно ходила за нами, отец – за мамой, нас тянуло к отцу. Когда кто-нибудь был в отъезде, тем же круговоротом ходили письма в нашей семье.

* * *

Отец писал маме: «Подготовь мундир, не забудь забрать брюки из военного ателье».

* * *

Я писала родителям: «Дарагие мамочка и папочка. У нас все хорошо. Свинка у меня прошла. Я гуляю. На огороде вырос громадный лук».

* * *

Мама забрасывала меня обширными руководствами и законодательными актами, даже если мы находились с ней в одном пространстве. Она первая открыла мне глаза на моего мужа, главным образом на тот факт, что он мне абсолютно не подходит. Но не только муж. Бог бы с ним, но мне совершенно не подходят та материя, которую я покупаю, цвет и фасоны, которые я выбираю, а это уже гораздо серьезнее. Руководства по тому, как правильно одеваться, мама заносила в школьные тетради – не важно, в клетку или в линейку. Записи снабжались сериями вырезанных из журналов «Огонек» или «Работница» образцов для подражания. Каждая тетрадка имела громкое название, допустим: «ДОБРЫЕ СОВЕТЫ ОТ КУТЮРЬЕ».

– Брючный костюм с шелковой кофточкой, пиджачок с юбкой за колено, благородного цвета, без блузки или же с шелковой светлой кофточкой – всегда элегантно, красиво, по возрасту молодит.

– В брюках и красивой тонкой трикотажной кофточке (летучая мышь) не ошибешься, всегда к месту.

– Новая ткань – несминаемая, красивого чистого цвета с добавкой синтетической нити: акрила, вискозы.

– Старая ткань – шерсть, сукно, твид. Из них перешивают костюмы, пиджаки. Старое сукно всегда запыленное. К нему все липнет. Будьте внимательны, строго следите, какая ткань. Пусть вам не вешают лапшу на уши.

– Все вещи цветастые и гороховые вульгарны.

– Не носите черный, он сразу подчеркивает возраст. От него тянет могилой.

– Мужчина смотрит на женщину с восхищением, сожалением... грустью.

– Нелепо и смешно в сорок лет одеваться, как девочка в восемнадцать. Надо быть совершенно глупой или дурой, чтобы в сорок лет натянуть на себя юбку выше колен или шорты и ходить так по улице или в офисе.

* * *

Моя дочь Анечка писала бабушке из пионерского лагеря: «Дорогая бабушка, дно здесь не опасное, колючей проволоки на дне озера нет. Пришлите мне зефир, пряники, косхалву, тянучки, конфеты „Мишка на севере“, леденцы, мармелад, батончики, шоколад, пастилу, „Коровку“, „Белочку“, „А ну-ка отними“, овсяное печенье, апельсины, яблоки, подушечки, бублики, сухари...»

* * *

И наконец, смею думать, что мой любимый Алешенька адресовал свои впечатления о жизни животных мне. В них чувствуются серьезный подход и обстоятельность мужского мышления.

«Собака охраняет дом, кур, лошадь, сарай и самого человека.

У медведя летом и осенью повышается жирность, благодаря тому что он много ест, а потом засыпает с помощью этой жирности.

Большой коричневый заяц – хороший семьянин. Заяц и зайчиха приносят своим детям еду – кору.

Пампасовому гривастому волку длинные ноги нужны не для охоты на грызунов, а главным образом для того, чтобы видеть поверх высокой травы.

Свиньи часто живут в грязи, у них есть семья. У свиньи много грудей, это домашнее животное.

Такса коричневая, рыжая, быстро перебирает лапками».

* * *

Конечно, больше всех и сильнее всего мама любила Алешу, уже своего правнука. «Ну, постой, постой, Алешенька, – ему в дверях, – дай я на тебя посмотрю».

Как-то заезжаю к ним в мае. И что вижу – на полу открытые коробки с новогодними игрушками. В центре комнаты на ковре – метровая синтетическая елка, и Алеша на ее макушку уже звезду тянет. Я даже опешила.

– Вы что? У вас что, Новый год в мае? – с угрозой в голосе: непорядок.

– Оставь нас! – мама мне. Ему: – Алешенька, наряжай, наряжай. – Опять мне: – Алешенька елку захотел. А ты пойди, пойди на кухню... кофе попей.

То есть меня побыстрее сплавить, чтобы я не разводила тут особые строгости. Пошла я на кухню, кофе попила. Не стала маме перечить. В какой-то редкий раз, уже к концу ее жизни, не стала перечить.

Милая моя мамочка, сколько бы я для тебя сегодня елок нарядила в любое время года, чтобы только посидеть с тобой рядом...

Лежала как-то ночью без сна, про своих думала. Что же это такое? Маминых родителей немцы расстреляли, когда им было немногим за сорок. Папин отец, мой дедушка, умер в нищете, страдал ногами. Денег на лекарства не было. Сам отец упал, чертыхаясь, в коридоре. Мама умерла от инсульта. Сестра ушла не крещенная.

Разозлилась я. Нет, думаю, я вас всех устрою! Дедушку Василия, что из Тифлиса, одела во все чистое, подарила ему виноградник – все в мыслях, конечно, – посадила на крыльце на солнышко, дала в руки трубку, табак курить ароматный, с вишневой косточкой.

Мамину родню – старокрымских – освободили у меня партизаны. Ворвались партизаны во двор симферопольской тюрьмы и всех немцев на мотоциклетках постреляли. Распахнулись ворота тюрьмы, и выходят из ворот бабушка и дедушка. Бледные. На ногах плохо стоят, ослабли, но улыбаются. Друг за дружку держатся.

Отца устроила в Зал Славы, наподобие канадского хоккейного. Сначала – в президиум под знамена тамадой, потом пустила его между рядов ходить, дегустировать «Киндзмараули» номер пять.

Мамочка брови выщипывает – сколько-то волосков у себя, сколько-то на своей чернобурке. Напевает «Голубку», в Большой театр собирается.

Так у меня славно все получилось, все довольные. Только сестру свою нигде не вижу. Но чувствую, что надо брать посох, котомку дорожную, клубок – пред собой, и идти вызволять сестру. Так оставлять не годится. Но пока еще не пошла...

SUR MER

ДАРЬЯ СТАМБУЛЬСКАЯ

В свое время тверской купец Афанасий Никитин ходил за три моря в Индию, и хождение его продолжалось более четырех лет.

«Записал я здесь про свое грешное хождение за три моря: первое море – Дербентское, дарья Хвалисская, второе море – Индийское, дарья Гундустанская, третье море – Черное, дарья Стамбульская».

На обратном пути: «Божией милостью дошел я до третьего моря – Черного, что по-персидски дарья Стамбульская. С попутным ветром шли морем десять дней...

Море перешли, да занесло нас к Балаклаве, и оттуда пошли в Гурзуф, и стояли мы там пять дней. Божиею милостью пришел я в Кафу».

Кафу, то есть Феодосию, откуда Афанасий пошел на север, но, не дойдя до Смоленска, умер, отдав записки купцам, а через них они попали к дьяку великого князя.

Феодосия – морской торговый порт. В ясную погоду с его маяка, говорят, Турция видна.

И привел Господь мне, грешной, в конце восьмидесятых плыть в страны – турецкую и греческую – дарьей Стамбульской, но не из Феодосии, а из Одессы.

Сижу я в граде Москве, улыбаюсь, по бульварам гуляю, в Третьяковскую галерею захожу, но не просто так – перенимаю выражение лица у Незнакомки Крамского, чтобы именно так мне на мужчин глядеть. Как-то в обед, только холодильник распахнула, чтобы заглянуть в него, что я там могу обнаружить, звонок телефонный, по интенсивности узнаю междугородний. Подружка из Одессы, прямо захлебывается: «Наталья, чтоб мне так жить, круиз в полцены, льготный, для своих: Одесса – Стамбул – Пирей. Пять дней, все включено. Срочно выезжай!» И уже послезавтра после обеда отходит их какой-то то ли двухведерный, то ли трехпалубный главный пароход. И стоил тот круиз, как сейчас помню, сто десять долларов.

Не знаю, как во времена Афанасия Никитина, но у нас о ту пору в нашей Русской земле доллары не водились. А те, у кого они водились, давно уже сидели по тюрьмам за спекуляцию валютой. Но у меня доллары были, немного, конечно. Я язык знаю. Не греческий, но латинский, то есть итальянский. И работала с первыми любопытными Буратино, которые в конце восьмидесятых как раз начали совать к нам нос, наивно полагая, что за этой тяжелой дверцей, именно здесь волшебную страну и обнаружат. И на переговорах о создании совместных советско-итальянских взаимовыгодных предприятий с разрешением всех споров в Женеве эти доллары честно заработала. Держала их на тот случай – а вдруг откроется у нас магазин со свободной продажей достойных товаров на доллары или вдруг попаду я за границу? И была у меня мечта купить шубку. И вот вам, пожалуйста, привел Господь. Приглашение в международный круиз, то есть за границу, и даже не в одну, а в целых две.

Подхватилась я, долго не думая, подставила табуретку, чтобы дотянуться до антресоли, стащила вниз две дорожные сумки, вытряхнула, что в них было, сложила свое, на будни и на дискотеку, – и прямиком на Киевский вокзал. Поездом в Одессу – меньше суток. Встретили меня одесситы тепло, расцеловались, пропустили на посошок – и за плечико уже в зону досмотра подталкивают. Нервозность на таможне, сознаюсь, проявила, но внутреннюю. Одну стодолларовую бумажку, из тех, что сверх положенного разрешенного, в крохотную узкую полосочку сложила, как шпаргалку (слышала, что турки любые доллары охотно берут, и мятые, и грязные), и в маленький карманчик в джинсах утопила. Но внешне проявляю полную безмятежность. Молнии на сумках сама расстегиваю, демонстрирую полную лояльность.

И вот я уже на палубе, вот мы уже и плывем. Волны большие, но и теплоход большой. В барах коктейли разноцветные с соломинкой, с включением «Шартреза» и «Кампари», в кинозале «Дикую орхидею» демонстрируют. Пахнет заграницей, ух, как пахнет. Утром в шезлонгах на верхней палубе загораем. Вечером на нижней в сауне шлаки гоняем. В сауне же я и подружками обзавелась. Договорились мы в Турции поодиночке не ходить. Было нам такое предупреждение – лучше ходить группками, особенно женщинам. И мы уже примерно знаем, кто что нацелил в Стамбуле прикупить, а что в Пирее, в Греции, значит.

Русские берега «уже за шеломяном еси», входит наше судно на закате в Дарданеллов пролив. А за ужином в ресторан входит тем временем администратор-распорядитель, и такое от него объявление, что в Стамбул прибываем завтра после завтрака и чтобы сдавали по десять долларов на экскурсию по городу те, кто хотят посетить знаменитый храм Айя-Софию и в музее усекновенную главу Иоанна Крестителя узреть. «Ишь ты... – про себя отмечаю, – чего захотели. Да за десять долларов в Стамбуле ковер можно купить». И по выражению лиц моих соседок за столиком понимаю, что они точно такого же мнения. Да, на экскурсию очень мало людей деньги сдало, и распорядитель даже рассердился и что-то вскользь сказал про культуру нации, но на него никто особого внимания не обратил.

Утром входим мы в бухту Золотой Рог по расписанию. Якорь бросили. Смотрим пока сверху на Турцию. Разрешения сходить на берег еще нет, таможенный досмотр заканчивается. Внизу чернявые мальчишки вьются. Хозяева магазинчиков специально их в порт к пароходам отсылают, чтобы те приводили потенциальных покупателей, за это им процент. Спустились мы наконец по трапу за границу. Выражение лица у меня – открытое, доступное. Даю всем в окрест понять, что наша нация ко всему благожелательная. И вдруг меня кто-то окликает мужским голосом: «Наташа!» Оглядываюсь, никого нет. Дальше путь держу. Опять: «Наташа, Наташа...» Ну, точно, меня кто-то зовет. Остановилась, жду. Мальчишки тотчас саранчой налетели, за рукав тянут: «Мадам, люстра, посуда...» Подружки меня отбили, одна, которая не первый раз в Турции, объяснила: «Да они Наташей всех русских девушек кличут». Тесными проулками вперед пробираемся, стараемся по сторонам все толково оглядеть. Ощущение – что внутри огромного муравейника. И город их Стамбул – чисто наш Черкизовский рынок в пору расцвета. Тут тебе ряды – и открытые, и закрытые. Гомон. Зазывание. Запах рыбный из порта. И все стараются тебя коснуться. Мужчин на улицах много, чай пьют, кофе, женщин почти совсем нет. И взгляды такие оценивающие. «Ох, и несладко было, – подумалось, – первой нашей эмиграции в такой рынок с трапа спускаться».

Весь день мы по этому рынку кружили. Ноги сбили. Во многих лавочках побывали – и масла ароматные в стеклянных кубах разглядывали, и кальяны, и украшения золотые и серебряные, и туфли с загнутыми носами. Одно слово, Восток. За границей, конечно, хорошо, интересно. Но к вечеру к своему борту торопишься – на палубу скорее подняться.

В порту Пирей мечта моя была осуществлена: куплена шубка, цвета мокрого антрацита, и даже не из хвостиков норки, а из каких-то более ценных ее частей, вроде лобиков, да еще с таким блеском, как будто смазано густо вазелином. А мне еще нет сорока. Вот теперь можно с уверенностью сказать, что жизнь удалась и что на всю эту оставшуюся жизнь я одета. С палубы своего теплохода – не припомню, как он назывался, то ли «Тарас Шевченко», то ли «Максим Горький», – взираю на греческие берега с особым чувством, но уже, затаенно, мыслями в Москве. Многие ли в Москве на станциях метро, на переходах в таких шубках ходят, не думаю. Хороша шубка, чуть коротковата, но ничего, под брюки в самый раз.

Вечером заперлась в своей каюте, достала шубейку. Ищу, во что поглядеться. На внутренней створке платяного шкафа – круглое зеркало, но очень уж маленькое, только губы накрасить, да если еще и привстать на стуле. Пододвигаю что-то вроде табурета и смотрю на себя в зеркало. Удовольствуюсь своим видом вполне, вешаю аккуратно на плечики обновку и ложусь в койку. В иллюминатор – черные волны гекзаметром. Настроение самое поэтическое. Лежу, переживаю свою неотразимость. Нет, надо еще раз на себя взглянуть – уж так ли хорошо? Встаю, зажигаю свет, придвигаю табурет – видно, правда, чуть ниже линии плеч, но все равно понимаю, что хорошо, что не ошиблась. Теперь спокойно можно и на боковую. Выключаю свет, укладываюсь в узкую койку.

«Да... и море, и Гомер – все движется любовью». Движется в Москву, скорей бы. Послезавтра будем в Одессе, ночь в поезде – и вот я уже на улице Горького, в самом центре, захожу через массивные двери в кафе-мороженое «Север», вполне возможно, и в сам Интурист, выпить в баре чашечку кофе. Есть и ресторан дома ВТО, но не все же сразу, еще и зима должна прийти. Ничего, все сложится самым наилучшим образом. Пожалуй, стоит на себя взглянуть в последний разок. Я – в шубке из лобиков норки. А ведь не так давно носила тяжелую цигейковую шубу, а были зимы, когда только в пальто ходила, – правда, пальто с зимним воротником. Да, я молодец. Заработала переводами, доллары сберегла. И купила вот эту, черную, блестящую, из лобиков. В самый распоследний раз гляну, и – спать, спать, спать. И не поверите, сколько еще раз после этого я на себя в то иллюминаторное зеркальце смотрелась. До самого рассвета. И что со мной было... никак культурный шок. Я вообще-то к одежде спокойно отношусь. Люблю, конечно, красивое – но чтобы всю ночь на табурете простоять!.. Вот оно, море Стамбульское. Торговое.

В Греции в церковь зашла, один доллар в жертвенную плошку опустила. Не пожалела. А на доллар жвачку можно было в подарок купить или леденцы иностранные. На пятый день закончилось мое хождение. Спускаюсь с поезда на Киевском вокзале в Москве, с трех вагонных ступенек, как с высокого трапа. В правой руке – ковер тяжелой сигарой, в левой, в заграничном ярком пакете, – шубка. В сторону Незнакомки не гляжу, что на ней – только шапочка, а у меня даже не жакет, а полноправная шубка.

А подружки уже о Гундустанском море разговоры ведут – там-де и пляжи, и факиры, и бусы красные коралловые, крупные. Индостанская земля, конечно, далековато, но и до нас туда люди морем ходили, да и бусы коралловые мне тоже идут.

«ВОЛЬНЫЙ ВЕТЕР»

В Балаклаве у отца была подруга на берегу. В то время как по утрам на кухнях, на клеенках, большинство в его возрасте добавляют сливки в кофе, он поперся моряком, чтобы на рассвете, а то и ночью грузить тяжеленные паки с рыбой вручную. Ему было уже за шестьдесят – и его громкое звание генерал-лейтенант авиации, и последнее высокое назначение – командир 64-го истребительного авиационного корпуса в Корее (а он был летающим командиром, то есть лично участвовал в воздушных боях), где он прослужил более других, три года, в прошлом. Закончилось и отбывание на кафедре Военно-воздушной академии имени Гагарина, начальником командного факультета, в подмосковном гарнизоне Монино. Короткое слово – запас. И тут он ощутил, что его хотят откатить в дальний угол ангара.

С детства приучивший себя карабкаться по высоченным ступенькам своей мечты, он вырезал очередную ступеньку из кружев девятого вала Айвазовского. Альбом с репродукциями картин знаменитого мариниста лежал у него на столе на почетном месте. Он возмечтал попасть на китобойную флотилию «Слава». Еще пятьдесят лет тому назад не было ничего ужасного в том, чтобы бить китов по голове баграми, тянуть крючьями и разделывать их огромные туши на палубах, чем и занималась славная Тихоокеанская флотилия. Глубже осознать и закрепить образ китобоя помог ему и Театр оперетты, а именно спектакль И. Дунаевского «Белая акация». Раскачиваясь из стороны в сторону, имитируя неустойчивую походку при качке на палубе, в белых клешах, появлялись на сцене попеременно то команда, то капитан. В финале девушки в светлых платьицах в горошек махали маленькими сумочками отплывающему белому картонному носу корабля, разумеется, с одесского причала.

Я вижу везде твои ясные зори, Одесса,

Со мною везде твое море и небо, Одесса.

Ты в сердце моем, ты всюду со мной,

Одесса, мой город родной.

Отец рванул в Одессу, там у него был друг в пароходстве. И какое-то бесконечное количество раз у него ничего не получалось. Ему отказывали.

В тот сезон китобойная флотилия «Слава» ушла бить голубых и полосатых китов без него. Он должен был рассчитаться в гостинице до двенадцати часов дня и возвращаться в Москву. Но привыкший брать Измаил – когда атакой, когда измором, – он пропустил расчетный час и остался в городе-герое Одессе. Вышел из гостиницы – и пошел к морю, поговорить с ним по-мужски. Что он ему сказал, я не знаю, но море дало ему добро. Буквально в ту же неделю его взяли на борт. А растроганный Театр оперетты, искренне любивший, когда отец входил в театр, ценивший его громкие аплодисменты и крики «браво», пожертвовал по такому случаю вторым словом от названия еще одного спектакля Дунаевского «Вольный ветер» и, оторвав таковой от театральной тумбы, прикрепил на борт его корабля. И еще много раз отец подставлял ему лицо.

Взяли его не капитаном, боцманом или юнгой, а обыкновенным матросом на траулер «Ветер» (траулер – судно, ведущее лов при помощи трала, огромной сети-мешка, буксируемой этим судном), разгружать в открытом море подходившие рыболовные суда. Он был безумно счастлив. Он считал валы в океане, и они все были девятыми. Через радиста отправлял чудесные лаконичные телеграммы, в которых были только названия островов и берегов, звучавшие как волшебная музыка: «Прошли... Сицилию, Марокко, Испанскую Сахару, острова Зеленого Мыса, Либерию». И отмечал в своей маленькой записной книжке, нечто вроде судового журнала: «...уже разгрузили: „Тбилиси“, „Мисхор“, „Альбатрос“, „Морскую звезду“, „Андромеду“, „Лангуст“, „Сириус“...», «Я список кораблей прочел до середины».

Он пересек экватор – и русалки и черти, как им и положено, мазали чернилами и бросали в купель морехода, впервые пересекающего нулевую параллель. Он адски уставал на сменах разгрузки. Но он был счастлив, счастлив и еще раз счастлив, с гордостью записывая в свой бортжурнал: сегодня разгрузили столько-то тонн рыбы. Он был нужен и приносил пользу.

На него немного досадовал его сосед по кубрику, потому что он уставил весь кубрик горшками с кактусами, цветами и рассадой. При качке земля высыпалась из горшков на пол каюты и на койки. Порой в койках обнаруживались фрагменты самих кактусов. Сосед злился, а отец горстями возвращал землю в горшки. Носил для подкормки корней из кают-компании спитой чай, укреплял почву камешками с пляжа, но она все равно щедро рассыпалась как при бортовой, так и при килевой качке. Ближе к солнцу и иллюминатору в той же каюте он сушил рапанов, крабов, морских коньков, от которых шел далеко не французский дух, кроил из шкур акул галстуки, удивляя всю команду той разнообразной деятельностью, которая доступна человеку. И бывал радостно возбужден, когда по трапу к ним на борт поднималась посольская делегация с дружественного болгарского корабля с небольшим запасом «Плиски»; всем хватало на то, чтобы промочить горло, а также завернуть цветистый тост за мир и дружбу, произносить которые отец был большой мастер.

Мы слали ему не менее чудесные телеграммы, начинавшиеся сказочным «на борт траулера „Ветер“», поздравляя его с Днем Победы, как же иначе, с днем Военно-воздушных сил, с Днем моряка. Он отвечал приветами и поздравлениями на все наши дамские праздники, включая Восьмое марта. Неизменно писал, что скучает и ждет не дождется, когда прижмет нас к своей груди. Он приезжал домой, но только в отпуск, на побывку, зная, что к пятнадцатому числу следующего месяца он уже должен быть в Балаклаве, где у них база и где на причале стоит его «Ветер».

Мы ждали этих побывок, мы сгорали от нетерпения, что привезут нам из-за моря. У отца был отменный вкус. Когда маме особенно нравилось что-нибудь из привезенного, она смотрела ему прямо в глаза своими не менее глубинными звездами-глазами и пела, как сирена: «...самое синее в мире Черное море мое, Черное море мое». В дни побывок морехода мы с подружками на балконе пили исключительно растворимый редкий кофе «Нескафе» с добавкой пары капель болгарского коньяка «Плиска», откусывая маленькие кусочки от шоколадок «Нестле». Отец был очень добр, снисходителен, почти не ссорился с мамой. Он тянул нас гулять по Москве. Ему нравилось ходить. Он просто летел по улицам со скоростью быстроходной яхты. Наш выводок никогда не поспевал за ним. «Сергей, ну куда ты так летишь?» – вечный мамин рефрен. Мы гуляли по Выставке достижений народного хозяйства. Отец уводил нас в самый дальний угол территории, где мы смотрели на тучных коров-рекордсменок, на бокастых жеребцов, жирных карпов в пруду. Обедали в ресторане «Золотой колос», котлетами де-валяй, но до обеда непременно заворачивали в дегустационный зал, где я с удивлением взирала на узкую рюмку, в которой поверх коричневого коньяка плавал сырой желток. «Неужели добровольно – такую гадость»? – недоумевала я.

Он торопился возвращаться: «Пора на базу». Иногда он срывался даже раньше окончания срока побывки: «В Балаклаве заканчивается ремонт». Он-де нужен лично какому-то такелажу. Маму это просто возмущало. После того как его списали на берег через три года по возрасту, он прожил еще какое-то количество лет. Один раз купил билет на речной круиз и поплыл пассажиром по ленивой реке вверх куда-то к муромским лесам, но ничего родного в мелкой речной волне для себя не обнаружил. И вскоре умер.

Я думаю, вольный ветер, который он так любил, в ответ на его любовь – напоследок – в порыве поднял этот зрелый золотой лист, поносил его какое-то время по голубому простору – и осторожно опустил на землю.

SUR MER

Их было несколько адресов – с конвертов со штампом: sur Mer, что означает в переводе с французского «на море»: Вандея сюр Мер, Див сюр Мер... несколько мест, где жила в эмиграции Марина Цветаева, которая его не полюбила. «Не люблю моря. Сознаю всю огромность явления и не люблю. В который раз не люблю. (Как любовь, за которую – душу отдам! И отдаю.) Не мое. А море здесь навязано отовсюду, не хочешь, а входишь... не хочешь, а лежишь, а оно на тебе, – и ничего хорошего не выходит. Опустошение».

Эх, Марина! Даром что «морская». Слышала, что рай, Эдем, – место между двух рек, точно не помню каких – Тигром и Евфратом, Евфратом и Танаисом?.. Междуречье. Но если положа руку на сердце? Какие тут реки? Рай может быть только на море. Эдем может быть только сюр Мер. Другого адреса нет.

Море ужалило меня, когда мне было шесть лет. Оно возникло в моей жизни даже раньше, судя по старой, с загнутым уголком, фотографии: я в желтеньком не раздельном купальнике с красным парусом на грудке, на руках у мамы, на круглом большом камне, наискосок через который надпись: «Ялта». Ялту не помню. Помню Дайрен. В Дайрен, он же Дальний, он же Дайлянь, родители заехали с нами на обратном пути из Китая, взглянуть на места, где мы родились. Помню, что день был ветреный. По-настоящему ветреный. Форте. Море и группа скал, в чьем направлении мы тарахтим на старенькой зафрахтованной посудине. Чтобы оглядеть панораму, нужно подняться на небольшую скалу. Ветер и страх поднимают меня, пригнувшуюся, буквально на четвереньках, по спиралевидной, обвивающей скалу тропинке наверх. Чувствую, что надо мной и вокруг хлопает парусом что-то огромное. Ветер. Смотреть боюсь. Еще глазами – последние метры вниз под собой, и вот вся сама – на вершине крохотной площадки. Поднимаю лицо – и тотчас взглядом падаю в кипящую, плавящуюся серебром плазму-бездну, переходящую в отчаянную синеву до самого горизонта. Яд проникает в вены. Литургия Голубого Духа отпечаталась на моей сетчатке, и Великая Любовь вошла в меня, как и положено ей входить, через глаза.

* * *

Вчера море пахло арбузом, и я в нем, по курсу на нос пирса, на котором – рыбалка с удочками, встретила парочку медуз. Отодвинула от себя рукой сначала одну, потом другую. А ведь это что-то означает – море, пахнущее арбузом, и медузы. Но сегодня ничего не произошло. Утром на море штиль, потом оно пошло зыбью, холмиками. Ветер дул южный и пригнал теплую воду. Спустя какое-то время волна стала смелее. Ветер поменялся на западный. И пошло море гулять.

Вчера на пирсе, когда практически совсем стемнело, обратила внимание на то, что отдыхающие, обступив одного с удочкой, нагнувшись, что-то рассматривали. Решила, что глядят на краба. Подошла поближе. Кто-то странный резко подскочил вверх – краб так не может, – я слегка отпрянула. Пригляделась – вроде рыбка, сама небольшая, с раздутой шаровидной головой, поджатой нижней толстой губой. Владелец «странной» объявил ее морским ершом. Пока на него смотрели, этот «морской», тяжело дыша, подпрыгивал на бетоне, оставляя мокрые следы. Вот оно, перед глазами, литературное сравнение: «как рыба без воды». Ерш сделал еще несколько высоких прыжков в ночное небо, потом улегся на бок и начал хлопать себя по бокам плавниками, как руками. И как будто охает внутренне: «Ох, ох...», как старый человек. «Так ему ж неотложку надо», – просвистела над ухом первая мысль, а следом за ней – робкая вторая: «Может, выкупить его? Спросить, сколько он стоит?..» Но в эту самую секунду, сбив с курса мою робкую мысль, рыбак грубо поддал носком сандалии морского ерша в сторону своей брезентовой сумки – и тот исчез из моей жизни навсегда.

* * *

Каждый раз жду: увижу ли дельфинов в море? И ведь много раз видела. И так интересно, как они сметывают подол моря стежками, да только он слишком долог. В Керчи, в археологическом музее, – терракотовая статуэтка «Венера, опирающаяся на дельфина». Что-то изумительное.

Отплываю от каменистого пляжа на биостанции. «Вот дельфин!» Жду, когда выпрыгнет еще раз. Нет, не выпрыгивает. И потом – один... странно, обычно они парой или уже стаей. Нет, не показывается в обозримом пространстве. Пришлось сделать вывод, что то был хорошо выпрыгивающий пловец. Слева впереди по курсу нечто молниеносно выскочило из воды черной дугой. Дельфин?.. Нет, нырок. Черненькая уточка с желтым плоским носиком, через который пропускает воду. «Прошлым летом трое дельфинов заиграли одного мужчину». Что бы это значило? – но так слышала в поселке от людей.

* * *

Жаркий день. Дверь в дельфинарий на выход оставлена приоткрытой для проветривания. Два дельфинчика дрейфовали головками вверх в маленьком бассейне. Оба поскрипывали. «Скррепку, скррепку», – просил один, покачиваясь на воде, имея в виду рыбку. «Да, скррепку», – подхватывал второй потише и поскромнее. Оба улыбались, держа ротики открытыми, демонстрируя зубки – ровный ряд маленьких равнобедренных треугольников или острые кончики пилы – сравнение на выбор.

Неожиданно один из них высоко подпрыгнул, сделал сальто назад, подмахнул хвостом воздушный шарик под потолком – номер для послеобеденного представления – и ушел под воду. Вынырнул, показал свой улыбающийся ротик и громко заст учал телеграмму-молнию: «Сррочно скррепку, трретий рраз... сррочно...»

* * *

Це, це, це, включаются цикады... це, це, це... мы целуемся. Нам тепло. Когда нам тепло, нам хорошо. Мы це, це, це... Мы целуемся там, где тепло. В Риме мы целуемся вдоль самой древней итальянской дороги – via Appia, в тени роскошных пиний. Мы чувствуем, когда к нам идет тепло. В знойные послеполуденные часы мы целуемся жарче. Мы целовались, целуемся и будем целоваться всегда. Мы совершенно счастливы це, це, це...

* * *

Мастерская моря работает без перерыва день и ночь. Морю шьют платья. Задумчивые кефали, камбалы, тунцы сосредоточенно кроят плавниками вечерние платья. После кройки на черновую строчку сметывают подолы быстрые дельфины. На побережье дергают мережку, крахмалят воланы белоснежных воротничков и манжет. Море рядится по настроению то в женские, то в мужские одежды. Пытаясь разглядеть себя в отражении отполированных базальтовых скал, встает на цыпочки. Люди почему-то называют это девятым валом, и не любят, когда море часто глядится на себя в зеркало. А почему? Завидуют его красоте.

Угодить морю трудно. Если на примерке ему что-то не нравится, оно сердится: рвет ажурные оборки в лоскуты. В гневе швыряется пригоршнями агатовых и халцедоновых пуговиц. Бросая разорванные платья на скалы, рокочет и надувает щеки. Клубки спутанных шелковых нитей свисают с острых уступов. Тогда испуганные закройщики молча ложатся на дно и ждут, когда море перестанет сердиться.

* * *

На старом кладбище – высокие, пожухлые, высохшие травы, как неухоженные косы: некому подстричь, некому расчесать. Лабиринт дорожек «в никуда» для цапель, которым сподручнее переступать долгими ногами через покосившиеся невысокие оградки. Только на старом кладбище нет лягушек, и цапли сюда не залетают. А люди неловко перепрыгивают с камня на камень, боясь потревожить тех, кто под травами.

ПЕРЕУЛОК СЕРОВА

В первый раз на коктебельские берега нас вывез на машине отец. Мы в тот год, закончив школу, отдыхали в Феодосии у маминой родни. По вечерам в летнем кинотеатре на набережной смотрели цветные, большей частью американские, с гривастой заставкой, «голден-майеровские» фильмы, например с Марио Ланца, в которого я, разумеется, была влюблена без памяти – за голос и глаза.

Коктебель встретил нас синевой обеих стихий, скудной растительностью и пустынным пляжем – галька с песком, – на котором мы по-хозяйски расположились широким пикником.

Переулок Серова, узкий и кривой, от моря вверх к Тепсеню, по которому всегда стекает вода после дождя, в камушках, мелком ссоре, листьях по осени – для меня единственный шлях, лучший, нежели чем все via Appia, липовые аллеи и так далее...

Переулок Серова явно не в честь замечательного русского художника Валентина Серова. Мне хочется думать, что в честь летчика, любимого друга отца, Анатолия, разбившегося при испытании самолета в 1939 году. По этой же причине отец никогда не любил Константина Симонова, что бы тот ни писал, забравшего жену друга.

* * *

Еще один день, да какой. Один из самых великолепных рассветов. Пыталась записать словами: «В небе ликовала звезда. В небе сиял голубой бриллиант (это я о Венере стараюсь). Высоко в небе торчала бриллиантовая булавка. Музыку, записанную облаками, подавали конвейером со стороны Кара-Дага. Высоко в небе нестерпимым блеском сверкал голубой бриллиант в не очень много карат. Над целомудренно спящим морем царило: „Мир всем“.

Солнце выпрыгнуло из седловины какой-то там „котломы“, как будто кто-то снизу дал ему щелчка. Маленькие птички с куста, вереща, всей группкой, наверное отрядом (какое может быть самое маленькое подразделение в армии?), шарахнулись в сторону солнца, что меня поразило. И вот оно. В моем фартуке – золотой диск Атона».

* * *

Сегодня дождь выливается порциями, как из фартука. Читаю о Пушкине, из двухтомника, вывезенного с книжного развала, в Феодосии. Пушкин шутливо называл Елизавету Воронцову «bellvetril» – оттого, что она любила повторять стихи: «Не белеют ли ветрила, не плывут ли корабли?..» Воронцовы принимали гостей чуть ли не всякий день. В самом деле, 12 декабря у Воронцовых был большой бал, 25 декабря – обед для множества приглашенных, 31 декабря – маскарад, 12 февраля – снова маскарад. Особенно легко чувствовали себя гости в отсутствие графа, который пробыл в Кишиневе с 25 января по 5 февраля. ...В Михайловском, получив письмо из Одессы с такой же печатью, как и на его перстне, Пушкин долго не выходил из своей комнаты.

* * *

Отворачиваясь от торговых палаток, ищу старый Коктебель. На Тепсене – пахучая полынь и венерин башмачок – фиолетовый цветик на сухом членистом стебельке, как долгие ножки кузнечика. Вдоль дороги в канавах валяются папиросные окурки каких-то старых солдат. На дальнем пирсе просоленные амфоры, пифосы – продукция древних горшечников – еще позволяют изредка таскать себя из моря за косы – обломанные ручки и горлышки. На главной набережной – «дастарханы» (с тюркского – низкие столы для гостей), желтая шафрановая рожица плова из черной ямы казана, да на надвигающийся дождь моя соседка, натягивая на голову ветровку: «Ну, все, кирдык!»

* * *

Новый Коктебель. Доморощенные столики с неустойчивыми ножками. Вместе со столиками покачивается вся египетская премудрость: нефритовые пирамиды, глаза Гора, стеклянные сферы, сфинксы.

По пляжу зигзагами – мужичок в закатанных штанах, взывая к «сердитым» (море холодное, плюс пятнадцать градусов): «Пироги с маками, вишнями, картошками, капустами...»

* * *

Море струилось от берега до самого горизонта. Если присмотреться – слева направо, если оглядеть небо – с востока на запад. Ветер, не ветерок, подталкивая в спину синее счастье, спешил к мысу Меганом, огибая торчащие у берега обрезки ржавых труб, раздолбанные остовы бетонных плит. Одинокая калитка, без намека на забор или ограду, громко хлопала при набиравшем силу ветре, как бы приглашая вступить в иное чистое пространство.

На камне устроилась чайка – немного странная. Когда поднялась в воздух, то по ее, как бы подломанными спичками, лапкам сразу стало понятно, что это цапля.

Белые лебеди летели из Ялты в метель. Низко, стая за стаей, в медленно падающих хлопьях снега.

* * *

Ах, Посейдон, Посейдон, чего ты только ни изобретешь, чтобы порадовать меня. Миллиарды белых шарка ющих, смеющихся тапочек шлепают к моим ногам.

Большая вода – то шелком, то слюдой... белая оспа на синем... траченная светом шкура барана.

На дне песчаный узор, повторяющий рельеф верхних маленьких волн. Ну что за чудесность!

Вижу тебя князем Гвидоном. В синем кафтане, заломленной шапке. Широким шагом меряешь свою межу. С ветром побрательники. Я бегу вслед берегом и кричу: «Царевич, я здесь!..» – «Знать, близка судьба твоя, ведь царевна – это я». Но ветер сносит мой крик. Слышно, как кричат чайки.

Всем, любящим море, в радость переписываю из Бориса Пастернака:

Вот оно, и в предвкушении

Сладко бушующих новшеств,

Камнем в пучину крушений

Падает чайка, как ковшик.

В небе – птицы, улетающие на юг. Кричащие про это так пронзительно, и весь строй – роем, не по прямой, а по спирали, – возвращающийся на «круги своя» и, тем не менее, удаляющийся. Не экономно, но пронзительно.

Тополя вдоль трассы плотные, крымские. Новый сорт винограда кистями вверх.

* * *

Вечер, посвященный передаче от Михаила Барышникова акварелей Максимилиана Волошина в дар московскому ГМИИ имени Пушкина, открыл министр культуры, в свою очередь представив удивительного молодого человека с усиками-антеннами до ушей. Человечек оказался курьером, не без трудностей доставившим акварели в Москву. Особенно понравилась одна акварель, самая светлая, в пепельных тонах, – судя по дате, написанная на следующий день после того, как с Максом приключился удар.

БАБОЧКИ

В этом году на биостанции – много бабочек, просто очень много. Летят над морем куда-то одним им ведомым маршрутом, далеко от берега, не боясь замочить в воде свои крылышки. Как будто их пригласили на прием к королевской чете и отказаться невозможно.

Бабочек много, точно как и в тот год, в середине семидесятых, когда мы с сестрой попали сюда впервые.

Сойдя в первых числах августа с поезда Москва – Феодосия, я предложила сестре сначала ехать в Коктебель, в котором уже была и который сразу запал мне в душу зноем, морем и свободой. Но, безуспешно пропетляв большую часть дня по плотно занятым коктебельским дворам, постоя не нашли и вынуждены были к вечеру вернуться на шоссе. На стоянке местные водилы посоветовали проехать вперед, в сторону Судака, до биостанции, где никогда не бывает наплыва отдыхающих. К нам прибились еще двое мальчишек, младше нас, учившихся в последних классах, и, заняв машину на четверых, удачно сэкономив, мы тронулись в путь.

На юге темнеет рано – и за те двадцать минут, что мы были в дороге, порядочно стемнело. Расплатившись, выбравшись из старого дребезжащего «москвича» на невзрачную бетонную дорогу, толком не понимая и не видя, где тут поселок, где море и где собственно биостанция, мы пошли на мах шофера «идти туда». Слева, повыше на горе, белел дом. И как в сказках идут на избушку, замок, огонек, мы потянулись в сторону белеющего строения, оказавшегося домом для сотрудников биостанции. И сразу сняли для себя комнату – за рубль, и терраску для парнишек – за семьдесят копеек.

На следующее утро мы огляделись. В комнату залетали бабочки. Они возникали перед глазами, словно воздушные пузырьки, спускались с неба белыми лепестками роз. «Ну, просто Индия», – засмеялись мы. И тот первый смех, вызванный бабочками, продолжался уже общим смехом на все что угодно в течение всего отпущенного нам срока – двух недель пребывания на биостанции. Мы смеялись из-за того, что выход из моря – на неудобные камни, что созревающий шиповник колется. Смеялись, что пляж находится очень низко под горой и просто далеко и, чтобы попасть на него, нужно спускаться по крутой, вырубленной из грубого камня лестнице с поворотами. Спускаться еще ладно, а подниматься? Мы хохотали при подъеме уже на третьей ступеньке, потому что нога не хотела подниматься на следующую и нам не хватало дыхания. Мы закатывались смехом оттого, что поблизости в округе нет ни одного продуктового магазина, а рынка вообще не видно. Смеялись, глядя сверху на мальчишек, которые тащили в гору картошку и на нашу долю. Смеялись, смеялись, смеялись... И отмахивались от бабочек. «Ну, налетели... Индира Ганди...» Вечером бабочки исчезали, зато зажигались звезды.

Тем же знойным августом море пригнало к берегам биостанции много таинственных рассказов. В Европе со страниц глянцевых журналов тогда красовалось Лох-Несское чудовище. Соседки по пляжу, расправляясь с мелкими черными семечками, повествовали о молочнице, видевшей в Кара-Дагской бухте кого-то, похожего на змея, еще в двадцатые годы, и егере, который не так давно с Чертова пальца – вертикальный выступ на хребте – усмотрел высунувшуюся из волн чью-то голову, размером с лошадь, и тень огромной толстой змеи. «А мертвые дельфины, выброшенные на берег с выеденным одним укусом брюхом?..» В мертвый город – причудливые камни, продукт выветривания, – не следовало ходить в полнолуние. Давно в одну такую лунную ночь по дороге в свой монастырь по мертвому городу проходили трое монахов: двое умерли сразу, третий потерял рассудок. И с чем они встретились на залитой луной теплой тропе – никто не знает. Король и Королева – скалы на Карагаче – спускаются в море, каждый год на несколько сантиметров. Когда они спустятся к первой волне, откроется коридор в иные времена и пространства – и что-то произойдет.

Распластав крылышки, бабочка-море тихо покачивалась на волнах. На бархатный полог неба выставляли светящиеся фигуры. В наступающей темноте они становились все выразительнее. Кто-то садился за большую шахматную партию. На рассвете звезды смахивали с доски. Возможно, под утро они опускались бабочками.

«Как много бабочек в этом году на биостанции», – сказала я и заплакала. Потому что со мной не было моей сестры. Ее уже давно не было в живых, и мне не с кем было засмеяться.

ПОНЗА

На морскую прогулку на остров Понза итальянцы забрали нас в первое же воскресенье, не дав толком адаптироваться к июльскому зною. Нас – значит, меня, как переводчицу, и группу примерно из двадцати русских детей, прибывших в рамках благотворительной программы «Дети из России на летний отдых в Италию». Накануне нашего приезда итальянским семьям объявили, что детей они будут принимать из Чернобыля, то есть особо нуждающихся в щедром солнце и ласковом море. Однако в то лето Министерство иностранных дел выделило по разнарядке партию мурманских детей, на взгляд итальянцев, очевидно, ослабленных: в черно-белой одежке, не лоснящихся упитанностью, а главное, бледных. Естественно, откуда в Мурманске солнце? Хотя море там есть, не Средиземное, зато свое, Баренцево, бьющее холодной белой пеной. И если бы Афродите суждено было родиться из мурманского прибоя, она должна была бы появиться в чем-то вязаном, во всяком случае, в вязаной шапочке и вязаных носках. Принимала нас провинция Лацио. Географически провинция – самая серединная. Столица – город Рим. Вечный Рим. На юг от него, в двадцати километрах южнее, и размещался городок Латина, который принимал русскую делегацию. Городок был заложен и построен Муссолини прямо в сердцевине Понтийских болот в 1934 году, за что итальянцы чтят дуче до сих пор, так как он предоставил им работу. Дочери хозяйки, примерно одного со мной возраста, буквально с порога осведомились у меня:

– А в Москве работа есть?

– Работа?.. – протянула я философски, допивая вторую чашечку эспрессо, и совершенно напрасно, так как последующие три ночи провела с открытыми глазами. – Да, у нас ее сколько хочешь... этой работы. Мы в России вообще часто друг другу говорим: «Работа не волк, в лес не убежит».

– Неужели? – с завистью протянули девочки, как бы примериваясь, тотчас ли им брать билеты в Москву или посоветоваться все-таки с женихами.

В первое же воскресенье мы погрузились в ближайшем порту Анцио на прогулочный катер и поплыли на остров Понза. Остров маленький, но с цветным городком, белыми яхтами на стоянке и второй бухточкой на другом конце острова. Те, кто читал Гомера, знают, что это остров Цирцеи. Берегитесь, мореходы. Островок знаменит еще тем, что Феллини снимал на нем свой скандальный фильм «Сатирикон», и тоннелем, проложенным римскими легионерами. Тоннель прорыт в горе и соединяет два берега. В случае высадки неприятеля в одной из бухт центурион уводит свою сотню подземным коридором на противоположный берег и отчаливает на триремах. Тоннель широкий и высокий. Пройдут и кони, и повозки. Своды выложены тесаным камнем. Работа на века и на славу.

Пройдя два километра в тени и прохладе, мы наконец вышли из тоннеля. И когда мы вышли из него на крохотный песчаный пляж, все вокруг заливало солнце. Ни деревца, ни навеса, ни малейшего намека на тень. Открытая арена Колизея. Умри, гладиатор, достойно, приветствуя своего диктатора – Солнце.

Хозяева благоразумно захватили с собой пару парусиновых зонтиков, но на всю группу этой тени не хватило бы. Наказав строго мурманчанам находиться исключительно в тени зонтиков, я, подобно римскому легионеру, стала оценивать диспозицию. Необходимо было обнаружить тень, и я обнаружила ее. В ста метрах прямо по курсу из воды кустами торчали заливаемые зеленой тирренской волной небольшие скалы, густо усеянные морскими ежами, дотрагиваться до которых не следовало ни ногой, ни рукой. Облачившись в купальник, я вошла в море, соленое и совершенно прозрачное, как слеза, и поплыла к цели. Подплыв совсем близко, я обнаружила в углублении одного уступа маленькое сиденьице, так что если вжаться в него, то можно было оставаться в тени. Я забилась в это спасительное креслице – и те пять часов, которые нам предлагалось наслаждаться пляжем и морем, провела, тесно прижавшись спиной к скале. И на все предложения плыть к берегу, есть пиццу, бутерброды, пить апельсиновый сок, улыбаясь, приветливо махала рукой: мол, мне здесь очень хорошо, и вообще в душе я вроде ихтиолога, и мне радостно использовать такую редкую возможность – изучать жизнь морских ежей.

И все-таки всей апеннинской тени не хватило, чтобы укрыть меня целиком, как и сестре из сказки Андерсена «Дикие лебеди» не хватило крапивы, чтобы довязать рубашку младшему брату, и у него оставались незащищенными руки, а у меня – ноги. Вечером от колен до ступней мои ноги были багровыми, как будто их ошпарили кипятком. А бледным мурманчанам, которые проигнорировали зонтики – так им хотелось быть похожими на загорелых латинян, – пришлось совсем худо. К вечеру они затемпературили – и все последующие дни присутствия в Италии по благотворительной программе, краснея и белея по очереди, облезали.

На обратном пути с нами приключилось нечто вроде истории. Когда наш катер, набрав пассажиров на обратный рейс Понза – Анцио, отдав концы, забурлил под собой морем и начал медленно отчаливать от берега, маленькая собачка одного из пассажиров неожиданно прыгнула за борт (вероятно, ей почудилось, что она потеряла хозяина или тот остался на берегу). Истинно по-собачьи, то есть лапками под себя, собачка быстро поплыла к пристани, но вскарабкаться по отвесной кладке не смогла. Расстояние от воды до гранитного края пирса было где-то около двух метров. Собачка начала плавать вдоль стены, как в колодце. В эти самые мгновения ее хозяин переживал нешуточный стресс. Он побледнел, схватился сначала за голову, потом за сердце, наконец совсем обмяк и был не способен ни к какой деятельности. Зато все остальные пассажиры, моментально проявив нешуточную сообразительность, гуртом бросились к рубке капитана.

Капитан без всякой ругани и мата, как бы, я представила, это могло происходить на наших морях, тотчас согласно забурлил корпусом своей триремы к причалу. На берегу один мужчина, перегнувшись, уже старался схватить собачку за шиворот, но не доставал. Две-три попытки ни к чему не привели. Тогда он попросил тех, кто стоял поближе, подержать его за ноги, на что откликнулась охотно еще двое местных жителей. Теперь, перегнувшись совсем низко к воде, он смог ухватить обессилевшую собачку и передать ее стоявшим рядом с ним итальянцам. Тут и наш катер выставил трап. Мокрую, перепуганную, поскуливающую собачку, полизывающую всех и вся, передали, из рук в руки, такому же перепуганному насмерть хозяину. Наконец все пассажиры с облегчением выдохнули и заулыбались.

И тут все разом на берегу и на палубе одновременно стали аплодировать. Мы, конечно, тоже захлопали. Так было ясно всем, что аплодисменты предназначались равно и капитану, и команде, и тем, кто помогал на берегу и просто сопереживал, и тем, кто уплывал морем на материк, и проложившим нужный тоннель прадедам – в общем, всем, всем, всем. И в самый солнечный полдень над синим-синим морем, над белеющей парусами и чайками бухточкой без всякого перевода отстучало громко толстовское: «Да здравствует весь мир!»

БАГЕРЕВО

Чтобы из Коктебеля добраться до Керчи, сначала нужно до Феодосии доехать, а оттуда – рейсовым автобусом на Керчь. Из Феодосии – два часа пути, не так и долго. Из Керчи паром ходит в Россию. И многие наши едут, чтобы только один рейс на пароме сделать – пройти перерегистрацию, продлить срок своего трехмесячного пребывания в Крыму, на Украине.

Долго я собиралась, прежде чем ехать в Керчь. И вот одним утром пораньше собралась. Отъехали мы уже от Феодосии – и то, чего я опасалась, началось: состояние мое изменилось. Стала я волноваться. Не то чтобы воздух ртом ловлю, но дышу уже глубоко. Догадливые американцы, судя по их фильмам, в минуты особого волнения в бумажные пакеты дышат. Не было у меня с собой бумажного пакета. У нас вообще с бумажными пакетами туго, то ли бумага дорогая? Был один, маленький, целлофановый, но для других целей я его берегла.

«Ладно, – думаю, – ничего. Подышу без пакета, само как-нибудь обойдется». Но не обошлось. Слезы потекли, да так обильно, что изумилась я – что же это за ток такой неостановимый? Еще и о пассажирах, спутниках своих, переживаю – как они это воспримут? И ни пакета, ни даже носового платка, от бумажных салфеток клочки отрываю и промокаю ими лицо. За названиями на дорожных указателях, тем не менее, слежу – Батальное, Луговое... Вскоре перестала я о пассажирах беспокоиться, о мнении их на свой счет. Решила про себя: «Пусть себе думают, что у меня зубы болят». И стала глядеть в окно. А за окном – все травою, все степью. Тут на обочине с указателя новая надпись наплывает, то есть если в ту сторону, то через определенные километры будет Багерево. «Багерево», – выговорила я про себя название. И еще раз, медленно, по слогам, как гальку во рту перекатываю: «Ба-ге-ре-во». И с чем бы это сравнить? Ну, как будто передо мной долгожданное явление – возвращение блудного сына, и глажу я его по голове и имя его с такой любовью произношу: «Багерево».

Но явно, кроме меня, еще кто-то этим именем шелестит.

– Багерево, Багерево...

Прислушалась. Никого. Спутники мои все больше о ценах и о подорожании между собой разговор ведут. Нет... никого.

Удивилась, что быстро догадалась:

– Это вы, что ли, травы?

– Да, – отвечают, – мы. А что? Вам у нас в Крыму можно перебирать – массандру, мадеру, червонный мускат белого камня. А нам Багерево нельзя продегустировать?

– Ну, отчего же, можно, конечно. Шелестите, если нравится.

– А что тебе до Багерево? – качнулся один высокий ковыль почти под колеса автобуса.

– В Багерево – аэродром, – буркнула я и стала смотреть в ту сторону, куда и шофер, то есть прямо.

– Так знаем, что аэродром, – заплетая косу ковылю, пропела полынь.

– Аэродром военный.

– Ну да, военный.

– А то вы не знаете, может, и не слышали совсем, – взорвалась я, – что практически первой же немецкой бомбардировкой город Керчь, и порт, и железнодорожная станция были стерты с лица земли. И что к 1943 году город Керчь представлял из себя сплошные развалины. И мой отец, который был орел, и моя мама, которая была курица, – на этом месте я сама засмеялась, – в лучшем смысле этого слова, конечно, познакомились здесь и полюбили друг друга в двенадцати километрах от Багерево.

– Про сорок третий год мы, разумеется, знаем. Наших тут много пожгли. А про своих расскажи.

– Ну, – начала я, почти уже миролюбиво. – В ноябре сорок третьего года восточнее Керчи, занятой еще немцами, был отвоеван плацдарм, здесь на высоте у отца была своя точка – главный пункт по управлению всей авиацией, которым он командовал, или гора Сплошная Радость, как он ее называл. Надо было прикрывать наши войска от налетов вражеской авиации. А сделать это можно было только круглосуточным патрулированием истребителей в воздухе. И с середины ноября сорок третьего года по апрель сорок четвертого года, когда началась операция по освобождению Крыма, с его точки было произведено более тридцати тысяч самолето-вылетов на перехват фашистских штурмовиков Ю-87, бомбардировщиков Ю-88, «Хенкель-111», «Мессершмиттов-109» и «Мессершмиттов-110».

– А когда же и как они встретились в такой непростой обстановке? – тотчас взволнованно откликнулись, сплетясь между собой, две юные травинки.

– Да в феврале сорок четвертого года привезла на ГКП отцу почту мама из другой дивизии. Вошла в землянку, разумеется пригнувшись, потому что землянки низкие, а потом выпрямилась и объявила по-военному, что вот, мол, вольнонаемная такая-то, выполняя приказ полковника такого-то, доставила необходимую почту и материал лекций, который они могли бы прочесть накануне двадцать третьего февраля, Дня Советской армии и Военно-морского флота. И увидели они друг друга. Моя мама и отец. И все было решено за эти секунды в темной землянке. И судьба мамы и отца, и моя жизнь, и жизнь моей сестры.

И в тот же вечер крутили на точке фильм «Два бойца», а потом был концерт, в котором пели песню тоже про землянку.

...На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

– Но мы же ничего про это не знали, – задышали травы.

– Не знали. Конечно, не знали. Так вот, знайте теперь.

– А что было потом?

– Потом... Потом были бомбардировки и воздушные бои. Воздушные бои, бомбардировки и снова воздушные бои. За Керчь, за море, за берег. И самые отчаянные, когда брали Керчь.

– А мы думали... – притихли травы.

– Думали, думали... Думали, что в Керчи одна только керченская селедка? Да и той давно нет... И никто из вас не знает, что на точке под командованием отца крутился паренек, а через пару десятков лет после окончания войны он стал одним из главных конструкторов по космическим полетам. У нас еще открытка есть, поздравление отцу «в память проведенных вместе военных дней на точке наведения под Керчью». А когда отец умер и академия маялась, где хоронить и стоит ли на кладбище ВВС, так как отец тогда жил уже в Москве, то и помог нам тот паренек, который воевал под началом отца в Керчи. К тому времени он стал уже членкором и лауреатом самых высоких премий – Агаджанов Павел Артемьевич. И без всяких проволочек отцу отвели самое высокое место, где лежат летчики. И в ногах у него – рябина, а в головах – стройная ель.

– Ох, ох... – склонились долу травы так низко, так низко. И стали стелиться и кланяться, стелиться и кланяться, да так и отстали в пути.

А мы въехали в город Керчь, опрятный, с красивой главной улицей и бульварами. И полезла я на гору Митридат, к памятнику защитникам, к высокой стеле, но не по ступенькам, как все люди поднимаются, а в сторонке, по земле карабкаюсь. И землю эту, легкую и теплую, в целлофановый мешочек собираю, а она просто улетает, такая легкая. На могилу родителям свезти. Поднялась я на Митридат. Смотрю сверху на бухту. Простор моря и неба. Смотрю я в это небо и на эту воду. И услышала я гул самолетов и увидела воздушный бой. Пули трассирующие чиркают по небу и горящие и падающие в море самолеты.

И снова слезы хлынули, как будто дамбу прорвало, не унять. А так дома я никогда не плачу. Что мне плакать, у меня в жизни все ладно. А тут, в память любви той, ибо ее это были токи, стою под обелиском Славы и сотрясаюсь вся от рыданий. Соленым морем своим умываюсь.

«Не решусь, – думаю, – в другой раз в Керчь ехать».

«Да, нелегко тебе будет в Керчь ехать», – согласилась степь.

И пока я стояла, в памяти вспышкой возник коротенький отрывок, что я видела, из подборки документальных фильмов о войне. В кадре – море, волны, песчаный берег. По блеску воды – с неба много солнца. Самое место и время всем на пляж. И в правый угол по этому пляжу, огибая нависающий крутой обрыв, стремительно бегут трое моряков. Двое почти уже скрылись за кадром. Третьего видно еще какие-то доли секунд. В бескозырке, пригибаясь, поддерживая прыга ющее от стрельбы ложе автомата или другого какого оружия (не разбираюсь), бежит он и стреляет, не видя ни моря, ни пляжа – ничего, – а видя что-то впереди, к чему он стремится всем своим существом, всей своей силой, вечными своими двумя ленточками с бескозырки.

Поразилась я двум вещам: всего того, для чего море и пляж существуют, – веселых, золотых, как пчелы, с семьями, – ничего этого нет. И как будто море само недоумевает: что происходит?

И другое: с какой безоглядностью этот моряк бежал по открытому пляжу навстречу уж точно своей смерти. А бежал, чтобы все это вернуть. Вернуть этих загорелых и стройных на песок и голых детишек в белую пену прибоя. Вернуть уже не себя, а других. Потряс меня тогда этот кадр, я еще подумала: «Вот для чего, оказывается, мужчины существуют». Ну, это уже так, лирика.

Спустилась я с холма на улицы, на память что-то хотела из города привезти. Пошла на блошиный рынок, что вдоль узкой речки растянулся. На рынке – много солдатских оловянных крестов георгиевских кавалеров, монеты старинные босфорские, византийские, ханские из раскопов. Сторговала я себе на память монетку с Митридатом, но не с тем, Понтийским, известным, а с каким-то Митридатом Восьмым, племянником Калигулы – ну, какой уж был. Для меня важна была надпись в память кургана, а надпись «Митридат» хорошо сохранилась.

Зажала я этого темного Митридата в руке вместе с кульком легкой керченской земли – и прямиком на автостанцию. И уже довольно поздно вернулась в Коктебель, но на обратной дороге зуб больше у меня не болел.

ЕПИСКОП ПЕРГАМСКИЙ

ХРАМ

По привычке, почти что давней, смотрю вверх, в самую сердцевину купола. В каком-то храме подметающая старушка не по-доброму: «Ну что, голову задрала? Чего глазеть?» На меня чуть ли не с тряпкой. Я отступила немного, но из круга не вышла. Где стоять, мне в соборе Святого Петра когда-то подсказали: «...стой в центре, в луче, там самая благодать». В соборе Святого Петра – купол высоченный, из голубя не то что луч – колонна света льет. Вспомнилась Марина, на которую – «головокружительный Бог» из старого Спасителя.

Гляжу в «Полярную звезду» купола, там наверху – упругие херувимы с папоротками. Не с папоротниками, а именно что с папоротками – нижними длинными перьями маховых крыл, всегда другого оттенка. Выше – серафимы о шести крылах, тоже при полной боевой выкладке. Рядом должны быть колеса – бронированная техника. Следующее подразделение – силы. Еще выше – престолы. Вот где силища страшная. Все клубится. Колеса вращаются... «на него же и ангели грознии не могут взирати». Надо поворачивать, пониже спускаться, где потише, в летние лагеря, в Гатчину. А то и к самому к Дону, где рати да хоругви, где архангел Михаил на границе с Диким полем дозором стоит. Врангелевские казачки нарекли полуразрушенный Галлиполи, куда их сгрузили с барж (балканские братья только приняли), Голо поле.

Храм епископа Пергамского Антипы, раннехристианского мученика, – у него просят облегчения от зубной боли – каменный, пятиалтарный. В Пергаме – «и ангелу Пергамской церкви напиши...» – епископа умучили самым настоящим образом: посадили в раскаленного медного вола, где тот, как повествует акафист, мирно уснул. Вытянутый центральный купол храма очертаниями повторяет высокий лоб нашего иерея. В левом приделе купол – княжеской шапочкой. Изнанка шапочки вышита, как с рождественской открытки, княжичами в сапожках и пуговицах. Цвета храма, в тон с одеянием священномученика Антипы на иконе, зеленый и розовый. Зеленый неяркий, приглушенный, цвет осоки. Бледно-зеленый с розовым. Краски раннего итальянского Возрождения. Не сбитые старые фрески – темно-фиолетовыми, коричневыми островками по белой штукатурке океана.

В храме – ремонт. Над Царскими вратами – пустое пространство, высокой бойницей с поперечной балкой. Через нее, как через окно, в алтарь можно заглянуть. Алтарный свод падает концом радуги. Алтарь – пещера. В которой младенец. Люстра звездой Вифлеемской блистает. Из алтаря белый свет тонкой вуалью. Прихожане перед пещерой – волами и осликами. Во всяком случае, я точно ослицей – жую свою мысли, мирскую жвачку, хоть ноздрями в ту сторону. За спинами – стужа, из пещеры – тепло.

В центральном приделе – свет розовый. Ощущение, что нахожусь внутри живого существа. Два латунных резных столбца с горящими свечами – два глаза. На самом верху три огонька в лампадах свет не отражают. Свечи на подсвечнике, напротив, отражаются в высоком центральном столбике. Тоненькие восковые балеринки истаивают. На вертлявую головку пламени колпачком мокрого указательного – жжется. Смотрю на отраженные, колеблющиеся в желтом металле язычки, вижу в них своих прабабушек и прадедушек. Самого отдаленного по шкале времени предка недавно узнала. Звали его Тит, жена Домна, сын Стефан, воронежские. Шили, между прочим, одежду для священников. Перед революцией Тит – глава некоей административной единицы в уезде. Пришли революционеры. Тита, само собой, сняли. Собрали сход, спрашивают: «Кого хотите главой?» Народ: «Тита». Они: «Дураки!» Но я братику Стефану улыбаюсь. Он молод, лицом пригож, глаза синие. Джотто ему еще румянец на щеки подложил. А главное, у него кадило в правой руке на цепях отклоняется. Это движение мне очень нравится. Я всякое движение очень люблю. Кадило назад, благовонный дым вперед. В Троицкой лавре, в Успенском соборе это движение мозаикой выложено. Стефан – дьякон, даже архи. Дьякону кадить полагается. Вот он и кадил, пока не остановили его камнем в висок братишки революционеры.

«Мои мысли – не ваши мысли, не ваши пути – пути Мои. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших...»

Под куполом – паникадило бронзовым венцом на высоком лбу купола. Обод надежный, прочный, «горе катить». На мне тоже венец. Сегодня из стрекоз. Восемь стрекоз сидят на моем венце. Вот одна поднялась вертолетиком, сделала круг вокруг своей оси и села головкой в другую сторону. Тельца у стрекоз сапфировые, крылья изумрудными пластинками выложены. Гляжу я на Георгия Победоносца, покровителя тех, кто носит оружие. Мой это храм – всаднический.

Фасадом храм смотрит на Кремль, на Тайнинскую башню, боком соседствует с музеем им. Пушкина, в котором от Пушкина никогда ничего и не было, собранный стараниями И. В. Цветаева и Ю. С. Нечаева-Мальцова. Не так давно вернулся Антипий в лоно патриаршего хозяйства, до того в нем складировали нечто музейное – архив, рукописи. О храме мало сохранилось в «письменном». «От Антипия огонь зачался...» – одна из немногих записей 1550 года о большом пожаре, уничтожившем деревянную Москву. Храм епископа Пергамского – для опричников. Первый в их слободе. На заутреню к нам – Иван Грозный, толкаться, христосоваться с Оболенскими, Трубецкими, Вяземскими, как будто на наше крыльцо дочь боярскую, лебедь белую, подталкивал венчаться. За оградой храма с восточной стороны в соседях – Малюта Скуратов. Лютый разбойник. В ушах, с аудиозаписи, зазвучал тоненький, высокий голос старца Сампсона, беседующего с прихожанами. Голос, как у младенца: «...так вот жил и разбойничал совсем лютый разбойник – уже после войны, – лютее его не было, душегуб, и малых детей не жалел. Наконец его поймали, связали и повели на расстрел. А у него сила была огромная. Пули его не брали, отскакивали. Все пули на него израсходовали. Тогда он караульщикам и говорит: „Ребята, меня пуля не возьмет. Вот вам пуговица, ее зарядите, только так меня порешите“. Зарядили пуговицу – и точно, пуговицей в висок его и убили».

За окном левого придела – рябина в красных ягодах. Ягоды можно есть, а можно на пуговицы пустить, чтобы плащ князя не распахивался. Ветер поднялся сильный, рябина раскачалась.

За рассолом или чем другим – рыжая голова Малюты к нам через забор. У нас отец Димитрий тоже рыжий, хотя нет, отец Димитрий золотой, а то бывает прозрачный, алебастровый, особенно в последнюю неделю поста. В центре храма – икона святого благоверного князя Александра Невского. Рука на сердце. «Всем моим – вам всем». Оклад серебряный, по нему ягоды виноградные спеют. Справа – святой великомученик Победоносец Георгий, в доспехах, под алым плащом на белом коне. Слева – полковник Романов в окружении семьи.

...Что там отец Димитрий говорит – «промыслительно». Красиво говорит. «О, как ты красив...» На шее шарф. Простужен. Глаза узкие, но не татарской ужиной, а византийской, царской. У Любочки, матушки, глаза тоже узкие. А у детей вообще – черточки, тире. Прямо египетские дети. Наверное, новая раса грядет. Все-таки у него глаза в отца – Михаила Михайловича Рощина. Как Далида пела на французском, «коме туа, коме туа»... мол, ни у кого нет таких глаз, «как у тебя, как у тебя». Неужели отец Димитрий так хорош? Хорош? Вздохнуть и не дышать... Когда он проходит по храму, кажется, одна его черная ряса скользит над полом. Хотя нет, у отца Димитрия не скольжение. У него – шаг, и даже широкий, совсем не скольжение. Еще – руки. Когда он поднимает их, стоя на границе земного и небесного, как бы поддерживая невидимый сосуд, они как два голубя – нечто особенное, нечто совершенное. Два белых огня из черных раструбов шелковых рек. Руки объявляют себя так сразу, так невозможно бело, нельзя быть белее.

Белый Пьеро, белый Благовещения.

О чем он говорит? О целомудрии. Да, целомудрие. Я понимаю целомудрие. Я – не какая-нибудь вавилонская. Еще в самом начале, уловив всю его необыкновенность, я сразу отправила файл с его образом в потаенную ячейку своей коллекции, чтобы при случае доставать. И вот однажды вечером, когда Ра на своей лодке окончательно сполз в подземный мир, я закрыла глаза, предвкушая встречу, и... И ничего не произошло. Время зачастило мелкими секундами. Там, где должен был появиться образ, стоял свет – и пустота. И так как я не самая смелая, то осторожно, на цыпочках, как по минному полю, стала отступать – и больше никогда не пробовала.

О чем сейчас говорит? ...О языке. «Не обольщусь и языком родным, его напевом млечным...» Оказывается, в русском языке три миллиона слов, а в греческом, пожалуйста, семь миллионов. «Аксиос» (достойно), «елейсон» (помилуй). Красиво. А я-то всегда считала, что русский наш – наисамый.

Опять он – про целомудрие. Значит, «Весна» Боттичелли ему не годится, пусть так. Какой у отца Димитрия удивительный способ мыслить и оформлять мысль, какой-то совершенно особенный: «иди почитай... почитай отца своего», – то языками пламени, как апостол, а то так приложит словцом. И остроумие...

Сейчас должен выйти из боковой дверцы алтаря. Вышел. Обступили. Духовные дочери. Алконосты, Сирины – в платочках. Билибинские девы-птицы вразвалочку по двору, босыми пятками, за золотыми зернами. Может, и не заклюют и подпустят к тому, кто их окормляет. Осели пузыристыми подолами юбок на кафельную полянку, внимают. Папоротки их свисают, но могут устроить и пыльную бурю. И что это я злобствую?.. Обычная ревность. Это их двор. А я не захожу на ваш двор. Не хожу по вашей соломе. У меня своя прогалинка с бледно-розовыми маргаритками на темно-зеленой траве. Случается, правда, что неуклюжая брейгелевская телега заденет несколько цветиков, но они быстро поднимут свои головки, не то что лоскутки влажных орхидей, разлагающиеся в тропической неге. Гоген был королем зеленого цвета. Это так, к слову. Мусейон-то напротив.

– А ну? – в полукруг перед экскурсоводом из Третьяковки. – Что делает зеленое? (Зеленый гиматий на святом.)

– Молчание.

– Ну, что делает зеленое?..

Все – бараньими глазами.

– Умрите от счастья! Цветет!

Это я все еще перед птицами. Почему бы им не перемахнуть через забор и не полетать по галереям музея, а я пока – под благословение, окружили, не подойдешь. Шекспир любил зеленый цвет, и Мольер. Есть еще беклиновский зеленый. А уж леонардовский с Благовещения... Нет, стоят, не отходят, хоть им зеленый, хоть мармеладовый. Поздно. Ушел. Прошел. «Стороной, как дождь». Ну и ладно, и я пойду... Спасибо Богу за все.

УТРО

Открываю глаза. Не сразу. Не как в юности, взлетающим занавесом на удавшейся премьере, прокручивая взахлеб ханжонковскую пленку вчерашнего дня, всегда блистающего, мельтешащего, запорашивающего мои бульвары маскарадной мишурой. Обезьяний прыжок к окну. Приветствую тебя, белый бесконечный день всего сбывающегося.

Утро. Какое утро. Полдень, не менее, оттого что вчера – за полночь телевизор. Бездумно. И зачем? А воли нет – грохнуть его о подоконник. Да, недаром в символах египетской власти – «джед» – хребет, позвоночный столб Озириса. Чтобы фараону держать спину прямо. А на голове – урий. Кобра. Что умеет делать кобра? Правильно – поднять свою смертоносную головку. Вот за это ее умение – встать в вертикаль – и выбрали ее на корону. А все вместе – и хребет, и кобра, – считай, принцип воли. Да здравствует Египет знающий. А воли нет, «джед»-хребта – нет, подняться и выключить телевизор, внутри которого – фильм про гигантскую анаконду. Так и сижу перед плазменным приятелем застывшим изваянием Будды, подсказывая дебильным героям реплики из дешевого американского кино. Машине с проколотыми шинами: «Ну, давай, детка, давай трогай, еще немного... би-би...» Дружку, у которого отъедено две трети тулова злобной акулой: «Милый, что-нибудь не так?..» Впрочем, я люблю про большую анаконду. С детства. Мир приключений. Сбежать на Амазонку. Увертюра Дунаевского к «Детям капитана Гранта» и сегодня выбросит меня на кухню – поднять попеременно правую и левую руку в гимнастике на «три – четыре».

Прикидываю: к концу фильма должны остаться в живых – рыжая девица, биолог с результатами анализов, и бывший рейнджер в жилетке. Да, вчера – телевизор. Прежде чем встать, надо ментально поддуть спасательную подушку на день, хотя бы на треть. Так, год рождения пропускаем. Вообще про это не думаем. Предсказание жрецов майя о конце света – в угол. Запущенный где-то кем-то коллайдер – туда же, в обнимку со вспышками на Солнце. Глобальные угрозы, в сущности, появились не так давно. Что раньше угрожало москвичам? Ну, мыши на кухне (кота на них), тараканы – порошочком. Да, я – москвичка. Живу в Москве, вот, кстати, и выскочил плюс. В столице, не в каком-нибудь Урюпинске. Отчего всегда Урюпинск? И есть ли он? Наверняка в нем экология лучше. Снегири – зимой, соловьи – в мае. Так, что еще? Я здорова, не кашляю – и никому не нужна. Дети не звонили уже неделю и сами никогда не позвонят. Стоп, я – позитивна. Мне вчера в парикмахерской и девчушка, что меня подстригала, объявила: «Вы – позитивны». Но тут, возможно, упреждая мое недовольство, что сзади много состригла. Да, в сущности, я позитивна, мои мысли позитивны, моя речь позитивна. У меня самые лучшие дети в мире, слава богу.

Господи! Как хочешь, а я на Тебе сегодня повишу. У меня есть храм, Антипа, который знает все о состоянии моих десен, и мой светлый иерей. Теперь можно вставать и двигать к холодильнику.

Капернаум был трудным городом для Христа. Он приходил в Иерусалим только на Пасху, а так обычно ходил по селениям, проповедовал в Галилее и на этот раз опять завернул в Капернаум. Сегодня читали притчу о расслабленном, которого спустили на веревках его родственники через разобранную крышу прямо Христу под ноги. Я всегда думала, что смысл притчи в том, что и люди поработали. Волокли этого расслабленного на носилках, крышу разбирали, то есть вложили много своего труда, в ответ и чудо совершилось. Движение навстречу друг другу. Конечно и это, но отец Димитрий про это ничего не сказал.

Когда после слов Христа: «Прощаются тебе грехи твои, возьми свой одр и иди» – расслабленный взял свою постель и пошел, свидетели, бывшие в доме, то есть капернаумцы, воскликнули: «Воистину, великое чудо сотворил сей человек». Назвали Христа человеком. И все. Сомневающаяся интеллигенция. Ад будет забит интеллектуалами. Особенность ума – перебирать неудачи, я сама ее знаю. В молитве говорится: «Шуия (левой) части избавиться, десныя (правой) страны общники быти». То есть встать по правую сторону от Иисуса Христа. Правая часть мозга отвечает за интуицию, творчество, левая – за рациональное, логическое мышление. Левая-то и паникует, сомневается. На веру ничего не принимает.

– И даже в день Страшного суда, – продолжил священник, – будут те, кто не поверят в Христа. А тот, кто в этой жизни Его не принял в своей простоте, не примет и в другой. Должен быть плач о своих грехах, а не унылое стояние по схеме: покаялся – причастился. Святой говорит: «Отдай кровь, возьми Дух Святой». Кровь должна измениться. А никто из нас не хочет делать себе кровопускание! И Христос скажет: «Я вас не знаю. Отойдите от Меня, вы – не ходящие по Моим заповедям».

Чтение проповеди нашим иереем есть выброс пламени невещественного. Накопление в водоеме мысли и выброс. Стреляние через глаза. Стихия – огонь. Обжигает. Стихия речи протоирея Владимира – вода. Когда отец Владимир читает проповедь, то как вода по камушкам течет: что-то огибает, где-то блеснет, с чем-то столкнется.

Служба закончилась, и я вышла на крыльцо...

Вышла из храма и попала в истинный февраль. И само потекло: «...где, как обугленные груши, с деревьев тысячи грачей сорвутся в лужи и обрушат...» Но луж еще нет. А идет снег крупными хлопьями, да так красиво, медленно – пушистый снег, прямо из «Щелкунчика». У Джованни Пасколи есть такое стихотворение:

Lenta la neve f occa, lenta, lenta...

(«Медленно снег падает хлопьями, хлопьями...)

Из сегодняшней проповеди: «Мы с вами есть хранители равновесия во Вселенной». Хранители. Я с крыльца храма стараюсь спуститься гармоничнее. На дворе колымажная метель. Снежинки – в пушинки, пушинки – в белые пуговицы. Белые пуговицы – в печатные пряники. И вся эта благодать – на нас с седьмого неба, на хранителей равновесия.

ПАСХАЛЬНОЕ

Сегодня отец Димитрий на проповеди заплакал на слове «ждет». То была проповедь о блудном сыне, а ждет Отец, ждет нас всех, но если вы будете смеяться, то я первая уйду и не обернусь. Сегодня отец Димитрий заплакал, и светлым указательным пальцем провел по узким глазам к виску, чтобы стереть ток слез... один раз и еще несколько, как стирают резинкой неудавшуюся фразу, но неудавшихся не было.

Нынче на литургии отмечали Сретение, и притча о блудном сыне в Евангелии почему-то совпала со Сретением. А Сретение – это когда ветхий старец Симеон произнес ключевую фразу: «Ныне отпущаеши Господи раба Своего» – мол, не умру, пока не увижу Господа. И Симеон узрел, и его отпустили. Читалось два Евангелия – одно про Сретение, а второе о блудном сыне. На картине Рембрандта младший сын, намаявшись в миру, стоит на коленях в рубище, а отец обнимает его руками. И отец Димитрий сказал, что Отец ждет. И мы все вернемся к Нему и обретем свое царское достоинство, оставив корыта, разделим с Отцом и трапезу, и Царство. Потом он прошел в алтарь, передав крест для целования отцу Владимиру.

Пасхальная служба. Стоишь. Стоишь. Больше половины службы отстояли. Народу много. Все плотно стоят. И я – со всеми, в ногах тяжесть, все тело наливается. Ничего не чувствую. Стараюсь только из-за голов видеть Спасителя с иконостаса. Смотрю на Него. Шею вытягиваю, голову то вправо, то влево наклоняю.

Храм – в лесах. Мастера на полу узор кафельный выкладывают – лепестками, треугольниками. Фон плит – цвета сиенской земли, глины обожженной. Пространство – наш конек, хоромы княжеские, но сегодня столько людей, что у меня островок свободной земли только для правой ноги. Левую после предыдущей Литургии Преждеосвященных Даров под собой не чувствую. Встала неудобно в проходе. Все меня подталкивают, подпихивают. Малышня, на уровне колен, ручейками, прокладывает себе тропинки. Не могу удержаться, чтобы не погладить светлую головку. В притворе на столах рисунки детей. Здесь всегда лежат цветные карандаши и бумага. Один такой рисунок на четвертушке листа взяла себе на память. Большая ромашка, и на каждом из лепестков еще нарисовано солнышко с частыми лучами. Восхитительная щедрость.

Да. Хоромы княжеские. У нас князья, можно сказать, и по сей день не переводятся. Вот впереди меня, через две головы, стоит потомок князей Вяземских – Гийом. Родители его в Париже, а он захотел в Москве жить и работу ищет. Молодой, ликом светел. Прямо стоит, зажженной свечой. Паша, старшая дочка отца Димитрия, свечку второй раз поджигает и кулачок ей снизу показывает: «А ну, стоять!» В нашем храме плиты самые квадратные, стены самые розовые. Все еще цаплей на одной ноге стою, другую берегу. Хор: «Тебе благодарим... и молимтися, Боже наш». Все ближе, когда Господь примет нас, как блудницу и разбойника, и подовьет к Своей лозе, и ягоды виноградные вострепещут радостью. И сок потечет. Прими не как... а как разбойника.

Вот, еще одного разбойника знаю, удивительного, – Феликса, князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона. Чтобы фамилия не пропала, царь дал разрешение в браке его матери и отцу, как единственным наследникам, двойные фамилии носить. Сами его воспоминания достаточно безыскусны. Куража в нем много. Отца моего напомнил этим. Но ни в чем он не рисуется. Пуришкевич его отметил: «Мне он сразу понравился и внешностью, в которой сквозит непередаваемое изящество и порода, и главным образом духовной выдержкой».

Удивительно. Человека убил. Душегуб. И хоть бы когда какое раскаяние. Никаких угрызений за всю жизнь. И ведь как долго и непросто с Распутиным разбирался. Тот, травленый, но не отравленный, стреляный, восстает из мертвых и душит Феликса, и мелко ему в ухо шепчет: «Феликс, Феликс, Феликс...» Кто бы такое выдержал из современных и в психушку не попал? Кому такое под силу? А ему хоть бы что. Пуговицы на него не было. А как он хорошо о вере в конце жизни написал:

«Да пути-то Господни неисповедимы. И что объяснять необъяснимое? Высшая мудрость – слушаться Создателя. В простой, безоглядной, нерассуждающей вере обрел я подлинный мир и равновесие душевное. Знаю я, что Бог есть, и того мне довольно. Просить Его ни о чем не прошу, но что дает, за то Ему благодарен. А счастье ли, горе – все к лучшему».

У Феликса – глаза матери, серо-голубые, светлые, Зиночкины. Даже Серов, который неохотно писал богатейство, и тот не устоял перед ее обаянием: «Смех ее слышу». Знаю, что серовские мастерские тоже на территории нашего храма размещались. Может, во внутреннем дворе сейчас краски перетирает или за плетеной бутылью кьянти с К. Коровиным и С. Мамонтовым Флоренцию вспоминает.

У Феликса, как и у Зиночки, глаза – камни драгоценные. Вот Библию подняли над головой. Вспыхивает по золоту аметистовыми, пурпурными отсветами. Поплыли огни. Перед глазами – мамино кольцо, подарок отца, с александритом. Камень переливается то фиолетовыми, то зелено-синими огнями. И эта, дура, моя сестра, – не хватило ей на выпивку – продала его кому-то на сторону. Я даже застонала вслух. Кто-то из ближних обернулся ко мне участливо, думает, мне плохо. Нет. Мне хорошо, очень хорошо... Продала первому встречному, небось даже и не за десять долларов. Почему я за день до этого не выкупила его у нее? Так кто из нас дура? Если бы я предложила ей пятнадцать, она в тот день самой счастливой была бы. Может, и лучше что так вышло, само ушло от греха. С таким кольцом «моя прелесть» и помирать жалко.

«Смерти нет». Что? А? А где отец Димитрий? Есть в нем от апостолов, от ярославских икон. Внутреннее горение. На ярославской иконе красного мало, а жар плотный. Изнутри сила в цвет плавится. Царские врата раскрылись. И пошел клир. По двое с хоругвями потекли, просто счету нет. Пошли, пошли... и мы вслед за ними развернулись, друг от друга огонь берем. Все еще в храме. Народу столько, что первые крестным ходом уже всю церковь обошли, а последние из нее не выходили. А пространство перед Антипием, вплоть до музея, весь Колымажный переулок народом московским заполнен. К музею спиной стоят. Вот и мы со свечками двинулись. Иерей наш миру звонко – «Христос Воскресе!». И народ московский с улиц в ответ с той же могучей радостью – «Воистину воскресе!!!».

Царевич Димитрий преображенный, плавающий, как дельфин, в водах жизни небесной и земной, где хочет.

В трапезной всего изобильно. Скатерти крахмальные на два продольных длинных стола. Поперечный – для священства. Вдоль столов – скамьи, стулья раскладные. На скатертях – снеди невидимо: купцами Калашниковыми в заломленных шапках, подбоченившиеся куличи; подпирающие их снизу, крашеные в луковой шелухе, сейчас готовые треснуть, круглолобые поединщики. Плещется в пластмассовых стаканчиках веселое фряжское вино. На ликах – заря радости. Зорю бьют. Певчие подошли. Подкладываю отрокам из хора. Как пели! Часто так хорошо поют – с силой, какую, верно, Илья Муромец от калик перехожих с их целебной водой получил и с печи на подвиги скатился. Когда силой, духом поют, такое пение долго не забываешь, вообще не забываешь. Ну, а пасхальное?..

Поднимается отец Димитрий с бокалом, говорить будет:

– Милые мои, мои хорошие, смерти нет!.. Утром был у нас патриарх. Проводил его. Столько было всего за день. Я, крайне утомленный, часов в девять вечера вошел в комнатку передохнуть. Сил уже нет никаких, на пределе. Лег и думаю – умру. Жду... и про себя: «Господи, ну, утешь меня хоть как-то». Смотрю наверх – мрак. Присмотрелся – и вижу на темном потолке световые блики, как звезды. Лежу и смотрю на ночное небо, по которому – звезды. Даже встал посмотреть сквозь щелочку – откуда свет? Подвальная же комнатка, без окон. А свет сквозь дверь, от свечей. И снова подумал: «Как хорошо. Господь утешает».

Бог всегда пошлет тебе утешение. Надо только воззвать к нему. И вы здесь, как звезды. На вас Господь сверху смотрит. Здесь, в этой тьме, вы сами – как яркое созвездие. Каждая душа – звезда. Смерти нет. Есть только миг. Закрыл глаза – и открыл в жизнь. Я думаю об этом великом миге, об этом великом переходе. «Злая наследует злая. Благая наследует благая».

Пару лет назад, когда я в храме стояла чуть ли не руки в боки, даже озлилась я на батюшку, что он нам все... туда и туда – в Царство Небесное. Мне и тут хорошо. И как-то не удержалась и однажды даже так ядовито говорю ему: «Вот, когда вы нам читаете свои инструкции по вознесению...», то-то и то-то, забыла уже, что дальше сказала, – неважно. Важно, что сейчас в Царство Небесное не то чтобы я стремлюсь, но, во всяком случае, думаю о пороге, как к нему подступиться, чтобы без отчаяния. Надо будет собраться, не посрамить отца Димитрия. Его мысль, пожалуй, самая главная – «смертный час есть самая великая жизнь».

КРЕЩЕНИЕ

В 1988 году приход редких открытых московских храмов состоял из белых сухоньких старушек, обирающих мягкий оплавленный воск и проводящих вафельным полотенцем по лику икон.

В 988 году князь Владимир крестил Русь, загнав жителей Киева и окрестностей в бликующие потоки Днепра. Ровно через тысячу лет рябь этого события создала колебание, которое ввергло меня в те же воды. Не в Днепр, конечно, а в тазик с водой на дому.

Выбравшись как-то в один из отдаленных районов, куда перебралась моя подруга, глянув на знакомое название улицы, я решила ее навестить. Порывшись основательно в памяти, вспомнила подъезд и, повздыхав на лестнице, позвонила в дверь на последнем этаже классической пятиэтажки.

Открыла она, моя одноклассница, с которой мы вместе учились в той же средней школе, которую в свое время окончил Владимир Высоцкий: единственное, чем мы могли гордиться. Открыв дверь нараспашку, подруга так же нараспашку возвестила:

– А ты знаешь, что мы можем тебя прямо сегодня окрестить?

– Как это?

– А так, я сейчас звоню своему знакомому батюшке по телефону. Лева его друг.

Лева был последним приятелем моей подруги, имел красивое узкое лицо и носил бороду.

– Нашего батюшку благословили крестить на дому, не беспокойся.

Я и не беспокоилась.

– Но для этого нужно что-то иметь с собой – крест там или что?

– Я же тебе говорю, я ему звоню, и он возьмет все что надо. Главное, вода у нас есть. Вчера в доме воды как раз не было. А сегодня есть. Это хороший знак.

– Давай!

Я почему-то сразу согласилась.

Точно через час раздался звонок в дверь, и в комнату вошел батюшка, тот, кто имел разрешение совершать таинство крещения на дому. Батюшка, отец Владимир, оказался румяным парубком, здоровым, крепким, сразу видно, любящим молоко. У него был даже особый выговор, то есть он был дальше, чем из Подмосковья. Теперь я понимаю, что явление отца Владимира было мне дано именно что во смирение. Потому что, ожидая кого-то в черной сутане со страниц Стендаля, я уже предвкушала, как после обряда заведу с ним разговор о Висконти. Но, взглянув в коридоре на отца Владимира, я сразу поняла, что тему итальянского неореализма нам не поднять. И каюсь, впоследствии еще не раз смущала батюшку своими интеллектуальными требами. Он густо багровел и умилительно-нежно смотрел в угол комнаты.

Отрекшись от того, кого должно, с чувством надев крестик, протерев мокрые волосы полотенцем, я последовала за крестной матерью на кухню, где мы и отметили это событие кагором. Я вышла из квартиры с крестиком на шее. В моей повседневной жизни особенного ничего не происходило. В первые полгода регулярно наезжал батюшка служить у меня дома, читал молитвы, оставлял почитать из отца Иоанна Кронштадтского. Первую икону «Троеручица» мне оставили друзья, которые уезжали навсегда в Америку.

Шло время... Как-то, выйдя из метро на своей станции, бросив взгляд через дорогу, я заметила на территории всегда заколоченного желтенького храма какое-то движение. Разбирали склад. Руководил восстановлением храма поставленный на этот приход отец Марк. Храм – в память митрополита Филиппа, редкого, кто имел смелость спорить с нравным Иоанном, за что и поплатился.

Отец Марк – выше всех на голову, красивый, статный. Ну, просто ангел златые власы. Внешне отец Марк удивительно был похож на одного из ярких представителей Серебряного века, Максимилиана Волошина. Он имел такие же волнистые кудри, которые напоминали историю о филистимлянине и даме с ножницами, такие же веселые глаза, легкую льющуюся речь и готовность выслушивать любой бред, который несли ему прихожане, переступая через доски и кирпичи. Меня и моего мужа, с которым я венчалась преимущественно оттого, что друзья из Парижа бандеролью прислали мне венчальное гипюровое платье и в придачу – гусиный паштет фуа-гра (фуа-гра в девяностые годы – по равнобедренности сторон это могло означать только венчание)... да, и меня, и моего мужа отец Марк величал благочестивыми прихожанами. Из его уст это звучало так мило. Мы отнюдь и конечно же совсем не являлись таковыми.

Мы болтались у него под ногами. Мы отнимали у него время, обсуждая с ним, как организовать какую-нибудь фирму для продажи чего-нибудь, вплоть до гробов. Каталог с гробами – шикарными, полированными, из ценных пород дерева: палисандр, дуб, кипарис, отдельные «ВИП» с пуленепробиваемыми тонированными стеклами – я получила от знакомого итальянца, с идеей продавать их в России. Привечая «благочестивых», отец Марк уводил нас за собой в каптерку, где поил чаем с сухарями и бубликами. Сам рассказывал о своих поездках в Сибирь с целью собирать на восстановление храма. Радовался тому, что сибирские губернаторы понимают, что Россия Сибирью прирастает и что здравая мысль – открыть при нашем храме сибирское подворье. Но при этом внимательно выслушивал нас и даже листал каталог. И, подходя к подъезду, придерживая тяжелую дверь, прокручивая одновременно в голове бизнес-план, я возбужденн вопрошала мужа: «Ну, как ты думаешь, отец Марк проникнулся идеей создания совместной фирмы?»

Он умер так быстро и так внезапно. Еще он только что стоял на амвоне со своим большим крестом, и, когда я жаловалась на то, что венчальный муж – не такой, как обещался быть, заверял меня, что все будет хорошо. Он подводил меня к только что отреставрированному расписному приделу с новым иконостасом и спрашивал: «Правда, красиво?» Он крестил моих детей.

Но нет, нет, я все равно не сумею рассказать вам, как он был важен для меня – веселый, золотой отец Марк, – не потому что он мне говорил что-то очень важное. Я видела, как он любил свой храм, свой приход и как он всему этому служил. Служил людям, как «купленный раб».

«Ах, какая женщина, мне б такую». Как-то, отлучившись покурить, он сказал моему мужу, что ему так нравится эта песня.

ПРИЧАСТИЕ

Сегодня причастилась от чаши. На исповеди отец Димитрий меня спросил, как давно я причащалась. Думая, что совсем недавно, я с легким оттенком гордости отвечаю: «В Чистый четверг...» – «Почему так давно?»

Причастие, причастие. Надо причаститься. Хочется причаститься. Не хочется правило долгое читать. Собиралась же в это воскресенье причаститься. В гостях холодец ела. Вечно так, не одно, так другое. Как-то летом в мужском монастыре при Свято-Тихоновой пустыне, не дочитав до конца, с тяжестью в голове и ногах, раскладываю постель, ох, наконец-то спать.

Соседка напротив:

– Вы что, спать собираетесь?

Я даже вздрогнула:

– А что?

Недоумеваю – что, есть другие варианты?

Она:

– И не боитесь?

И немножко даже радостно это произносит.

– А чего?

– Что черти будут трепать.

– Как это? – Полное изумление. Оглядываю свою кровать и комнатку, в которой узких кроватей – четыре, нас, паломниц – или кто мы такие, заехавшие, – трое.

– А вот одна тут приезжала. На этой же кровати спала. Так утром у нее все ноги в синяках. Черти ее всю ночь тащили.

И главное, смотрит на меня даже как-то выжидательно.

– Ну, не знаю... – единственное, что я сказала. Что я могла еще сказать? Но все равно всю ночь спала хорошо.

«Не в суд и не в осуждение...»

Когда мама болела, уже после инсульта лежала дома, пригласили мы к ней отца Александра из ближнего храма, исповедать и причастить. Вначале комнату решили освятить. Отец Александр молодой, росту маленького, сам громкий. Вошел с кадилом. Мамуля, тогда ей под восемьдесят было, лежит тихонько на кровати, укрытая одеялом, вся такая первоклассница. Отец Александр с порога быстро комнату оглядел и возвестил:

– Не буду кадить! – Мы только рты окрыли. – Не стану кадить, пока он здесь.

Все в один голос:

– Кто он?

И смотрим друг на друга. Переглядываемся. Ничего понять не можем.

Отец Александр ничего не объясняет, а только громко повторяет:

– Не буду святить, пока он здесь.

Мама от любопытства приподнялась, сидит уже на кровати, на подушках. Глаза блестят. Я проследила взгляд батюшки в сторону наших книжных полок и увидела на одной из них стакан для карандашей из черного чугуна, в виде головы Мефистофеля.

– Ух, – даже облегченно вздохнула. – Понятно, – говорю, а сама уже карандаши из Мефистофеля вытряхиваю. – Я его сейчас отнесу и выкину во дворе в мусорку.

– Нет! – как вскрикнет отец Александр на мою декламацию.

Мамуся аж подпрыгнула на кровати от его крика.

– А куда ж его? – интересуюсь я теперь уже техническим моментом.

– Выносить, оставлять во дворе в таком виде нельзя. Искушение! – Батюшка категоричен.

– А как же?

– Разбить! Уничтожить! Предварительно разбить и частями вынести.

– Ага, – медлю я с ответом. А сама думаю, как же этот чугун и, главное, чем его разбивать буду. Разбить такое сложно. С другой стороны, понимаю, что главное сейчас, чтобы служба началась.

– Ладно, – выступаю я со всей решительностью. – Я его разобью.

И несу чугун на кухню.

– Только разбить! – вслед мне отец Александр.

Отнесла я Мефистофеля на кухню и сунула в ведро. Господи, прости меня, не разбитого. Каюсь, выбросила его таким, не пыталась разбить. Не пыталась и пробовать. А кто знает? Может, если по вере... Может, если бы по вере, дунула бы на него, и он тут бы и рассыпался в дым. По вере уж точно так бы и вышло.

Ну, мамочка тогда причастилась. Довольная. И уже после ухода отца Александра рассказывает. Лежал у нее на сердце все эти годы тяжкий грех. Было ей лет пять. Жили они в городке Старый Крым в белой мазанке. Тяжело жили, голод тогда был сильный. И вот как-то утром заходит к ним во двор нищий, а мама видит его из окошка хатки. И идет этот нищий прямиком к сараю, где их единственная курица располагалась, и забирает из-под нее яйцо. Мама как увидела это, так с криками к отцу: «Папа! Папа! Нищий наше яйцо украл!» Отец взял ружье и вышел во двор, она сзади следом. И видит: стоит нищий, руку разжал, и в его темной ладони белое яйцо дрожит. Испугался он очень. Отдал яйцо отцу – и скорехонько со двора, втянув голову в плечи.

– И я, – продолжила мама, – всю жизнь не могу себе этого простить. Ведь он же голодный был. Может, это яйцо ему бы жизнь спасло...

В общем, очень она была тогда рада, что батюшка отпустил ей этот грех.

Время прошло. Мама дальше болеет, то есть в комнате своей лежит, командует всеми потихоньку. Через месяц-полтора посылаем мы за отцом Александром, просим его прийти, совершить на дому требу: маму исповедать и причастить.

Приходит в воскресенье отец Александр, оживленный, громкий. Комнату, правда, оглядел. Проходит к маме. Я слышу из приоткрытой двери:

– Ну вот, было мне пять лет... и входит к нам во двор нищий и берет у нашей курицы яйцо.

Отец Александр ей:

– Тамара, мы этот грех с тобой уже исповедали и грех твой тебе уже отпустили. Давай называй свои грехи.

Мама:

– А у меня больше грехов нет.

Отец Александр аж крякнул:

– Так у тебя что, может, уже и крылышки отросли?.. Давай, давай, Тамара, вспоминай грехи-то.

Маме моей подруги тоже уже за восемьдесят. Исповедуется дома священнику: «Ну что... не пила, не воровала, постов не соблюдала...»

Поехала я на квартиру к сестре. Умерла моя сестра от пьянства раньше срока. Соседи позвонили. Умерла в ночь. Была некрещеная. Приехала я на следующий день. Говорю с девушкой, которую она к себе подселила.

– Как, – спрашиваю, – это произошло?

– Вроде простыла. Эти дни много пила, злилась, ругалась. За сутки пить, курить перестала. В последнюю ночь кричала очень.

– Отчего?

– Говорит, черти у нее в ногах... тащат ее...

МОНАХ

Если увижу монаха, непременно возьму его за руки, за обе руки, может, немножко покружу его, чтобы выразить свою радость от встречи. Самое нежное – монах, потому что он – и брат и сестра одновременно, опекает, как брат, и любит, как сестра. У Чехова в рассказе «Святою ночью» у монаха умирает его единственный друг, товарищ по келье, который имел дар редкий – акафисты писать. А в них слова необыкновенные: «древо светлоплодовитое, благосеннолиственное», «светоподательна светильника сущим». Не слова – а «цветы и молния и ветер». И в конце рассказа, на перевозе, он не может оторвать взгляда от лица женщины, как самого мягкого, что есть вокруг, стараясь угадать в ней черты своего ушедшего друга. Нет, Чехов открывал такие двери, которые еще никто не открывал.

Я знаю иеромонаха Романа. Он совсем слепой. А видела я его в первый и последний раз, когда мы с дочкой пошли на день памяти на могилку к старцу Сампсону на Архангельское кладбище. Подошли после обеда часа в четыре, и по хвосту я понимаю, что очередь часов на пять, а то и на шесть. Ну, делать нечего, встали, стоим, отходим по очереди ноги немного размять. Я, если бы одна, и не стояла бы, но хотела попросить святого за дочку, чтобы найти ей друга хорошего. Потому что мне самой друзья не нужны, то есть мне просить об этом не надо. Более того, сколько раз я сама швыряла трубки, хлопала дверьми перед их носом со словами: «Ой, оставь ты меня, ради бога!»

Один раз мама входит, не постучавшись, – я тогда, после того как вылетела из престижного института, жила в самой маленькой комнате коммунальной квартиры, но в своей комнате. Входит. Влетает. А у меня – друзья, веселимся. Мама моя, надо сказать, просто факел. «Ты что? Тебе же к экзаменам готовиться надо! Совсем с ума сошла!» Вы бы ее послушали. А зимой вдруг говорит: «А вот проститутки – какая хорошая работа! – в сапогах красивых ходят». Нет, вы не поймите только чего-нибудь. Все как раз наоборот. Когда в гостях ей наливали вино в маленькую рюмочку, она начинала хохотать, как заводная кукла в кудряшках, просто закатывалась, как такое может быть. «Ой, что вы, Петр Семенович, как можно, я же не пью... и глоточка, не уговаривайте». Самый оглушительный разврат громовым раскатом, если она окунала в эту маленькую рюмочку, чтобы только обмакнуть, свои губки-лепестки. А тут с размаху, зимой, – «проститутки». «...Мам, ну ты даешь!»

Стоим мы в очереди к старцу, я уже все свечки купила, под всеми иконами прошла. Вдруг одна тетушка к нам со словами: идите, мол, туда, там пока еще отец Роман принимает, а то он скоро уйдет. И махнула рукой в сторону. Я сказала Анечке: «Подожди здесь, а я пойду посмотрю». Рада любой возможности отойти, тяжело в очереди несколько часов стоять, во всяком случае, мне. Пошла в сторону, куда указали, и действительно, на боковой аллейке очередь к монаху молодому, светлому, в черной одежде. Пригляделась – и вижу, что он совсем слепой. И вот понимаю по отголоскам разговоров вокруг, что можно у него спросить о своем заветном и он ответит. А так его нигде не найдешь, он – в затворе. И будто бы в день своих именин старец Сампсон (в миру граф Сиверс) велел ему у могилки быть и людям отвечать.

Иеромонах Роман здесь с десяти часов утра и уже уходит, и якобы определили последнюю, за которой не занимать. Ну так вот за этой, за которой больше не занимать, уже выстроилось человека четыре, встала я пятой, на авось, как Бог даст. И чем ближе к нему, тем в очереди больше психоз. Все толкаются, в спину подпихивают, да крупные все такие: «стояла», «не стояла», «девушка, эту не пускайте, она тут не стояла». А отец Роман: «Тише, тише, всех приму». Тембр голоса, как шелест листвы, ни против кого ветерка нет. Время идет. Он к женщине молодой, которая его сопровождает: «Ну, когда же мы пойдем?» Вся очередь замерла. Она ему отвечает: «Ну, постоим еще немного». Так и я подошла и дочку впереди себя толкнула – говорю, проси друга себе, а свою заветную мечту не сказала ему.

Подошла моя очередь. Встала перед ним, голову наклонила, чтобы никто не слышал, и говорю ему: хочу, чтобы у дочки все сложилось и нашла она себе друга хорошего. А он в ответ спрашивает: «А она хочет?» – «Хочет, хочет, – заторопилась я, – конечно хочет». Помолчал он, поднял голову и устремил невидящий взор свой горе, как говорится. Молчит. И я замерла. А он как бы спрашивает кого-то и ответа ждет. Потом – мне: «Не надо ей тебе никого искать. Придет время – она сама себе найдет». Я только одно слово вставила: «Хорошего?» Он – так же мягко: «Хорошего».

И мы уже и к Сампсону достояли, и записки отдали, и обратно уже пора уходить, а он все еще людей принимал. «Ну, что же, когда же мы идем?» – спрашивает у сестры. И все так тихо, такое смирение, Божечки ж ты мой. Именно что цвет небесный, «сеннолиственный». И вот повели его на выход после двенадцатичасового стояния, и он благословляет, и я – к нему под благословение и мысленно уже свое желание тайное говорю, а он так медленно меня перекрестил, с такой нежностью невыразимой, и как бы кому-то другому говорит, а я понимаю, что мне: «Людей не надо бояться. От людей только хорошее». Нерешительность – моя печаль. Я сто раз передумаю, прежде чем к кому-нибудь обратиться, позвонить по делу, медлю, и мысль позвонить переходит в мысль: завтра сделаю. Конечно, мне тогда он это, голубчик, сказал, мне. И еще сказал: «Не расстраивайтесь те, кто не подошел, спрашивайте меня внутренне, и я вам отвечу». Что может быть роднее монаха, не знаю.

КРЕСТ

Дмитрий Солунский – воин. Мозаика XII века из собора Архангела Михаила Златоверхого мужского монастыря. В революцию монастырь упразднен. В 1935 году принято решение взорвать собор Архангела Михаила. Пока готовился взрыв, профессор В. А. Фролов под свою ответственность тайно перенес несколько мозаик собора на цементную основу в чугунной раме. После одной из выставок мозаика осталась в Третьяковке.

Дмитрий Солунский довольно-таки легкомысленно опирается на щит, касаясь верхушки копья указательным пальцем, никакой готовности номер один. Удивительная – отмеченная мною – безмятежность.

– Так что его защищает? – вопрос нашей ведущей по залам древнерусского искусства.

А действительно, что, если сам он ничем особенно не озабочен. Так что или кто? Непонятно. Нам непонятно, хотя мы всем своим ментальным усилием и высшим гуманитарным образованием вперились в мозаику, но непонятно.

В другой раз приходится снисходить.

– Вглядитесь, общий фон фрески – золотой. Семантика золотого цвета – высший духовный мир. Золотой – цвет верховный, Божественный. Это область Бога. Теперь внимательно переводим взгляд на одежду Дмитрия Солунского. Плащ – синего цвета, перевязь – белая. А на уровне груди, где доспехи, видите, тем же цветом золотым выложено. Почему? Да потому, что Бог его защищает. Художник от себя ничего не выдумывает.

Защищает. Как бы только это в себя вместить. Все к тому, что к Богу надо быть ближе. Куда уж ближе, я и так ему в переносицу. Но это, конечно, в особые минуты. Так-то я далеко. А особые минуты случаются. Живет внутри меня, в самой глубине, на дне шахты, в гнезде из сухих трескучих сучьев, птица липкая Паника. И есть посвист соловьиный страшный, по которому вырывается она вертикально из своего колодца на погибель мою. Погубить хочет. Что нужно для этого? Какие такие обстоятельства? Да ничего особенного: войти в лифт либо спуститься в метро на эскалаторе. И чтобы вдруг – встал лифт скелетом в шахте или поезд мертвой змеей – в тоннеле. Тишина. Замерло движение жизни. О, вот тогда-то «смотрят, ничего не видя глаза, в ушах – звон непрерывный, потом жарким я обливаюсь, дрожью члены все охвачены, зеленее становлюсь травы, и вот как будто с жизнью прощусь...». Но не любовное это бессилие, а самое зоологическое. Раскрылись пещеры Ужаса. Полетели доли минут, доли моей жизни. И одно только остается мне – быть к Нему ближе.

Оттирая испарину со лба, расстегивая трясущимися пальцами всевозможные пуговицы, освобождаясь – не стесняясь, руку сзади за спину, – от тесного лифа, «воздуху мне, воздуху...», опустив голову, некуда ниже, начинаю «Богородицу». Весь мир для меня теперь – внутренняя моя. «...Богородице Дево, радуйся». Голову еще ниже. Сознание не теряем, держим себя. А птица Паника уже сзади поклевывает, лапками по воротнику переступает, крылом сбивает, чтобы сползла я по сиденью вниз, себя забыла, застонала, замолила: «О, как мне плохо. Спасите, плохо мне, помогите, откройте двери, воздуха, воздуха мне не хватает». Прочь, злая птица. Я еще по точкам пройдусь. У меня – атлас дома, массаж точечный...» Вот, «Богородице Дево, радуйся», жму подушечку безымянного. Это сердце. «Сердце в груди бьется, как птица». Так... «Богородице Дево, радуйся»... Мне хорошо. Спасибо, Пресвятая Матерь Божья. Мне хорошо. Помилуй меня. Сейчас поедем, сейчас тронемся. Тут и машинисты сутками работают под землей, и другие служебные люди. И после смены на кухне всей семьей чаи гоняют с баранками и сухарями, выбравшись из сумеречных тоннелей. «...Благодатная Марие, Господь с Тобою...» А пещеры Киево-Печерские такой тесноты в лавре, в которых старцы себя замуровывали пожизненно. Забыла? Как узкими ходами с поворотами торопилась, выходила на свет божий, удивлялась. Не могла отдышаться. Поезд стоит. «Господи, помилуй меня, грешную!»

И как это во мне одновременно за эти секунды столько всего передумывается, прочувствовается: одно дрожит, одно ожидает, одно гибнет, одно умоляет, одно цепляется, одно утверждает. Колесики вращаются... что-то редкое, уникальное творится. «Господи, спаси и сохрани!» Доли, доли моего бессмертия перемалываются. Господи, Иисусе Христе, спасибо Тебе! Я к Тебе близко. Я прямо-таки уткнулась в Тебя. Я увеличила Тебя до таких размеров! Я просто прилипла к Тебе, как муха к стеклу. Вот я просто – в переносицу Тебе, своими зрачками – в Твои зрачки. Никого и ничего, кроме Тебя. «Слава Тебе, Господи! Слава Тебе, Господи! Слава Тебе...»

Что-то как будто ветерок какой под колесами прошел, следом звук, как море по камушкам... И вот, тронулся же ты всем составом, дернувшись еще разок напоследок. «Поезд мчится чистым полем, чистым полем, поезд мчится». Какой машинист молодец! Докатил недостающие метры до светлой станции. Слава Тебе, Господи! Доли моей жизни при мне.

Я – на эскалаторе. Поднимающемся. Сердце еще бухает. «Голоса долетают через море до Киева. Игорь едет по Боричеву ко Святой Богородице Пирогощей, радостны земли, грады веселы».

Ну что я, в самом деле, такой растрепой? «...Проходите, мальчики, проходите. Вам на переход? Это – в середине зала...» Надо и себя в порядок привести, застегнуться, крест на себе поправить. Крест свой спасительный рукой покрыть, ощутить, поблагодарить его, что не дал мне пропасть в подземном царстве. На улице морозно, и дел на сегодня еще столько. Как же я к Тебе сегодня близко была, Господи!

До тебя я теряла много крестов. Может, и не теряла специально. Они как-то исчезали сами, не оставляя памяти. До тебя я покупала в свечных лавочках при храмах, на простых шнурках и витых цепочках, много разных крестиков, выбирая то самый гладкий, то узорчатый, то простой серебряный. Ты объявил Себя неожиданно, и сразу в такой полноте и красоте, что пытаться искать что-либо другое, передумать, бросить и уйти было немыслимо. Первая мысль, которая мелькнула у меня в голове, когда я увидела тебя: сколько бы ты ни стоил, я отдам за тебя любые деньги и полцарства в придачу. Цена же, которую запросил за тебя волоокий грек, в чью лавочку вывела горбатая улочка Керкиры, главного города на острове Корфу, оказалась на самом деле столь смехотворно низкой, что сначала я не поверила и еще раз переспросила цену. Неужели за тебя... всего-то столько условных единиц?

Довольный хозяин – о, несчастный, он расставался с тобой навсегда – туго запеленал тебя в оберточную вощеную бумагу, снабдил пакетиком и, заклеив поперек узкой ленточкой прозрачного скотча, белозубо улыбнулся на прощание. Тут же, на пороге, я разорвала на тебе все твои одежды. Мне надо было немедленно увидеть тебя и отныне любоваться с той же необходимостью, с какой люди обычно дышат. Ты стал моим воздухом... и воздухом. Любуясь тобой на одном из самых зеленых островов Греческого архипелага, я не догадывалась еще о твоей силе. Красота же твоя нуждалась в аплодисментах. Когда Фрина, модель Праксителя, выходила из моря после купания, греки встречали ее выход аплодисментами. «И разве не известно, – писал Вазари, – что Никомед, царь Ликийский, обуреваемый желанием приобрести Венеру работы того же Праксителя, истратил на нее почти все народные богатства?»

Я долго аплодировала тебе. Для нательных крестов ты довольно строен и высок – в длину моего мизинца. По форме своих граней тебя нарекают крестом расцветающей лилии, так обозначил тебя мастер-ювелирщик, работающий по крестам. По твоему «стволу» и «рукам» выбиты смеющиеся брызги света. Но всего этого недостаточно, чтобы так высоко ценить тебя. Этот желтый металл зримо проводит вибрацию радости. Я поднимаю тебя на уровень глаз, смотрю в сердцевинку, прямо в сердце, и не было ни одного раза, чтобы я не начала улыбаться. Обрадованный, радующий меня своей радостью, останься со мной подольше.

Я слышала от людей, что цыгане чувствуют тех, на ком есть крест, и ерзают на полках, если сидят рядом. Похоже на правду, ибо с твоим появлением ни один цыган не приближается ко мне ближе чем на километр. Они вообще куда-то исчезли из Москвы. А раньше – табором на газонах. Да ладно, что цыгане? Даже воры, вынесшие полквартиры, уважительно положили тебя на место, чуть ли не протерев тряпочкой, вынув, правда, из твоего золотого ушка цепочку, которую я подобрала для тебя в той же Греции. Ладно, цепочку наживем, была бы любовь. Ты-то им не дался, коханый мой.

В любом храме я узнаю Спиридона Тримифунтского по жесткой шапке из ивовых прутьев на голове. Самый большой чудотворец был всего-навсего простым пастухом.

КАВТОРАНГ

На Корфу благодарные жители подарили адмиралу Федору Ушакову золотую шпагу за то, что он отбил их от турок. У этой награды есть даже свое название – «Золотое орудие от Греческой республики семи островов».

Мой муж Николай, с которым я венчалась на Троицу в солнечном желтеньком храме митрополита Филиппа, и потом мы растеряли венцы, имел в своем роду почти адмирала, кавторанга, но какого!

Мы растеряли венцы, о чем я лично ничуть не жалею. Так вот, у Коли, которого со мною рядом больше нет, и я просто молчу и не хочу заводиться на эту тему, был славный предок. По-настоящему славный на всю Россию. Этим замечательным предком, которым стоило гордиться, был капитан Александр Казарский, что на маленьком 18-пушечном бриге «Меркурий» в турецкую кампанию вывел из строя два турецких линейных корабля. (Смотри полотно Айвазовского «Бой брига „Меркурий“ у берегов Босфора».) О самом бриге тоже не все знают. Бриг «Меркурий», двухмачтовый парусный военный корабль, появился в составе флота в 1819 году, предназначался для дозора и разведки. Судно построено по чертежам корабельного мастера Ивана Осьминина. Корпус брига из крепкого крымского дуба. Ну, про длину его палубы и ширину без обшивки не стану писать.

История началась весной 1829 года, когда бриг, крейсируя (так в донесении и прописано), у Босфора, обнаружил турецкую эскадру. Нашим кораблям был приказ отходить к своим портам, однако два турецких флагмана настигли менее быстроходный бриг. В итоге в неравном бою «Меркурий» одержал блистательную победу над противником, имевшим десятикратное превосходство в артиллерии и людях.

Черноморские моряки решили на свои собственные деньги установить в Севастополе памятник капитан-лейтенанту А. И. Казарскому. В 1835 году памятник – и это самый первый из всех памятников в Севастополе – был установлен на Мичманском бульваре. Бронзовая триера. На белом камне лаконичная надпись: «КАЗАРСКОМУ, ПОТОМСТВУ В ПРИМЕР».

В одну из поездок в Крым, в Севастополе, Коля в белом костюме, я – с сумочкой, пошли мы как-то гулять по городу и специально зашли в морской музей. Остановились перед портретом А. И. Казарского. Переводя взгляд с портрета на супруга, я обнаружила «во внешнем» много сходства. Постояли у стенда адмирала Нахимова. В витрине мое внимание привлекли массивная подзорная труба и крохотная кофейная чашечка на два глоточка. Там же – модели парусников, фрегатов, яхт, среди которых – любимая яхта Николая II, красавица «Штандарт», построенная на датской верфи.

После столь славной победы судьба Александра Ивановича Казарского сложилась самым трагическим образом. Тотчас после триумфа Николай 1 определил его к себе во флигель-адъютанты, на царскую службу, где тот скользил по паркетам два года. Собой адъютант был очень хорош, я теми же чертами очаровывалась. Увлек знатную фрейлину, или она увлеклась, ребенка увезли в Николаев, от той ветви Коля на свет появился. Позже Казарский был назначен ревизором, инспектором по инфантерии. Он, конечно, был неподкупен. Все закончилось не так весело, как у Гоголя. В одной из поездок его отравили. Всыпали гигантскую дозу мышьяка в маленькую фарфоровую чашечку с кофе. Александр Иванович ни у кого принципиально не обедал, но от чашечки кофе, поданной барышней, не смог отказаться. Отравление было столь сильным, что в гробу он лежал черный, как уголь, с распухшим лицом, лопнувшими глазами, ступни ног отвалились, почернели даже аксельбанты и эполеты. Император, прочитав представление Бенкендорфа о его смерти, начертал собственной рукой: «Слишком ужасно».

Все эти исторические подробности я вычитала из тоненькой книжечки, купленной в киоске музея. Брошюрка составлена капитаном 1-го ранга в отставке Макареевым со товарищи, чужими людьми, которые озаботились, собрали в архивах факты, документы и издали на свои невеликие деньги на самой простой бумаге брошюру о жизни и подвиге капитана 2-го ранга А. И. Казарского.

В конце брошюрки, наряду с рапортами и царскими указами, помещены выдержки из его капитанского судового журнала. И тут мне многое стало ясно, в частности отчего наш флот долгое время побеждал.

Из РАПОРТА Николаю I

Главного командира Черноморского флота и портов

генерал-адмирала ГРЕЙГА

«...Когда, по случаю замеченного приближения к нему неприятеля, командиром фрегата „Штандарт“ приказано было каждому судну взять такой курс, при коем оное имеет наилучший ход, тогда бриг „Меркурий“ поставил все паруса; однако сия перемена курса не могла отдалить его от преследующих. Лучшие ходоки неприятельского флота, 110-пушечный корабль „Селимее“ под флагом капудан-паши и 74-пушечный „Реал-бей“ под адмиральским флагом, настигали бриг чувствительно.

Видя совершенную невозможность избежать неравного сражения, капитан-лейтенант Казарский, собрав всех офицеров, составил военный консилиум, на котором штурман Прокофьев, как самый молодой, первый предложил взорвать бриг „на воздух“. Вследствие того положено было единогласно – защищаться до последней крайности, и наконец, если будет сбит рангоут или откроется в судне течь, то тот, кто из офицеров останется в живых, должен взорвать бриг, для чего был положен на шпиль заряженный пистолет. После сего, напомнив нижним чинам об обязанностях их к Государю и Отечеству, командир брига, к удовольствию, нашел в людях решимость драться до последней капли крови. Упокоенный таковыми чувствами экипажа, капитан-лейтенант Казарский приказал открыть огонь из ретирадных пушек.

С корабля капудан-паши закричали: „Сдавайся и убирай паруса!“ На сие ответствовало с брига при громком „Ура!“ огнем всей артиллерии. Более трех часов продолжали корабли непрерывную пальбу ядрами, книппелями, картечью. „Меркурий“, действуя по 110-пушечному флагману правым бортом, перебил у него рангоут, после чего тот лег в дрейф. Другой корабль продолжал бить бриг ужасными продольными выстрелами, но и сие отчаянное положение не могло ослабить твердой решимости храброго Казарского и неустрашимой его команды. Они продолжали действовать артиллериею и, наконец, счастливыми выстрелами перебили форбрамрей и левый нок формарсарея, падение оной увлекло за собой лиселя. Второй неприятельский корабль пришел в негодность.

В заключение капитан-лейтенант Казарский доносит, что он не находит ни слов, ни возможности к описанию жара сражения, им выдержанного. А еще менее той отличной храбрости, усердия и точности в исполнении своих обязанностей, какие оказаны всеми офицерами и нижними чинами, на бриге находящимися, и что сему токмо достойному удивления духу всего экипажа, при помощи Божьей, приписать должно спасение флага и судна Вашего Императорского Величества.

Итак, 18-пушечный российский бриг в продолжение четырех часов сражался с достигшими его двумя огромными кораблями турецкого флота, под личною командою Главных адмиралов состоящими, и сих превосходных сопротивников своих заставил удалиться».

УКАЗ

ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА

(от 29 июля 1829 года на имя морского министра)

«...18-пушечному бригу „Меркурий“ за славные подвиги с двумя неприятельскими кораблями дарован флаг со знамением св. великомученика и Победоносца Георгия. Мы желаем, дабы память беспримерного дела сего сохранилась до позднейших времен, вследствие сего повелеваем вам распорядиться: когда бриг сей приходит в неспособность продолжать более служение на море, построить по одному с ним чертежу и совершенным с ним сходством во всем другое такое же судно, наименовав его „Меркурий“!

Когда же и сие судно станет приходить в ветхость, заменить его другим новым, по тому же чертежу построенным, продолжая сие таким образом до времен позднейших.

Мы желаем, дабы память знаменитых заслуг команды брига „Меркурий“ и его никогда во флоте не исчезала, а, переходя из рода в род на вечныя времена, служила примером потомству.

НИКОЛАЙ I».

ПИСЬМО

(Посланное из Биюлимана 27 мая 1829 года,

написанное штурманом «Реал-бея»

оттоманского флота)

«22-го числа сего месяца вышли мы из пролива, чтобы взойти в залив Пендараклия на встречу одного отряда русского флота...

Во вторник, с рассветом, мы приметили три русских судна: фрегат и два брига; мы погнались за ними, но только догнать могли один бриг в три часа пополудни. Корабль капитан-паши и наш открыли тогда сильный огонь. Дело неслыханное и невероятное. Мы не могли заставить его сдаться; он дрался, ретируясь и маневрируя со всем искусством опытного военного капитана, до того, что, стыдно признаться, мы прекратили сражение, и он со славою продолжил свой путь.

Ежели в великих деяниях древних и наших времен находятся подвиги храбрости, то сей поступок должен все оные помрачить, и имя сего героя достойно быть начертано золотыми литерами на храме Славы: он называется капитан-лейтенант Казарский, а бриг – „Меркурий“. С двадцатью пушками, не более, он дрался против двухсот двадцати, в виду неприятельского флота, бывшего у него на ветре».

ПРИКАЗЫ А. И. КАЗАРСКОГО

На 1-е число марта

С утра приготовиться к тировке такелажа и приготовить тир, чтобы в полдень, когда люди придут, не было ни малейшей остановки. Малярам непременно окончить гребные суда и всю к ним принадлежность.

А. Казарский

На 4-е число

Продернуть снасти для удобнейшей переборки команде. Баркасу с Дмитрием Петровичем ехать за крупой, и можно воспользоваться сим случаем, чтобы привезти еще хорошего песку и забрать голики по взятой записке. Прочие работы – от г. вахтенного офицера.

А. Казарский

На 8-е число

В некоторые дни прописано в лагбухе так неясно и ошибочно, а притом столь дурным почерком, что невозможно разобрать, и многое пропущено. Как же лагбух есть документ, остающийся навсегда в команде для показания хода судовых работ, то на будущее время господа вахтенные офицеры озаботятся о верности того, что утверждают своими подписями, и будут призваны держать лагбух в исправности с подтверждением взыскания с виновных.

А. Казарский

На 12-е число

В продолжение ночи иметь паруса по силе ветра с должной осторожностью и обо всех переменах давать мне знать.

Поутру мыть брезенты холодною, а рубахи горячей водой... и потом палубу; но это начинать, смотря по состоянию погоды, а при худой не приступать.

Остальным людям из команды, которые не говели на прошедшей неделе, непременно отговеть к четвергу.

Капитан-лейтенант Казарский

Осьминин Иван Яковлевич, начальник корабельных инженеров Черноморского флота, с 1819 по 1829 год построил в Севастополе:

транспорт «Утка»

18-пушечный бриг «Меркурий»

12-пушечный катер «Сокол»

транспорт «Лебедь»

яхту «Голубка»

10-пушечную бригантину «Елизавета»

12-пушечный катер «Жаворонок»

20-пушечный бриг «Пегас»

36-пушечный фрегат «Рафаил»

10-пушечную бригантину «Нарцисс»

18-пушечный шлюп «Диана»

В Николаеве:

корветы «Сизополь» и «Пендераклия»

шхуны «Курьер» и «Вестник»

пароходы «Громоносец», «Подобный», «Везувий»

120-пушечный корабль «Варшава».

РАБА БОЖИЯ

Попадаю на неделю жен-мироносиц.

– Назначение женщин – умиротворять, нести миро, перемалывать «зубы» ненависти в масло. «Сколько ненавидели, сколько сами обжигались об родителей...» – летят слова проповеди.

Да уж, ненавидеть – это я смогла... Эту программу я выполнила сполна. Близким и дальним объявить в глаза, кто они есть. Всю правду в глаза. Горькую? Уксус с желчью. Раскаленным маслом в глаза, чтобы знали о себе всю правду.

«Мы с вами – люди, взятые в удел. Кто в чем призван, тот в том и оставайся, холост – холостым, женатый – женатым, другого состоянии для себя не ищи. Тот в том и оставайся...»

«Ну, пусть он полежит. Он же тебе не мешает».

«Как же не мешает. Он же пьяный».

«Интересно, – уже про себя, – как же он мне не мешает и лежит? Днем мужчины не лежат».

И свекрови в трубку уже громко: «Лежит. Я его видеть не могу, как он лежит».

– Ну вот, наконец-то, – сказал отец Олег. – Наконец-то я дождался, когда вас обвенчаю.

Таинство свершается. В Троицу. Над нашими головами плывут серебряные венцы, над мужем – венец массивнее и выше, надо мной – пониже. Мы прошли за священником вкруг аналоя. На полу густо веточки берез. Ангелы протрубили: «И в горе и в радости».

Дионисий полагал, что ангелы подобны искрящейся пыльце из золота, серебра или бронзы либо красных, белых, желтых, зеленых самоцветов или во всех оттенках полевых цветов.

Через три или три с половиной года, написав красивым почерком бумагу на имя патриарха, я заняла очередь на прием в канцелярию патриархии.

– А мы развенчать вас не можем, – окинув текст глазами, благодушно, не торопясь, ответствовал епископ.

– Почему же? – протянула я в свою очередь, так же благостно.

– Ваш гражданский брак расторгнут?

– Совершенно, – заверила я батюшку.

– Собираетесь ли вы в настоящее время вступать во второй брак, венчаться?

– Да нет, пока вроде не собираюсь.

– Патриарх (в тот год Алексий II) не благословляет на развенчание, – вздохнуло должностное лицо канцелярии. – Демографическая ситуация в стране сложная. В данный момент не благословляется.

– Но как же? – не отступалась я, полагая, что каждое начатое действие должно быть закончено.

– Даже если у вас будет бумага о развенчании, – все еще терпеливо втолковывало мне должностное лицо, – что это изменит? Патриарх же не протянет руку, не снимет с вас венцы. Таинство обратной силы не имеет.

– Но как же? – настаивала я.

Епископ посмотрел на меня, про себя, вероятно, произнеся бессмертную реплику из Чехова: «У вас на голове, мадам, табуретка или что?»

– Но все-таки, – не унималась я. – Как же все это теперь будет считаться в духовном смысле?.. Как же? – недоуменно прозвучало еще раз мое вопрошение в стенах канцелярии.

– Ну, – вздохнул батюшка, – будет считаться, что вы свои венцы растеряли.

– Растеряли?..

На секунду я взвесила сие понятие в воздухе, согласилась и приняла его на грудь.

– Растеряли, – произнесла я почти громко вслух, перепрыгивая через лужи на обратном пути. – Растеряли венцы. И все. – Мало ли я сколько в жизни всего теряла. В сущности, я была довольна походом в патриархию.

Мой второй муж, который, как говорят, дан от людей, потому что тот, который от Бога, не пил и не курил, был очень хорош собой. У него была замечательная линия головы, особенно от виска к подбородку. Даже один весьма известный фотограф заметил, что у него чудо какое изобразительное лицо. Он, правда, никогда не мог самостоятельно взять себе ложку из кухонного шкафчика, а так и смотрел молча в тарелку, где в центре озерца из зеленых щей, бросив якорь, стояло бело-желтое яйцо. Однажды я специально не подала прибор, решив посмотреть: совершится ли какое-либо действие с его стороны? Ничего не произошло. Он смотрел в тарелку, будучи ничем, казалось, не обеспокоен. Не помню, на какой минуте, не выдержав, я подсунула ему под руку ложку. «Ешь!!!» – отдала я приказ по армии.

Скажу в его защиту, он всегда охотно выносил мусорные ведра. Конечно, мой красивый муж с аристократическими корнями совсем не должен был забивать гвозди, не думаю, что он знал даже, с какой стороны это делается. Его бытовая беспомощность была довольно милой. Спасибо той же армии, которая обучила его самостоятельно стирать носки, так что мне никогда не приходилось делать этого. Но это, пожалуй, и все.

Я любила его, а он любил меня. Так что я даже однажды произнесла вслух, возможно, и сглазила: «Знаешь, я так счастлива за тобой!» Имея в виду, что за ним как за мужем. В какой-то степени за стеной. Но наш домик Наф-Нафа не устоял. Между нами встал в свою вертикаль третий. Чужой. И все рухнуло. До этого он долго, почти год, дремал, свернувшись зелеными кольцами, даже не выжидая, зная, что непобедим. Он дремал, поигрывая хвостом, давая нам возможность забыться и восклицать: «Ох, как же мы счастливы!» Он смотрел на меня своими подслеповатыми глазками с витража, встречая в холле наркологического отделения. Направо – наркоманы. Налево – алкоголики. Мужа уводили налево. И в первые дни рекомендовали приносить больше минеральной воды, потому что он спит и отдыхает.

Бедный, бедный Кока. Мне было жаль его. Сорвался. С кем не бывает. Надо будет написать ему ободряющую записку. Я напишу ему: «Милый Фодя....» Такие мы придумали себе имена, парочке счастливых зайцев. Заяц, муж, с газетой «Советский спорт» на диване – Фодя, и зайчиха в клетчатом фартучке на кухне – Падя. «Милый Фодя, ты, наверное, сидишь на койке, свесив уши и опустив лапы, так вот, совсем не надо так сидеть, а напротив – приободриться. Все будет хорошо».

– Не забудь, пожалуйста, в следующий раз пару пачек «Уинстон». – Фодин голос в трубке был уже не таким глухо-безжизненным. Жизнь продолжалась.

На какой-то очередной срыв в году я апатично смотрела в выщипанные бровки заведующей наркологическим отделением.

– Знаете, – с оттенком гордости рассказывала мне ладно подкрашенная заведующая, – наше отделение – одно из лучших. У нас все известные лежали, и не по одному разу. Высоцкий, Шукшин...

– Ну вот, – не отчаивалась я. – Известные.

Не все было так плохо в отделении, где лежал Фодя. Последний раз он нашел даже там работу. Мужик, его сосед по койке слева, когда очнулся после капельницы, так проникся к мужу за его действительно лучшие качества: негрубость, начитанность, футбольную осведомленность, – что тут же предложил ему должность менеджера по продаже обрезной – или не обрезной? – доски из дуба и ясеня в своей строительной фирме. И затопив, не без моего участия, наш семейный баркас, он вступил рабом на галеру. И мне казалось, он стал счастливее, как был когда-то на казарменной койке. Им командовал старшина, самому ему ничего не надо было решать, и его лиселя провисали ровно настолько, чтобы плыть по течению.

ЧТЕНИЯ

Разобрали крышу, и этого расслабленного, на веревках, на его же постели, спустили Христу прямо на колени. И Христос сказал ему: «Возьми свой одр и иди», – и тот пошел. А в этих маленьких глинобитных домиках вообще окон не было. Было темно, жарко и еще битком набито народу, потому что эти родственники или те, кто нес того расслабленного, не смогли внутрь пробиться, но и не отступили – на крышу полезли. Но вот что интересно: когда они эту крышу разобрали (нанесли, между прочим, вред хозяину мазанки), то в комнатку хлынул свет. Свет вещественный и тот самый, фаворский, из сердец их, ратующих о помощи. И вышло так, что лучи их малых зерцал отразились от главного зерцала Бога – и реакция произошла. И расслабленный пошел.

«Из алтаря выхожу с трудом на малый вынос...» – отец Димитрий хочет сказать, как трудно ему выйти в мир, а не пребывать все время с Богом. Как он свидетельствует: «Священник Иоанн Шанхайский после литургии еще час-полтора оставался в алтаре... медлил». И отец Димитрий хочет медлить, но надо выходить.

Матушка стоит в сторонке, беременная, как рождественская елочка. Скоро еще один веселый шарик закрутится на ее веточках.

«Чтения в трапезной по четвергам – ни с чем не сравнимые» – это он так обычно говорит в конце проповеди. «Не забудьте про четверг, на этой неделе состоятся наши душеспасительные, ни с чем не сравнимые чтения». В шутку, конечно.

И мне – в мир.

В Англии – во времена Шекспира, в эпоху Возрождения – люди обладали удивительно развитым чувством колорита. Одна торговая фирма разослала список товаров, где были перечислены семьдесят четыре цвета. Один только серый цвет, который на языке символов означал: уныние, ошибка, обман, бедность, нагота, – имел названия: «цвет пепла», «цвет трубочиста», «крысиный», «жемчужный», «серый нищенский», «серый джентльменский».

И не «джентльменский» вовсе, а самый нищенский заполз и держит в плену. Если просто уныние, справляешься, а когда с тревогой... С тревогой – плохо.

Нет! Нельзя долго думать о плохом, нехорошо. Надо себе помогать и миру. Со слов нашего иерея: «Мир сам себя не может преобразить. Человек – единственный, кто может и призван к этому». Можно даже и до фаворского света самому дойти, если очень постараться. Вот я и подумаю, будто мне хорошо, несмотря на то что и день световой короткий, и ждут меня вялые ритмы жизни, как их обозвал Антониони, и наши продули в футболе. Последнее, впрочем, ожидаемо. А я возьму и сделаю усилие, подумаю: «Мне – хорошо, и миру хорошо».

Даже вторая из главных заповедей – «возлюби ближнего» – начинается с глагола «возлюби», то есть давай работай любовью. А не так, что ты в зипун завернулся, отвернулся на своей телеге, только меня не трогайте, мне не звоните, и правит кто-то за тебя туда, где все одно знаешь, что пропадешь. «Как прямо ехати – живу не бывати, нет пути ни прохожему, ни проезжему, ни пролетному...»

Отличная история, когда Христос, опустив голову вниз, чертит палочкой по песку, а к Нему подводят блудницу. «Пусть первый бросит в нее камень, кто сам без греха». Чудесная – о Петре, который пошел по воде за Христом, но засомневался и стал тонуть, и слова протягивающего ему руку: «Горе сомневающемуся, ибо он подобен пене морской». Но более других мне нравится притча, когда самаритянка буквально вырвала для себя излечение, самовольно прикоснувшись к Его хитону. И Он ведь сказал ей, что находится здесь для иудеев, то есть для Своего народа. «Но и собаки кормятся крохами со стола хозяев». – «Вера твоя....» Замечательно, как этой дерзостью она удивила Господа, и Ему ничего не оставалось, как подтвердить ее выбор.

Купила я себе ранней весной имбирный корень и начала употреблять его в пищу. Весной организм слабеет. А имбирь убивает микробы, чистит кровь – все про его лечебные свойства знают, и подруги подтвердили. Имбирный корень, который я принесла с рынка, был очень похож на картофельный клубень, такой же серый и невзрачный. Идут весенние дни. Режу я ему бока и тоненькими ломтиками употребляю в пищу. И вдруг в один прекрасный день, как говорится в сказках, только я отрезала от него кусочек и положила в рот, как заметила неожиданно для себя, что от моих действий он не уменьшается, а, напротив, как бы увеличивается. На его противоположном боку появился какой-то холмик, бугорок, почечка некая образовалась, и из нее зелененький язычок торчит. Изумилась я. То есть мой корень имбирный, для здоровья полезный, который я с одного бока ем, с другого растет и дает побег.

Взяла я тогда розеточку из тех, что под варенье, налила в нее немного воды, определила туда клубень, поставила на подоконник и жду, что будет. И корень имбирный пока не ем, хотя по асфальту свинцовые дожди шлепают и вокруг много простуженных. Через два-три дня достаю розеточку и внимательно клубень разглядываю, и точно: язычок зеленый подрос и даже как будто поправился. Так я этому событию вдруг обрадовалась «Ах, ты, – думаю, – мой лапатотенька!..» И мне уже захотелось ему и пальто прикупить. Подхватила я его под мышки и отнесла в свой палисадник на балкон и определила к цветам. И напутствие еще дала. «Живи, – говорю, – процветай!» Вот так, был кашей, а стал товарищем. Ну разве не его вера спасла его. Его едят, а он с другого бока имеет дерзость зеленеть. И ведь остановил он мой ножичек. А про то, что я могу заболеть, я и думать забыла. Удивило меня чудо жизни, и сил во мне от этого намного больше прибавилось.

– В этот четверг, не забудьте, чтения наши душеспасительные, последние в этом году. В субботу – наш храмовый праздник: епископа Антипы Пергамского. Следующая неделя – неделя о расслабленном, – с улыбкой, привздохнув, – приходской праздник.

Отец Димитрий совсем не смущается своей бороды, а преспокойно касается ее своими белыми тонкими пальцами. Еще сидит боком и левой рукой подтягивает черную полосу рясы на правое колено. Привычка – или, может, он мерзнет? В притворе храма, где сегодня проходят чтения и где греются две стройные ели, действительно холодно. Слева какой-то то ли сектант, то ли не пойму кто достает его своими вопросами, по большей части все про нечистую силу.

– У самого маленького бесенка на конце самого маленького коготка сил предостаточно, чтобы перевернуть все на земле. Не играйте с этим.

– А хорошо включать мечтательность, интуицию?

– Ни в коем случае, выключать, а не включать.

Вопрос о сердце.

– Молитесь три раза, куда сердце склоняется. Я настолько рассеян, что мое сердце склоняется в сторону супермаркета или ресторана. – Шутит, конечно. – Себе доверять, своей интуиции – это чушь. Сердце надо заработать. Сердце – это духовное.

Голос из-за рядов:

– Эх, мне бы ваше сердце!

– Еще не факт. Ой, куда я попало! Сердце моего духовного отца в соседстве с моей печенью не выдержит. Мое уже стонет!

– Батюшка, какие вы видите во мне грехи?

– Ничего не вижу.

Вопрос про Денницу. Вроде того, можно ли ему помочь?

– Он, Денница, сам себя определил в ад. Мы еще пока с вами живем в мире возможностей. А тот мир – место, где нет возможностей. Почему Церковь не молится за самоубийц? Потому что с их стороны – это восстание против Бога. Бог положил родиться, жить. Вообще, мы не задумываемся над тем, что мы родились. И что это – чудо. Что живем – чудо, что умираем – чудо. Если человек определил сам себя в место, где нет возможностей, в отличие от этого мира, то есть еще те, кто за него молится и может отмолить.

– Любите Господа уже за одно то, что дьявол – зол.

А зевает как широко. Что ж ты, дурачок, разве тебе бабушка не говорила, что надо мелко рот перекрестить, чтобы, когда зеваешь, нечистое-то и не влетело.

– Батюшка, какие вы видите во мне грехи?

– Ничего не вижу, кроме вашей серой рубашки.

– Я тоже ничего не вижу.

– Вот и хорошо...

Сидит, голову наклонил, мирянку слушает. Думает своим высоким лбом, своим куполом. Прекрасный и неприкасаемый Жюльен Сорель из Колымажного двора.

ГМИИ

Воскресная служба закончилась, с высокой лестницы храма окидываю Колымажный. «И куда?..» На душе «мир всем» – и хочется длить ясную радость. Напротив массивная дверь музея на выход выпускает порциями посетителей. Может, в музей? Подышать его сжатым воздухом, мимо Перикла – к бирюзовым скарабеям и алебастровым ибисам...

Весь июнь хожу в музей им. Пушкина. Каждое утро поднимаюсь по парадной лестнице не посетителем, почти сотрудником, нанятым переводчиком для проведения выставки рисунков Федерико Феллини, знаменитого итальянского кинорежиссера. Июнь 2007 года – душный, влажный. В музее дышать нечем, как в сауне, каждые полчаса выскакиваем на улицу, кто курить, я – за глотком горячего колымажного воздуха.

В кабинете директора музея Ирины Антоновой – совещание. Размещаемся за большим старинным столом. Слева от меня директор итальянского музея в Риме, аналога нашего ГМИИ. Я уже знаю по секрету, чтó он хочет выпросить на выставку в Италию у Антоновой. Гогена. У нас лучшие его работы. «Доттор диретторе» ее немного побаивается. «О, Антонова! Уна персона гранде! – Указательный палец вверх, в пропадающий в поднебесье лепной потолок. – Сегретария ди Сталин!» Палец еще более внушительно вверх – и запускается метрономом на мерное раскачивание. «Сталин!» у него звучит как «Нерон».

Директор тарахтит по-итальянски. Я тарахчу перевод на русский. Директор перечисляет пункты договора. Римский музей и ассоциация Феллини берут на себя расходы...

На широкий стол из папки по одному выкладываются рисунки маэстро.

Госпожа Антонова перебирает листки с недолговечным фломастером, некоторые откладывает в сторону:

– Все-таки к нам ходят дети, некоторые рисунки мы выставить не сможем.

Часть работ отправят в галерею на Солянке, туда же и фотографии. Кроме рисунков будут еще костюмы из фильмов.

Феллини в работе был неуступчив, дотошлив. Ему был нужен какой-то именно тот единственный цвет. Он накупил дорогущего синего шелка на рубашку для своего Казановы. Но в итоге синий шелк не пригодился, кадр вырезали. Многие вещи мастерил своими руками. Он, кстати, разорял всех продюсеров, с которыми работал. Часто ругался с Церковью. В то время когда наши режиссеры оббивали пороги ЦК и Министерства культуры, Феллини оббивал пороги кардинальских резиденций.

Выставка прошла удачно. Как-то, выйдя из музея, я зашла в храм, что напротив. Я уже знала, что туда перевели отца Димитрия, но еще не знала, что это за храм, в честь кого. В притворе сидел отец Димитрий, на удивление – один. Мы были знакомы по Переделкино. После того как мы поздоровались, он предложил: «Давайте я покажу вам храм». Я подняла голову – ого, высокий, внутри – белый. У храма оказалась особенность – алтарь в алтаре. Вот так я и перешагнула порог.

Решаю: да, в музей. Гулять так гулять. Обойдя невысокую ограду, вступаю на просторную территорию ГМИИ – с высаженными красными розами, темными елями, склоненными лиственницами. Музей изящных искусств имени императора Александра III открывали 13 июня 1912 года в присутствии государя. Переименован в 30-е годы ХХ века в ГМИИ им. Пушкина, именно в те годы, когда за всех гасил свет Пушкин. Основатель музея – Иван Владимирович Цветаев, архитектор – Роман Иванович Клейн, меценат – Юрий Степанович Нечаев-Мальцов. Великий меценат. Меценатство в России делом было обычным. Шереметевы строили странноприимные дома, Куракины – богадельни, Голицыны – больницы, Демидовы осыпали золотом юный Московский университет.

«Звонили колокола по скончавшемуся императору Александру III, и в то же время отходила одна московская старушка. И, слушая колокола, сказала: „Хочу, чтобы оставшееся после меня состояние пошло на богоугодное заведение памяти почившего государя“. Состояние было небольшое: всего только двадцать тысяч. С этих-то двадцати старушкиных тысяч и начался музей» – рассказ, записанный Мариной Цветаевой со слов ее отца.

В Петербурге Юрий Степанович Мальцов попечительствовал Морскому благотворительному обществу, Николаевской женской больнице, Сергиевскому православному братству и т. д. и т. п. без счета. Субсидировал журнал «Художественные сокровища России», редактором которого состоял Александр Бенуа.

С чего у него водились деньги? В наследство от дяди ему досталась «хрустальная туфелька» – стекольные заводы, которые в ту пору как раз вывели из Подмосковья во Владимирскую губернию – на реку Гусь. Отсюда Гусь Хрустальный.

«Не знаю почему, по непосредственной ли любви к искусству или просто для души и даже для ее спасения (сознание неправды денег в русской душе невытравимо), во всяком случае, под неустанным и страстным воздействием моего отца Нечаев-Мальцов... стал таким же его физическим создателем, как отец – духовным» (М. Цветаева).

Вклад Ю. С. Нечаева-Мальцова в музей был колоссален. Триста рабочих, нанятых им, добывали на Урале белый мрамор особой морозоустойчивости; когда же выяснилось, что десятиметровые колонны для портика сделать в России невозможно, Юрий Степанович заказал их в Норвегии, зафрахтовал пароход для их доставки морем и баржи для сплава по рекам до самой Москвы.

«Люди колоссальных, или „громовых“, как говорится в здешнем купечестве, богатств или лица, известные своей щедростью на приобретение произведений искусств, уклонились под тем или иным предлогом от помощи», – писал Иван Владимирович Цветаев. В сущности, Юрий Степанович Нечаев-Мальцов стал единственным жертвователем музея, внеся около двух миллионов рублей – две трети от его трехмиллионной стоимости.

И когда из-за стачек встали его заводы, он ни рубля не урезал из музея.

В день открытия музея давняя приятельница профессора Цветаева, обрусевшая итальянка, пыталась водрузить на его голову лавровый венок. Увенчать за труды. Музей открывали в присутствии государя. Приятельница тянула профессора за рукав: «Иван Владимирович, вы должны встать и выйти, встать и выйти». «И он, как во сне, – вспоминала Марина, – встал и вышел, в черном, шитом специально для этого дня мундире с золотыми дубовыми или лавровыми листьями, и стоял у главного входа среди белых колонн».

«Хорошая работа, Иван Владимирович. Хорошая!» Я огибаю Цветаева и исчезаю в темной прохладе вестибюля.

ПЯДИ

Интересно, что и Цветаев и Нечаев-Мальцов оба умерли в один и тот же год и ровно через год после открытия музея, в 1913 году. А Юрий Степанович Нечаев-Мальцов так на сороковой день после смерти И. В. Цветаева, прямо как Андрей Рублев и Даниил Черный. Похоронили мецената на Новодевичьем кладбище, и на сегодняшний день могила его неизвестна. А тело Колчака, адмирала, после его расстрела 20 февраля 1920 года, спущено под лед в приток Ангары, речку Ушаковка. И в Париже, на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, под номером шесть, значится могила Александра Васильевича Колчака. Выходит, у них в Европе без тела есть могила. А у нас в России, с телом и нашим пространством, могилы нет. И – памяти нет. Так, опять, кажется, я вижу бревно в чужом глазу, то есть соринку, это в моем – бревно. Впрочем, что в моем, что в нашем – телега с бревнами. «За свой ли грех судьба такая или за родителей?» – спросили у Христа. О, у нас в России много грехов за родителей... Удивим же мир своей кротостью и поднимемся на второй этаж к Пантократору. Икона приписана художнику Ангелосу, работавшему на Крите с 1430 года. Акстиос, Ангелос!

Ты смотришь на меня Пантократором с темной византийской доски – левая рука на Евангелии. Всю толщину книги между драгоценным переплетом мастер залил красным цветом. Сила Логоса. Юношей Эммануилом с глазами цвета пчелиного меда и ушками, завернутыми виноградным листом. Большая богиня Хатхор с коровьими ушами. Через ухо вошел Святой Дух. Берегите уши. Но я не об ушах. Я – о глазах.

С фрагмента деисусного чина – вот-вот начнется суд, – и эта доска также отобрана в Третьяковку, с красной сургучной печатью Кремля: самые ценные иконы России, – Ты отводишь глаза в сторону. Иоанн Креститель чуть ли не торкает меня своим пастушьим посохом в лоб: «Покайся, пока не поздно». Богородица одесную с нежной заботой обо мне: «Ну, сделай еще одно усилие, изменись». А Ты, Ты отводишь глаза в сторону. Ты даешь мне время... «Да... потерпи на мне, Господи».

Я сторонюсь Тебя распятого. Я не люблю этот оттенок. В Европе этот цвет заполучил столько названий – цвет пыли, цвет пепла...

Я приветствую Преображение, когда Ты в снопе абсолютного света. И конечно, люблю Тебя младенцем. Маленьким тельцем золотого тюленя, золотым веретеном на коленях Богородицы. Тебя в белом кульке, когда родители трусят на осле в Египет, подальше от солдат Ирода. Тебя юношей в синем хитоне на дороге среди людей. Ты будешь объясняться притчами, а они будут есть рыбу. Тридцать три года для того времени, кстати, почтенный возраст. Ты изгоняешь из храма менял.

Я видела достаточно православных храмов на Руси. Сказать тебе по секрету, я пересекала алтарную часть «Спасителя», плавая в открытом секторе бассейна Москва, в середине семидесятых. «Потерпи на мне, Господи». Я видела разрушенные высокие каменные храмы, слишком большие для маленьких деревенек, куда никто не заглядывает на литургию, кроме ветра. Заколоченные московские соборы, в чьих приделах десятками лет томились заводские склады, реставрационные мастерские. По Золотому кольцу – церкви без куполов, с зияющими проемами окон и снятыми колоколами. И знаешь, Господи, когда в Троице-Сергиевой лавре в 1930 году снимали колокола, один упирался.

Из дневника писателя М. Пришвина:

«1929. 22 ноября. В Лавре снимают колокола. И тот в 4000 пудов, единственный в мире, тоже пойдет в переливку. Чистое злодейство, и заступиться нельзя...

1930. 15 января. 11-го сбросили Карнаухого. Как по-разному умирали колокола. Большой Царь, как большой, доверился людям в том, что они ему ничего худого не сделают, дался спуститься на рельсы и с огромной быстротой покатился вниз. Потом зарылся головой глубоко в землю. Толпы детей подходили к нему, и все эти дни звонили в края его...

Карнаухий как будто чувствовал недоброе и с самого начала не давался, то качнется, то разломает домкрат, то дерево под ним трескается, то канат оборвется. И на рельсы шел неохотно. Его потащили тросами... При своей громадной форме, подходящей к большому Царю, он был очень тонкий, его 1200 пудов были отлиты почти по форме Царя в 4000 пудов. Зато вот когда он упал, то разбился вдребезги. Ужасно лязгнуло, и вдруг все исчезло: по-прежнему лежал на своем месте Царь-колокол. И в разные стороны от него по белому снегу бежали быстро осколки Карнаухого. Язык Карнаухого был вырван и сброшен еще дня три тому назад, губы колокола изорваны домкратами.

23 января. „Православный?“ – спросил я. „Православный“, – ответил он. „Не тяжело было в первый раз разбивать колокол?!“ – „Нет, – ответил он. – Я же со старшими шел и делал, как они, а потом само пошло“».

Может быть, ты немного еще потерпишь нас? И наконец, в Севастополе – храм Святого Владимира, неухоженный, в подвальной части которого под напольным крестом из черного мрамора покоится прах четырех адмиралов России. И знаешь, пожалуй, я перечислю их имена – В. А. Корнилов, В. И. Истомин, П. С. Нахимов, М. П. Лазарев.

Адмирал достал свое золотое оружие – саблю (или кортик?) и выбросил его за борт.

Я трепещу отца Димитрия. «Оле воск... оле...» Алая завеса в сторону. Явление Илии в тучах: «Гул! Празднословие!» Полыхнул в приход пламенем и скрылся в своей алтарной пещере. Все притихли. Маленьким детям зажали ротики и понесли из храма на крылечко.

Стоит перед нами иерей, проповедь будет говорить. Стоит вонзенным мечом, на две трети в пол. Линия плеч – полукруглым эфесом золотой шпаги. Жители Керкеры подарили золотую шпагу адмиралу Ушакову, не проигравшему ни одного сражения, за освобождение от турок. У моего отца, кстати, были сабля и бурка, подаренная казаками за освобождение Кубани в 1944 году. Недаром он Кубань освобождал, свои земли казачьи. Осталась единственная карточка деда, где он в казацкой фуражке и в белом шарфе. В Первую мировою служил царю и Отечеству. Им, верно, еще и завет Суворова толковали: «Не помолившись святителю Николаю Чудотворцу, оружия не обнажай, ружья не заряжай, ничего не начинай!»

Тут адмирал достал кортик (или саблю?), золотое оружие, врученное за оборону Порт-Артура, и... шварк его за борт, как персидскую княжну. «Так не доставайся же ты никому».

Японцы в плену оружие не отобрали, оставили. Наши приперлись в очередной раз.

– Что есть у меня, чего нет у вас? – бросил в толпу теперь уже красных матросиков адмирал, раскрывая перед ними свой чемодан со сменой рубашек и книгами.

Ах, какие лилии сегодня из вазы на полу – белоснежным салютом. Сами небольшие, с узким аристократическим запястьем. Белоснежные, как оперенье лебедей в метель. Хотя зеленый со стебля не хочет заканчиваться и еще длится своим мазком, отзвуком, в устье цветка. Если заглянуть в сердцевину граммофончика, из его сердца на тебя – зеленый. Но к середине лилия объявляет свою веру всей полнотой белого. За краем лепестков – покров воздуха. Я знаю символику цветка. Два вставленных друг в друга треугольника. Лествица вверх, лествица вниз. Восхождение и нисхождение.

– Так зачем архангел Гавриил пришел сказать Марии, что ее выбрал Бог?

Опять молчание.

– Ну, зачем он протянул ей лилию, символ чистоты, целомудрия?

Молчим. Выражение лиц – вроде думаем.

– Да чтобы узнать у нее: согласна ли она? Свобода выбора – величайший из даров...

Союз земного и небесного. Поймешь это, а дальше тебя уже повезут, как на салазках. Колеса по орнаменту с лилиями быстро катят на ферапонтовских фресках.

Ничего сильнее, нежели запах, не в состоянии опрокинуть тебя в прошлое – не что иное, как запах. В метро, в переходе, передо мной двое дачниц несут в сумке запах флоксов. И в ту же секунду я, десятилетняя четвероклассница, огибаю деревянное крыльцо и бегу по дорожке, мимо аккуратно высаженных флоксов, к будке, чтобы поздороваться с нашей лайкой Линдой, не прирученной дурочкой, убежавшей вскорости, помахав навсегда своим хвостом-бубликом.

Самая красивая вещь на свете – адмиральская форма. Надо было жить в те времена, когда флот наш был во славе, верно, во времена Ушакова. Когда Севастополь сиял. Адмирал при золотой шпаге принимает парад на Графской пристани. В окно – акации. И все кругом так ясно. Во всем нашем государстве. А то у нас ясно только в храме. А за храмом – неясно, да и вообще все друг другу надоели. За границей русские друг от друга шарахаются. Дожили. А впрочем, все по заслугам. Если тело адмирала Колчака подо льдом притоком Ангары плывет к Байкалу, то все очень даже ясно.

Тело ушло под воду, в твоем случае – под лед. И в твоем случае даже не в первый, а в третий раз. Тридцать лет назад, вызвавшись первым искать на ботах сгинувшую на Севере экспедицию барона Толля, перебираясь через полынью, ты провалился под лед. Тебя выдернули за шиворот, но ты еще раз ушел с головой в гибельный стылый целлулоид арктических вод. В самую последнюю секунду кто-то схватил тебя за шарф на берегу, на льдине кто-то отдал тебе свое сухое белье. И это все. С тех пор тебя мучили жестокие боли. Хронический суставной ревматизм.

На третий заход тебе не суждено было ни испугаться, ни ощутить на себе смертельный холод, ибо смерть уже пришла. В третий раз на своем собственном расстреле, как старший по званию, ты сам отдал команду: «...товсь, пли!»

Ну, ничего, как-нибудь... на тебе был крест. Ты даже благословил своего сына, который оставался в Париже с матерью. Не знаю, кому достался твой золотой портсигар – очевидно, кому-то из охраны. В последней просьбе ты сказал: «Прошу передать в Париж мое благословение сыну»... практически, на ветер. И те, которых мы любим, наши враги, они, конечно, не догадались, что восточный ветер, верный адъютант адмирала, донес его последнее распоряжение до Франции.

ЗВОННИЦА

Шатровая белая колокольня храма Рождества Богородицы в селе Поярково, куда меня завезли по дороге на Круглое озеро, строена во времена Алексея Михайловича. Вотчина боярина Артамона Матвеева. В смутные времена, когда отдельные отряды поляков, не заведенные Иваном Сусаниным в чащу, часто жгли окрест деревянные церкви, Матвеев, головной московских стрельцов (в бунт стрелецкий первым голову сложит под топориком Петруши), задумал строить на месте сгоревшей церквушки храм каменный и звонницу. На зодчество позвал итальянцев.

Сколько добирались до села Поярково гости фряжеские, можно только прикинуть. Ежели сам Алексей Михайлович в паломничестве до Лавры пару недель проводил в дороге. Помолившись, утречком – из Кремля, на ночь с благодарственной молитвой от разбойников и хищных зверей почивал в своем селе Алексеевское. И сколько раз итальянцы в той дороге на Русь стриглись, брились, нам неведомо, но вот они и в селе Поярково. Раскладывают на крыльце перед боярином чертежи, отвесы да циркули. Матвеев, правда, в голове свой дизайн имел. Хотел для храма своего от славы кремлевских соборов, ну и закрутил эклектику. Посадил шатер на куб на четырех основаниях. Левая осела. И вот уже никто не помнит и самого Артамона, следов нет от его имения, а звонница стоит.

Стройная. Нарядная. Арочные проемы нижнего и верхнего ярусов украшены висячими гирьками, парапет – полихромными изразцами. Храм славился церковной утварью. Из писцовых книг XVII века: «На престоле находились резной золоченый крест, два Евангелия: одно с чеканными серебряными и золочеными клеймами с изображением Спаса и евангелистов, другое – в басменном (тесненном) окладе, тоже позолоченном. Восемь резных подсвечников, украшенных листовым серебром, медная водосвятная чаша, два кадила, пять аналоев. На колокольне – десять колоколов. Богат был храм и церковными одеждами: ризы, епитрахили, оплечья, поручи, плены, покровы. Все из атласа, бархата, камки, парчи...» Судя по описи, очевидно, XVII век был лучшим временем в истории церкви Рождества Богородицы.

Настоятелем храма в тридцатых годах был священник Сергий Третьяков, «безотказный наш», как звали его прихожане, но вскоре его арестовали и в 1937 году расстреляли, тогда же – последняя литургия. После закрытия церковь подверглась разграблению.

В 1938 году на колокольне гуляет ветер, в 1941 году на колокольне засел немец, корректировщик огня; и, как признался местный старожил церковному старосте, снял он таки немца с колокольни:

– Трое нас, мужиков, в деревне было, что заимели эту думку. Когда проходили под колокольней, только под ноги глядели. А из кустов, с берданкой, – на звонницу. В общем, снял я фрица, а только до сих пор снится мне эта колокольня.

– А сейчас, – поднял голову староста, – филин на колокольне поселился. Каждую ночь прилетает. Всех ворон распугал. Сидит наверху и ухает, нравится ему там.

А кому его снять? Некому... Своих соколов Алексей Михайлович давно с собой в Москву увез.

Удивило меня, что в этом, нестоличном храме хранятся мощи великой княгини Елизаветы Федоровны.

О Елизавете Федоровне я давно хотела что-то вроде сценария писать. И киносценарий мой начинался бы так. Едут медленно в тумане, по степи, повозки, на которых деревянные ящики. Сопровождают телеги несколько человек, из которых один – казак из простых, и – монах, из бывших благородных. Неожиданно начинается сильный дождь. Казак скидывает с себя шинель и любовно, что непременно акцентировать, укрывает своею шинелью один из ящиков. И говорит такую фразу: вот, мол, в России сколько земли, а трех аршин не нашлось. А в ящике – останки княгини Елизаветы Федоровны. И эти ящики долгими путями, через Китай, как мы знаем, должны добраться в Палестину, до приюта Святой Магдалины, где мощи княгини упокоятся.

В гессенском музее, на ее родине, есть бюст мраморный работы скульптора Н. Трубецкого, который близок к ее удивительной красоте. А ни один живописный портрет и ни одна фотография особой тонкой красоты ее не смогли передать.

Михаил Нестеров расписал ее обитель синекрылыми ангелами по белому – по белой Руси. А все равно не приблизился к ее белому. Да и наш скульптор Клыков, которому я аплодирую за шинель на плечах адмирала Колчака, что как хоругвь, но не «вперился» он (по выражению Иоанна Кронштадтского) в дух ее.

У Елизаветы Федоровны украшений – своих, и муж ее, великий князь Сергей, любил ей дарить – было на большой ювелирный магазин. После убийства мужа (бомбой прямо в грудь, в сердце, так что это сердце потом нашли на крыше дома) разделила она драгоценности свои на три части. Одну часть в казну отдала, вторую часть – в наследство своим приемным детям, а на третью выкупила участок земли на Большой Ордынке в Замоскворечье, чтобы строить там обитель. И любимым цветом ее был белый. Есть еще у меня в том сценарии сцена на балу маскарадном, что состоялся в 1903 году и на котором весь двор присутствовал в боярских костюмах XVII века. И Зинаида Юсупова на нем была в своих тяжелых жемчугах. И будто бы на этом балу роняет княгиня свой платок белый батистовый с инициалами «Е. Ф.». Поднимает его с полу адъютант великого князя Сергея, тайно в нее влюбленный, после долгих мытарств он монахом ее в последний путь провожает (в сценарии адъютант этот похож немного на Феликса Юсупова).

В жизни молодой Феликс многим был обязан Елизавете Федоровне. Она его любила, учила отдавать и благотворить, брала с собой в паломничество – и душу ему выстроила. Вот у Феликса был хребет и сердце. Кем он был до семнадцатого года – «графчиком», по определению Валентина Серова, наследником баснословных богатств, которым и в семье не знали счета, избалованным, эпатирующим Дорианом Греем, торгующим на аукционе в Архангельске живого белого медведя. И какая замечательная точка, спустя пятьдесят лет, в Париже, на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, – один крест на всех четверых Юсуповых, от недостатка средств прикупить участок земли. Ибо князь пустил деньги не на склеп – при желании мог бы быть золотой, – а спускал без счета на своих соотечественников. И спустил. И за полвека, проведенного на чужбине великим утешителем для других, не терял ни хорошего настроения, ни остроумия, ни аппетита. Юсупофф’s way.

Впрочем, земли хватило на всех. Сколько ее надо? У одного казака в вещевой сумке были погоны и узелок с донской землей. Кроме этого, у него буквально ничего не было, и, ложась спать в Константинополе, он клал свою сумку под голову со словами: «Ну, слава богу, на своей земле спать будем!»

...Так вот, на том балу адъютант решает платок утаить и им любоваться... и потом я подумала, что платок этот у меня пройдет через руки многих людей – и воров с Хитровки, и бомбистов, – и в конце княгиня этим платком в шахте будет перевязывать раны князю Палею. Но стало мне ясно из записок, что раны она перевязала своим апостольником. И конечно, я уже не могла допустить такого искажения.

Великую княгиню первой сбросили в шахту живой. Шахта глубиной шестьсот метров. И упала она на уступ. Конечно, она легкая была. И какой-то тяжелый латыш исполнитель толкнул ее в спину, в шахту лететь. Она и полетела ввысь, сначала голосом, который ввысь...

Стою у темной ели в храме Марфо-Мариинской обители, до ее иголок дотрагиваюсь. У Елизаветы Федоровны на елках – украшения, снежинки из белой бумаги и ангелы.

Елизавета Федоровна покровительствовала воинству. И на рождественский концерт в воскресенье в Марфо-Мариинскую обитель приехал солдатский хор, на самом деле – инженерных войск. А у одного рядового, с самым простым лицом, можно сказать, рябого и курносого, оказался голос такой красоты и легкости, что все неаполитанцы закружились бы в тарантелле от счастья, позвякивая в свои золоченые тарелочки. И сначала слушали распевы Бортнянского. Потом рождественские колядки, «Христос рождается...». А на бис «Боже, царя храни!».

Из дневника наследника: «За завтраком пели казаки. Были и пляски».

Мальчик, о котором нечего сказать и который сам мало говорил. Почти не улыбался, редко смеялся, чаще стонал. Больше лежал, нежели ходил. Никогда не прыгал, не носился со сверстниками, не крутился волчком. Мальчик в матроске, царской крови. Цесаревич. От «цесаревича» веет византийским ветерком. Багрянорожденные – то есть на пурпурных пеленках. В пурпурных пеленках имели право рождаться только царские дети. В Третьем Риме пурпур обернулся не останавливаемой струйкой крови. Здоровая кровь Романовых не одолела больную гессенскую. Гемофилия. Рано поседевшая мать и плачущий отец.

«Это было самое прелестное дитя, о каком только можно было мечтать», – писал его воспитатель Пьер Жильяр. Наследник боготворил отца и нежно любил мать. Она же гордилась его красотой.

«Душка, моя мама. Сегодня синее небо. Кошка лежит на диване, а Джой (собака) у нее искал блох и страшно ее щекотал. Если тебе надо Джоя, чтобы он искал блох у тебя, я его пошлю, но это стоит 1 р.».

«Дорогая моя милая мама. Был в церкви. Папа, как всегда, в штабе. Котик лежит на диване и играет сам с собой».

«Ненаглядная моя душка мама. Нога отдохнула, и ей гораздо лучше. Даже был в церкви, а сейчас в штабе. Храни вас всех Господь!»

Поражавший всех своей скромностью: «А куда мне теперь можно пройти?»

Бледненький, выходя из автомобиля. Приезд наследника в Ставку в 1916 году.

«Наследник дисциплинирован, замкнут и очень терпелив» (П. Жильяр).

Даже слишком. Не крикнувший «А как же я?!», после того как его оповестили о том, что его отец отрекся от престола. Спросивший только, густо покраснев:

– А кто же теперь будет?

Видимо, никто...

В России мальчики не нужны.

В России мальчиков забивают, еще с Бориса и Глеба. Еще с Углича – в парчовых одежках. Что – в Питере, в серых шинельках, что – этого четырнадцатилетнего, в форме ефрейтора, в ипатьевском подвале.

«Слопала-таки поганая, гугнявая, родимая матушка-Россия, как чушка...»

Таким он и остался, в матросочке и бескозырке с надписью родной яхты «Штандарт», в окружении белых царевен-сестер в рамочках Фаберже, темной молоденькой елочкой в тени высоких березок. Его молочный зубок – крохотная речная жемчужинка, утопленная в доску небольшой темной иконы храма Николая Мирликийского в Пыжах на Большой Ордынке, – единственная реликвия.

«Послушайте, маленький,

Можно мне вас немножко любить?»

Когда все уже плавали в багрянце на полу ипатьевского подвала, наследник единственный все еще оставался сидеть на стуле (оставался живым, со слов участника казни А. Стрекотина), и надо было еще стрелять в него, в голову и грудь, прежде чем он упал, окончательно вернувшись в горячий и соленый царский пурпур.

И что? Мы в России имеем право просить себе – на счастье? В каких же это, интересно, молитвах?

После концерта высыпали на широкий двор обители и по тропинке, протоптанной в снегу, заспешили в дальний угол к полевой кухне, где отведали походной еды – перловой каши с тушенкой. Запили горячим чаем. Вышли из ворот обители, как будто побывали в гостях у княгини.

Когда по Замоскворечью, по сугробам, пробираешься то ли в Третьяковку, то ли в Марфо-Мариинскую – как будто все еще до всяческих революций. Дух серебряный в Замоскворечье сохранился. Флакон уже пуст. А аромат от хороших духов сохранился.

КРЫМСКИЕ РОЗЫ

Когда-то очень давно, в своем далеком детстве, я жила в желтом Китае, как канарейка. У меня было желтое платьице. И родилась на берегу Желтого моря. Много желтого. Домашний лохматый сеттер был черный и дурной от слишком большой любви ко всем, высунутый красный язык, ходящие бока, в глазах и ушах – готовность тотчас исполнить любой призыв: сидеть, служить, бежать.

Папа был главный в китайском доме. Но он был главным не только для нашей семьи в доме с рогатой крышей. Он был главным для всей Поднебесной: от высоких снежных тянь-шаньских гор до широкой полноводной реки. Защищал желтое китайское эмалевое небо от вражеского японского красного солнца. И не приходил домой, как обычные люди, а, заходя на посадку, подлетал. Интересно, что, отрицая Бога, поминая его в черные минуты, он был вызван к жизни именно Богом.

Отец Илларион, приглашенный отслужить молебен на дому, в бедном, веселом дворе Тифилиса, с тем, чтобы родился мальчик, поставил единственное условие: родившегося младенца мужеского пола, по достижении нужного возраста, отдать в семинарию. Молебен был отслужен. И мальчик родился, когда кругом все уже рушилось, но небо он все-таки получил.

Ангел, которого высокодаровитый Бог щедро скинул ему на правое плечо аксельбантом, был, разумеется, флигель-адъютантом, храбрым, веселым, удачливым. Как и должно по рангу, адъютант был расторопен и скор. В распахнутой кожанке он носился от «дутика» – хвостового колеса – к пропеллеру, чтобы крутануть его за лопасть еще разок... трррртттт... ттт... тт... «Аллюр три креста!» Высоко и ладно он носил отца по первому небу, раздвигая перед носом его среднего бомбардировщика кучевые и разноперистые облака. После рулежки легким щелчком выбивал из серебряного портсигара папиросу с желтым пахучим китайским табаком и, сдвинув шлем на затылок, закинув голову в небо победы, весело смеялся.

«Наш генерал чрезвычайно остроумен, и служить под его началом легко и приятно» (голос подчиненного из далеких пожелтевших воспоминаний 1944 года).

В мою домашнюю армию входили пузатый мишка, тряпичный петрушка, кот из шерстки; бронированную технику представляли рикши с запряженными в них обезьянками. «Надо победить!» «Надо победить всех» – кроликов в загоне, сестру, манную кашу. Надо свистнуть Пирата и идти к воротам встречать отца. А вдруг он придет сегодня не в глубокую ночь?..

А? Что? Да, конечно. Помилуй Господи, передаю свечку на... Так как же я могу быть ближе к Богу? Ближе к небу? Ах да, я куплю самолеты и размещу их в своей рабочей комнате. Да, я поеду в самолетный музей, накуплю моделей самолетов, тех, на которых летал мой отец, в первую очередь, и поставлю их на полки. Так я буду ближе к небу. Я стану смотреть на самолеты и невольно поднимать голову к небу. Все начинается снизу. Я начну с самой нижней ступеньки лестницы, которая еще на уровне земли, и ты на ней стоишь, высоту еще не чувствуешь, и, кажется, ничего не меняется, но под тобой уже ступенька, палочка, жердочка и луч. О седьмом небе никто еще не говорит. Пусть это будет первое небо, даже подготовительное небо, по которому летают галки, вороны и самолеты. Я ведь всегда замечаю белую полоску за самолетом, для меня это росчерк и подпись отца. Он расписывается по небу, и я каждый раз киваю ему головой и говорю: «Привет!» Это – небо. Ничего. Сначала отец... И может быть, в конце всех концов – тоже... отец?

Ну, что все глазеть вверх. А что под ногами? В вазах – розы. А на иерее – лиловое. По фону золотые розы вышиты. Особая служба, верно. Розы гобеленовые французского шитья. Мохнатые, богатые, лионских ткачей. То прадедушка через меня глядит, каждую строчку взглядом провожает, оглаживает, чтобы все ровно по чину, ладно, чтобы строй службы не нарушался, достойно шел. Акстиос! Достойно!

Розы Крыма. Они были на моей соломенной шляпке, когда мне было шесть лет, срезанные восхищенным садовником военного санатория для красавицы мамы. Их очевидный, стоящий наполненным парусом над цветком аромат, пронизанный полуденным зноем Крыма, навсегда связался у меня с родным, маминым.

В Крыму розами занимались. Еще пару столетий назад, с целью создать в имении Мелас, что на южном побережье, роскошный розарий, его владельцами был выписан из Германии искусный садовник. С помощью Божьей, своего таланта и благодатного таврического климата довольно скоро количество сортов было доведено ученым садовником до астрономической цифры. Старик немец так и хлопотал над бутонами, пока его не сняли буквально с клумбы, в длинном фартуке, с садовыми ножницами, нагрянувшие сюда в Крымскую кампанию французы и англичане. Не обнаружив никого в имении, они прихватили с собой чудака немца, как военный трофей или как реликтовую единицу. С тех пор осиротевшие розы Меласа были предоставлены в основном Божьей милости. Заехавший в свое имение после Крымской кампании поэт граф Алексей Толстой, в компании братьев Жемчужниковых, оценив красоту тех мест, воспел их в стихах. Один из лучших розариев был и у Юсуповых в их Кореизском имении.

Крымские розы скромно где-нибудь, островком на скверике, – в поселке Крымское Приморье или в Коктебеле. Я подхожу к ним, чтобы признать, вдохнуть их теплый привет и, наклонившись пониже, спрятать увлажненную память, потому что я помню этот сочный рубенсовский дух с детства, в котором я пребывала так недолго и в котором эти срезанные бутоны мне были так не нужны на круглых полях моей соломенной шляпки.

В совхозе «Крымская Роза» под Симферополем – братская могила, где в Отечественную упокоились после расстрела мои бабушка и дедушка. Белые лепестки сорта Rosa Alba – их последние светлые и легкие одежды.

Наш храм – наш улей. Протоиерей Владимир, иерей Димитрий – золотыми пчелами. Мы – пчелками бурыми, ведомыми. Мы следим взглядом за «золотыми» – куда они, туда и мы. Они смотрят на восток – и мы глядим на восток. Мы поворачиваемся за дымами каждений и выходим на высокое весеннее крыльцо, как на верхнюю палубу, чтобы следовать за их парчовыми спинами крестным ходом вокруг нашего улья.

И сегодня – долгие лилии на полу в простых стеклянных вазах. Зеленые стебли притихли в воде, зато в эфире, в мире бутонов и лепестков, вершится самое оглушительное цветение. Если бы мы смогли, как в замедленной съемке, узреть, как узкие бледно-зеленые бутоны, расширяясь, освобождаются, будто от зимнего надоевшего пальто и выстреливают наконец белой парадной адмиральской формой, – о, как бы мы все возликовали на нашей палубе и как бы обрадовались столь великому чуду.

И сколько еще этой невидимой жизни в храме под куполом – в свечах, окнах, балках, даже в коврике на полу. В свечах особенно. В подрагивании их пламени есть что-то от щебетания. Такой щебет поднимают птицы на рассвете за секунду до того, как из-за фиолетовой горы вывалится солнце над морем. Язычки пламени «мерами потухающими и мерами возгорающимися», тоже золотые пчелки. Ну что ж, будем спасаться ульем.

Из обрывков давней кинохроники: адмирал Колчак – доли секунд – на палубе, рука за бортом кителя – корабельным орудием.

Да, я люблю адмиралов: Нахимова, Ушакова, Колчака... и что?

Как я могу любить храм, когда я никогда не была в нем, не переступала его порог до тридцати пяти лет? Как мне дотянуться до Христа, если я не понимаю, почему надо быть в храме на литургии? Каждое воскресенье. Каждое. В воскресенье мы ходили в цирк любоваться на арене сноровкой джигитов на белых лошадях. Не в воскресенье я слышала о полигонах, аэродромах. Я понимаю – развод караула. Я люблю слово «победа». Надо чаще восклицать: «Господи!» «Господи, где Ты был, когда я была маленькой? Мои родители строили СССР. Строили замок на песке, ругаясь, проклиная друг друга и давая друг другу клятвы в вечной любви. Зарекаясь больше не обижать друг друга – и обижая, обижая и обижая...»

А теперь меня таскают, «расслабленную», чистые души, подставляя свое крыло, подталкивая то в окно, то на ту кровлю, то на эту. За светом. Чтобы мне спастись и живу быть. Под свет. Под свет, а я сползаю... Градус любви должен быть выше. А памяти?

Я с ранних лет люблю солдатскую шинель. Складку на спине на этой шинели. Серые шинели в Крыму, уходящие в Черное море от красной телеги. Белые предпочитали в плен не сдаваться.

В детстве, далеком и сумбурном, когда мы маршировали по коридорам в повязанных красных галстуках, в мою, не лишенную оптимизма эпоху, каппелевцы в черном были моими личными врагами.

Не выдвигаясь из шеренг, мерно чеканя шаг, с неотвратимостью тучи, надвигались они на того, кто всегда впереди, на тачанке, над головой хлопающая бурка, – на командира уральской дивизии Василия Ивановича Чапаева. На Чапая и на пулеметчицу Анку. Впереди офицеры в странного кроя кителях, галифе, на ногах начищенные до блеска сапоги. За неимением оружия с девятого ряда хотелось в них плюнуть или зажмурить глаза. О, эти штучки кино! Не ложкой кинематографа расхлебывать нашу историю. Пусть оно хвалится фрачным Максом Линдером, великим Чаплиным, на худой конец, серенькой, но честной хроникой.

Лакированные сапоги на Урале. На самом деле на них были валенки, в которых было невозможно идти из-за намерзающего льда. Шли по заснеженной сибирской реке Канн. Белое полотно реки и неприступные берега. На реке из-за оттепели собиралась вода. Отдельные участки по колено в воде – люди, повозки, лошади. Шли на Иркутск через Нижнеудинск, выручать Верховного правителя адмирала Колчака. Как если бы ревнивые снега и торосы, ополчившись, решили преследовать его повсюду. То ли не смогли простить его вторжения в Арктику, научных изысканий, то ли, напротив, покоренные красотой и благородством адмирала, задумали оставить в своем ледяном плену навечно.

Головную колонну вел генерал-лейтенант Каппель. Последний переход белых по Сибири – Ледяной, с большой буквы, – вошел в историю как легендарный. Замерзающий лед на валенках задерживал движение. Части дивизии Каппеля опоздали в Иркутск не по вине Владимира Оскаровича, которого к этому времени уже не было в живых. Опоздали отбить эшелон с золотым запасом и вызволить из тюрьмы адмирала Колчака.

Из воспоминания полковника Вырыпаева: «При гробовой тишине пошел снег, не перестававший почти двое суток падать крупными хлопьями; от него быстро темнело, и ночь тянулась почти без конца, что удручающе действовало на психику людей, как будто оказавшихся в западне.

Валенки не пропускали воду, потому что были так проморожены, что вода при соприкосновении с ними образовывала непромокаемую ледяную кору. Но зато эта кора так тяжело намерзала, что ноги отказывались двигаться. Поэтому многие продолжали сидеть, когда нужно были идти вперед, и, не в силах двинуться, оставались сидеть, засыпаемые снегом.

Сидя еще на сильной верховой лошади, я подъезжал к сидящим на снегу людям, но на мое обращение к ним встать и идти некоторые ничего не отвечали. А некоторые, с трудом подняв свесившуюся голову, безнадежно почти шепотом отвечали: „Сил нет, видно, придется оставаться здесь!“ И оставались, засыпаемые непрекращающимся снегопадом, превращаясь в небольшие снежные бугорки».

В походе генерал Каппель сильно простудился. Его, уже бесчувственного, внесли в дом. После осмотра случайным доктором оказалось, что у него обморожены пальцы на ногах. Надо было срочно произвести ампутацию. Инструментов не было. Ампутацию произвели ножом. Очнувшись ненадолго, пациент тихо спросил: «Доктор, почему такая адская боль?»

После этого генерал Каппель, который уже не мог ходить, еще ставил ногу в стремя и верхом приветствовал солдат. На предложение перейти в чешский санитарный вагон генерал категорически отказался.

И еще двое суток он, бессознательный, был на коне впереди войска в объятиях у огромного детины казака. Все внимание доктора сосредоточили на обмороженных ногах и совсем упустили из вида его покашливание. Думали, что у него гангрена, однако генерал умирал от двухстороннего крупозного воспаления легких. Одного легкого уже не было, а от другого оставалась небольшая часть.

26 января 1920 года его не стало.

Участник похода генерал Сахаров записал: «Смерть его среди войск, на посту, при исполнении тяжелого долга – обязанности вывести офицеров и солдат из бесконечно тяжелого положения, – эта смерть окружила личность вождя ореолом светлого почитания. И без всякого сговора, как дань высокому подвигу, стали называть все наши войска каппелевцами. Подчиненные не оставили тело своего генерала. Гроб с телом Каппеля сопровождал отступающую армию».

Отчего бы нам не читать в нашем храме панихиду в январе по участникам Сибирского Ледяного похода? Вполне возможно, наша теплая память будет для них своего рода костерками на белой реке, возле которых они отогреются, поднимутся и пойдут дальше.

Не пойду нынче в музей, поеду-ка я после службы в Донской – протру фотографию и затеплю свечку Владимиру Оскаровичу и кто там с ним рядом...

Холодно как. Пламя свечи просто ложится от сквозняка. Я сама как колеблющееся пламя. Такой сквозняк над Россией прошел. Но я буду ходить в храм. И когда-нибудь вера выстроит свет моей свечи в струну. В меч и в «мир». И я начну слышать службу, быть в ней, и услышу слова:

«Грады наша и страны Российския от нахождения иноплеменных заступи и от междуусобныя брани сохрани. О Мати Боголюбивая Дево! О, Царице Всепетая! Ризою Своею покрый нас от всякого зла, от видимых и невидимых враг защити, и спаси души наша.

Ко святой Твоей Церкви молимтися, Милосердный Господи. Услыши и помилуй. Устроивыя мир сей во славу Твою... Христолюбивым князем, боляром и христоименитому воинству на поле брани и в разных походах за Православную веру и многострадальное Отечество наше пострадавшим и убиенным...или в изгнании скончавшимся. Вечная память (трижды).

Благоверным людям страждущия страны нашея Российския во всех тяжких обстояниях их подаждь, Господи, на безбожническая козни крепость, от глада, губительства и междуусобных браней, благочестия же во Отечестве нашем возставление и многая лета. Многая лета (трижды)».

ФЕНИКС

Памяти князя Феликса Юсупова

РЫНДА

Так и не могу припомнить точно, когда произошла наша встреча. Мне представляется, что впервые я встретилась с тобой, когда мне уже стукнуло восемнадцать лет и соседка, которой накануне исполнилось двадцать четыре года, почиталась мною как глубокая старуха.

Восемнадцать лет – пронзительный возраст, который так легко выкликать на всех перекрестках земли, под пронзительных же соловьев с упругими молодыми гортанями. Не высматривая малых птиц в листве в силу их невзрачности, зато вовсю ими заслушиваясь, я проводила много часов на облупленных деревянных скамейках в поленовских двориках Замоскворечья.

В один такой послеполуденный час, где-то рядом с Третьяковкой, с сигаретой – первые колечки дыма – между пальцами, точнее, между средним и безымянным левой руки (особый шик), я крутила-вертела случайный журнал с явившимся вдруг перед моими глазами твоим изображением. Внезапно. Ты – в русском костюме государева и «Белыя Руси» слуги – рынды, топорик вместо опахала, в парчовом узорчатом кафтане. Шапочка оторочена соболем. Высокий, твердый, шитый жемчугом воротник, на ногах ладные сафьяновые сапожки. (Костюм шился для бала-маскарада в Лондоне, в Уайтхолле, в 1912 году, и произвел большой фурор.)

В журнале о тебе – ни слова. В конце шестидесятых о князьях Юсуповых, Голицыных, Шереметевых в московских переулках даже и не шептались. Вас тут не было. Попросту, «здесь не стояло». Твой портрет сгодился редакции – проиллюстрировать им исторические хроники ХVII века, соколиные охоты времен царя Алексея Михайловича.

...В мягких сапожках. И поныне на Руси, по нефам, пишут по-сырому княжичей в эдаких сапожках.

Я встретилась с тобой, но мы так и не встретились взглядом. С немелованного листа ты смотрел куда-то вдаль (по всему видно, привык позировать придворным живописцам и фотографам), даже не прозревая своей судьбы, поверх всего, всяческих барьеров. Поверх меня в первую очередь. Я же наткнулась. Налетела на мину. Подорвалась. Взлетела, подброшенная тем взрывом куда-то вверх, взметнув фонтанчик нагретой замоскворецкой пыли, задохнувшись твоей – соколиным ударом – молниеносно сразившей меня красотой, и опустилась на ту же неказистую скамью, сколоченную из пары досок, зализывать раны на долгие годы. На очень долгие годы.

Мы так и не встретились взглядом. Это горе я унесу с собой с земли. Тебе же, с тех замоскворецких трелей, оставалось еще два года жизни на чужбине. Да и чем нам мериться? Ты – высокий князь, ...надцатая ветвь могучего ствола, чьи корни из семьи пророка. Я – нечто без роду без племени, с генеалогического кустарника, не выглядывающего дальше соседней ветки «бабка – дедка». И чему тут удивляться? Ты – сам свидетель, как посекли Россию. И скажу тебе только, что дуб Волконского, по какой дороге вокруг него ни езжай, не зеленеет...

Случайные прохожие ничего не заметили. Сидела девушка на скамейке и что-то читала. Внешне все выглядело очень пристойно. Ты полежал на моих коленях, и я докурила начатую сигарету. Очень скоро я поднялась со скамьи, оправила платье и повела себя по Ордынке, как репинского бурлака бечевой, к подземке и... домой.

В своей комнате я спрятала тебя, старательно вырезав по краям из журнала, в коробку из-под обуви, в которой уже хранились мои кумиры. Глянцевые фото из серии «актеры зарубежного кино». Я подложила тебя к ослепительно недосягаемому Жерару Филипу, смуглявому цыганистому бродяге Радж Капуру, Иву Монтану в рубашке с закатанными рукавами, который тогда мне уже казался староват... был кто-то еще. Но ты превзошел всех.

Ты поразительно красив. Поразительно. Глаза – во столько-то карат. А какой блеск, какова чистота этих светоносных опалов, отсверкивающих венецианскими голубыми огнями, – щедрый дар твоей матушки.

Зинаида Николаевна Юсупова – Сияние, как прозвали ее при дворе, – слыла одной из красивейших женщин своего времени. «Моя мать была очаровательна, – описывал ее Феликс в своей книге T e lost Splendor („Утраченное великолепие“), – со стройной талией, тонкая, грациозная, с очень темными волосами, смуглым цветом лица и голубыми глазами, блестящими, как звезды. Она была не только умна, образованна, артистична, но и исполнена самой обаятельной, сердечной доброты. Ничто не могло сопротивляться ее очарованию».

Другой современник с авторитетом непререкаемого правдолюбца вспоминал:

«Казалось, она задалась целью всякого обворожить и очаровать, и всякий, кто к ней приближался, невольно подпадал под ее очарование. Очень приятное лицо с очаровательными светло-серыми глазами, которые она то прищуривала, то как-то особенно открывала, улыбаясь при этом прелестным маленьким ртом. Стройная фигура и рано поседевшие волосы придавали ей впоследствии вид напудренной куколки...» (Л. Н. Толстой «Автобиографические записки»).

Красота на окружающих действовала по-разному. Португальской инфанте, наблюдавшей ее на приеме, в платье, расшитом драгоценными камнями и жемчугом, Юсупова казалась византийской императрицей древних времен, слуга-арап каждый раз при ее появлении падал ниц, как перед божеством, а некий бедняга офицер, совсем потерявший голову от страсти, как-то въехал верхом к ним в гостиную и, подняв лошадь на дыбы, бросил букет цветов под ноги хозяйке. Разумеется, то было его первое и последнее свидание с Зинаидой... Кто ее только не рисовал!..

Вот именно, «на скамейке» – не стало нашим первым свиданием. В самый первый раз я увидела тебя зоркими глазами Валентина Серова, в той же Третьяковке. Оттого-то ты мне и не показался, что меня опередил художник, более благосклонный к твоей матушке в силу ее обаяния и чарующего смеха, тебя же выставивший обыкновенным, самовлюбленным графчиком, с отменно выписанным любимцем мопсом на руках («Портрет Ф. Ф. Юсупова-младшего» в Архангельском).

Звездный мальчик. Несносный. Кусающий гувернанток за пальцы, направляющий пожарный шланг в городскую толпу, на потеху себе и своим мопсам. «Если Фелюнчик будет пай-мальчиком, мама привезет ему из Парижа подарок... лошадку».

Положа руку на сердце, в младенческие годы ты был невыносим. Кажется, одна только выжившая из ума ваша прабабка любила тебя за то, что ты единственный из детей, кто охотно брал из ее бонбоньерки угощение – заплесневелый шоколад.

У моего военного отца с генеральскими погонами и нашивками летчика было удивительно развито чувство прекрасного. Его тянуло в красивые места – парки, цирки, рестораны. Мы – завсегдатаи ресторана «Савой» на Рождественке, где в бассейне с подсветкой, подплывая к поверхности воды за крошками, лениво плавают довольные зеркальные карпы. Мы выезжаем в Архангельское на целый день. Манящая, уводящая к прохладе водоемов зелень. Часто белеющие среди стриженых газонов Минервы и Адонисы. Твой прапрадед Николай Борисович Юсупов, истовый собиратель tout beau, вывез из Европы порядочное таки количество мраморных, в прожилках, статуй для украшения парка. Вечером по возвращении из Архангельского душа требует еще красоты, и мы, разбудив проигрыватель, заставляем его крутить для нас иноземные (с заносчивым грифом «Columbia») пластинки Александра Вертинского, «котогый, чудно кагтавя», поет нам жалостные песни «пго чужие гогода».

В пору своих интернациональных командировок в Китай мой отец встречался с Вертинским в Шанхае, в конце тридцатых. Зная своего отца, я абсолютно уверена, что они закатывали пиры и пирушки, хотя вполне вероятно, что и общались под официальный черный байховый чай с лимоном в массивных серебряных подстаканниках. Все-таки Сталин`s times. Лучше бы, конечно, с пиром.

К сожалению, мой во многом талантливый отец не вел дневника, упоминая только в разговорах, что Вертинский так страстно стремился на Родину, помогал фронту медикаментами, писал прошения, что Сталин наконец разрешил певцу вернуться в СССР в 1943 году. Не менее талантливый Александр Вертинский, делая записи за границей, оставил свои впечатления о встречах во Франции с князем Ф. Юсуповым-младшим: «...высокий, худой и стройный, с иконописным лицом византийского письма».

«Боже, какой ужас! Какой худой! Выбросить его в окно» – реплика старшего брата на рождение Феликса.

Нестеровский отрок, ступающий по облитым луной полянам Архангельского. В детстве страдал лунатизмом. Играл в лунный теннис со статуями в парке. Слуги снимали спящего с высокой террасы и относили в кровать, матушка проводила рукой по мягким волосам и целовала. Золотое сечение проявляется на этих линиях лба, затылка, подбородка. Переплавленное золото Византии – в молодое русское вино. Четвертый Рим – и иному не бывать!

ДОРИАН ГРЕЙ

В петербургском обществе тебя сравнивают с уайльдовским Дорианом Греем. Gray. Но ты отнюдь не серость. Счастливый сын счастливого отца – твое имя. Графу Сумарокову-Эльстону единственная наследница князей Юсуповых, двадцатилетняя Зинаида, принесла в приданое баснословные богатства древнейшего рода ханов, султанов и цариц.

Над знатным родом высоко сияет не только венец славы. По легенде, за отказ от мусульманской веры (во времена царя Федора принимает православие их предок Абдул Мурза) пророк карает Юсуповых: отныне в живых будет оставаться только один ребенок, второй никогда не перешагнет рубежа двадцати шести лет.

В 1908 году, незадолго до двадцатишестилетия, погибает на дуэли от руки офицера конногвардейского полка старший сын Николай. Пережившая страшное нервное потрясение, от которого она так и не оправилась, поседевшая сорокасемилетняя Зинаида Юсупова никогда больше не танцует на балах, не устраивает их у себя во дворце, и ни один конногвардеец с тех пор не переступит порога их дома. По дуэльному кодексу среди офицеров, прежде чем вызвать обидчика на поединок, полк на суде чести обязан был дать разрешение на дуэль. Петербургский полк конной гвардии дал разрешение на дуэль, посчитав честь своего офицера оскорбленной.

А пока дети маленькие. За ними глаз да глаз. Малютка Феликс совсем умилителен. «Наш маленький „гля-гля“ весь день шутил, и я решилась перенести его в нашу спальню. Аппетит у него хороший, он все просит „ам“. Когда приехал Филатов, беби его принял с улыбкой и сам потребовал, чтоб его слушали и стучали! Он сам приподнял рубашку и открыл животик и грудь. Потом он взял из рук доктора инструменты и начал сам стучать по своим ножкам. Филатов был в восторге и долго играл со своим маленьким пациентом, который теперь принимает его так благосклонно».

Обстоятельства не позволяют семье постоянно находиться вместе. Муж служит, долг жены сопровождать его, и тогда в ход идут письма. Матушка обращает внимание сына на то, что он – будущий хозяин, ему всем управлять.

Десятилетнему – в Крым: «Напиши мне, много ли цветов в Кореизе и много ли будет винограда? Как молодой хозяин, ты должен все это знать!»

«Не ленись, работай мозгами». И он работал, после обучения в Оксфорде заказывает телеграммой из Англии породистый рогатый скот для Архангельского: «Please send me one man cow and three Jersey women».

Сердцем дома была комната матери, в которой всегда стояли цветы. Здесь она пила чай с сыновьями, Феликс читал вслух. Любимым занятием младшего сына было смотреть, как матушка одевается на бал. Хотелось самому облачиться в шелка, навесить бусы, нанизать перстни. Тебя обвиняют в страсти к переодеваниям. Ну да, как-то со своим шурином Володей, выпросив парики и утонув во взрослых женских шубках, вы сбежали на Невский – почти побег в Америку, – а потом в ресторан. Глоток шампанского, порвали нитку жемчуга. Вам по тринадцать лет. Директор ресторана пришлет счет отцу, после чего вас запрут в своих комнатах на неделю.

В тринадцать лет я переодевалась в любимых ковбоев: фетровая шляпа, рисованные усы. В девятом классе, в воскресенье, уговорив сестру и верную подругу, я храбро вошла с ними в ресторан «Арагви», в те годы один из самых пафосных в Москве, и, значительно помолчав над картой меню, заказала на обед три порции капусты по-гурийски. Краснея в цвет гурийской капусты от сознания того, что происходит что-то взрослое, роковое, мы провели в ресторанном зале два часа. Напротив нас – красочное панно, на котором, на фоне огромного, лежащего на земле царь-колоколом кувшина, довольный вождь во френче беседовал с не менее довольными грузинскими крестьянами – кажется, и нам подмигивал своим черным глазом. Управившись с капустой, достойно проведя воскресный обед в настоящем ресторане, мы оставили вежливому официанту отложенные и подсчитанные заранее чаевые.

Твой старший брат с актерскими наклонностями также не прочь втянуть тебя в истории. Однажды присутствовавший на спектакле в парижском театре английский король Георг VII обратил внимание на чрезвычайно красивую молодую леди в первом ряду. И опять надо было давать деру. А сколько всего было в Оксфорде, откуда ты регулярно отсылал письменные отчеты домой! Именно в Англии тебе выпал один из первых опытов проявить неслыханную щедрость: заплатить приличный карточный долг за сокурсника, которому грозила тюрьма.

Как я люблю тебя и за то, что, обожая охоту, ты бросил охотиться, услышав крик раненого зайца. Бросил ружье и заплакал, сидя на пеньке, и старый актер Малого театра, когда возникшая перед ним маленькая куропаточка стала бесстрашно наседать на его сапоги, пытаясь отвлечь от гнезда.

Еще сто лет назад в России по пущам, лугам и перелескам было столько зверья и птицы.

Мой отец, как и большинство его фронтовых друзей, страстно любил охоту. У него были знаменитые ружья, верные пойнтеры и сеттеры. Но его обугленное в войнах сердце позволяло ему сбивать оглохших на току от любви глухарей и расстреливать в упор обнимающихся и целующихся зайцев.

О военной карьере для сыновей мечтал Феликс Феликсович Юсупов. Но рок вырвал из семьи старшего сына. А младший, не озабоченный пока карьерой, не знал, чем по-настоящему ему бы хотелось заниматься. Как-то во дворце, разговаривая с Феликсом (что он уж ей там наговорил), Александра Федоровна заметила мужу: «А знаешь, Феликс – революционер!» Император взглянул на него своим светлым, чуть недоуменным взглядом, как с поясного портрета В. Серова, и – улыбнулся.

«КАЧНУ СЕРЕБРЯНЫМ...»

Как-то отец затащил к нам в дом парочку эмигрантов. Русских эмигрантов из Австралии, определенно, из семей первой эмиграционной волны. Именно затащил с улицы. Вернее, из того же ресторана «Савой», где он любил обедать. Несмотря на то что родом он был из самой бедной семьи, а в детстве даже батрачил, как только он вышел в люди, и даже в генералы, он приобрел те же самые привычки, что и исторически правящие классы. Он любил вкусно поесть в хорошем ресторане. Если воскресный обед планировался дома, то закупить окороков, и непременно в Елисеевском. В Елисеевском магазине отоваривался и Вертинский. Можно предположить, что Александр Николаевич стоял в очереди к вальяжному продавцу, нарезавшему тонко розовую ветчину, порой впереди отца, иногда за ним. Еще отец любил балет в Большом театре. И он любил балерин.

Среди прочих гражданок нашей страны балерины различаются посвященными и непосвященными одинаково легко. Их выдают вытянутые шеи, чрезвычайная худоба и особая, вывернутая походка. Наметанным штурманским взглядом отец быстро выделил балерину в ресторане «Савой», сидящую в обществе мужчины за соседним столиком. Они были иностранцами. Они были мужем и женой. Они говорили по-русски. Муж, хореограф, и жена, прима-балерина. Оба тотчас были приглашены отцом к нам назавтра на обед.

В тот год мы с сестрой первую половину дня обычно проводили в восьмом классе, раскачивая предпоследнюю исцарапанную парту в среднем ряду. Пересказывали на уроках истории параграфы о Гражданской войне, иллюстрируя скупой пересказ с тем, чтобы натянуть на четверку, «окнами» из Маяковского:

Врангель, Врангель, где ты был?

У Ллойд-Джорджа танк добыл!

Где ты будешь, Врангель мой?

В море шлепнешь головой.

Когда мама услышала, что к нам на обед придут иностранцы, она растерялась по двум пунктам. По первому пункту она сомневалась: политкорректен ли в нашем обществе факт приглашения в гости к советскому генералу советским же генералом русских эмигрантов? И по второму пункту – что приготовить на обед? К счастью, весь второй пункт отец целиком взял на себя, объявив, что самолично приготовит бефстроганов по-шанхайски. Для австралийцев. На следующий день с утра мама оставалась перед трюмо – причесываться, прихорашиваться, что, кстати, ей было совсем не обязательно, так как по своей природной красоте она превосходила всех балерин, смотри на нее хоть из партера, разглядывай хоть в бинокль с балкона. Нас также обязали привести себя в порядок: заплести тугие косы, надеть новые гофрированные юбки, приколоть комсомольские значки. К обеденному часу, облаченные в парадную форму, все мы пребывали в возбужденном состоянии.

И вот они вошли. Взглянув на даму, я тотчас согласилась, что соколиный глаз отца не ошибся: она была балерина. Почти Анна Павлова. Практически вся в профиль. Ее спутник с белыми гибкими руками, ей под стать. В них все было негромко, изящно; они звучали, как классическое адажио.

Первым тостом взрослые выпили за Родину армянского коньяка, мы – сладкого «Дюшеса», и отец начал раскладывать по фарфоровым тарелкам свой бефстроганов по-шанхайски. Наш папа лично научился всему в Китае, где он воевал волонтером, кружа в китайском небе осой на своем бомбардировщике, жаля японских ассов, защищая сталинско-маодзэдуновскую «дружбу навек». Готовил он, как и летал, прекрасно. Но он не учел специфику профессии гостей. Балерина, подцепив на вилку один червячок бефстроганов, заявила, что сыта. То же самое произошло и с напитками: больше одной рюмки они не могут, у них-де на завтра – репетиции. В первые минуты застолья, как гостеприимный хозяин, отец уговаривал, потом расстроился, завелся и разорался.

Конечно, и хореограф, и балерина были не виноваты. Они не могли пить, как летчики дальней авиации. Отец же настаивал на том, чтобы они и дальше чокались с ним за Родину, за небо, за товарищей... Эмигранты тихо, но решительно отставили хрустальные рюмочки в сторону. Мама, улыбаясь гостям нежной боттичеллиевской улыбкой, пытаясь как-то выправить ситуацию, носила альбомы с фотографиями. Объявила, что мы знаем английский язык, на что мы с сестрой, густо покраснев и решив про себя, что мы это маме никогда не простим, сказали австралийцам, низко опустив головы вниз: Hоw do you do. В общем, воскресный обед был окончательно испорчен.

После их скорого ухода мы с сестрой остались за столом, доедать вкуснейший бефстроганов по-шанхайски, а мама прокурлыкала своим высоким голоском отцу, что это он сам затащил с улицы к нам эмигрантов – и теперь орет. И он так больше никогда не делал, а затаскивал на обед своих же друзей-летчиков, которые не отставали от ведущего эскадрильи. И пили с ним заодно на одной скорости за Русскую землю, за победу, интернационал, а потом долго пели с чувством про «туманы», «фронтовые дороги» и, конечно, «качну серебряным тебе крылом».

А мне эмигранты понравились.

Первый аэродром отца, над которым, покачивая своими серебристыми крыльями, он шел на посадку, был Качинский аэродром. Узкая полоска земли под Севастополем, за рекой Качей, рядом с деревней Мамашай. В 1929 году, окончив в Ленинграде теоретическую школу летчиков, он получил назначение инструктором в Качинскую летную школу. Как раз в годы его учебы у авиации появился парашют. Курсантов заставляли выпрыгивать из самолетов в небо с новым изобретением за спиной. И отец вспоминал, как это было страшно. Но зато после занятий, выполнив прыжок, свернув положенным образом, со всеми стропами и постромками, нужный воздушному флоту парашют, если не было дежурств по кухне, он мог бежать к морю, валяться на раскаленном песке, глядеть в высокое небо, представляя, как завтра с первыми лучами солнца поднимет в него своего верного Сивку-Бурку, одномоторный биплан У-2.

К концу тех же двадцатых годов основатель авиационной Качинской школы, да и всей русской авиации, Его Императорское Высочество великий князь Александр Михайлович Романов давно уже проживал во Франции, в глубокой безвестной эмиграции.

Александр Михайлович, по прозвищу Сандро, защитивший от удара сабли в Японии Николая II, своего шурина, был человеком самых разнообразных талантов и достоинств. Он имел блестящее инженерное и военно-морское образование. В 1881 году совершил кругосветное плавание на корвете «Рында», носил звание адмирала, возглавлял Министерство мореплавания и портов.

В 1908 году, натолкнувшись на заметку об успешном полете Блерио над Ла-Маншем, Александр Михайлович, тогда председатель Комитета по усилению военного флота на добровольные пожертвования, загорелся идеей применения аэропланов в русской армии. Военный министр Сухомлинов, к которому он обратился с предложением завести в России свою авиацию, рассмеялся.

– Я Вас правильно понял, Ваше Высочество? – спросил он меня между двумя приступами смеха. – Вы собираетесь применить эти игрушки Блерио в нашей армии? Угодно ли Вам, чтобы наши офицеры бросили свои занятия и отправились летать через Ла-Манш или же они должны забавляться этим здесь? (Вел. кн. А. М. Романов. «Воспоминания»).

Министры посмеялись, но сограждане единогласно поддержали предложение великого князя о создании воздушного флота. У комитета еще оставалось около миллиона рублей из собранных двух по всенародной подписке на постройку минных крейсеров взамен погибших в Русско-японскую войну. Государь одобрил проект обратить имеющуюся наличность в 900 000 рублей на создание воздушного флота России и подписал соответствующий указ.

Осенью 1909 года на приобретенном участке земли, к западу от Севастополя, была заложена первая русская авиационная школа, получившая название по реке Кача.

Во Францию в авиашколы были отправлены восемь офицеров армии и флота и семь нижних чинов. Спустя полгода они вернулись в Россию «людьми-птицами». Следом в Петербург прибыли одиннадцать закупленных аэропланов.

В авиаторы шли спортсмены, силачи, циркачи: велосипедист Ефимов, циркач Заикин, бесстрашный, увлекающийся всем новым, нервный, заикающийся одессит Сергей Уточкин. Влюбившись в авиацию, одним из первых начал писать о летчиках, а заодно летать с ними Александр Куприн.

Авиаторов было тогда так мало, что фотографии погибших летчиков умещались на лопастях одного пропеллера, стоявшего на столе в ангаре, где все пили чай.

Куприн, которому по судьбе пиковой картой также выпала эмиграция, пока кружил на «фарманах» в гатчинском небе:

«И летчики, эти люди-птицы, представляются мне совсем особой разновидностью двуногих. Они жили и раньше, во всех веках, среди всех народов, но, еще бескрылые, проходили в жизни незаметно, тоскуя смутно по неведомым воздушным сферам...

– Monsieur, – сказал однажды на парижском аэродроме Блерио своему ученику, русскому авиатору, после первого совместного полета, – с этого дня летайте самостоятельно. Я сегодня же выдам вам ваш brevet. Вы родились птицей».

К осени 1912 года авиация России вышла на второе место в мире по числу имеющихся летчиков и самолетов, уступая лишь Франции. В 1913 году киевские конструкторы А. С. Кудашев, И. И. Сикорский создают невиданные в то время самолеты-гиганты «Русский витязь» и «Илья Муромец». К началу Первой мировой войны, в 1914 году, наиболее многочисленной по количеству боевых самолетов была русская авиация – 250 самолетов.

С началом Первой мировой войны, как единственный ребенок в семье, Феликс имел право не служить, однако в 1914 году он записывается в школу пажей, чтобы сдать на ценз офицера.

ИРИНА

Пока великий князь занимался под Севастополем строительством аэродрома, как это тогда называлось – «воздушной станции», подрастали его дети. У него и его жены, великой княгини Ксении Александровны, старшей сестры царя, было шесть сыновей и одна дочь. Ирина росла крайне застенчивым ребенком.

Женщины высшего света вообще отличались повышенной нервозностью. Императрицу, кусающую губы, на грани истерики, наблюдает на приеме французский посол Морис Палеолог. Зинаида Юсупова постоянно лечится от нервических состояний за границей, на водах. По своему характеру княжна Ирина была скрытной, застенчивой, болезненно застенчивой; кто-то из знакомых или родственников даже обронил, что «бешено застенчивой». Однажды, увидев из поезда группу встречающих, наотрез отказалась выходить. Феликс буквально силой, отрывая от поручней, заставил ее спуститься на перрон.

Наблюдавший ее в Кореизе в 1916 году штабс-капитан В. Догандин, проходивший курс лечения от болезни легких в домашнем санатории Юсуповых, вспоминал, что при случайных встречах на дорожках парка Ирина Александровна спешила всегда скрыться. Находясь в обществе с кем-либо из офицеров, она никогда не начинала разговора, чем ставила их в большое затруднение, ибо согласно придворному этикету они не имели права первыми начинать разговор с высочайшими особами. И только чтобы не играть в молчанку, зная характер молодой княжны, офицеры нарушали установленное правило.

Заговор против враждебных сил. Так серьезно? Но, по сути, разве это – заговор в компании с великим князем, поручиком, доктором, заговор маленького против чудища, что «обло озорно... стозевно», обвившего императорский трон? Настоящий заговор у Феликса Юсупова, на всю жизнь, был с Ириной Романовой. Заговор двоих против всех. И несмотря на то что племянница императора венчалась в вуали казненной Марии Антуанетты, брак их оказался по-настоящему счастливым с самой первой его минуты.

Государь на правах родственника спросил жениха, что тот желает в качестве свадебного подарка. Обычно под таким предложением подразумевалась придворная служба. Но молодой Юсупов легкомысленно заверил, что Его Величество вполне исполнит его желание, если предоставит ему привилегию присутствовать на театральных представлениях в императорской ложе – привилегия, сродни данной одному из героев книги Марка Твена «Принц и нищий» – сидеть в присутствии короля. Удивительно, но история, якобы происходившая при английском дворе времен Тюдоров, повторилась на русских пространствах. Родиться в самом высоком звании, провести первые годы в немыслимой роскоши – и очень скоро, лишившись всех званий и состояний, быть выброшенным во «Двор отбросов», за пределы государства, но сохранить в самых грустных обстоятельствах жизни королевское достоинство – полет на недоступной многим высоте.

Из воспоминаний князя Михаила Федоровича, племянника Ирины: «Я помню, и за это еще более его люблю, как во дни банкротства, сидя без денег, после первого блюда – супа, он посмотрит на свою жену, она отрицательно качнет головой, а Феликс тогда скажет: „Дорогая, передай хлеб...“, точно таким тоном, как если бы это была икра».

В Париже, в эмиграции, с ним любит проводить время герцог Виндзорский Эдуард VIII (по крови тот самый принц, у которого королевская печать), отрекшийся от английского трона из-за любви к разведенной американке миссис Симпсон.

Перед свадьбой Ирина без малейшего колебания подписывает отречение от престола – обязательный акт для всех членов династии, вступающих в брак с особами некоролевской крови.

На верховой прогулке на узкой крымской тропе он встретился с одной из божественных эманаций абсолютной красоты – девушкой, чертами лица напоминавшей ему камею. То, что исходило от нее, стало для него спасительным. Окруженный с рождения совершенными образцами прекрасного, будучи эстетом, он тотчас оценил ту гармонию, которую она излучала и которая, как он писал, «есть основа всякой истинной любви». Одним своим явлением она вливала мир в его душу, ибо он от всего лечился самым простым – красотою.

«Теперь я вижу, как трудно мне жить без Вас. И меня все тянет туда, где Вы. Как странно судьба сводит людей... Таких людей, как мы с Вами, очень мало в этом мире, и понять их другим почти невозможно... Мы с Вами встретились и сразу почувствовали каким-то сверхчутьем, что именно мы друг друга поймем. Я уверен, что мы с Вами будем так счастливы, как еще до сих пор никто не был. Наше счастье должно заключаться в общности наших взглядов и мыслей и исходящих из них действий, которые должны быть только известны нам одним, и никому другому. Мы будем это хранить как святыню, и даже наши лучшие друзья не будут подозревать, что именно служит залогом нашего счастья».

Все так и вышло по его. Прочнейший союз. Бессмертный. Бесстрашно доверившись друг другу совсем молодыми (о, конечно, в первую очередь она, Ирина, голубушка, не побоялась), они слились в одно, совпадая верой и красотой сердец, и, плавясь в безжалостной алхимической лаве революций, изгнаний, банкротств, вышли из тиглей единым золотым слитком, который ни разбить, ни уничтожить уже невозможно.

Осенью 1916 года Ирина все еще оставалась в Крыму, но Феликсу – для его заговорщицких планов – надо было, чтобы жена приехала в Петербург. Ей этого совсем не хотелось. И он не стал настаивать.

«Ты не знаешь, что со мной. Все время хочется плакать, и настроение ужасное, никогда не было такого. Ради бога, приезжай сюда. Я не хотела всего этого писать, чтобы тебя не беспокоить. Но я больше не могу! Сама не знаю, что со мной делается. Не тащи меня в Петроград. Прости, мой дорогой душка, что пишу тебе такие вещи, но я больше не могу. Не знаю, что со мной. Кажется, неврастения... Не сердись на меня, пожалуйста, не сердись. Я ужасно как тебя люблю. I can’t live without you. Come to me».

КОРЗИНОЧКИ С РОЗОВЫМ КРЕМОМ

«Велика у Гриши сила, до того вещает мило, что кругом бросает в жар. Вот так старец, а не стар. А достойная Алиса, без любого компромисса, с ним сидит и день и ночь. День до ночи да сутки прочь».

Петербург 1916-го засыпан пасквилями на царя, царицу и старца. Шутка ли, более десяти лет у трона – мужик. Недоумевающий двор негодует. Кто попроще – зубоскалит, ратующим за отечество – не до смеха. На заседании Госдумы депутат Пуришкевич в страстной речи приглашает министров броситься на колени перед императором, умоляя его освободить Россию от Распутина.

Убийство Распутина свершилось в ночь на 16 декабря 1916 года во дворце Юсуповых на Мойке. И несмотря на то, что существовали записи прямых участников заговора – Феликса Юсупова, Владимира Пуришкевича, – оно все еще остается под покровом Изиды, темным, обрастающим новыми версиями, догадками, с участием – почему бы и нет? – британской разведки.

И как бы мы ни желали лицезреть мистерию воочию, наше место навсегда останется на верхней площадке винтовой лестницы, откуда, прислушиваясь к шорохам, хлопающим пробкам шампанского, шумам и вскрикам, мы можем только гадать, как все это происходило на самом деле.

К серединным числам декабря все было оговорено. Григория Ефимовича, отрывая от радений и «государственных дел», завлекли, обещая встречу с красавицей Ириной, женой Феликса Юсупова, якобы давно мечтавшей познакомиться со старцем. Встречу несколько раз переносили, наконец назначили на шестнадцатое декабря. Подвальное помещение, где предполагалось потчевать Распутина ужином Борджиа, задекорировали под гостиную – с креслами, шалями, канделябрами, медвежьей шкурой на полу. За полночь князь Феликс Юсупов уехал за Распутиным, с ним – доктор Лазоверт, в роли шофера. Оставшиеся во дворце Владимир Пуришкевич, великий князь Дмитрий Павлович, поручик Сухотин занялись делом: белый порошок цианистого калия подсыпать в пирожные с розовым кремом, строго с розовым, не перепутать. И того же яда – в мадеру. Закончив с угощением, замерли в ожидании перед окнами на втором этаже. Жадно курили.

Далее все замелькало, как на старых кинолентах. Заслышав шум автомобиля, с возгласом «Едут!» Пуришкевич отшатнулся от окна. Одновременно поручик Сухотин ставит пластинку «Янки-дудль» – знак, что у княгини наверху гости. Со двора доносится топот ног, стряхивающих снег, и низкий густой бас: «Куда, милой?» Выждав некоторое время, заговорщики выглянули на площадку лестницы и замерли у перил в следующем порядке: с кастетом в руке, первый – Пуришкевич, за ним – великий князь Дмитрий Павлович, следом – поручик Сухотин, последний – доктор Лазоверт. Того, что жаждали услышать, хлопанья пробок от бутылок, не происходило. Спустя полчаса уловили слухом, что дверь внизу приоткрылась. Все тотчас бесшумно кинулись наверх, в кабинет Юсупова. Следом туда вошел сам хозяин:

– Представьте, господа, это животное ничего не пьет и не ест.

Предложили ему вернуться вниз и ждать. Юсупов вышел. Заговорщики вновь занимают свои места у лестницы. Наконец долгожданное хлопанье пробок. Застыли в тех же позах и в том же порядке еще на добрых полчаса.

– Ничего не понимаю, – шепчет Пуришкевичу Дмитрий Павлович, – на него что, цианистый калий не действует?

Быстро поднялись в кабинет. Через пять минут появился Феликс, бледный и расстроенный:

– Нет, невозможно. Представьте, выпил две рюмки с ядом и съел несколько пирожных.

Решили, что яд должен подействовать, что Феликсу надо возвращаться в подвал. Юсупов направился к лестнице.

Тем временем доктору Лазоверту стало совсем плохо. Он то нервно шагал по кабинету, то, краснея, хватался за голову.

– Что с вами, доктор?

– Мне дурно.

Потом он исчез. По поведению бедняги доктора очевидно, как мало обыкновенный человек способен на преступление. Только Пуришкевич собрался идти искать Лазоверта, как тот сам ввалился в комнату, посеревший, в испарине:

– Мне стало совсем дурно. Я вышел во двор и свалился в обморок. Но снег освежил меня.

Через десять минут, с заверениями, что яд не действует, Феликс появился в кабинете в третий раз. Теперь решили спускаться все вместе. Юсупов сунул в руки доктору каучуковую гирю, но тот ответил, что едва ли будет в состоянии что-либо сделать, так как сам еле передвигается. Осторожно, гуськом двинулись к лестнице, и только было спустились до середины, как великий князь, сделав всем знак остановиться, отвел Юсупова в сторону. Снова вернулись в кабинет, где князь обратился к Пуришкевичу:

« – Владимир Митрофанович, вы ничего не будете иметь против того, чтобы я его застрелил? Это и скорее и проще.

– Пожалуйста, – ответил я, – вопрос не в том, кто с ним покончит, а в том, чтобы покончить, и непременно этой ночью.

Не успел я произнести эти слова, как Юсупов быстрым, решительным шагом подошел к своему письменному столу и, достав из ящика браунинг, быстро повернулся и твердыми шагами направился к лестнице» (В. М. Пуришкевич. Дневник).

Заговорщики заняли прежние позиции. Не прошло и нескольких минут, как раздалось два звука: глухой звук выстрела и звук грузно падающего тела. Кубарем скатились вниз. Кто-то задел штепсель, отчего электричество погасло. Толкнули дверь в столовую, зажгли свет. На полу у камина – распростертое тело огромного мужика со спутанной бородой. На белой медвежьей шкуре ни единой капли крови.

Шел четвертый час ночи. Надо было торопиться. Великий князь, доктор и поручик, забрав одежду, повезли ее сжигать. Юсупов вроде прошел на половину родителей. Пуришкевич оставался в кабинете. Какая-то сила, как вспоминал Владимир Митрофанович, опять заставила его выйти на лестницу. К своему ужасу, он услышал снизу дикий, душераздирающий крик Юсупова: «Пуришкевич! Стреляйте, стреляйте, он жив! Он убегает!»

Из дневника Пуришкевича: «Снизу стремглав бросился вверх по лестнице кричавший, оказавшийся Юсуповым; на нем буквально не было лица; прекрасные большие голубые глаза его еще увеличились и были навыкате; он в полубессознательном состоянии, не видя почти меня, с обезумевшим взглядом, кинулся к выходной двери на главный коридор и пробежал на половину своих родителей».

Куда же еще бежать от ночного кошмара, как не под крыло матушки?

То, что тем временем увидел Пуришкевич в приоткрытую дверь, было невероятно. Распутин бежал по двору, по рыхлому снегу, с криком: «Феликс, Феликс, все скажу царице!..»

По воспоминаниям Юсупова, восставший из мертвых Григорий Ефимыч неожиданно вцепился своими ручищами ему в горло и начал душить. Князь еле оторвал его руки от себя. Но, скорее всего, Феликс отскочил в ужасе от «агонизирующего Франкенштейна», вряд ли бы он так просто вырвался из объятий Гриши, у которого была недюжинная сила. Но у князя была отменная реакция. Он был второй теннисной ракеткой России (первой ракеткой – Владимир Набоков). Когда Распутин пытался схватить его, Феликс пантерой отпрыгнул в угол и бросился опрометью из подвала, инстинктивно – на половину матери, под защиту.

Качаясь, грузно оседая в снег, Григорий бежит вдоль узорчатой ограды. Пуришкевич знает, что упускать Распутина нельзя. Он стреляет по нему два раза – и оба раза промахивается. На третий раз, закусив кисть руки, чтобы сосредоточиться, он прицеливается и попадает тому в спину. Распутин падает.

Все, кто был в ту ночь во дворце на Мойке, договорились между собой никогда не упоминать и не выдавать обстоятельств заговора. В последующие дни в Петрограде только и разговору, что об убийстве Распутина. В Михайловском театре публика устроила великому князю Дмитрию Павловичу овацию. Зинаида Юсупова поздравила сына телеграммой. Вторая, ободряющая, пришла от великой княгини Елизаветы Федоровны.

Но России уже ничто не могло помочь, она была обречена.

На обращение клана Романовых в защиту великого князя Дмитрия Павловича царь ответил краткой резолюцией: «Никому не дано право заниматься убийством... Удивляюсь вашему обращению ко мне».

Наказание не было слишком суровым. Великого князя Дмитрия Павловича отправили в Персию. Феликса – в ссылку, в его имение Ракитное в Курской губернии. В Ракитном молодой барин проводил время по-барски: днем в открытых санях – «мороз и солнце» – катались на тридцатиградусном морозе, по вечерам читали вслух.

В Париже, в самом почтенном возрасте, Юсупов начал рисовать. И, что бы он ни начинал, из-под его пера выходили отвратительные личины из окружения гоголевского Вия. Любой психоаналитик средней руки объяснил бы ему, что спустя полвека его подсознание все еще сервирует для него на белой скатерти розовые корзиночки с кремом.

ИСХОД

Хлудов. Как могли вы вступить в борьбу с ними, когда вы бессильны? Вы понимаете, как может ненавидеть человек, который знает, что ничего не выйдет, и который должен делать? Вы стали причиной моей болезни!

Главнокомандующий. Я не держу вас, генерал.

М. Булгаков. «Бег»

Не парализованным зверьком под магнетическим взором революционного удава встречает Феликс 1917 год. В самые растерянные дни он собран и деятелен. Он – «гля-гля-гля» – взбивает под собой ряску и остается на поверхности. К весне семнадцатого года многие петербуржцы бежали в свои крымские поместья, где было еще относительно безопасно. В свое имение Кореиз перебирается и семейство Юсуповых. Но уже в мае Феликс срывается из Крыма. Он придумывает себе задание – забрать из дворца на Мойке два шедевра фамильной художественной коллекции, два холста Рембрандта – «Мужчина в широкополой шляпе» и «Женщина со страусовым веером». В Северной Пальмире – неспокойно: перестрелки, трупы на улицах. Возвращается в Крым в разрушенном спальном вагоне, ввосьмером в одном купе. В другой раз князь вызвался сопроводить в Петербург жену, решившуюся пожаловаться на обхождение с Романовыми в Ай-Тодоре главе Временного правительства Керенскому. В Зимнем дворце Керенский любезно выслушал княгиню, севшую в хозяйское кресло, глава правительства – скромно в гостевое, и даже прислал своего человека в Ай-Тодор – инспектировать. Человечек от Керенского сам панически боялся товарищей из Ялтинского ревкома.

Пока ждали свидания с Керенским, на Мойку приходили просить приюта знакомые и незнакомые. «Нелегко было устроить и накормить всех», – записывал Юсупов в своих воспоминаниях.

Осенью Феликс снова собирается на вокзал: ему надо в Петербург из пока еще свободного Крыма – перепрятать драгоценности и заодно забрать из Аничкова дворца, для Марии Федоровны, ее ценные вещи. Последнее не удалось, в силу уже проведенной в Аничковом экспроприации. Накануне отъезда – последнее свидание с Елизаветой Федоровной в Марфо-Мариинской обители, последнее ее благословение. Внезапно объявившиеся двое в штатском почти силой увозят его в Киев. Чтобы подать семье весть в Крым о том, что он жив, ему приходится под шальными пулями практически ползти до телеграфа.

Через неделю – очередной прыжок в Петербург, как если бы родной город, прозревая неизбежность его пожизненного изгнания, все требовал его к себе, все не отпускал, прощался. А это – Петербург 1918 года, где уже под арестом великие князья, где после ночных выстрелов наступают неприкаянные рассветы, за которыми – «окаянные дни».

С теми же ангелами-хранителями, позднее выяснится, масонами – возможно эскорт, организованный его тестем Александром Михайловичем, – Феликс в закрытом вагоне возвращается в Крым. Сандро, кроме того что основоположник русской авиации, масон, член нескольких лож, автор книг о «божественной интуиции». Божественная интуиция в те дни лаконично отбивала в сердце азбукой Морзе: «бежать».

...Бежать! Бежать в Крым, «к Роману Хлудову под крыло».

В Одессе два затянутых, с аксельбантами, адъютанта в три часа ночи вытаскивают из постели только что уснувшего после концерта Вертинского.

– Господа, три часа ночи! Я устал! Я хочу отдохнуть.

Адъютанты любезны, но непреклонны:

– Его Превосходительство изъявил желание видеть вас.

Сопротивление бесполезно. На вокзале, в пульмановском вагоне, за столом, компания из десяти офицеров. Вокруг – хаос и беспорядок, опорожненные бутылки из-под вина, разбросанные бумаги. На столе в чашке – кокаин. Статная фигура генерала Слащова; справа – генерал знакомит – ординарец в черкеске: юнкер Нечволодов – Нина, дважды спасшая его от смерти. Вертинский запомнил ее коротко стриженной, нервно курившей, с серыми сумасшедшими глазами. Генерал Слащов-Крымский – прототип генерала Хлудова в пьесе М. Булгакова «Бег». Юнкер, верная подруга Нина, – Люська из той же пьесы.

«Я внимательно взглянул на Слащова. Меня поразило его лицо. Смертельно-белая маска с ярко-вишневым припухшим ртом, серо-зеленые мутные глаза. Он был напудрен. Пот стекал по его лбу мутными молочными струйками» (А. Вертинский. «Дорогой длинною»).

Напудренных матросов в Кореизе лицезреет перед собой и Феликс. Добра от таковых не жди. Но находчивость молодого князя, его выдержка выправляют, казалось бы, безнадежные ситуации. Вот врывающаяся компания вооруженных матросов – арестовывать отца, Юсупова-старшего. Чтобы потянуть время, Феликс просит предъявить ордер на арест. Пререкаясь, двое отправляются за ордером. Не дождавшись их возвращения, спустя несколько часов убрались и остальные.

Вот в глухую полночь, в ожерельях и брошах, с лозунгами «Смерть собственникам!», «Смерть буржуазии!», – просто бандиты. Морская кавалерия. «Что это, собственно, такое – морская кавалерия?» Но – русский мистраль гостеприимства, откупоренная в компании бутылка вина, наконец, прозвучавший в исполнении хозяина на рассвете, под гитару, цыганский романс – и вполне довольные кавалеристы в замазанных кровью и пудре тельняшках убираются восвояси под теми же лозунгами, что и пришли.

Холодок дула нагана ощутил на рассвете у своего виска и великий князь Александр Михайлович.

Но выдержки хватает не у всех, особенно тяжело женщинам. В Ай-Тодоре они практически под арестом. «Мы все ужасно нравственно страдаем...» – запишет в дневнике великая княгиня Ксения Александровна. А что пришлось пережить императрице Марии Федоровне, уже простившейся, отрыдавшей на перроне в Могилеве – «не рыдай мене, мати» – расставание, не веря, что навечно, с сыном Николаем.

Тогда же Феликс делает еще одну попытку изменить ситуацию, участвовать в событиях: вместе с шурином решает записаться в армию Деникина. Им отказывают ввиду близости к семейству Романовых – это не приветствовалось из-за политических соображений обеими сторонами.

В эти дни поразительна оставленность одних людей другими. О чем и тосковала императрица. А где же «за други своя»?

Никто не заступился, не защитил семью, что на протяжении трехсот лет дарила Россию «великими», «миротворцами», «освободителями».

Никто не встал на защиту, не окружил царя кольцом верноподданных. Кого мы видим рядом с ним, не считая слуг? – одного только доктора Боткина, доктора самого-то беспомощного, из тех, что теряют калоши и пенсне. В обширнейшем российском уезде доктора, по Чехову, возможно, оставались единственно порядочными людьми.

Исторический эпизод. При осаде крепости в Персии Александр Македонский, одним из первых перебравшись через стену, на протяжении нескольких часов оставался один по ту сторону крепостного вала, отражая удары врагов. Воины, обожавшие своего царя, в таком количестве одновременно бросились на приставные лестницы, что те, не выдерживая веса, несколько раз опрокидывались.

Главнокомандующий белыми силами барон Петр Врангель знает, что никто не станет его спасать. Но он должен спасти армию.

Главнокомандующий. Нет, тут не болезнь. Вот уж целый год вы омерзительным паясничеством прикрываете ненависть ко мне.

Хлудов. Не скрою, ненавижу.

Главнокомандующий. Зависть? Тоска по власти?

Хлудов. О нет, нет. Ненавижу за то, что вы меня вовлекли во все это. Где обещанные союзные рати? Где Российская империя? Как могли вы вступить в борьбу с ними, когда вы бессильны?..

Главнокомандующий. Я не держу вас, генерал.

Хлудов. Гоните верного слугу?.. «И аз, иже кровь в непрестанных боях за тя, аки воду, лиях и лиях...»

Главнокомандующий (стукнув стулом). Клоун!

Хлудов. Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?

М. Булгаков. «Бег»

Никто не прилетел на «фарманах» за великим князем Александром Михайловичем в Ай-Тодор; что так можно спасать, догадается спустя полвека Отто Скорцени, приземлившийся на легких самолетах в недоступных Апеннинах выручать дуче. Однако в случае с великим князем с большой долей вероятности можно утверждать, что своему спасению он был обязан именно летчикам. Назначенный комендантом в Ай-Тодор матрос Задорожный первым делом объявил Александру Михайловичу, что служил у него в авиашколе в 1916 году. К тому времени в Качинской школе было две тысячи летчиков, всех их, конечно, князь помнить не мог. Получивший задание Севастопольского совета, в который входило много качинцев, защитить великого князя от расправы Ялтинского ревкома, Задорожный настоял на том, чтобы все Романовы перебрались в соседнее, как более безопасное, имение Дюльбер, практически замок с массивными высокими стенами. Он советовался с князем, где устанавливать пулеметы для отражения ялтинских анархистов, раздал оружие пленникам, чтобы охранять подступы к дворцу. По всем вопросам обращался к Романову, так что жена великого князя как-то грустно пошутила: «Скоро он придет к тебе советоваться, какими пулями нас лучше расстреливать». Худо-бедно, но они дождались прихода немцев в Крым, и «шеф авиации» на корабле союзников покинул родные пределы раньше других.

С приближением красных возникает серьезная угроза для крымских изгнанников. 7 апреля 1919 года британский адмирал, посещая императрицу с извещением, что в ее распоряжении дредноут «Мальборо», настаивает на отплытии в тот же вечер. Мария Федоровна наотрез отказывается уезжать из России. С огромным трудом ее удалось уговорить. Единственным поставленным ею условием было взять на борт всех желающих оставить Крым.

«Мальборо» отходил из Ялты 19 апреля 1919 года, унося на своем борту царствующую вдову Марию Федоровну, родственников Романовых, молодых и старших Юсуповых и всех, кто пожелал отбыть в эмиграцию. В последний раз соскользнувшим узким шарфиком проплывал перед глазами Крым.

У растерянного, но выступающего еще по кабачкам Пьеро перед глазами декорации своего неприкаянного балаганчика. Стремительно исчезают за кулисами блестящие штабные офицеры с позументами, их заменяют смертельно уставшие, пропыленные фронтовые. Заплаканные, ничего не понимающие в том, что творится вокруг, великосветские дамы и бывшие фрейлины спускают на барахолке за бесценок свои драгоценности. «Визу! Куда угодно! Только бежать!»

«Перекоп – узкая полоска земли, отделявшая всех от оставленной родины, – еще держался. Его отчаянно и обреченно защищал Слащов. На стенах Севастополя появлялись расклеенные приказы генерала Слащова: „Тыловая сволочь! Распаковывайте ваши чемоданы! На этот раз я опять отстоял для вас Перекоп!“

Слащов не носил никакой формы – белый доломан, черкеску с газырями, юродствовал под Суворова, не спал в своем пульмане, по ночам стоял перед картой, отбивался от красных, на спор занимал позиции.

Иногда в осенние ночи, когда море шумело и билось за окнами нашей гостиницы, часа в три приезжал с фронта Слащов со своей свитой. Испуганные лакеи спешно накрывали стол внизу в ресторане. Я одевался, стуча зубами. Сходил вниз, пил с ними водку, потом пел. Было грустно, страшно, пусто. Слащов дергался как марионетка, хрипел. Давил руками бокалы, кривя страшно рот, говорил, сплевывая на пол:

– Пока у меня хватит семечек, Перекопа не сдам!

– Почему семечек? – спрашивал я.

– А я, видишь ли, иду в атаку с семечками в руке! Это развлекает и успокаивает моих мальчиков!» (А. Вертинский. «Дорогой длинною»).

С Перекопа бежали.

Главнокомандующий Петр Врангель знает: на оскудевающей верою и любовью России он не наберет – на победу. Слава богу, что он набрал кораблей – спасти армию.

К концу октября в Севастополе Врангель отдает последние распоряжения по распределению тоннажа по портам. Необходимо было разработать порядок погрузки войск, продовольственных запасов, чтобы при отдаче приказа погрузка могла начаться немедленно. До самого последнего часа в эмиграции воспаленный мозг главнокомандующего будет заставлять его отдавать приказы.

Но еще мечется по Крыму между Ялтой, Севастополем и Джанкоем генерал Слащов.

Справка на генерал-лейтенанта Слащова-Крымского. За успешные операции в Крыму получил от Врангеля право называться Крымским. Семь раз ранен. Из-за незаживающей раны в живот начал принимать кокаин. Не смог вынести эмиграцию. Через год после эвакуации Слащов вернулся в Советскую Россию, преподавал в школе тактики комсостава. В январе 1929 года застрелен при загадочных обстоятельствах в собственной квартире. Талантливый тактик и стратег. «В бою держитесь твердо своего принятого решения – пусть оно будет хуже другого, но, настойчиво проведенное в жизнь, оно даст победу, – колебания же приведут к поражению».

Красные наступали, дрались под Джанкоем; 12 ноября в Севастополе началась паника. В город хлынули беженцы и дезертиры. Толпы беженцев стояли вдоль набережной густой стеной, осаждали лодочников, которые брали за выезд в бухту 200 тысяч рублей – сумасшедшие деньги. Платили эти деньги, чтобы подъехать к кораблю и умолять капитана спустить трап.

Из газеты «Общее дело» (Париж, ноябрь 1920 года): «Стена на набережной стояла терпеливо весь день, ночь, всю субботу, вторую ночь и воскресенье. С утра в воскресенье паника приняла колоссальные размеры. Циркулировали самые невероятные слухи: Врангель застрелился, главнокомандующий – Слащов. За право попасть на последний пароход „Саратов“ уже шел настоящий бой.

„Саратов“ отходит на рейд. Больше нет пароходов. На набережной еще густая толпа. На Корабельной грузят последних раненых, но вывезти всех не удается. Многие не захотели ждать смерти от большевиков и сами покончили с собой. Не успевшие сесть в Севастополе на пароходы офицеры бросались в море вплавь, чтобы добраться до судов. Старик полковник, потеряв надежду попасть на пароход, застрелил свою дочь и застрелился сам на Графской пристани. Это было уже днем. Когда наступила тьма, самоубийства приняли массовый характер. Стрелялись и бросались в море».

Генерал Врангель ушел на «Корнилове» последним, направляясь к Акмонайским позициям, чтобы огнем судовой артиллерии прикрыть посадку на суда кубанских дивизий генерала Фотикова.

«После недавних жестоких морозов вновь наступило тепло, на солнце было жарко. Море, как зеркало, отражало прозрачное голубое небо. Стаи белоснежных чаек кружились на воздухе. Розовой дымкой окутан был берег.

Корабли вышли в море. (На ста двадцати шести судах были вывезены около ста пятидесяти тысяч человек, не считая судовых команд.)

Огромная тяжесть свалилась с души. Невольно на несколько мгновений мысль оторвалась от горестного настоящего, неизвестного будущего. Господь помог исполнить долг. Да благословит Он наш путь в неизвестность» (П. Врангель).

Уходили мы из Крыма среди дыма и огня.

Я с кормы все время мимо в своего стрелял коня,

А он плыл, изнемогая, за высокою кормой,

Все не веря, все не зная, что прощается со мной.

Сколько раз одной могилы ожидали мы в бою!

Конь все плыл, теряя силы, веря в преданность мою...

Мой денщик стрелял не мимо, покраснела вдруг вода...

Уходящий берег Крыма я запомнил навсегда.

Н. Туроверов. «Товарищ»

КОККОЗ

«Наше коккозское имение – „коккоз“ по-татарски „голубой глаз“ – располагалось в долине близ татарской деревушки с белеными домами с плоскими крышами-террасами. Красивейшие были места, особенно весной, когда цвели вишни и яблони. Прежняя усадьба пришла в упадок, и матушка на месте ее выстроила новый дом в татарском вкусе. Задумали, правда, простой охотничий домик, а воздвигли дворец наподобие бахчисарайского. Получилось великолепие. Дом был бел, на крыше – черепица с древней зеленой глазурью. Патина старины подсинила черепичную зелень. Вокруг дома фруктовый сад. Бурливая речка прямо под окнами. С балкона можно ловить форель. В доме яркая красно-сине-зеленая мебель в старинном татарском духе. Восточные ковры на диванах и стенах. Свет в большую столовую проникал сквозь витражи в потолке. Вечерами в них искрились звезды, волшебно сливаясь с мерцанием свечей на столе. В стене устроен был фонтан. Вода в нем перетекала каплями во множестве маленьких чаш: из одной в другую. Устройство в точности повторяло фонтан в ханском дворце.

Голубой глаз был всюду: и на фонтанной мозаике среди кипарисов, и в восточном убранстве столовой.

В лесах ближних гор водились лоси. Мы завели охотничьи сторожки и частенько обедали там во время прогулок. Один домик стоял высоко на горе над ложбиной, и называли его „орлиное гнездо“. Мы закидывали камни на скалы, чтобы спугнуть орлов, и они взмывали и кружили над ложбиной». (Ф. Юсупов. Воспоминания).

В Коккозах все на «к» – камни, кручи, колодцы, сами козы. «Коз» – не коза, глаз. «Кок» – голубой. На голубом глазу принц Феликс Юсупов дарит своей невесте домик и близлежащий сосновый лес.

Из дневника великой княгини Ксении Александровы, матери невесты: «Чудная погода. В половине двенадцатого отправились с Юсуповыми, Минни, Ириной... в Орлиный полет, в 10 верстах от Ай-Петри. Дивное место. Я ехала в закрытом моторе с Зинаидой Юсуповой – обе весьма простужены.

В 8 верстах оттуда есть место, откуда открывается идеальнейший вид на всю долину Коккоз (вид и их дома) и горы, даже можно видеть море, но была мгла. Едешь через чудный буковый лес – и выезжаешь на площадку – красота большая!

Юсупов подарил все это прелестное место с домиком Ирине! Это ужасно трогательно, и княгиня и я совсем умилились, потому что он так любит ее. Ирина совсем обалдела, не могла даже благодарить как следует. Наконец я ее заставила поцеловать его!»

Когда-то князь Феликс Феликсович (старший) устраивал здесь праздник-байран. Сто лет назад розоворунные овцы в атласных ленточках, бараны в голубых перевязях стекались извилистыми ручейками с окрестных гор, чтобы предстать перед зваными гостями в версальских менуэтах и сарабандах. Звались все – от русского императора и португальского короля до простых чабанов. Сто лет спустя совсем все одичало. И видно, как все бедны и все бедно вокруг. Баранов сварили в нечищеных котлах еще в Гражданскую. С 1941 по 1944 год из окон охотничьего домика Юсуповых, тогда – казино, доносится бесхитростная мелодийка «Лили Марлен». Офицеры группы контрразведки «Айнзатцгруппа Д» под управлением группенфюрера СС, graalritter, рыцаря Грааля Отто Олендорфа сходились в ханскую столовую на отдых после карательных экспедиций и безуспешных выматывающих поисков чаши Грааля. Вокруг – много захоронений готов, что привлекало Олендорфа, который поставил себе целью отыскать именно здесь священный сосуд, выскользнувший из рук первых крестоносцев и мистически ушедший из Византии, как он полагал, в пещерный Крым. Осмотрены старые мечети, мавзолей дочери Тохтамыша Джанике-ханум, пещерное поселение Чуфут-Кале, остатки крепости Керменчик. За эти экспедиции Олендорф получает от Гитлера Железный крест, но не чашу. Вырубленный фруктовый сад и парк перед княжеским домом – памятка «Айнзатцгруппы Д». В те же годы князь Юсупов насаждает сад. В окрестностях Парижа, на небольшом участке собственной земли, Феликс встает на рассвете, возится в огороде, выкапывает картошку и, погрузив ее на велосипед, вихляя передним колесом, катит в Париж. И категорически отказывается идти на переговоры с немцами, предлагающими ему, ни много ни мало, царский трон с двуглавым орлом.

Оккупированный Париж. «О, эта вечная жалкая картина всеобщего исхода: перепуганное стадо женщин, детей, стариков, кто в силах – на своих, кто нет – на повозках и тачках, куча-мала с собаками, кошками, шкафами и перинами. Лица растеряны или безумны» (Ф. Юсупов. Воспоминания).

...Под ногами – камни, желуди, лесные орехи. На горизонте – гора «Орлиный залет» в форме орлиного крыла. Почему-то привязанная к забору на пригорке коза. Тополя. Так щемяще странно вступать на твою территорию, князь. Нет чудной зеленой майолики на крыше, нет цветных витражей, ни одного фонтана. А их по проекту – три или четыре. Коккоз – любимое детище талантливого архитектора его императорского двора А. Краснова.

«Замазать все масляной краской!» – последнее указание завхоза во время очередного ремонта в школе-интернате, разместившейся в княжьем доме.

Перед охотничьим домиком, довольно запущенным, вызвавшаяся простодушная экскурсия из трех подростков, самый смелый из которых – «А давайте я вам расскажу» – татарчонок с вишневыми глазами, а совсем не с голубыми, младший брат Беллы. Населяло когда-то, по легенде, долину Бельбек татарское племя с голубыми глазами. «Расскажу...» «Кара-коз». Черный глаз. Карагез. О, какой конь, нет быстрее Карагеза. Верхом на таком Карагезе, на верхней тропе, и встретил князь свою будущую невесту. Под копытами коня – кремни, груши. Не слышно клекота орлов в кручах. Горошком пересыпается по крашеным облупленным ступенькам деревянной лестницы звонкий голосок заманившего на экскурсию:

– Здесь жил царь Юсуп. Здесь под лестницей жили слуги. Не знаю, сколько строили дом Юсупу, наверное, больше года. Здесь был фонтан. Его замазали...

По его быстрым «кара» глазкам вижу, что в конце прогулки Азамат «на авось» попросит маленькое вознаграждение.

– Здесь было красиво. Люстра висела до потолка. Здесь была решетка, там хранили золото. Здесь была спальня княгини. Там была такая красота. Глаз всех оттенков. Закрасили, когда был ремонт. Здесь была казна, здесь казнили.

Спускаемся вдоль Коккозки, правого притока Бельбека. Воздух в энное количество раз чище, чем в операционной, – не поэтическое сравнение, замеры ответственных метеорологов. Струи горной речки, нигде не соприкасаясь с продуктами человеческой деятельности, той самой чистоты, под хрустальные чаши Грааля. Тополя – алтарными свечами в небесный неф.

Туман, выспавшись на крыле орла, будто нехотя начал подниматься, но потом передумал. Короткими стежками застрочили по небу стрижи и ласточки. Поднявшийся неожиданно сильный ветер, заморосивший дождик меняют планы. Ветер так силен, что высоченный тополь низко кланяется до земли то в одну, то в другую сторону...

1943 год. В селе Тополевка, в двух часах езды от Соколиного, где тополя так же высоки и так же низко кланяются от ветра, не спят мои бабушка и дедушка. Это – их последняя ночь. Ночь оставленности в крымском «Гефсиманском саду». На рассвете придут немецкие солдаты в сопровождении невыспавшегося офицера из «Айнзатцгруппы Д» и заберут в симферопольскую тюрьму. В Симферополе их расстреляют за связь с партизанами – по доносу соседа. Мои крымские предки – не бусины ли они одного красно-белого ожерелья, что, хлынув с единой, порванной кем-то нити, рассыпаются и пропадают все?..

Укрыться скорее бы под кровлю. В покосившуюся калитку, как в зону после проверки, закосолапили гуси. Трое опоздавших зэков, вытянув мокрые шеи, с испуганными криками «А нам, а нам!..» за последней пайкой бросились догонять стаю. Охоты на сегодня отменяются. Остаются охотничьи рассказы под гусиное гагаченье и сердитое бурлыканье соседского индюка. Много чего мог бы порассказать павлин, что жил у Ивана Шмелева в Алуште в двадцатом году. Очевидец таких событий. Но его изумрудный хвост давно не ныряет в ближних виноградниках.

Ну, о чем тебе еще поведать, князь? Во-первых, в Соколином соколов нет. В Бахчисарае, недалеко отсюда, на территории ханского дворца стоит соколиная башня. И можно предположить, что Эдигей, твой пращур, основатель крымского ханства, любимый военачальник железного хромца Тимура, тешился когда-то в этих краях соколиной охотой. Но это было так давно. Орлы если и есть, то слишком высоко. И все же на десерт – правдивый охотничий рассказ. Поведал местный охотник, который давно поселился здесь и ходит по курчавому лесу напрямик без тропинок, добывая себе на пропитание кроликов, почти как маркиз де Карабас. В одну из прогулок, когда он пробирался ввысь напролом, на каменистом плато неожиданно встретил сидящих в круг пять больших орлов. Опешил охотник, но не орлы. При его появлении орлы повернули свои головы и посмотрели ему в глаза. Какие-то доли секунд ничего не происходило. Потом один орел, видимо старший, отделившись от группы, не торопясь, прошествовал мимо охотника к краю площадки, оттолкнулся и взмыл в небо. За ним с тем же достоинством на полосу старта вышел второй орел и взлетел. Следом третий, четвертый и, наконец, пятый.

Царский герб не должен опускаться низко.

Первым вышел и пошел по красной дорожке к обрыву, конечно, император Николай II. И улетел. Вторым орлом был Феликс Феликсович Юсупов-старший, граф Сумароков-Эльстон. Третьей орлицей закружила над князем княгиня Зинаида Юсупова. Четвертым весело вырвался в небо князь Феликс Юсупов-младший. Пятой поднялась за своим суженым великая княгиня Ирина Александровна Романова.

ГАЛАТЕИ

Это бред. Это сон. Это снится...

Это прошлого сладкий дурман.

Это юности Белая Птица,

Улетевшая в серый туман.

Вы в гимназии. Церковь. Суббота.

Хор так звонко-весенне поет...

Вы уже влюблены, и кого-то

Ваше сердце взволнованно ждет.

А. Вертинский

Сбросив Врангеля в Черное море, Колчака – в полынью, влепив поручику Говорухе-Отроку сорок первую по счету пулю, дети революции присели на завалинку погрызть из кулака семечек и оглядеть себя. Выкатили бочку и воздвигли на нее свою Галатею, кряжистую, прочно стоящую на мощных ногах, босых – у доярки, в гипсовых носках – у девушки с веслом. Не знаю, как та история с ребром, но из одной икроножной стальной мышцы «Колхозницы» Мухиной можно было выкроить дюжину Адамов и, попутно отобрав у них паспорта, навечно записать в колхозы.

И что же, первый хулиган, он же глашатай Советов, в первом же Париже сворачивает шею за барышней, своей соотечественницей:

Представьте:

входит

красавица в зал,

в меха

и бусы оправленная.

Я

эту красавицу взял

и сказал:

правильно сказал

или неправильно?

Эту красавицу, топ-модель Татьяну Яковлеву, племянницу известного художника Александра Яковлева, «одну себе вровень», Владимир Владимирович уговаривает идти за себя и за собой в Москву в 1920 году такими словами:

...вы и нам

в Москве нужны,

не хватает

длинноногих.

Но не уговорил. Татьяна сама недавно спаслась из Москвы. И была очень счастлива с мужем, прожив с ним всю жизнь в любви и согласии около полувека.

Длинноногие остались в Париже. Длинноногие вышли на «язык». (На жаргоне профессионалов «язык» – дорожка, по которой дефилируют модели.) Вышли и прошли, сорвав аплодисменты, представительницы русских аристократических фамилий: Оболенские, Палей, Эристовы, – девушки, прекрасно говорящие на нескольких иностранных языках, с безупречными манерами, врожденным вкусом.

В 1924 году к Высокой моде присоединились и Юсуповы. Скандально известный князь открывает на rue Duphot Дом мод «Ирфе». «Ир» – Ирина, «Фе» – Феликс. Взыскательным парижанкам пришлись по вкусу модели «Ирфе» – элегантный крой, тщательность отделки, парфюм от «Ирфе» – для блондинок, брюнеток и, представьте, даже рыжих. Первых посетительниц принимала лично великая княгиня Ирина Александровна Юсупова, в девичестве Романова. «Его жена Ирина, бледная, очень молчаливая и замкнутая, с необыкновенно красивым и строгим лицом, принимала покупательниц. Она никогда не улыбалась. У нее были светло-серые печальные глаза и светлые волосы. Она редко показывалась где-нибудь. Сам же Юсупов очень любил общество и особенно людей искусства» (А. Вертинский. «Дорогой длинною»).

Заинтригованные историями, тянущимися длинным шлейфом за красавцем князем, многие приходили поглазеть только на него.

Феникс с изумрудными глазами и драгоценным опереньем для золотой клетки императоров. Помнишь, как махараджа (ты еще смеялся: из штата Раджпутана) задумал забрать тебя в Индию со всеми потрохами. Когда впервые он переступил порог твоего парижского пристанища, на полу уже расположился цыганский хор. Ты сидел в углу, на ступеньках темной лестницы. Ты поднялся и сделал навстречу гостю, которого сопровождала свита, несколько шагов, поприветствовать. Поднял на него глаза, предложил стул, тот отказался. Так вы и продолжали стоять какое-то время друг против друга на стелившейся под ногами цветастой лужайке из шелка, пошедшей волнами под распускающееся: «Ой, чавалэ, ромалэ...» На исходе ночи ты сам исполнил под гитару несколько русских романсов.

Воображаю, что сталось с махараджей. Мне даже радостно представить, как тот остолбенел. (Не все же мне одной страдать!) А дома, разогнав слуг, повытряс из клеток мангустов, белок, попугаев, повыдергивал муаровые хвосты у страусов, не зная, что делать со своей страстью. Уже на следующий день он прислал тебе приглашение на ответный ужин и, одев в одежды белого шейха, с шелковым тюрбаном, обвив шею тройным рядом драгоценного жемчуга (его первый министр в продолжение всего ужина стоял за твоим стулом, не смея сесть в присутствии потомка из рода Мухаммеда), вывалил перед тобой гору драгоценностей, из которых ты сам, любивший камни и понимавший в них толк, выделил безупречные по чистоте и форме изумруды, размером с голубиное яйцо.

«Смести бы всю эту гору золота со стола в мешок да дать деру. Сколько можно было бы открыть богаделен для наших старичков» – примерно такая мысль просвистела ногайской каленой стрелой под белым тюрбаном, пока ты смотрелся на свое отражение в зеркале...

Затолкав заветную коробку с фотографиями поглубже под кровать, остаток памятного дня – осознания мною красоты более пронзительной, чем красота открытого Джоном Картером юного Тутанхамона, – я провела на кухне у моей заветной подруги. В доме у них всегда было даже лучше, чем у нас. В нашей квартире постоянно зачинались ссоры: мама ни в чем не хотела уступать отцу. У Алены дома царил «мир всем»: там тебя привечали полки с книгами, широкий просторный диван, пахло тестом с кухни. Мы сразу шли на кухню пить чай с плюшками; за нами, за плюшками, семенила их черная лохматая собака, тоже Плюшка. Потом перебирались на диван и часами говорили о прочитанном, о кино, спектаклях...

Ленина мама, Татьяна Сергеевна, работала в Институте русского языка на Волхонке. Исторически их семья была из верхнего города, на Сивцевом Вражке сохранился дореволюционный отеческий дом с колоннами. Они имели древние аристократические корни с примесью немецкой крови, военная элита. Дедушка Алены, адмирал, перешедший на сторону Советов, уцелевший, на пенсии, целыми сутками молчал. Зато его дочь к середине шестидесятых вовсю занималась правозащитной деятельностью, тесно сотрудничая с Андреем Сахаровым. Однажды ее сняли с поезда, на котором она спешила из Москвы в Питер на заседание суда, обвинявшего нигде не служившего поэта. Домой к Лениной маме уже приходили ходоки за правдой из самых дальних уголков России. Ходоков, отставив в угол их кривые посохи, вели на кухню поить чаем. Татьяну Сергеевну знали на Западе. Ее фамилию озвучивали на радио «Свобода». Ее уже не могли отправить товарняком в Западную Сибирь с четырьмя детьми. На Лубянке ей очень вежливо, но настойчиво предложили эмиграцию. Так они и отбыли семьей в середине семидесятых очередной эмиграционной волной во Францию.

В Париже – много наших. И Алена писала мне, что там они еще встречали первых русских эмигрантов – настоящих, с безупречной русской речью, воспитанием и любовью, лучащейся светом в их глазах.

«Опять несет мокрым снегом. Гимназистки идут, облепленные им, – красота и радость. Особенно была хороша одна – прелестные синие глаза из-за поднятой к лицу меховой муфты... Что ждет эту молодость?» (И. Бунин. «Окаянные дни»).

РЕМБРАНДТЫ

Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, – всю эту мощь, сложность, богатство, счастье...

И. Бунин. «Окаянные дни»

Штампы русской эмиграции в Париже: «князья-таксисты», «графини-швеи». Во дворе православной церкви на rue Daru обычно висели объявления о найме на работу. Нельзя сказать, что Юсупов часто посещал храм, избегая любопытных взоров, перешептываний за спиной: «Тот самый, который Распутина...» В младенчестве, когда малютка Феликс, как и все, начал задавать вопросы – а он был охоч до них, – одним из его первых вопросов было: «Что такое Бог?» Ему объяснили, что это невидимая верховная власть на небе. С тех пор он часто смотрел в небо, пытаясь обнаружить там черты лица или изображение какого-то существа. Взрослым князь говорил: «Он сделает Сам, как захочет». Господь Бог в отношении Юсупова, да и в отношении всей России, захотел сделать многое. Первый удар – смерть любимого брата, отчаяние видеть свою мать безутешной. Только Юсуповы пришли в себя, на голову – новое великое низвержение: революция. Потеря состояния, положения, тотчас следом – изгнание, потеря Родины. Не только Юсуповы, многие оказались на положении бедного Иова.

«А беженцам вечно надо было есть, спать, одеваться. И они по-прежнему обращались к нам. В самом деле, никто не верил, что от колоссальных юсуповских богатств остались рожки да ножки. Считалось, что у нас счета в европейских банках. А считалось напрасно. От всего, что было, остался только дом на Женевском озере, да еще два Рембрандта, тайком укативших со мной из Петербурга, благо у большевиков прежде не дошли до них руки. А когда красные появились в Крыму, я завесил их в кореизской гостиной невинными цветочными натюрмортами своей двоюродной сестрицы» (Ф. Юсупов. Воспоминания).

Фамильные Рембрандты. О, за них стоило побороться в суде. «Портрет мужчины в высокой шляпе с перчатками» и «Портрет дамы со страусовым веером в руках». Абсолютные шедевры, сработанные зрелым мастером. 1588 – 1600 годы. Постоянное место пребывания – Вашингтонская национальная галерея.

Как же ты их вывозил из Петербурга в 1918 году? Глухой ночью, конечно, так как дворец на Мойке, ваш дом, уже состоял под охраной рабочих комитетов. Переодевшись в простую одежду, прижимаясь к холодным перилам мраморных лестниц, прокрался в залу, где на одной стене, отсвечивая драгоценной манжетой из голландских кружев навстречу фонарику, задумался в тени широкополой шляпы о своей судьбе молодой человек и, трепетно белея страусовым веером, покорная воле Всевышнего, тонко светилась дама напротив. Срезал холсты или осторожно вынул из барочной рамы, не без помощи верного слуги, замученного впоследствии братишками, но так и не выдавшего место хранения главного тайника с драгоценностями. По истечении некоторого времени разноцветные камешки охотно посыпались сами, почти как в знаменитых «Двенадцати стульях», при переустройстве чего-то, прямо в подол мачехи революции.

Революция. Скажи спасибо своему талисманному имени, счастливчик. Ты чудом ушел в Крым. Благополучно уехал поездом с Рембрандтами в мешке. Тебя миновала участь герцога Энгиенского, которого тепленьким вытащили из постели и поволокли на расстрел под скулеж комнатных собачек, того звали просто – Луи Антуан.

Аристократия – лучшие воины древности.

Драгоценностей не было, а весь зарубежный капитал родители-патриоты благоразумно перевели к началу Первой мировой войны в Россию. Ничего, оставалась еще Peregrina, уникальная жемчужина испанского короля Филиппа Красивого, по преданию – парная жемчужина Клеопатры, ценный черный жемчуг да пара серег Марии Антуанетты, которые никто не хотел покупать, так как обладательница их все-таки лишилась головы; тут стоит вздохнуть и добавить: в революцию.

Так почему же, черт возьми, ты проиграл тот процесс в Нью-Йорке? Ведь условия сделки были предельно просты. Ты имел приоритетное право выкупить работы в течение трех лет. Я думаю, что на решение судей – кроме того главного соображения, что кто же, если он в здравом уме, добровольно отдаст Рембрандта, раз он уже в руках, – повлиял отчасти мистическим образом и сам Рембрандт Ван Рейн, знавший наперед, что ты спустишь разом все деньги, чем, собственно, и сам грешил. И ты бы спустил, но, в отличие от него, не на прекрасные византийские перстни с каменьями, серебряные порфирные чаши, драгоценные диадемы и дамасские шелка, а на глупых, жалких, из самых низших каст, мечущихся в панике беженцев из дикой России, своих соотечественников.

Что не так? Сверкни теперь на меня своими фосфоресцирующими глазами снежного барса. «Говорят, у него глаза фосфоресцируют, как у хищного зверя». «И совсем он не так хорош, как о нем рассказывают». К слову, о Рембрандте. За границей судьба свела вашу дочь Ирину с одним из представителей клана Шереметевых, ставшим впоследствии ее мужем, Николаем. В России у Шереметевых также имелся свой Рембрандт. Но Василий Павлович Шереметев, прозванный князем Мышкиным за то, что первому встречному мог отдать все, что у него было, снес своего Рембрандта в музей. В ответ музей поощрил его путевкой в подмосковный дом творчества, аж на полгода. Другое дело, что Василию Павловичу оказался неприятен сосед по комнате (понятное дело, буржуйское воспитание), и граф на третий день ушел в Москву пешком, так как у него не было денег на транспорт: электричку, трамвай. А так у вас в семье теперь могло бы быть целых три Рембрандта... Ах, да о чем там говорить! Как завораживал Вертинский под рояль: «Принесла случайная молва милые, ненужные слова... Летний сад, Фонтанка и Нева. Вы, слова залетные, куда? Тут шумят чужие города... Надо жить, не надо вспоминать... Это было... Было и прошло. Все прошло и вьюгой замело. Оттого так пусто и светло».

Вертинский не остался в Париже. Он не захотел, чтобы его «доченьки» пошли в «дансинг-герлз» или на «язык». Его желанием стало вернуться в Союз. Берегитесь исполнения своих желаний. Исполненные, не всякому они по силам. Так они и колесили в пятидесятые годы по проселочным дорогам, будто сошедшие с голубых холстов Пикассо, – состарившийся белый клоун, в паре с другим бродячим арлекином, Мессингом. Парочка заслуженных юродивых из СССР. Выступления в неотапливаемых клубах, в Домах колхозника, удобства во дворе, без света и горячей воды.

«Тоже – город. Ехали целый день поездом – и приехали... ни воды в номере, ни сортира. Вода на первом этаже, а сортир... Надо ходить на двор – в сарай. Или на шоссе, если кто хочет простора!

И вот в таких условиях надо жить здесь и петь мои чудесные песни. Это называется „культурное обслуживание“... Злость берет. Ни умыться, ни отдохнуть. И на кой дьявол им посылают Вертинского? Вспомнилась строчка Есенина:

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Действительно... такая жизнь может только присниться». (А. Вертинский. Из письма к жене).

Так – дома. А как не дома? «Думаете, весело я живу? Я не могу теперь весело! Сейчас какой-то мистраль дует, и во мне дрожь внутри, и тоска, тоска. Все – чужое. Души-то родной нет, а вежливости много...» (Из письма И. Шмелева А. Куприну).

Ни одно устройство благотворительных организаций в Париже не обходилось без прямого участия князя Юсупова. С рассвета он уже на ногах, бегает, уговаривает, ищет меценатов. В последний год князь встает в шесть часов утра, варит супчик в кастрюльке и несет на чердак, утешать отчаявшегося старичка эмигранта, подумывающего о том, как наложить на себя руки.

Однажды, и этот случай он вспоминает в своей книге «После изгнания», к ним в дом постучали. На пороге стоял русский с пистолетом в руке. Извинившись, он попросил вызвать к нему хозяина. Князю же заявил, что задумал уйти из жизни и хочет просто перед смертью на него взглянуть. Феликс не стал его отговаривать, а, мягко взяв под руку, провел в сад, где усадил рядом с собой на скамеечку. Внимательно выслушал незнакомца, а потом раскрыл пред ним обстоятельства его жизни с самой лучшей стороны. У него был дар видеть во всем хорошую сторону. Пистолет был отброшен в сторону. Прощаясь, гость крепко пожал руку Юсупову и вышел. Больше князь его никогда не видел.

Что бы ни происходило в его собственной жизни: банкротства, долги, проигранные суды, нищета, – отчаянию никогда не суждено было завладеть им совершенно. Казалось бы, все погибло, объято пламенем – вот, вспыхнул Феникс. Но всегда в наметенном холмике пепла, как вбитое в горстку муки яйцо, дрожало, переливаясь светом, не знающее тлена и смерти, любящее его сердце.

В Париже, в русском ковчеге, на десятки лет ты стал практически Ноем. Ты спасал всех подряд – дворян и слуг, собак и попугаев. У князя странное жилье – наполненное собаками, кошками, попугаями, челядью из странных людей. Но самым странным, разумеется, был ты – принимать давнего приятеля, португальского короля, у себя в гостях и сервировать для него ужин в ванной, за неимением другого места: все отдано под беженцев.

Даже твоя жена, привыкшая за долгие годы жизни с тобой ничему не удивляться, обхватила голову руками, когда уже после твоей смерти заглянула в записную книжку. Ей сразу стало понятно, отчего так быстро исчезали деньги: анонимные перечисления в сиротские приюты, ни просьбы без ответа. Даже при нужде большая часть денег уходила просящим.

...Так ты что, прошел сквозь игольное ушко, хитрец?

Ладно, оставляю тебя вместе с Шурой Вертинским за столиком в кабачке «Mezonet Russe»... Русский домик для друзей.

« – Я часто вижу во сне Россию... И знаете, милый, если бы можно было совсем тихо и незаметно, в простом крестьянском платье, пробраться туда и жить где-нибудь в деревне, никому не известным обыкновенным жителем, какое бы это было счастье! Какая радость!..» (А. Вертинский. «Дорогой длинною»).

ПЛАЧ

Что же ты наделал, князь? Что же ты наделал? И кем это все сделалось? Где и для кого омочу я свой бебряный рукав? Кто ототрет мне мои слезы?

О, светлое-пресветлое солнце, кому сияешь еси, опомнись. Красота оставила Россию. Вся красота перелилась и вылилась на бургундские, нормандские, греческие и турецкие земли.

О, ты, мой «поцелуй на морозе», в красных сафьяновых сапожках. Не прозвучавший. Тебе мой плач и мое причитание. Ни у кого нет таких чутких точеных пальцев, чтобы коснуться моей белоснежной фаты. Спрятан в черном бархатном футляре золотой циркуль, чтобы измерить расстояние между твоими соколиными бровями. Хоронится на дне сундука соболья шапочка, из-под которой не брызнешь на меня своим огненным взглядом, не засмеешься вдруг, не приклонишь свою шелковую головушку ко мне на колени.

Много утекло вод Днепра и Иордана. Вернули изумрудную лупу Нерону – и пялится он через нее на тяжелые, потные гладиаторские бои.

Мне холодно, князь. Некому согреть меня, не к кому прислониться. И перелетаю я испуганной зегзицей с одного можжевелового куста на другой. И горек, горек вкус тех ягод. Улетел ты, мой сокол, орлиным залетом. Никогда не вернешься, никогда...

Случайно в одном из оконцев Интернета отыскались кадры твоего последнего целования, прощания с землей, пусть и французской, на Сен-Женевьев-де-Буа, в 1967 году. Растерянное лицо княгини в черном – не здесь, – идущей за тобой, провожающей еще – рука на стремени – дольше других, за околицу до самых дальних разрешенных пограничных столбов.

Последние склоненные секунды над тобой – не выписывается «над тобой, лежащим во гробе», с откинутым безупречным затылком, в муаровую подушку. Массивный крест в застывших, неправдоподобно долгих, восковых пальцах, сложенных кем-то в странный очевидный узор, из коего и произрастает крест. Сплетенные корни, возможно, так и не сдавшегося, вцепившегося в тебя последней хваткой, накинутым арканом, магометанского орнамента, гласящего своей вычурной вязью всем, что «алла иль Алла» – «аллах велик, и Магомет посланник его».

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Князь Михаил Романов: «...несмотря на его приятный, улыбчивый, элегантный (даже слишком) внешний облик (один шелковый шарф через плечо чего стоил!), внутри он был совсем другим, очень искренне русским, глубоко верующим, отзывчивым и помогающим всем: знакомым и незнакомым соотечественникам – просто по доброте своего сердца. Именно он выходил брата своей жены, моего отца Федора Александровича, после войны, когда никто не был уверен, что, истощенный болезнью, отец встанет с постели».

Ксения Юсупова, внучка: «Как несметно богатый в прошлом человек и настоящий русский барин, он не умел считать деньги, не знал настоящую цену вещам. У него никогда не было бумажника. Деньги лежали повсюду в конвертах, и он раздавал их всем, кто ни попросит, не считая».

Леди Абди: «Он был очень добрым человеком, и, когда у него появлялись деньги, он раздавал их всем русским, кто нуждался».

Княгиня Лидия Васильчикова: «Феликс Юсупов в моем поколении самый гостеприимный хозяин, которого мне приходилось когда-либо встречать. Одинаково любезный и приветливый со всеми, обладавший редким даром каждого гостя поставить в уютную для него обстановку и дать ему возможность показаться с наилучшей стороны. Ирина Александровна если от такого калейдоскоп уставала, то, во всяком случае, никогда этого не показывала».

НАЙТИНГЕЙЛ

Нельзя быть влюбленной в слово. Нельзя вообще влюбляться в слова. Какая глупость! Что такое слова: звуки, слоги – короткие, длинные. Самое длинное итальянское слово – precipitovolissimovolmente (пречипитоволиссимоволменте) означает «быстро». Ну и что? И пожалуйста. Есть другие, покороче, равно достойные и благозвучные. Но чтобы влюбиться в какое-то одно слово? Так можно дойти до того, что, огибая фонарь восклицательного знака, катить на дрезине по многоточиям... в никуда. Нет, не годится. Совершенно в никуда не годится. Но что же делать? Что делать – стоит мне только узреть его на странице или услышать от кого-нибудь, что редко, чрезвычайно редко, наконец, самой спустить на парашютике с губ – «найтингейл», как что-то торкает у меня внутри, учащается пульс, и я бегу к окну, чтобы, перегнувшись через подоконник, высунуться наружу по пояс.

Найтингейл. Угождающий Ночи. Долго я перебирала в словарях, прежде чем установить твое семантическое значение, истинное, не какое-нибудь.

То что «найт» – ночь, я знала еще со школы, я даже знала такие слова, как darkness – темнота, black night – черная ночь. Слово night входит в состав целого ряда словосочетаний: night f ower – ночной цветок, night beard – ночная птица, night f ghter – истребитель и, конечно, «найт-штрудер» – ночной бомбардировщик, на котором мой отец налетал в ночи столько часов в отведенных ему войной коридорах.

И все – и цветок, и истребитель, и бомбардировщик – на стежок от ночи, и только ты один – безусловно полно, прильнув всей грудкой, – гибельно сливаешься с ней, бесстрашный найтингейл. По первости я думала, что ты «ночь в ветре» – night in gale, оттого что после night идет предлог «в» – in, а потом – gale, что обычным словарем переводится как ветер, бриз, галс. Галсы. Ходить галсами... красиво. И только оксфордский словарь выбросил мне тебя: night – ночь плюс gale – от старого английского gallant (to sing), галантный, расположенный в данном случае (к пению). Ночной угодник. Вот тогда-то я и узнала твое истинное предназначение и завод. Горлышком своим заводишь безотказным. Маленькая серо-бурая птичка, с пестринками. Скромная окраской. Modest. Горлышко твое меньше самого маленького сегмента бамбука, но как оно умеет терзать всю эту «дакнесс». При этом ты еще держишься на веточке, о, чудо, не заваливаешься, не крутишь сальто паяцем на перекладинке, не падаешь в обморок от избытка чувств на увлажненную страстью изумрудную траву. Самое большее, что ты себе позволяешь, – порх, и на другой куст.

Воистину удивительный, не путать с английской медсестрой, которая милосердствовала под твоим именем – Флоренс Найтингейл, где-то по соседству с нами в Крымскую кампанию 1881 года.

Но что с тобой делать? Как тебя прикладывать? Скажи мне, у тебя же должно быть, как и у всех, свое прикладное значение. Скажи мне, соловей, к чему приложить тебя? Вишневый сад и тот переходит в банки с вареньем. Безотказное горлышко. Почему не тобой мерят цену миру, а нефтью. Разве ты меньше переливаешься черным перламутром?.. О глупые, глупые люди. Годовой бюджет страны равен трем средним соловьям. Это было бы справедливо.

Не так уж много я слышала тебя, ночной угодник, чтобы ты ломился в мою память ежеминутно. Не так много. Лети, ты свободен. Все-таки хорошо, что это не часто происходит, а то я бы так и висела в окне, остужая пылающие щеки.

Мой найтингейл никогда не был угодником. Ни угодником, ни штурмовиком. Думаю, его не интересовали и ночные бабочки. Неугождающий, он пил водку из поллитровых стеклянных банок, в которых обычно томятся маринады. В один из ранних периодов скитальческой жизни найтингейл был егерем. Изучал лосиные меты – наброды. Наброды. Вы знаете такое слово? Я лично нет, а он знает. Давным-давно он найтингейлничал на засеке или просеке. Жил там один, не считая жены, которая летом солила в банках огурцы, нет, засаливала осенью грузди, а летом мариновала огурцы, закладывая огородно-лесной продукт в стандартные емкости бутылочно-баночного стекла.

Sometimes, раз мы уже все говорим по-английски, к нему на засеку наезжала поохотиться жена итальянского посла с парой отличнейших ружей. Высоко ступая по просеке в замшевых сапогах тончайшей выделки, она шла впереди или позади своего сталкера.

По давнишней егерской привычке он пьет водку из поллитровой банки. Его лоси давно сдохли, расписание электричек пожелтело и не годится на закрутку даже самых коротких бычков. Он прихлебывает между ничем и ничем в никуда. Но в его горлышке рождаются чудные сочетания. Его песни никогда не забыть. Непревзойденный и непознаваемый. Один из самых удивительных соловьев, каких я когда-либо знала.

Найтингейл пишет книги. Вы бы их видели, размером с ладонь. Многие сейчас этим занимаются, выстраивая абзацы, расставляя знаки препинания. Сдают нагора, судя по объему публикуемого и непременному намерению участвовать в номинации «Большая книга». Но найтингейлу не светят олимпийские игры «Больших книг». Его и на поселковых состязаниях настороженно встретят. Это что у вас, книга? Позвольте, вы уверены, молодой человек, что вы к нам пришли? Но в ней же совсем нет весу. Да и в типографиях разворчатся: с чего на брошюру краску на литеры станем переводить? Так вот, уверяю вас, что ни те, ни другие не читали его книг, потому такое и можно услышать, ибо те немногие, кто прочитал, оставались пораженными на всю жизнь.

Если вы еще ее не открывали, но хотите попробовать, я подскажу вам, как к ней подступить. С величайшей осторожностью, главное, с величайшей тишиной и покоем в душе. Еще минуту, прежде вымойте руки душистым мылом домашнего приготовления, можно бельгийским. Самое лучшее – это самому быть голландцем. Знаете, отблеск культуры Вермеера, рассеянный полумрак в комнате, тусклая бледность наутилуса, неторопливое чтение письма, но вы, разумеется, не голландец, ладно, вытрите хотя бы насухо руки полотенцем. Ну как, готовы? Теперь осторожно отстегните резные замочки, которые сдерживают страницы и не дают им разлететься. Да, да, я не шучу, вы не представляете, сколько читателей у этой книги в тех мирах, для которых она больше подходит, чем для нашего. И ради бога, только сразу не распахивайте, а осторожно, осторожно, только прошу вас, не торопитесь... ну я же просила, аккуратнее... начинайте открывать. Как открывать – неважно, можно и на середине. Теперь вам ясно, о чем я хотела предупредить. Видите, облачко над страницей как бы вибрирует, светящееся какое-то, лепестковое, приглядитесь, что там внутри... Пыльца, мотыльки? Не ломайте голову, вам все равно это не под силу определить. Похоже на танец, да, уже ближе, так вот, это вычурное, танцующее ДНК – сокровенное ожерелье, дыхание маленького бога, зримый состав бабочки души. Как он вибрирует, этот мотылек. Вот тучка поднялась и передвинулась на противоположенный бережок. А теперь наклонитесь, понюхайте страницу, чувствуете аромат полевых цветов, сырую прелость листьев, холодок от реки... Что, влажная рука? Ну конечно, вы ведь только что в лодке свесили руку за борт и плыли, плыли по течению какой-то невеликой реки.

Нет, не видать найтингейлу «Большой книги» и ее немалых гонораров.

Ты должен полюбить меня, ну хотя бы... хотя бы не совсем остаться ко мне безразличным. Я ела котлеты твоей жены, уютной, теплой, с черными глазами, самой лучшей жены в мире, моей подруги. Теплые котлеты. В тот год ты как раз навсегда вышел из вашей квартиры.

Я съела много котлет за годы нашей дружбы. О, мы удивительно с ней дружили, пока в один прекрасный день не влетели сердцами в грудь одному фотографу, известному в Москве, талантливо снимавшему в основном актерский народ. Две пули в одну цель. Я взяла слишком большой разгон и пролетела навылет со своим чувством, оказавшись с другой стороны одна, без фотографа и дружбы. А она, моя подруга, застряла в том сердце лет на десять, и они даже выпускали вместе иллюстрированный журнал, что-то вроде «Инь и ян». Всегда интересно всем.

Но в тот день, когда я впервые переступила порог вашего коммунального жилья, тебя уже не было. Ты проходил паспортный контроль, прямой рейс «Люфтганзы» на Вену. Они сверяют с паспортом твое узкое лицо. Ты уже австриец, мой милый? Ты проходишь...

О, оглянись, дай мы посмотрим на тебя. С лица воду не пить, но как сладко с тебя умываться. Мои глаза точно умещаются в разрез твоих глаз, как скрипка кремонской школы в твердый футляр с алой бархатной подкладкой, как сухое тело святого в дубовую лодку для последнего перехода. Свесив руку за борт, я пишу по воде. Но как мне достать тебя с такой глубины? Ты лежишь на илистом дне, на груди твоей горюч камень, прекрасные руки, твои сильные и одновременно изящные пальцы обвиты плакучими водорослями. Будь я русалочкой, я бы целовала эти руки. Что? Что ты сейчас сказал? Там, в твоих американских озерах, водятся крокодилы? Я даже поперхнулась чаем... Кро... ко?..

«Опиши челюсть крокодила» – из твоей, между прочим, книги. Вот ты и накрошил себе крекеру: краг – крок. Крокодилы улыбаются во всю свою неописанную челюсть. От счастья у них ходит кадык. Как же, такой непревзойденный стилист. Так над тобой проплывают крокодилы? Подумать только. Неторопливыми медленно-трассирующими снарядами. Хладнокровно-теплокровные крокодилы. А куда, собственно, торопиться? Желтое брюхо одного из них над твоим лицом представляется тебе днищем парусника, с которого вот-вот скинут веревочную лестницу. О, пожалуйста, карабкайся, поднимайся. На берегу больше никто не играет в шпионов. О, пожалуйста, надейся. А может, ты думаешь, что я, как Антиной, от непомерной любви к тебе ласточкой выброшусь в ваше крокодилово общежитие? Ты ошибаешься. Любовь моя велика, но не непомерна. Как вразумлял меня батюшка, и, возможно, не совсем безнадежно, в уютном ротондовом храме гармоничных казаковских чертежей: все надо делать с рассуждением... И потом, я не умею нырять, я не могу так изловчиться под волну, чтобы осваивать глубины. В воде все так инертно. Есть, конечно, способ – вознестись и, уже оттолкнувшись от неба, вспороть наволочку озерных вод. И есть прецедент. Достать тебя. Такую жемчужину. Знаешь, я уже посматриваю на плотную тучку, беременную дождем.

Ты вышел из квартиры, возможно не допив чаю, но, боже мой, легкий парок твоего тепла еще оставался в ней. А твоя книга, подписанная тобой для твоей дочери, косившей, как жена нашего главного поэта, и носившей имя одной из сестер жены поэта, да просто и твое имя, в мягкой обложке лежала на тумбочке. Нет, она лежала внутри тумбочки. В те годы ее нельзя было оставлять на поверхности предметов, будь то тумбочки, столы, стулья. Подруга дала мне ее почитать. Когда я прочитала ее, мое понятие о литературе, покачнувшись, как нелепая этажерка, опрокинулось. О литературе? То была не литература. Это были ласки, которые могут быть только в воображении. О, медленные, такие медленные, неужели можно еще медленнее?.. Неужели можно еще тоньше, еще острее?..

Прочитав книгу, я объявила тебя величайшим из всех живущих на земле и стала почитать, как Бога. Но как могла я не желать приблизить тебя? И, подумав немного, объявила себя твоей царственной сестрой, и ты отлично понимаешь, какие в связи с этим у меня появились полномочия. А потом начал падать снег. И он все падал и падал. И падал так долго, так долго. Он засыпал с верхом колокольню Ивана Великого на Соборной площади и весь город... И кажется, я стала смазывать лыжи, как Сольвейг. Не помню только, на что тогда я решилась – догонять тебя на этих лыжах или ждать. Вонзив в ладони острый маникюр, чтобы побольнее, я перевернула пластинку с блюзом «Never» на другую сторону, кажется, на степ с «Надеждой». А что?.. Ты мог вернуться.

Белый флаг моей решимости бесстрашно реял над всеми сезонами и межсезоньями. Над всеми дождями и солнцами. Над всеми кучевыми и перистыми облаками много-много лет. Ты же все эти годы никогда не слышал обо мне. Кто я для тебя? Не зная, трудно не то что тосковать, просто грустить. Но я не оставлю тебя без дефиниции. Для этого надо только вернуться в одну московскую зиму. Тогда я носила шубку из лисьих хвостиков, ну конечно, из Греции. Серенькую, которая мне очень шла. И в те зимы еще не было этих защитников животных, которые кидаются чернилами, правда, в России, где такой холод, чернила замерзают быстро, наверное, из-за этого их не выносят на улицы, а мы носим шубки. Только я свою выстирала в ванне, я хотела, чтобы ее серый цвет стал жемчужно-серым, но я вытащила из корыта именно что клочки по закоулочкам. Не очень-то я расстроилась. Стирка была позже, а в ту зиму шубка была на мне, и в тот же день я потеряла паспорт. Не потеряла, конечно. Паспорт лежал в сумке. И я точно знаю, что ее срезали, когда я стояла в церкви на службе. Маленькая кожаная сумка через плечо, легко стянуть – не почувствуешь. В общем, я осталась без документа. В России, ты сам знаешь, долго без документа – неуютно. Все спрашивают, всем он надобится, привычка такая у государства: предъявите да предъявите. Ну и пошла я через пару дней в милицию, в местный отдел УВД нашего района. Вхожу и говорю:

– Здравствуйте, можно к вам? Я паспорт потеряла. Напротив – плотный, в погонах. И просто ничего.

– Простите, я тут по паспорту...

– Ну, чего тебе?!

– Наверное, заявление надо...

– Чеши отсюда, некогда мне! Завтра придешь. Так вот я:

Обладающая голосом, который радует всех, кто его слышит.

Пленяющая своим голосом сердце царя.

Очаровательная. Великая Любовью.

Умиротворенная всем, что ей говорят.

В стране набухала капель оттепели. Ты мог вернуться, мой милый, мой сокровенный, ни с кем не делимый, не знающий о моих лыжах, которым суждено было рассохнуться в углу. Ничего, я и сейчас могу утереть слезы. Надо будет много раз подумать, там наверху, я думаю, какое-то время нам все-таки дадут. Что уж, там совсем нет никакого времени? Но подумать, прежде чем соглашаться на женщину в следующем воплощении, – уж слишком много слез.

И все-таки стремнина выбросила мне тебя с гремучего крутого поворота. Вселенная, которую я всегда буду воспевать за этот немыслимый подарок, выставив песочные часы, дала мне час, чтобы запомнить тебя. И я запомнила. Заучила, как аз буки веди, моя прелая перевоплощенная любовь. Я ведь собираюсь забрать тебя с собою в Вечность. Так что перебирайся на нос лодки, ибо я выбрала твою лодку. Опять мокрый след. Что-то само набирается в уголке глаза. Кто-то все время тянет салазки наверх, не может никак накататься.

Любовь моя! Любовь моя! Любовь моя! Прошло уже двадцать минут, а я все еще смотрю на тебя через пространство стандартной столешницы. И это так близко.

О, как наполнена чудесами земля!

Когда ты возник на пороге, как узкая молния, то я сразу же, прости, прости меня, зашлась в конвульсиях смеха. Не помню, где я вычитала, будто дикари не в силах скрыть смущения от встречи с белым человеком, громко смеются, закрывая рот рукой. И я, как только ты вошел, потрясенная, откатившись от тебя в самый дальний угол кухни, прикрывая лицо рукавом, залилась беспричинным смехом самого счастливого из аборигенов, в одночасье ставшего обладателем осколка зеркальца. И только на пару минут опередил тебя твой голос.

По капле я вбираю в себя твой образ, пока ты держишь в своей безукоризненной по форме руке – нет, не поллитровую банку, как уверял меня твой друг Гяур-Бах, а скромный пластмассовый стаканчик с лужицей водки на дне. Пока, то поднимая, то опуская стаканчик на счастливую столешницу, ты потягиваешь прозрачную жидкость, я успокаиваюсь. Я почти успокоилась.

Через невидимую соломинку я втягиваю в себя твою общую сухость, серебряной полыни прядки над висками, немного или много горечи в губах, глаза египетских совершенных существ с головой, конечно, сокола. А ты немного андрогинен, любовь моя. Возможно, это позволяет создавать тебе столь совершенные вещи.

Ты почти не смотришь на меня. Ты говоришь о чем-то из политики, поминутно обращаясь взглядом к своей жене – даже чаще, чем это предлагается любым из этикетов. Ты отводишь глаза, зато я владею твоей правой рукой. Я не ошиблась, когда представляла ее прекрасной, в действительности она еще совершеннее. Длинный узкий мизинец, в длину безымянного, точно с портрета Лоренцо Великолепного работы Вазари, только форма ногтей другая.

Ты говоришь, и я отмечаю, что у тебя есть то, что называется произношением. Конечно, ты ведь более тридцати лет живешь в Америке, в теплой ее части, в окружении весел и аллигаторов.

Ты не очень-то жалуешь американцев. Америка никуда не годится.

Голливуд – миф. У тамошних актеров не развиты лицевые мышцы для передачи эмоций. Согласна. Я сама окаменела, глядя на тебя.

И вот ты встал передо мною – тростник и одновременно лодка. Мыслящий тростник и самая простая лодка. Тогда, может, сразу и поплывем в край изумрудных уток и белых лебедей. Поплывем к главному лотосу Нила, его дельте и лону. У тебя ведь есть весло? Мое легкое копье не направлено против, как обычно. Я почитаю тебя, мой царственный брат, почти падая ниц перед твоим изображением, грустным, в долгом сером пальто и шляпе со старой обложки Ардиса. Но поспеши перевести меня с напольных мозаик к себе на колени, ибо я не стану... так долго.

Нет, нет, любовь моя непомерна. И если в это мгновение с неба кто-нибудь спросит: «Эй вы, там, на земле, кто из вас самый счастливый?», я первая подниму руку.

Я запомнила тебя.

Мой милый, мой светлый, мой нежный. Кносский голубой принц, редчайшее из чудес на всех излучинах, проплывает сейчас передо мною, и я могу хватать рукой воздух, овевающий его голограмму.

Послушай, может, ты улыбнешься мне своей короткой улыбкой?

Я все еще смотрю на перевернутую барку твоей совершенной руки.

Мой ненаглядный, мой единственный, мой изумительный, я ничего не понимаю из того, что ты говоришь о политике. Мне уже можно уходить, даже нужно, и ты практически закончил тему. И как ни тянул с водой жизни, дно пластмассового стаканчика молча и скорбно обнажилось. Пара песчинок, не больше. И я еще раз спрашиваю себя, как отличницу на заключительном экзамене: ты хорошо все запомнила? Отлично. Я запомнила. И теперь, как только захочу, в любую минуту всегда смогу поднять тебя над морем, как Туринскую плащаницу.

В Вечности я собираю для тебя самый тонкий свет. Вот он стекает с кончиков моих пальцев. Ты величайший из величайших, дерзновенный из дерзновенных, не плачешь, а пишешь. А я плачу и пишу...

В дни, когда я не видела тебя: «ветрено и волны с перехлестом»... А вдруг будет не одна встреча? Нельзя же так покорно, затравленно глядеть на струящийся песок. Надо действовать, хотя бы умственно, что-то предложить. Можно было бы предложить поиграть в слова. Генеральские дети всегда найдут во что поиграть. Мы могли бы невзначай встретиться по дорожке в магазин, и вполне логично было бы предложить поиграть в слова. Ты такой виртуоз словесности. Да, в слова... Возьмем, к примеру, одно длинное слово: «гиппопотам» – кстати, как оно пишется, через два «п»? – и распишем его на много маленьких слов. На это же уйдет время. Время, выстраивающееся на плацу, в долгополых шинелях степенных минут и быстрых секунд, в коротких мундирчиках, время, проведенное вместе.

Слышали вы что-нибудь подобное, люди Азии, Европы и Америки? – время, проведенное вместе. Или взять другое слово – «электрификация», подлиннее и потруднее. На него уйдет больше времени, хотя из «гиппопотама» получится и «гоп» и «там». Проигравший бежит за пивом. А когда стемнеет за игрой, естественно было бы предложить подняться на холм, поглазеть на звезды. Со звездами всегда так. Если на них долго глядеть, возникает уйма вопросов. Что это, в сущности, за свет? И кому это нужно. И кто там, в конце концов, плачет, клянется – не перенесет эту беззвездную муку. Просит, чтобы непременно была хоть одна звезда. И несмотря на то, что на электрификацию уйдет больше времени, я могла бы победить.

В то лето я видела тебя еще раз пять или шесть. Но каждый раз это было так глухо, так болезненно, так безнадежно, что не стоило и вспоминать.

Петухи кричат какую-то стражу. Час между собакой и волком переходит в рассвет.

Подпрыгиваю, чтобы из-за чьей-то широкой спины разглядеть, как проводят тебя, будто белого слона, наверх. Но ничего не вижу, ничего.

Какой ты милый с этой своей мигренью... Мне ли состязаться с тобой? Мой подол строчит в легкой пыли быстрый знак бесконечности.

С кем ты жил и кто обнимал тебя до меня, то были слуги твои, данные для того, чтобы охранять и беречь тебя. Но больше в них нет нужды. Царственная чета воссоединилась. Так медлить, как ты, не умеет никто. Я аплодирую твоей медлительности. И если в галактическом времени мы проживаем четыре секунды, то я прождала тебя три и три четверти.

Я распоряжаюсь сумерками с каменной террасы.

Так у нас есть еще время постоять на причале?

Я провожаю взглядом лодку с Верховным Диском, проплывающую над нашей нежной бухтой. В моем небе птеродактили-дельтапланы катают всех желающих к вулкану и обратно. Наша лодка с низкой посадкой – обыкновенный скрипичный футляр, распахивающийся на две половинки египетский саркофаг. При надобности футляр можно захлопнуть и перенести на другую звезду. Очень удобно. Раскрыть – и мы с тобой выпадем и прорастем: ты – тростником, я – лилией; ты – лебедем, я – горлицей. Только ты ни о чем не беспокойся, я знаю, что отвечать. Знаешь, ты должен научиться смеяться. Это не сложно.

Пока я засматриваюсь на белые стежки катеров, Юпитер засветился оком Гора. Еще один дактиль-светлячок отлепился от черной горы, чтобы возвращаться на базу, гору Климентьева, прямой рельсовый отрезок, говорят, точно в длину Невского проспекта.

А в лодке, когда мы будем проходить пороги, не бойся, я подскажу, что отвечать. Я специально для этого изучаю книгу. Отвечай смело: «Я не обнажал луг, не разорял птичьи гнезда, не отбирал пыльцу у пчел...» Как только они устремятся к тебе, чтобы, зацепив баграми, подтащить нас поближе, так и бросай в их пасти: «Я не...» Так и говори: «Я не любил никого, кроме моей единственной, собирающей для меня самый тонкий свет, совершенной совершенством золотого Диска, милой моему сердцу, нежной касаниями своих лепестков, прекрасной, которая пришла за мной и с которой я вот-вот отчалю от пристани, да будет она увенчана короной Света».

Я смотрю на небо, на котором в этот момент вижу и облако, и птицу, и самолет, и светящийся дельтаплан, идущий своим курсом.

Время собирать пенки. Густеет в тазу пеннорожденная.

...Где лебедь мой? Где лебедь мой, чтобы плыть мне за ним на расстоянии рукавички и горя не знать?

А где я видела эту Любовь? От кого?.. Ну, конечно... конечно.

Однажды я услышала ее. На море. «Тетя Наташа!» – крикнул мне десятилетний мальчик, узнавая в толпе, разделяющей нас на набережной, и помахал мне рукой. Я даже чуть пригнулась от его крика, выпрямилась, увидела его, белобрысого, и помахала ему в ответ. Он стоял на причале, я – на какой-то дорожке. Мы разошлись, как баржа и катерок. Больше я его никогда не видела. К вечеру у меня поднялась температура. А увидела я его, если это кому-нибудь интересно, за день или два до этого. За день или за два я познакомилась совсем и не с этим мальчиком, а с его мамой. Они возвращались большой шумной компанией, в которой были и мои друзья, из Тихой бухты, пропитавшись солнцем, ветром, в венках из лилового кермека. Мы остановились поздороваться, пошутили про загары, вечера и веранды. Я не сказала мальчику и двух слов, ну, самое большее, бросила взгляд на его выгоревшие вихры и кожаные сандалии.

Узнавая меня через головы, просто радуясь этому, он выкрикнул мое имя. Согнувшись стрекозой на булавке, отброшенная этим ликующим криком на километры к зеленым подпалинам горы Сюрю-Кая, потому что дальше – некуда, я замерла, чтобы перевести дыхание. Аккорд радости по лазури. Что все оды к ней, слышанные в консерваториях, – болотные всхлипы, по сравнению с этим чистым, детским, сильным, ликующим возглашением моего имени... с такой любовью, такой любовью, что и сейчас слезы наворачиваются у меня на глазах.

АННА И АРМЕН

Случись Армену родиться на американских землях в доколумбову пору, его звали бы Большой Ягуар или Большой Огонь при непременном участии эпитета «большой». Вождем он водил бы за собой послушное племя по гребням скалистых гор, прятал во влажных дебрях тропических лесов, сохраняя от большой беды. Они продержались бы дольше других. Но самым точным прозвищем его на всех континентах оставалось бы Большое Сердце.

Его имя, срывающееся клекотом орла, песней ягуара, говорит о принадлежности земле. Земле раскаленной, древней, такой древней, что звезды, давным-давно устав светить над ее глубокими пустынными складками, сбросили именно сюда свои первые урчащие золотые печатки города. Имя, скатившееся с уступа, подхватывает зурна и – высоким водопадом... урр – к подножию. Армен Зурабов. Натянутая струна и тетива одновременно.

Армен – высокий, красивый. Для вездесущих кумушек с дворовых скамеечек – видный мужчина. Видность бросается в глаза с лету. У самого – глаза пророков, огромные библейские, в которых, ныряя с разбегу, вращается весь глобус разом. Ныряет в озерца с нефтью. Осторожно! Поднесешь спичку – вспыхнут. Если верно, что глаза – открытая часть мозга, через которую, как через амбразуру, ум человека глядится в мир, то глаза Армена, вбирая и прорабатывая этот мир, видят слишком многое. На дне этих глаз – выплески печали самых первых – с посохами – пастырей; тех, со складок гор, на одной из которых, самой высокой, самой «ар», встал на свой вечный причал тысячи лет назад Ноев ковчег.

Большой кусок жизни прожит в Тбилиси. В тени раскидистых платанов, в сочных дворах. Не совсем так тесно, как хотелось бы Армену. Возможно, и оттого он любит творчество Феллини восполняющего. Наполняющего колхидскую чашу римским фалернским. Сегодня их вигвам в Москве – на Юго-Западе. Местные дýхи отмечают своих. Они отправили под окно Большому Человеку обручальное кольцо Юга, чудесную раскидистую лиственницу, никогда не расстающуюся со своим нарядом, так что и самой белой зимой он видит родное зеленое.

Армен раскален. Несуществующий Город Солнца Томаза Кампанеллы отпечатался в его зрачках. Он давно уже почетный гражданин этого города, где равенство, никто не обижает слабых, нет предательства и все говорят друг другу, представьте, правду. И что немаловажно, а может, и есть главное: на тротуарах и площадях этого города не встретишь печальных женщин.

Немыслимо себе представить, невозможно вообразить, чтобы в разговоре он отмахнулся от собеседника, отвечал ему общими малозначащими фразами, обменивался ленивыми репликами. Чтобы не слушал всеми силами своей души и многовольтовым напряжением сердца. Армен не говорит. Возглашает. Не нам – Небу. Задает вопросы Верховным Иерархам. Бередит тучи. Стаскивает одеяло со спящих богов. Как можно спать, когда вокруг еще столько горя?

Голос зарождается в груди. Эта – грудь титана, в которой бьется раскаленное, никогда не остывающее ядро-сердце. Солнце справедливости для всех. Огонь – настоящий мужской – в вертикаль, не какой-ни будь вертлявой саламандры в балетной пачке. Огонь бушует так, что теснит эту грудь. А ведь еще надо дышать. Ему бы – на площади, на Форум: «urbi ed orbi», «сенату и народу», – и тут же в доказательство своей правоты возложить руку на все светильники Капитолия разом: «Долой тиранию! Да здравствует республика!»

Армен – прозаик, драматург, кинорежиссер. Три лепестка пламени огня, три соцветия цветка, трилистник. Три дара – в одном. Путь, как и у большинства очень талантливых людей, порогами и теснинами. Однажды во время учебы в МИИТе (одновременно учился в Литературном), на общем собрании, когда юношеский максимализм студента Зурабова взметнулся верховым пожаром за правду (в те годы не исключался арест со всеми вытекающими), Армена спас один хороший человек, его преподаватель. Поздно вечером после собрания он позвонил своему студенту, сказав в трубку только одну фразу: «Завтра тебя уже не должно быть в Москве». Судьбу творит характер. Кто поумнее, похитрее, остались в аудиториях ожидать получения диплома. Студент Зурабов со второго курса отправился домой, в Тбилиси. Мама, лучший человек на земле, спросила только: «Ты ел?» Ничего, он вернется в Москву. Закончит институт. Будет инженером строить главное, что соединяет: мосты и дороги. Станет писать рассказы о тех, кто создает воссоединяющее. Будет учиться во ВГИКе на режиссера, работать на киностудии «Армен-фильм». Снимет фильм об Армении «Песни песней» так, что заговорят камни, зазвенят водопады. Водные струи, преткнувшись о камни, прокричат покаянными плачами из Нарекаци, величайшего из поэтов Армении.

А если бросить в печь те суровые камни, сбрызнуть ледяными горными струями да подбросить жгучего «яр-солнца», то выйдет из горнила герой из жалящих оводов. Будет он жечь округ себя и других, но и его жги, пали – не дрогнут ресницы, не сдвинутся брови. Как не вглядеться в такого, кто первым в огонь, за идею. Овод из Закавказья, он же Кудияр и Робин Гуд, легендарный Камо. О нем – повесть «Тетрадь для домашних занятий», снятый на телевидении трехсерийный фильм. О высоком трудится сердце Армена, не уставая.

Высокое видит он и в одном из самых скромных русских писателей. Говоря о нем, Армен меняется. Меняется в лице, в выражении глаз. Он становится мягче, тише, как будто смотрит на нежный цветок. Русский писатель, который преображает взгляд Армена, – Антон Павлович Чехов. Он восхищает Армена бесконечно. Чехов, его жизнь и творчество – каждый раз источник для нового изумления.

«Нет, подумать только, Чехов поднял все те вопросы, которые волновали и меня. О чем бы я ни задумывался, все это уже есть у Чехова. И потом, можно сказать, один провел перепись всего Сахалина. Поехал сам, никто не просил, на край земли, больной, в климат, который ему противопоказан, с ветром, сыростью, делать самую нудную работу. Заходить в бараки и переписывать... какой же человек!..»

Такое же точно чувство к Чехову, вплоть до обожания, было у Сергея Рахманинова: «Что за человек был Чехов! Теперь я читаю его письма. Их шесть томов, я прочел четыре и думаю: как ужасно, что осталось только два! Когда они будут прочтены, он умрет, и мое общение с ним кончится. Какой человек! Совсем больной и такой бедный, а думал только о других. Он построил три школы, открыл в Таганроге библиотеку. Он помогал направо и налево, но больше всего был озабочен тем, чтобы держать это в тайне».

Изумиться человеку, будь то известный писатель или, при взгляде на старую карточку, его друг по средней школе: «Нет, какой восхитительный человек Нодик, другого такого нет», – и прокричать об этом, прокричать над складками гор, над улицей Юго-Западного округа столицы – песня его сердца. Лиственница за окном его поддержит.

Анна хлопочет на кухне.

– Жэнщина... гдэ ты?!!!

Звучно через столик, преувеличенно с акцентом, в направлении кухни глас ее мужчины. Театральный жест поднятой руки вверх.

Из кухни:

– Иду, иду... уже здесь, с вами.

Анна и Армен. Мужчина и женщина. История – простая и необыкновенная. Сюжет и фабула – они не могли не встретиться. Встретились оба несвободными. Он – известный кинорежиссер, ищущий для роли в своем новом фильме молодую актрису. Она – та самая молодая актриса из драмтеатра, которой в тот день так не хотелось идти на встречу с режиссером. Разглядывания, пробы, приглядки... может, не стоит... лучше не сегодня.

Сюжет для небольшого рассказа. Вышла пьеса на два действующих лица. История любви написана драматургом Зурабовым, отрепетирована, поставлена на сцене и снята в версии телевизионного спектакля. Название – женское имя «Лика». Ее пульсирующий над страной на десятилетия чип – песня известного барда: «Дерева, вы мои дерева,/Что вам головы гнуть – горевать./До беды, до поры/Шумны ваши шатры,/Терема, терема, терема...»

Нежная и пронзительная пьеса – хрупкая и сильная одновременно. Для наших позднейших времен светло целомудренная. Крест и роза. Соловей сокрыт в тени ветвей.

– Женщина! Так, где ты?

Старинный овальный столик – вся мебель перевезена из отеческого дома в Тбилиси – каким-то чудом вмещает непереставаемо носимую из кухни снедь: печеный картофель, селедку, маринады, огурцы и помидоры, салаты, лобио, бастурму, грузинские травки, армянский сыр «чанах», баклажаны, перцы и прочее и прочее. Все. Дальше некуда. Пространства нет даже для соли. Просто больше не имеется. Хлеб пошел по рукам. А хозяйка все носит и носит. Тарелочкам с каемочкой, селедочнице, рюмкам и пиалам не остается ничего иного, как договариваться. Не без легкого возмущения они сдвигаются, втягивая поглубже в себя свои хрустальные брюшки, подбирая фарфоровые ножки. Ничего, потеснимся, вон на том краю за горкой белой солоноватой брынзы есть свободный островок для влажных листьев салата, который чуть ли не плачет. «Давай вписывайся, чего там...» Разве можно огорчить Анну?

О, чудо-столик! Столик для маленького Мука. Столик, за которым при наличии небольшого воображения можно вообразить поочередно скупого рыцаря, пересчитывающего свои золотые дублоны, карлика герцога, мечтательно глядящегося в сердцевину инкрустированной овальной столешницы, сжимающую в узких ладонях колоду Кармен. Опля! Пара атласных карт, туз и дама, не удержавшись на краю, непременно слетят на пол.

– Жэнщина! Все ждут тебя!

– Сейчас, сейчас... не могу же я... Вы садитесь.

– Вах! Мы сидим.

«Ух!» и «Ох!». Призвав на себя ветерок от полотенца, веера, фартука, Анна опускается на стул. Глаза веселые. Веселые оттого, что все идет как должно. Есть столик, который умеет накрываться только пиром. Есть еда, есть Армен. Есть мы, которые пришли. Есть кого любить. И кому подкладывать.

– Ой, Анюта, не могу больше...

– Да ты только попробуй, вот... (половина блюда уже на моей тарелке). Это же все с рынка.

И как не попробовать, когда перед тобой – в узорчатых виноградных листьях долма, которой с пальчиков кормила Язона черноглазая Медея, дымящиеся, не требующие челюстных усилий, сами собой лениво отваливающиеся от ребрышек пахучие куски баранины в божественном соусе – блюда уже царицы Тамар. Добровольно соскользнешь в ущелье. Пальчики облизываешь, облизываешь, только что не мурлычешь. «Ладно, – уговариваешь себя. – Ну, глобальное переедание». Ничего, зато следующую неделю ублаженный организм ничего не запросит у тебя, по уши в витаминах и редких минералах.

– И как ты это готовишь?

– А я тебе сейчас расскажу... – хозяйка с энтузиазмом, – берешь зелень, пассеруешь лук... – И далее, казалось бы, столь же божественно простой рецепт.

Ты головой киваешь, киваешь. Но уже наперед знаешь, что сама дома не возьмешься. Ибо дело не в ингредиентах, хотя и в них. Но то волшебное, не слабое, что исходит от Анны, от ее рук и сердца, и делает эту еду уникальной. Да и исходит-то самое простое – любовь. Но как же ее много! И какого она неповторимого вкуса.

В круг столика гости нанизываются ожерельем. Двое сели – отлично. Четверо – усаживаемся. Вшестером – потеснимся. Как-то сидели ввосьмером, и восьмерым места хватило. Ломберный столик с готовностью раскатывает перед гостями свою палубу-самобранку. Что ж, сели. Подняли наполненные бокалы. Взоры устремлены на капитана. Еще минута, и мы отчалим на нашем инкрустированном кораблике в страну счастья. На Востоке капитанская должность зовется «тамада». Тамада – от грузинского tamadoba, что буквально означает «старшинство во время пира». Старшинство за хозяином. Первый тост Армен будет говорить в честь гостя – и так пойдет по второму и третьему кругу по часовой стрелке или против. По какой стрелке и на сколько заходов, в сущности, не важно, интересно другое. Не думаю, чтобы кто-либо из тех, кто пришел в этот день к Армену и Анне, в жизни слышал о себе подобное. «Столько хорошего?» – подскажете вы. О хорошем тут не говорят, тут и превосходная степень не добирает до степени хозяев дома. Самые малые, непроявленные, но имеющиеся в потенциале у пришедшего положительные задатки будут предъявлены ему во всем блеске мастерской огранки. Не предполагающий в себе столь могучих талантов, гость румянится. Каждый, на кого обращен по очереди мощный, бьющий, как из брандспойта, луч тамады, цветет благодарным цветом.

Да, ты – такой. С храброй душой и золотым сердцем. Тебя облекают в светящиеся одежды и выводят на авансцену. Знакомьтесь, перед вами – Серафим, житель совершенных небес...

Анна улыбается. Но мы все знаем, Анна – сама командор.

В первый раз я услышала Анну Смирнову в Москве, на сцене театра «Школа современной пьесы», что на Трубной площади, в конце восьмидесятых. Представлял певицу Булат Окуджава, сам Окуджава, заслуженный барабанщик и трубач всех трубных площадей и арбатских переулков, чрезвычайно скромный и что-то такое по своей обычной нелюдимости сказавший, буркнувший, что Анна Смирнова – это очень хорошо, и утонувший в сумеречной ложе бенуар на последующие два с половиной часа. Помнится, я тоже утонула, пропала в абсолютном волшебстве магии голоса, слова и души. Ах, да и в самом деле стянуть эту долгую белую скатерть со звоном шампанского стекла из голицынских подвалов, стукнуть каблучком да закружиться метелью в шали Ахматовой. Ах! Анна, что за чудо!

После концерта, вслед за многократными криками «браво» и «бис», соседствующий со мною по партеру приятель художник (настоящий художник, по одному уже тому, что практически без всяких средств к существованию), вцепившись в подлокотники кресла, чуть ли не кусая запястья, негодовал. Отчего он не богатый купчина, отчего не может он прямо сейчас швырнуть на сцену к ногам Анны соболью шубу или выставить перед ней корзину с нанизанными на георгины гроздьями гранатовых браслетов?

Много раз я слушала Анну и в Крыму на берегу, для нас всегда Эвксинского, самого гостеприимного из морей, в курортном поселке Коктебель, поселке со своим климатом, своей историей, населением, поселением, точно обозначенным кем-то, может и Максимилианом Волошиным, как обормотным. Обормотничество, она же богемность, то есть наивысшая мера свободы, у коктебельцев в крови. В 90-е годы пение происходило уже не во дворе, хотя и во дворе – прекрасно и неповторимо, – в открывшемся на веранде Дома Волошина кафе «Богема».

У «Богемы» своя не простая судьба. Ее тягали из рук в руки арендаторы. Одни хотели сделать из «Богемы» шикарный ресторан с белыми накрахмаленными скатертями, другие – столь же торжественное для посольских гостей. Поначалу кафе делило с кинотеатром один барак: ему строили козни, его поджигали. «Богеме» пришлось завести себе крылышки. Пчелкой-хиппи она порхала над поселком, опускаясь то на полянку поближе к корпусам с отдыхающими, то на набережную. Последнее пристанище – вполне с артистическим интерьером, изогнутыми габриаками и старым черным пианино, – кафе обрело в глубине тенистого парка (в оные времена литфондовского), по чьим тропинкам на протяжении многих лет спешила, торопилась к морскому прибою советская «письменниковская» элита. Сегодня «Богеме» без генуэзских стен и парусиновой крыши не страшно ничего, кроме дождя, хотя и в ненастную погоду, отважно подставляя под косые ливни свои сухие полынные букеты, она укроет под соседними кронами парочку заскочивших обормотников.

Известно, что вначале было Слово. Лично для меня это стало понятно через Анну. У нее власть над словом, даже сговор. Слово смотрит ей в рот. Своим магическим, то есть имеющим силу и чары, голосом она одевает слово, да что там слово, каждый слог в подходящие ему одежды. Безупречно! Написанное слово она переводит в услышанное. Услышанное первозданно автором – Аполлинером, Верленом, Гумилевым. Идеальный проводник их поэтической речи. Голос уникальный. Голос – Свет. Взрастающий клинком меча с наковальни души. На такой голос выберешься из самого гибельного лабиринта.

Она берет гитару. Крепко обеими руками. Руки – не тонюсенькие веточки. Руки, знающие свое ремесло. Надежные. Руки-весла. Ладные весла для гребли по волнам, бросающим в лицо пригоршни соленых брызг. «Это, синьор мой, волна морская». Гитара – парус. Пройтись по струнам – перебрать канаты. Натянуть паруса. Парус поставлен по ветру. О, мы будем плыть милями! Мы поплывем над Александровским садом, где никогда не виденный нами, но обещанный кораблик Бродского будет следовать за нашим парусом в фарватере, проплывем под мостом Мирабо, махнем рукой перевозчику-водогребщику и в конце концов окажемся в доме царствующей луны. Шахматные фигуры в углу, набрав в легкие побольше воздуха, вот-вот объявят шах даме-бессоннице. Полная луна легко опустится в джонку к китайскому поэту и его подруге – изнеженной хризантеме. Еще чуть-чуть... и, вибрирующий лунной дорожкой, луч поэзии коснется наших ресниц.

В доме Максимилиана Волошина разрешили снимать только на рассвете. Армен снял фильм «Час ученичества», в котором Анна Смирнова читает Марину Цветаеву. Те, кто видел этот фильм, сразу поняли, ощутили, что та – в янтарных бусах и серебряных кольцах – приходила на заре в дом к Максу. Кто, как не Марина, прозреет твою судьбу:

Час ученичества! Но зрим и ведом.

Другой нам свет – еще заря зажглась.

Благословен ему грядущий следом.

Ты – одиночества верховный час!

Серебряное сердце России. Наваждение длится. Анна читает. Но как? Как она это понимает. Не в нашу плещущуюся в тазике мерку, а в ее – Маринину морскую семибальную меру – волну. И нас поднимает за вихры на гребни Хокусая. О, как мы высоко и как мы счастливы в эти мгновения!

Сценка в саду у Рахманинова: после ночного концерта Шаляпина Рахманинов, взволнованный, ходит по саду: «Как Федя меня вчера утешил! Как изумительно он произнес: „Вы сгубили меня, очи черные“. Мне теперь хватит этого воспоминания по крайней мере лет на двадцать».

Каждое выступление Анны – ну почему так редко? – заряд на долгие месяцы. «А на улице снег... а враги мои прочь...»

О, какое за это спасибо!

«Один из самых прекрасных и богатейших голосов России. Увы, невостребованных в наше бездуховное время», – одинокий голосок грустного слушателя из страны зазеркалья с чатов и форумов.

Но если уже начался концерт, то Анна – не скупа, дает насладиться пением и чтением сполна. Хотите – она будет петь хоть всю ночь. Да что одну ночь? – и вторую, и третью. Да только кто там поднимается на эстраду? Расторопный администратор вежливо, но необратимо тянет микрофон на себя: «Друзья, мы бы и рады подольше, но задерживаем персонал... гардеробщицы, электричество... надо освобождать... до следующего...»

После выступления с Анны градом пот. Это небесная влага изнутри, охлаждающая ее мотор – сердце, запущенное на максимальные обороты и пущенное в расход. Мотору ничего не остается, как стучать. Мотор стучит громко и часто. По дороге завернуть в аптеку за таблетками, замирить сердечное цунами.

– Так, ты приходи завтра.

– Ты отдышись, передохни хоть денек.

– Там все отдохнем.

– Анюта, уймись.

– Приходи, приходи, и Армен так будет рад... Ну что, придешь?

– Конечно приду, только ты ничего не готовь...

Смеется...

НА ОТКРЫТОМ СЕРДЦЕ

Я познакомилась с М. М. Рощиным, когда в силу его возраста, званий, регалий – известный писатель, именитый драматург – я не могла называть его уже Михаилом, Мишкой, Михой. Мы познакомились – и, что важно, сразу подружились: он допустил. На только что вышедшей в серии ЖЗЛ своей книге «Иван Бунин» он и написал это главное: «Будем дружить! Ладно?» И как-то все само вышло ладно. Еще не так давно, в прошлом веке, его громкие пьесы «Валентин и Валентина», «Эшелон», «Спешите делать добро», «Старый Новый год» были более известны, чем его замечательная проза. Он был иконой МХАТа и «Современника». Его имя – повторяющееся в отчестве – было не самым удобным в произношении, во все убыстряющихся ритмах будней, упрощая, я звала его про себя МихМихом.

– Где ты была вчера весь день? Не могли тебя разыскать.

– С самого утра у МихМиха.

И всем ясно, что вчера я ездила в Переделкино в гости к Михаилу Михайловичу Рощину, откуда раньше позднего вечера никогда не возвращалась. Всегда только в гости – дружить, что вмещало в это понятие: выпить бокал вина, закусить, поговорить за жизнь. Чаще всего – на кухне, по особо торжественным поводам и при большом стечении людей (дни рождений, Новый год) – на терраске, на диванах. В последнее время он быстро уставал и после основной еды, отказавшись от чая, опираясь на тонкую неудобную трость, уходил поспать в свою комнату на кровать или прилечь на диванчике перед телевизором. Ночью не спал или плохо спал. В полнолуние в продолжение нескольких дней вообще не смыкал глаз. Спал днем. В промежутках между сном и бодрствованием курил. И вел совершенно неправильный образ жизни, даже, кажется, намеренно неправильный. Но жизнь его по качеству была лучшая.

Его никогда не отравляли собственные мысли по поводу происходящего вокруг. Он ни о ком не отзывался с осуждением, ни к кому не вязался. А плохое – то есть плаксивая унылая мысль – вообще не могло свить себе гнезда в его творческой голове. Это совсем не означает, что он был идеален. Он был эгоистом. Скорее всего, никудышным отцом, умел не замечать ближних чаще, нежели дальних, и умудрялся обидеть более всего тех, кого сильнее всего любил и кем мучился. И все же его бриг попутным ветром под парусами шел легким ходом.

Корпус его корабля, оставлявший белые кипящие буруны в людском океане, никогда не обрастал коростой зависти или озлобленности. Он был щедрым, открытым. Открытым, даже слишком. Нараспашку – всем розам и всем ветрам. В нем действительно было нечто от капитана разбойничьей каравеллы. Отстучав на механическом «Ундервуде» очередной акт пьесы, постукивая деревяшкой, он торопился выбраться на палубу к людям. Порадоваться. Веселье – что бочка с ромом. Что – швартоваться. Что – в порт, что – в море. Быть главарем пиратов ему шло, не случайно именно он инсценировал «Остров сокровищ» Стивенсона, где совсем не второстепенный персонаж, попугай Капитан Флинт, судьбоносно скрипел с плеча Сильвера: «Пиастрры! Пиастрры!!!» Как капитан, он видел дальше всех, зорче всех и то, как под Сириусом с правого борта он пройдет Сциллу и Харибду. Он видел цель. Его пиастрами, его цепями, его тяжелым сундуком с кладом было писательство.

Внутренне, часто озаряясь этим во внешнем, он думал о работе. Он думал о правде, о том, как сделать вещь лучше. Он был уже не усредненной моделью задумчивого «sapiens», бери реей повыше – осознающего, отправляющего ежесекундно внешние впечатления на внутренние фактории, на переработку. К сожалению, он не имел угодий графа Льва Николаевича Толстого, по которым было бы так полезно пройтись после легкого завтрака косой, дабы уравновесить психическую энергию физической нагрузкой. Его психический баркас зачерпывал уже глубоко. Он потерял сознание прямо в салоне самолета по пути в Штаты в 1978 году, на премьеру своей пьесы «Эшелон», и знаменитый американский хирург Майкл Дебейки сделал ему операцию на открытом сердце – протез митрального клапана. К тому времени, как мы познакомились в Доме писателей в Переделкине (где у него был свой постоянный номер, смахивающий больше на лифт, в котором он жил с последней женой Татьяной), он уже перенес инсульт. В столовую за порционным обедом он шел ветвистым затемненным коридором, очевидно прихрамывая, опираясь всей силой правой руки на палку. Искусственный клапан и регулярные, два-три раза в год, капельницы в Институте хирургии им. А. В. Вишневского.

Стоял в очереди на писательскую дачу, никого не торопя, не понукая. Наконец, спустя десять лет, отмучив честно очередь в Союзе «за шапкой», перебрался в писательский коттедж на улице Чаплыгина, бывшую дачу Андрея Вознесенского – дачу, знаменитую тем, что на ее территорию как-то ступил ногой Марк Шагал со словами: «Вот, самое прекрасное место на земле!» Прекрасного, прямо скажем, мало. Участок никак не прибран, в прошлогодних листьях, трава, пни, остро торчащий кустарник. Земля не обработана, «нон колтивата» – обычное изумление европейцев: «Как у вас много земли нон колтивата!» Окидываю глазами участок с самыми обычными соснами. Так чем это место могло так поразить старика Марка? Верно, одним только деревянным штакетником, напомнившим художнику родной Витебск.

На кухне коттеджа, за квадратным столом, накрытым обычной клеенкой, мы и встречались. Я также не спрашивала себе чая, не понимая, зачем он нужен после распитой качественной бутылки красного сухого французского вина (можно и чилийского), с сыром на лаваш и закусок. Собравшись небольшим коллективом (жена Татьяна, мама жены, я, добравшаяся сюда пешком с электрички), усадив каждого на свое место, меня к стеночке (позвав МихМиха из кухни голосом жены: «Миша, мы уже за столом»), пойдя отважно бокалами на таран, прочувствовав хрустальный удар, дождавшись, когда теплая волна дойдет до сердца, мы размыкали внутренние сундуки и начинали одаривать друг друга впечатлениями. Мы говорили... о здоровье, оно обязано было прирастать, об искусстве – его задача была оставаться на отведенной ему высоте, о том, что сопровождало искусство: о спектаклях, чаще в телевизоре, о старых верных книгах, – испытывая при этом самое доступное, но от этого не менее замечательное удовольствие – от общения.

МихМих всегда готов был рассмеяться. Смеялся глазами, лицом, всем собою. Подгребая ладонью под себя, немного по-крабьи, зажигалку и сигарету, улыбался; вот сейчас засмеется тому, что нам расскажет, может, театральную байку. Быстро зажигался и сам умел замечательно слушать. Когда рассказывал, никогда – безучастно, то будто боролся со штилем: двигал ребром правой руки, как бы считая маленькие волны. Если бывал в силе, на подъеме, выспавшись накануне, то сидел с нами подольше и тогда вспоминал о ранних, интересных вдвойне, когда еще никто, кроме балета Большого и цирка, не ездил за границу, поездках, о людях, о качествах любимых им людей. Про главного друга Ефремова:

– Встретил его, насупленного, мрачного. «Ты чего такой хмурый, ты же в театр?»

И Олег, уходя поглубже в плащ, и мордуленцию такую скрючил:

– Ах, если б вы только знали, как я не люблю э т о т т е ат р... (Понятно, что – то, что в нем, – оборотное.)

Он с особой любовью говорил об Ефремове, восхищаясь его естественной свободой, мерой этой свободы, подумать только – в кастрюле под крышкой.

– Ты чего это?.. А я ему навстречу по площади Маяковского мимо старого здания «Современника» с сеткой, в которой бутылки. «Ты чего гуляешь? Ты давай иди домой, пьесу пиши».

Он рассказывал о некоей американке, страстно влюбленной в русский театр, в русскую культуру, помогавшей бескорыстно «Современнику» с гастролями в Америке. И как после ее смерти ему передали коробку или что-то вроде урны с пеплом и завещанием развеять ее прах в Москве над театром «Современник». И как они с Галиной Волчек ночью на Чистых прудах, с бутылкой крепкого, опершись на бульварную ограду перед театром, куря как сумасшедшие, помянули ее и развеяли американский седой пепел с его русской бессмертной составляющей над серебряным прудом, на котором весной всегда плавала пара лебедей.

Он вспоминал о том, каким прекрасным актером был Олег Даль. И мое сердце замирало, потому что я была влюблена в Олега Даля и остаюсь верной этой любви до сих пор. Влюблена в его исключительный актерский талант, светлую недосказанность, подробную нежность, в его привязанность к Лермонтову – в судьбу, нацеленную на пропасть, сгинуть – если не на Кавказе, так на Мойке или уже в заснеженной Москве... «карету мне, карету...».

Все шестидесятые – семидесятые годы театральная каста проводила за кулисами, по кухням у друзей или в ресторанах. Они были молоды, они не хотели расставаться. У Рощина в ресторане «Пекин» был, кстати, собственный столик, за которым в течение дня обычно перебывала вся труппа. Счет отправляли драматургу. Он удивился, если бы было иначе.

Однажды в ресторане ВТО (в старом, до пожара, с огромными окнами в пол, выходящими на Тверскую и Страстной) в окне появился Олег Даль. МихМих сидел вместе с другими актерами за столом как раз под этим огромным окном. Олег Даль своими журавлиными ногами легко преодолел не самый высокий бортик с улицы и шагнул прямо на белую скатерть, не залитую еще коньяками и колами. Это было так неожиданно, так «по Сирано», так по-актерски. «Олежек! Олежек!» – раздалось восхищенное отовсюду. Лица сидящих за столиками озарились счастьем.

– Михал Михалыч, так за это же надо... – вставляю я свою реплику.

Реплика признается большинством сидящих на кухне истинно шекспировской, и под бдительно неусыпным взором Тани, жены, бдящей меру, нам добавляют в гусь-хрустальные бокалы красного вина, и мы отщипываем еще по куску лаваша с нежнейшим французским камамбером.

Его земная оболочка, которую он амортизировал на скоростных и сверх того оборотах, достойно служила ему достаточно долгое время и была само притяжение. В его лице, открытом и светлом, казалось, паренька с окраины, где собраны самые могучие, пышущие трубами заводы, на одном из которых он начинал учеником фрезеровщика, было нечто элитное. За такое лицо стоило заплатить, чтобы отрекламировать им зимние и летние модели швейцарских часов семейства лонжонов, снаряжение для игр всего белого по зеленому, гольф и поло, а также всего кожаного и серебряного, созданного дизайнерами по поводу «un vrai homme». Такому притяжению не противятся, за ним, сорвав пальтишко с вешалок, на трамвае через весь город от мужниного стола, семьи, а то и пешком. За ним и уходили, взрывая за собой разводные мосты. А потом уходил он... «E in Spagna. E in Spagna, e in Spagna – mille tre», «А в Испании – три тысячи», – предупреждает. Лепорелло... «mille tre».

В середине шестидесятых блондинистые барышни простодушно мечтали столкнуться невзначай на Арбате с Василием Аксеновым, гипнотизирующим женское гипюровое облачко дымком табачной трубки, укрученным на кадыке шелковым шейным платком. Аксенов считался первым плейбоем. И как все бои, был, разумеется, пай-мальчиком, в чем честно и признавался: «У нас тогда секса не было. У нас разговор между парнями по подъездам был один: „Ну, ты ее обжал? Ну, я сегодня свою пообжал“».

Но Дон Жуан был один. И Москва знала его. Кому надо было, знали, чуяли, чувствовали, втягивали с полночным ветром. Маргаритами, разбивая стекла, вылетали на Арбат – и, кося зрачком на зеркальце-звезду, над фонарями и высотками. Его быстрое, жадное внимание на новую радость, как он сам признавался, во многом передалось от матери. «Ну, не виновата я, девчонки. Ну, влюбчивая я!»

В Севастополе подружки выходили на балкон встречать и провожать на закате знакомого летчика, но махал крыльями своего биплана он только Клаве. Летчик был не простой, знаменитый, с почтовой марки, – исследователь, испытатель. Еще бы, летчики, они такие. Мой отец, тоже летчик, шел на посадку на У-2 на аэродром под Севастополем в те же предвоенные. В летнем городском парке под «Рио-Рита» кружил будущую жену. Приморские бульвары. Цветущие каштаны. С МихМихом мы могли бы сыграть ноктюрн в четыре руки про Графскую пристань, небо и море, корабли и самолеты. Мы понимали военное, любили летчиков. «А что, Михал Михалыч, Олег Ефремов – он тоже наш гвардейский значок».

Со старой черно-белой карточки – Мика, крепкий бутуз в матроске и бескозырке, с Примбуля, Приморского бульвара. Любимое занятие – катить перед собою на проволоке колесо... Грохот. Мать выскочила на балкон. В клубах дыма оседал напротив дом. «Что это, что это, что?!» Отец, взяв за плечи, крепко встряхнул и сказал отчетливо и громко: «Клава, это война!»

Дворовая малышня с криками «война! война!», ведь это так здорово, высыпала во двор. Они вырывали траву с комьями земли и кидались друг в друга этой еще не обугленной травой.... «Война! война!» Война подала с запасного пути эшелон. Эвакуация. Эшелон, в котором вперемежку женщины, дети, станки, заскрежетал колесами на восток. О тех перегонах, о том, как матери сохранили детей, станки, себя, как выбрали жизнь, он напишет пьесу «Эшелон». Эпиграфом к ней поставит парадоксально-пронзительное: «Будь проклята война – наш звездный час!»

Мика, в пьесе Ника – мальчик серьезный и печальный: «Во все супится, как старый дед!.. Отец-то у тебя знаешь какой веселый! Его по заводу-то каждый знает! А ты что?», – а он уже видел много такого, чего и не каждый взрослый потянет. Война сползла с верхней полки непосильным грузом прямо на детское сердце. И сердце еще не раз об этом вспомнит.

Эпиграф-камертон ляжет погоном на плечо его поколения. Этот паровозный гудок все еще стоит над Россией, жаля сердца. Микина память с тех рваных перестуков колес – оставшуюся жизнь, этот непомерный дар, просто живи, переливай в праздник.

На вечере в Доме актера в один из последних его юбилеев заслуженная актриса кланяется ему в пол: «Спасибо, тебе, Миша. Ты – один из немногих драматургов, кто писал для нас, женщин, полновесные тексты, не отписывался писульками. Ты давал нам роли, и за это тоже мы любим тебя!»

Однажды (он пригласил) мы поехали прямо из Переделкина в Театр имени Моссовета на премьеру его пьесы «Серебряный век». В театре его узнали. Ему аплодировали. Было так необычно, так чудесно отмечать в буфете премьеру вместе с актерами, которые только что – с поклонов, с подмостков. Вспомнился герой Булгакова и его почти физическое наслаждение от вида театральных декораций. Особый мир.

В начале лета я – на даче, на улице Чаплыгина. Привычно открываю калитку и вхожу на участок. Увертываюсь от большой, громкой, глупой соседской овчарки Рады. «Рада, Рада, где твоя палочка?» На дорожке ближе к крыльцу сидит Рощин. Я обнимаю его и чуть целую в щеку. МихМих мне рад. Он тянется за новой сигаретой.

– Бери стул и садись рядом. Рассказывай, как дела.

Дела, скажем, не очень. Я заигралась с ничегонеделанием, долги. В семье нужны деньги на учебу. Я подумываю о том, чтобы сдавать квартиру.

– Сними с себя эту плиту. Отдай квартиру первому, кто будет согласен, и иди дальше.

Я соглашаюсь, я знаю – он прав. И хочу сделать, как он говорит. Я смотрю на него. Я восхищаюсь им. Он правдив, естественен, мужественен. Он великолепен, как «Севастопольские рассказы» Л. Толстого, как «Тамань» М. Лермонтова.

– Михал Михалыч, – объявляю я храбро: я не могу противиться такому обаянию, – давайте, когда мы уже перейдем в другие миры, давайте там договоримся, что встретимся в следующей жизни здесь, на земле, и у нас будет роман.

Он весело смеется, кивает головой и надписывает мне свою книгу:

«С любовью, еще на этой земле. М. Рощин».

Вечером я топаю на обратную электричку, оглушенная счастьем.

Осенью (в Москве – сплошные дожди и уже выпавший первый снежок), выгрузившись на Курском вокзале с феодосийского поезда, на следующий день первым делом звоню в Переделкино:

– А я из Коктебеля.

– Так приезжай...

В сумке – букетики лаванды, камушки, неизменная фляжка из страны коньяков и прочий коктебельский сор. Прокаченная ветром и морем (в глазах еще непомерная синева), возбужденно рассказываю про путешествия, прогулки: пешеходные – по полынным холмам, морские – вдоль вулкана Кара-Даг.

– В Золотые ворота (скала в море, продукт выветривания) целиком проходит катер. Все бросают монетки, стараются, чтобы монетка стукнулась о базальтовые своды. На закате и на рассвете ворота – точно золотые...

Про веранды, про двор бабы Кати. В Коктебеле почти в каждом дворе есть своя баба Катя или баба Шура, у которой коза и которая отменно поет украинские песни. Про смешную украинскую речь.

– А знаете, – а сама смотрю с хитринкой на МихМиха, – как по-ихнему будет мишка косолапый? Ведмедик клешеногий. А Кощей Бессмертный? Дохлик невмирущий. В Бахчисарае разочарованная Оксана пытает своего Вакулу: «Это що ж такий фонтан? Вон то що ж, фон-тан?»

Михаил Михайлович слушает замечательно, глазами своими парижскими сияет, поднимается в нем самом морская зыбь.

– В энном году снимали мы с Катей где-то в Коктебеле на окраине сарайчик, тоже вроде у бабы Кати. Я пристроил свою машинку на качающемся табурете у нее в огороде и там писал пьесу.

– А трудно пьесы писать?

– Да это самое веселое занятие – пьесу писать.

– А плавали в море?

– Еще как, часами.

Как-то сидели уютно компанией, по-летнему, у них на старой терраске, крашенной синей краской с мелкими стеклами. С чего-то вдруг с земного перешли к неведомому, к пространствам Вселенной: прилетали к нам, не прилетали и из каких дыр?

– А вот вы бы согласились пойти с инопланетянином на его корабль, ежели бы таковой пригласил?

Обращаются, кажется, ко мне.

– Я? – Я даже испугалась, что такое может произойти. – Да ни за что, да ни за что я не пойду и не полечу. Если бы они еще были красивыми. Если бы прилетел какой-нибудь: справа Ален Делон, слева – Лоуренс Оливье. Ну, я с ними еще бы прогулялась до околицы. Но в таком виде – зеленые, без ресниц...

Да, вот из телевизора, из передачи о незнаемом: якобы к одной американке подкатила парочка таких слизких, с ушами, с приглашением на их бесступенчатый корабль. Она как затараторит: «Да отчего вы, мальчики, раньше не пришли, до завтрака, я бы с удовольствием, а сейчас у меня дети не кормлены, мужу жилетку довязать». Зеленые не стали настаивать.

– А вы, Михаил Михайлович, – спрашиваю, – пошли бы вы туда, на их корабль, в этот черный космос?

– Я?.. – И улыбается своим чудесным лицом. – Да я вот за этим маленьким мышонком (а у него с утра на тумбочке между шоколадок мышонок бегал) куда угодно пойду...

Его последней большой радостью был выход его полного собрания сочинений в издательстве «Жизнь», в 2007 году, им одним, без жены, вряд ли осиленный. Пять томов, в которых пьесы, повести, статьи, очерки, рассказы, названная весомо книгой замечательная вещь «Князь» – об Иване Бунине. Один том называется «На открытом сердце».

Он не хотел прихода этой зимы, боялся, не хотел холодов. Мы уже прикидывали (подсознательно, больше на уровне мечты) с его старшей дочерью Танечкой, как снимем на зиму что-то в Италии или в Хорватии и вот так, коммуной, проведем чудесную теплую зиму на фоне виноградников, оливковых рощ и прочих средиземноморских чудес, моря в первую очередь. Я начала выискивать в Интернете варианты, распечатывала снимки частных пансионов и возила в Переделкино на общий просмотр и обсуждение. Помнится, более других нам приглянулся живописный домик под рыжей черепичной крышей на Сицилии, с необозримым количеством гектаров сада, спускающегося террасами, судя по объявлению, в полном нашем распоряжении.

Мы сочинили на эту тему почти что пьесу. Мы смеялись, представляя, что как только вступим ногой в этот сицилийский «вишневый сад», то тут же разобьем его на участки и станем сдавать их в аренду всем желающим русским – пусть ставят под кронами брезентовые палатки, стирают белье, сушат его на корявых оливковых ветвях, гонят чачу, варят варенье. Деньги за аренду, разумеется, мы будем пропивать внизу, в портовом городке, в приморских кабачках. МихМих – в коляске, с ярким шарфиком, «фамозо драмматурго руссо» – известный драматург, русский Пиранделло. Итальянцы впечатлительны, будут отпускать нам миндальный ликер «Амаретто» в долг.

Еще совсем молодым, когда, ликуя и работая, не спал ночами, «срывал зубами шкурку с колбасы» (его выражение), еще тогда с особым интересом он вглядывался в тех, кому скоро за кулисы, в тень: в дряхлеющего мхатовского актера, в разбитого параличом приятеля-драматурга, – как бы уже тогда примеряя на себя тоску недуга. И тогда же записал одно из самых важных наблюдений и для себя тоже: «Я осмелился написать об ощущении жажды жизни, любви, страсти жить, все отдать за день жизни, за умение жить, не проклиная жизнь на каждом шагу своим вечным вонючим недовольством то одним, то другим, а за осознанную и сознательную, человеческую волю и способность сказать „слава богу!“ каждому новому утру и уходящему вечеру» (М. Рощин. «До последнего мига»).

В последние годы пространство вокруг него все сужалось. Из-за непроходимости сосудов в Институте Вишневского хирурги амптировали ногу до колена. На последнем жизненном перегоне его как будто снова определили в теплушку. Сидя на своем диванчике, что интересно, он именно ехал. Он путешествовал мыслью и был постоянно в дороге. Пейзажики так и мелькали за окном. Ему, так любящему движение, простор, были важны впечатления, было важно присутствие людей, друзей, которые в выходные дни наезжали к нему на машинах, добирались на электричках, с соседних дач – пешком. В прошлом году завернул к нему с Кубани писатель Виктор Лихоносов. Благодарно вспоминал, как МихМих первый напечатал его в «Новом мире», в котором он редакторствовал в середине шестидесятых в отделе прозы под началом Твардовского. Начинающий провинциальный писатель навсегда запомнил текст телеграммы, полученной поздно вечером за подписью Рощина: «Не прыгайте до потолка. Ваш рассказ будет напечатан в таком-то номере журнала „Новый мир“». Громовые слова. Более всего удивило и растрогало начинающего отношение редактора: надо было не полениться сходить на почту, послать телеграмму – все же эпоха до всяческих мобильных телефонов.

МихМих охотно звонил сам и отвечал на звонки, в разговоре всегда напутствовал: «Так приезжай поскорее, давно же не виделись». Ему самому не терпелось выбраться куда-нибудь. Иногда выезжал в Москву на чей-то юбилей, если накануне не было приступа и бессонницы, появлялся в Доме-музее Окуджавы на посиделках.

К слову, он совсем не занимался своим физическим телом. Конечно, он глотал нужные лекарства, упредить приступ, чтобы только поскорее отделаться. Но – диеты, зарядки. Боже упаси! В этом он был схож со своим дружком Ефремовым. Как же можно репетировать без дымовой завесы, затяжек, притом что категорически нельзя. Обойдется. А если не обойдется, значит, хана. Жизнь, ее не переломишь. Ранний болевой опыт военного детства. Страх, страдание существуют рядом, рукой подать. Боль в любую минуту может вцепиться в тебя стальной хваткой, значит, пока ее нет, надо работать, писать, колготиться ночью, обдумывать, днем можно прикорнуть, главное, курево под рукой. «Опять спрятали пачку сигарет». Его держала Таня, жена и верная подруга, ей удалось выстроить вокруг него зону, не без ущемления свободы, но для его же блага. В последние полгода, оставшись без жены (в марте она вдруг упала замертво на кухне – все то же сердце), он остался на ветру обнаженным. И первым сильным порывом он был сметен.

Сосед и старый друган Женя Евтушенко откликнулся из Оклахомы в октябре 2010 года:

На кладбище тебе пишу я, Миша,

когда тебя хоронят без меня,

как некогда писал тебе в Камышин,

надеждам юных лет не изменя.

Какие зимы мягкие пошли,

а все друг к другу так похолодели.

Все заняты.

Все, кажется, при деле...

Да что с людьми случилась за беда?

В свои тусовки сбившись, будто сельди,

они забыли, что ли, навсегда

святую старомодность милосердья?

И это разве ли не Родина,

от равнодушия храня,

глазами Михаила Рощина

сегодня смотрит на меня?

В день, когда не стало МихМиха, первого октября (узнала практически сразу, по радио), над Коктебелем было столько неба. Облака разных форм и разных движений. Одно облачко, розовое по краям, медленно поднималось в воздушном океане. Море было спокойно, а накануне гулял яростный шторм и с верхушек волн назад срывались седые гривы. На одной его карточке, где он еще не Рощин, еще Мишка с проходной, – так же ветром вихры назад.

День начался с утра обычным порядком: проснувшись, вылезла на терраску, прошла по двору к умывальнику между двух инжиров, зацепила пару виноградин с солнечной стороны лозы. Посмотрела на лозу. В Коктебеле меня осенило про лозу – кто она и откуда, почти открытие. В апреле как-то на экскурсии в Новом Свете, где, одновременно дегустируя, слушаешь про виноградники, узнала я – а я всегда люблю узнавать что-то новое, – что корни лозы в поисках воды уходят в глубину на шесть метров и более. И буквально на следующий день в кафешке, куда бросились от настоящей громокипящей грозы, знакомая продавщица, отмеряя мне, промокшей, с подругой в бокал меганома, обронила на молнию: «Отлично, что молния. В старину старики говорили, что если весной много гроз, много разрядов в землю, то осенью жди хороший урожай винограда». И как только я это услышала, сразу будто увидела, как, чиркая спичкой, молния уходит под землю и чертит. А потом будущая лоза по этому белому электрическому чертежу поднимается к свету. Небо делится силой с землей, и энергия молнии переходит в бокал с вином. И представила я, что непременно расскажу об этом замысле о лозе МихМиху. Он это оценит, непременно разовьет, и нам что-то откроется, и станет тепло. Но не случилось мне ему об этом рассказать. А потом забылось про виноградную лозу с глубокими корнями. А виноградники все прекрасные. Как они держатся, закинув на плечи ветви-руки, ходят в сиртаки день и ночь.

Греция – красивая страна. В Греции театр родился. Рощин и Ефремов бывали в Греции у друзей, и не один раз. Как-то повезли их смотреть руины античного театра. А Олег походил по амфитеатру, посмотрел и говорит: «Нет, это не театр». И действительно, сопровождающие ошиблись, не туда привезли. А Ефремов... он просто чуял этот театр.

Первая пьеса Рощина, которую не давали ставить на подмостках особенно долго и упорно, четверть века, была о греческом герое Геракле: «Седьмой подвиг Геракла». Подвиг – вычистить конюшни: город погряз во лжи, невежестве, продажности. Пьеса – гражданская, но нашим гражданам не нужная, лишний раз смущать, потому не разрешенная. Есть пьесы, которые так и не ставили. А как он писал о чувствах, о любви: «...и на речном, и на морском песке, коньками по льду и кольцом на стеклах». Валентин и Валентина зарифмованы, как Кай и Герда, Ромео и Джульетта. Его проза, которая пока под спудом, ждет еще своего открытия.

Он умел концентрироваться, как люди, которые занимаются творческой работой. Большие музыканты, большие поэты.

Однажды на фестивале современной музыки, отвечая на вопросы слушателей, Альфред Шнитке сказал: «Было время, когда вера уводила меня от музыки. Но я вернулся к этой более греховной и менее священной сущности, потому что я не мог не быть музыкантом». «А из тебя, Мишка, ничего, кроме писателя, не вышло», – заметила ему как-то мать, наблюдавшая по телевизору соревнования гимнастов, мечтавшая для него о карьере более мужественной – моряка, летчика, на худой конец, инженера. А ведь действительно, ничего, кроме писателя.

Он чертил белые электрические слова прямо из своего сердца, истощая его, – и хочется верить, что, испив из его светоносного кубка, выправляя жизнь по его чертежам, люди будут меняться и становиться (не сейчас, так когда-нибудь) более искренними, более милосердными, мужественными и радостными. А если обратиться к Богу, то спасибо Тебе, Господи, замысел Твой пригодился.

Content

Наталия Слюсарева
Мой отец генерал (сборник)

МОЙ ОТЕЦ ГЕНЕРАЛ

Глава I КАК МАМА ВСТРЕТИЛАСЬ С ОТЦОМ НА ГОРЕ СПЛОШНАЯ РАДОСТЬ

Глава II ВЫПЛЫВШИЙ АРХИВ

Глава III ОДИССЕЙ

Глава IV ТИФЛИС

Глава V «ПЛАЧ ЧЕРТЕЙ И РЕВ БОГОВ»

Глава VI КИСЛОРОД

Глава VII ГОСПОДА РУССКИЕ ЛЕТЧИКИ

Глава VIII ХО – ПУХО

Глава IX В ГОСТЯХ У «ДУБАНЯ»

Глава Х «ДРУЖБА НАВЕК»

Глава XI БЕЛЫЕ ЛЫЖНИКИ

Глава XII КИЕВСКИЙ ОСОБЫЙ ВОЕННЫЙ ОКРУГ

Глава XIII «ЧТО, НАЧАЛОСЬ?»

Глава XIV СИНИЙ ПЛАТОЧЕК

Глава XV ХМУРАЯ ВЕСНА

Глава ХVI ФЛЕЙТА

Глава ХVII СТАРШИЙ АВИАЦИОННЫЙ НАЧАЛЬНИК ЛЯОДУНСКОГО ПОЛУОСТРОВА

Глава XVIII ВЕЛИКИЙ ДРАП

Глава XIX НА СВИДАНИЕ С ОТЦОМ

Глава XХ ТАМ ЗА ГОРОЙ КАФ...

Глава ХХI «ЦЗИНБАО»

Глава ХХII BELL’ARTE

Глава XXIII УТКА ПО-ПЕКИНСКИ

Глава XXIV ЕЛКИ

Глава ХХV ГАРНИЗОН

Глава XXVI «ЗА ЗДРАВИЕ МЕРИ!»

Глава XХVII УРОКИ ПЛАВАНИЯ

Глава XХVIII СТАРИК И МОРЕ

Глава XXIX ЗАЯЧЬЯ СВАДЬБА

Глава XXX АНГЕЛ СВЯТОГО ИСИДОРА

Глава XXXI ТОЧКА ГЕНЕРАЛА СЛЮСАРЕВА

НА ПЕРВОЙ МЕЩАНСКОЙ

ЧАСТЬ I

НА ПЕРВОЙ МЕЩАНСКОЙ

БЕЛЫЙ АИСТ, ЧЕРНАЯ КУРИЦА И ГЕРЦОГИНЯ ДЕ ШЕВРЕЗ

КАК ЗАКАЛЯЛАСЬ СТАЛЬ

НОЖИ, КОВБОИ И КОРИДОР

НИНОЧКА

КАВАЛЕР КИНО

КИТАЙСКИЙ МАЛЬЧИК

ПРИКЛАДНОЕ И ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ

ЕЛЕНА ПРЕКРАСНАЯ

ЧАСТЬ II

СИНДИКАТНОЕ ХОЗЯЙСТВО

ПСИХОДРОМ

УЛЕЙ

АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ И МИХАИЛ ЮРЬЕВИЧ

ПОНИМАНИЕ

ЛИНДА

ПРАВНУЧКА ВРУБЕЛЯ

МАГАЗИН «ПОДАРКИ»

SUR MER

ДАРЬЯ СТАМБУЛЬСКАЯ

«ВОЛЬНЫЙ ВЕТЕР»

SUR MER

ПЕРЕУЛОК СЕРОВА

БАБОЧКИ

ПОНЗА

БАГЕРЕВО

ЕПИСКОП ПЕРГАМСКИЙ

ХРАМ

УТРО

ПАСХАЛЬНОЕ

КРЕЩЕНИЕ

ПРИЧАСТИЕ

МОНАХ

КРЕСТ

КАВТОРАНГ

РАБА БОЖИЯ

ЧТЕНИЯ

ГМИИ

ПЯДИ

ЗВОННИЦА

КРЫМСКИЕ РОЗЫ

ФЕНИКС

РЫНДА

ДОРИАН ГРЕЙ

«КАЧНУ СЕРЕБРЯНЫМ...»

ИРИНА

КОРЗИНОЧКИ С РОЗОВЫМ КРЕМОМ

ИСХОД

КОККОЗ

ГАЛАТЕИ

РЕМБРАНДТЫ

ПЛАЧ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

НАЙТИНГЕЙЛ

АННА И АРМЕН

НА ОТКРЫТОМ СЕРДЦЕ