Том Холланд

РУБИКОН. ТРИУМФ И ТРАГЕДИЯ РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

Элизе

В качестве приветствия на пороге жизни

Выражение признательности

Считаю себя обязанным выразить благодарность многим людям, помогавшим мне при написании этой книги. Моим издателям: Ричарду Бресуику и Стивену Гуису в Лондоне, Биллу Томасу и Джерри Говарду в Нью-Йорке, а также Владимиру Матиасу за безграничный энтузиазм и поддержку. Лучшему из агентов и ближайшему из друзей — Патрику Уолшу. Джеми Мьюиру — за то, что первым прочитал рукопись, и за бесконечную дружбу, поддержку и совет. Кэролайн Мьюир, за поддержку в те мгновения, когда неспособность быть суровы pater familias так угнетала меня. Мэри Берд — за то, что избавила меня от множества ошибок. Катарине Эдвардс — за то же самое. Лизи Спиллер — за равную моей влюбленность в челку Помпея, за все беседы и поддержку. Всем из Британской Школы в Риме, и Хилари Белл, за то, что не протестовала (слишком), когда я тянул ее вдоль стендов с очередной коллекцией монет. Персоналу Лондонской Библиотеки и Библиотеки содействия исследованиям Рима. Артуру Джарвису и Майклу Саймодсу, познакомившим меня когда-то с поздней Республикой. И более всего, конечно, любимым жене и дочери, Сэди и Кэти, позволившим мне сохранить рассудок, когда могло уже показаться, что у меня не хватит времени ни на что, кроме римлян: «ita sum ad omnibus destitutus ut tantum requietis habeam quantum cum uxore et filiola consumitur».[1]

Все дороги ведут в Рим

К читателю

Fere libenter homines id quod volunt credunt[2]

Если данная книга оказалась в ваших руках, вам очень повезло. Также как и повезло мне, когда совершенно случайно я приобрел «Рубикон» в одном из лондонских книжных магазинов. Пробежав всего несколько абзацев и содержание, стало ясно, что мне посчастливилось приобрести не просто очередной экскурс на тему Древнего Рима, многие из которых читаются сухо ввиду их сильной академической направленности либо не выдерживают никакой исторической пробы ввиду слишком художественного стиля. «Рубикон» — совершенно иная книга. Это необычное произведение-исследование. Автору Тому Холланду удалось, казалось бы, невозможное — соединить фактологический историзм с аутентичным психологическим портретом той эпохи и действующих в ней лиц. Здесь нет вымыслов и необоснованных догадок. Каждый из приведенных в книге фактов основывается на подлинных источниках.

Почти все мы в большей или меньшей степени сталкивались с историей Древнего Рима, изучали ее как минимум в рамках школьной программы, читали книги и смотрели фильмы на эту тему. Если данная тема представляет для вас хоть какой-то интерес, то, начав читать «Рубикон», вы уже не сможете остановиться. Прочитав книгу, вы приобретете иное видение и систематизируете свои знания относительно того времени. Автор как-то признался, что в процессе работы над книгой он сам погрузился в ту эпоху, стал ее участником, острее понял исторические и человеческие взаимосвязи отдельных событий и правящих групп. Именно поэтому ему удалось ярко наполнить жизнью и события, и действующих лиц Древнего Рима, оставшись при этом абсолютно верным историческим фактам и событиям, отраженным с профессионализмом ученого-исследователя. Чтобы убедиться в этом, следует изучить библиографию книги — автор проанализировал, разложил на атомы сотни документальных источников и собрал их в органически единый портрет того времени. Сделал он это мастерски, в «золотом сечении», так как данная историческая книга читается и воспринимается очень легко, живо и увлекательно. Автору удалось придать древней истории силу впечатления современности. В процессе чтения часто ощущаешь себя свидетелем событий двухтысячелетней давности. Не зря книга переведена с английского языка на другие и стала бестселлером во многих странах мира.

«Рубикон» отражает реалии и взаимосвязи целой эпохи республиканского Рима. Это исключительно захватывающее и познавательное повествование о наиболее интересном периоде развития мегаполиса-государства. Несмотря на тысячелетнюю давность, многие события напоминают современность. Мы и сегодня живем в обществе со своими «крассами», «помпеями» и «цезарями»… Книга лишний раз убеждает в том, что причины частых злоупотреблений и ошибок власти зачастую кроются в простых общечеловеческих слабостях, присущим и людям древности, и современникам: амбициозное стремление любой ценой к власти и славе. Зависть и желание быть primus inter paris[3] двигало и движет многими сильными личностями и государствами, являясь источником впечатляющих, но далеко не всегда однозначных поступков, эпизодов и масштабных, иногда катастрофических по своим последствиям, событий в истории. Природа отношения людей к власти носит поистине мистический характер. Доступ к «черному ящику» власти был и остается открытым чрезвычайно узкому кругу людей, даже в демократических системах. А таинственное всегда притягивает, действуя зачастую как удав на кролика. «Таков порок, присущий нашей природе: вещи невидимые, скрытые и непознанные порождают в нас и большую веру, и сильнейший страх».[4]

«Рубикон» ярко показывает роль личности в истории. Во многом именно борьба за власть между отдельными лидерами и их кланами привела к гражданским войнам, к падению Римской Республики, а позже и римской цивилизации, да и всей социально-географической эпохе в целом. Уже тогда для достижения своих личных целей политики использовали целый набор законных и незаконных методов влияния, чая, например, массовый подкуп римских сенаторов для лоббирования своих корыстных политических интересов. Автор очень удачно соединяет описание ауры власти лидеров Рима с их абсолютно человеческими чертами, слабостями, расчетом и расчетливостью. Например, как не удивиться тому факту, что Помпеи был женат на дочери своего судьбоносного конкурента Юлия Цезаря? А отчасти и популистский характер первых походов Цезаря в Германию (до него за Рейном римляне не появлялись!) или в Британию (автор сравнил это с эффектом полета на Луну в XX веке)? И как умолчать факт строительства (и не провести сравнение с современностью) баснословно роскошных вилл в Риме и Неаполе богатыми гражданами напоказ для придания собственной значимости? Да и азарт нынешних футбольных фанатов вполне сравним с любовью римлян к зрелищам, гладиаторским боям…

Человеческая природа не меняется ни с течением времени, ни с количеством уроков, которыми полна история… За последние 2000 лет люди до конца так и не научилось мудро управлять обществом. Как мы видим на примерах уже новейшей истории, даже устоявшиеся прогрессивные демократии Англии и США дают сбои. Субъективизм использования инструментов власти и политики способен изменять ход истории, к сожалению, иногда вразрез с рациональными императивами развития общества. История повторяется. Многие уроки Древнего Рима были бы, несомненно, полезны и для правителей современности, в том числе и российских. «Попытка предметно сравнить сегодняшние демократические потуги западных обществ с Римом времен Республики вызывает лишь тоску об утраченном и уже не восстановимом образце, который сегодня мы не способны представить себе даже как идеал. Разве можем мы представить себе избрание двух президентов вместо одного? Так, чтобы полномочия и права каждого были идентичны, никакого разграничения полномочий не было?.. А ведь именно так избирались консулы — носители верховной власти в Республике. Избирались всего на год, но это никак не нарушало преемственности власти, «программ и планов Рима по собственному развитию», говоря сегодняшним языком. При возникновении кризиса вместо двух консулов назначался один диктатор. Решив проблему, он возвращал власть «на место».[5] Демократия (даже суверенная) — не панацея. Иначе как объяснить приход к власти Гитлера абсолютно демократическим путем в Германии — в наиболее развитой европейской стране с глубокими традициями и школой философии, науки, техники, музыки и иных искусств? История античности не является просто предметом изучения, покрытым сантиметровым слоем пыли. Скорее также и ввиду ее общественно-психологического характера она заслуживает быть органическим элементом нашего общего образования.

Согласно теории пассионарности, или этногенеза, неординарного русского историка Льва Гумилева, именно пассионарии (индивидуумы, наделенные исключительно высокой энергией и воплощающие эту энергию в действие) способны изменять судьбу целого этноса и даже оказывать влияние на историческую географию народов. В книге «Рубикон» пассионарии того времени убеждают нас в этом с новой силой. Древнеримская цивилизация — это больше, чем просто народ или государство. Это — суперэтнос, воплощающий в себе наднациональные черты, особенно на более поздних этапах своего развития, когда римская система ценностей и общественной организации вышла далеко за географические и национальные рамки. Римскому суперэтносу был присущ и определенный космополитизм, несмотря на фанатическую преданность древних римлян идеям и идеалам Вечного Города. Полноценное образование и признание в политике и искусстве мог получить только римлянин со знанием древнегреческого языка. Греческие объекты подражания в области литературы, искусства, политики, а также идеи греческой и иудейско-александрийской философии прекрасным образом влияли и продолжали свое развитие в древнеримском обществе. Римская культура оказала решающее влияние на последующее развитие истории и Европы, и мира в целом. Достаточно упомянуть, например, уроки римской военной стратегии и тактики, инженерно-архитектурные достижения (система отлично развитых дорог, храмы и театры,[6] акведуки Рима). Особенно заметно влияние Рима на современную систему гражданского права, во многом базирующуюся на основных постулатах римского частного права — ius privatum.

Благодаря книге Тома Холланда история Европы в целом предстает в ином спектре — лучше понимаются причины и динамика последующего развития не только Италии, но и ее бывших провинций — Испании, Галлии (современные Франция и Бельгия), Северной Африки и Малой Азии. Даже тогда «отсталые» и неизведанные, с точки зрения римлян, территории Германии, Британии, арабского Востока, Дакии (Румыния), Армении испытали на себе, в той или иной степени, продолжительное воздействие со стороны римской военной машины и культуры.

Влияние древнеримской цивилизации колоссально: латинская культура, быт и язык были адаптированы и прочно стали частью сознания целых народов. Том Холланд как-то заметил, что любит посещать современные географические места его исторических экскурсов обычно после написания своих книг на соответствующую тему. Видимо, после полного раскрытия «исторических происшествий» Том Холланд хочет прочувствовать также и саму сцену событий — как исторический следопыт с дотошностью детектива. Этот настрой передается читателю — после прочтения книги хочется еще раз побывать и посмотреть другими глазами на Италию, Францию, Египет, города Рим, Неаполь, Александрию с их историческими музеями, Помпеи и Эркуланеум в Неаполитанском заливе. Выставленные там мраморные бюсты Суллы, Помпея, Цезаря, Августа Октавиана и иных выдающихся деятелей той эпохи покажутся вам ближе и понятнее. Например, при посещении Национального Археологического музея в Неаполе или музея в Александрии, осмотрев несколько бюстов древних римлян, не перестаешь удивляться, с какой фотографической точностью скульпторы древности изображали не просто черты лица и сложение человека, но уверенно передавали характер этих людей.

Том Холланд — не только историк поистине энциклопедических знаний, глубоко исследующий пласты переломных событий, но и мастер психологического мотивационного портрета деятелей истории. Абсолютная подлинность и одновременная легкость изложения является отличительной чертой стиля автора. Этот стиль также присущ и его следующему исследованию о греко-персидских войнах — книге «Персидский огонь» («Persian Fire»), которая также скоро увидит своего русскоязычного читателя. Мне посчастливилось не только лично познакомиться и подружиться с автором, но и содействовать проекту по изданию его первой книги на русском языке. Это стало во многом возможным благодаря московскому издательству «Вече». Особые слова благодарности хочется высказать издателю Сергею Николаевичу Дмитриеву и переводчику Юрию Ростиславовичу Соколову, которые профессионально и в кратчайшие сроки воплотили данный проект в жизнь.[7]

Владимир Матиас.

Июль 2007 г. Москва — Лондон — Рим

Предисловие

Заканчивалось 10 января 705 года от основания Рима, сорок девять лет оставалось до рождения Иисуса Христа. Солнце давно закатилось за вершины Апеннин. В сумраке темнели плотные ряды выстроившегося в полном походном порядке 13-го легиона. Ночь вполне могла оказаться морозной, однако солдаты были приучены к невзгодам. Восемь лет они следовали за правителем Галлии из одного кровавого похода в другой — среди снега, в летний зной, к границам мира. Но теперь, возвратившись из населенной варварами северной глуши, они оказались перед границей совершенно иного рода. Перед ними протекал узкий ручеек. Легионеры находились на берегу провинции Галлия; на противоположном берегу начиналась Италия, и уходящая вдаль дорога вела к Риму. Однако, вступив на нее, воины 13-го легиона совершили бы страшное преступление, нарушая не только границу провинции, но и самые суровые законы римского народа. По сути дела, они объявили бы гражданскую войну. И все же легионеры уже готовы были совершить первый шаг к катастрофе — они вышли к границе. Притоптывая, чтобы не замерзнуть, они ожидали зова труб, чтобы продолжить путь; взять на плечо оружие, сделать первый шаг и пересечь Рубикон.

Но когда же прозвучит сигнал? В ночи бурлил вздутый горным снегом ручей… Трубы безмолвствовали. Легионеры напрягали слух. Они не привыкли ждать. Обыкновенно, во время сражений, они были в авангарде и разили неприятеля подобно молнии. Их полководец, правитель Галлии, был известен своей порывистостью, внезапностью и скоростью. Более того, он уже отдал им приказ к вечеру этого дня перейти Рубикон. Так почему же возникла эта внезапная остановка теперь, когда они оказались на самой границе? Мало кто мог бы различить полководца в полумраке, однако собравшиеся вокруг командира штабные офицеры видели его охваченным муками нерешительности. Вместо того чтобы жестом послать своих людей вперед, Гай Юлий Цезарь вглядывался в бурные воды Рубикона и не говорил ничего. К молчанию склонялся и ум его.

У римлян было особое слово для подобных мгновений — discrimen — мгновение опасного и мучительного напряжения, когда на кон могли быть поставлены все достижения целой жизни. Карьера Цезаря, как и любого стремившегося к величию римлянина, являла собой череду подобных критических моментов.

Снова и снова рисковал он собственным будущим — и всегда выходил победителем. С точки зрения римлян, это и было показателем человеческого достоинства. Однако задача, стоявшая перед Цезарем на берегах Рубикона, оказалась особенно тяжелой — тем более с учетом того, что была результатом его предыдущих успехов. Менее чем за десятилетие он заставил сдаться 800 городов, покорил 300 племен и всю Галлию. Столь внушительное достижение в глазах римлян могло служить причиной как для триумфа, так и для тревоги. Что ни говори, все они были гражданами Республики и потому не могли позволить, чтобы один человек своими успехами постоянно отодвигал в тень собственных сограждан. Враги Цезаря, люди боязливые и завистливые, давно плели интриги, чтобы сместить его. И вот наконец зимой 49 года до Р.Х. им удалось загнать его в угол. Для Цезаря наступил момент истины: или подчиниться закону, отказаться от власти и смириться с крушением всей карьеры, или перейти Рубикон.

«Жребий брошен».[8] Как игрок, охваченный порывом страстей, сумел, наконец, Цезарь заставить себя отдать своим легионерам приказ двинуться вперед. Для рационального расчета ставка была чересчур высокой и непосильной для разума. Вступая на землю Италии, Цезарь прекрасно знал, что рискует развязать мировую войну, он сам признавался в этом своим товарищам, и такая перспектива пугала его. Даже при всей своей прозорливости Цезарь не мог в полной мере осознать все последствия своего решения. Помимо кризисной точки слово discrimen означало: «линия раздела». Именно ею со всех точек зрения, и оказался Рубикон. Перейдя эту речку, Цезарь действительно вовлек в войну весь мир, а также помог разрушить древние свободы Рима и установить на их обломках монархию, тем самым совершив поступки, имевшие величайшее значение для всей истории Запада. И долгое время после падения уже Римской империи определенные Рубиконом противоположности — свобода и деспотизм, анархия и порядок, Республика и самовластие — продолжали терзать воображение наследников Рима. Название узкой и ничем не примечательной речки, настолько незаметной, что местоположение ее в итоге оказалось забытым, тем не менее было вписано в историю. И это не удивительно. Переход Цезаря через Рубикон оказался настолько значительным событием, что с тех пор он сделался обозначением всякого судьбоносного решения.

Решение это ознаменовало собой конец целой эпохи. Некогда все Средиземноморье украшала россыпь независимых городов. Во всей Греции, как и в Италии, эти города были населены людьми, считавшими себя не подданными фараона или царя царей, но гражданами, способными с гордостью похвастать ценностями, отличавшими их от рабов: свободой слова, частной собственностью, правами перед законом. Однако по мере возвышения новых империй, сперва Александра Великого и его наследников, а потом Римской, независимость таких граждан постепенно и повсеместно урезалась. КI веку до Р.Х. оставался только один свободный город — сам Рим. Когда же Цезарь перешел Рубикон, Республика рухнула, так что не осталось уже ничего.

Тысячелетняя эпоха гражданского самоуправления закончилась, и должна была миновать еще тысяча с лишним лет, чтобы оно вновь вернулось к жизни. Со времени Ренессанса неоднократно делались попытки перейти Рубикон в обратном направлении и вернуться на его противоположный берег, оставив самовластие позади. Пример Римской Республики вдохновлял Английскую, Американскую и Французскую революции. «Что касается в особенности возмущения против монархии, — жаловался Томас Гоббс, — одной из наиболее часто встречающихся причин его является чтение книг, посвященных политике и событиям истории древних греков и римлян».[9] Не следует думать, конечно, что стремление к свободной республике является единственным уроком, который можно извлечь из драм римской истории. В конце концов, человек, восшедший из консулов в императоры, не менее значителен, чем Наполеон, и все XIX столетие любимым эпитетом для определения бонапартистских настроений было слово «цезаристский». В 1920-е и 1930-е годы всякий, стремившийся «покаркать» на руинах свежеразвалившихся республик, немедленно обнаруживал параллели с предсмертными судорогами их древней предшественницы. В 1922 году Муссолини преднамеренно пропагандировал миф героического, в духе Цезаря, похода на Рим. И не один он считал, что им был перейден новый Рубикон. «Коричневорубашечники, вероятно, не смогли бы существовать, не предшествуй им чернорубашечники, — впоследствии признавал Гитлер. — Поход на Рим стал одним из поворотных пунктов истории».

Традиция, существовавшая в западной политике, вместе с фашизмом пришла к высшей и страшной точке, чтобы затем угаснуть. Муссолини был последним лидером мирового масштаба, которого еще вдохновлял пример древнего Рима. Фашистов, конечно, приводила в восторг жестокость, державный блеск, стальная непреклонность древней империи, однако в наши дни даже благороднейшие идеалы Рима, присущее ему представление об активном гражданине, некогда столь близкое Томасу Джефферсону, безнадежно вышли из моды. Они слишком строги, слишком лишены чувства юмора, слишком чреваты холодным душем. В наш век агрессивного постмодернизма ничто не может оказаться настолько неуместным, как классический мотив. Почитание героев римской истории отдает XIX веком. Нас ведь уже освободили, как однажды высказался Джон Апдайк, «от всех этих унылых староримских ценностей».[10] В отличие от всех предыдущих столетий их более не считают основным источником наших современных гражданских прав. Немногие позволяют себе задуматься над тем, почему на неведомом для древних континенте второй Сенат находится на втором Капитолийском холме. Парфенон сверкает ослепительным блеском в нашем воображении, однако свет Форума давно померк.

Тем не менее нам, гражданам западных демократических государств, не стоит льстить себе, возводя свое происхождение к одним лишь Афинам. Все мы, в хорошем и в плохом, являемся наследниками Римской Республики. Если бы заглавие это уже не было использовано, я бы назвал свою книгу Citizens[11] — ибо граждане являются героями ее, и трагическое падение Республики — дело их рук. Римский народ в конечном счете, устал от античных добродетелей, отдав предпочтение легкому ярму рабства и мира. Хлеб и зрелища лучше бесконечных усобиц. И как признавали сами римляне, в их свободе сокрыты были семена ее собственного падения, каковой тезис рождал множество мрачных поучений во времена Нерона и Домициана. Не потерял он своей убедительности и по прошествии многих столетий.

Конечно, если римская свобода некогда была чем-то большим, нежели одни лишь высокие слова, это отнюдь не означает того, что Республика была райским заповедником общественной демократии. Это не так. Свобода и эгалитаризм, с точки зрения римлян, представляли собой в корне различные вещи. Истинно равны только посаженные на цепь рабы. Гражданин видел суть своей жизни в конкуренции; состояние и право голоса были общепризнанной мерой успеха. Но над ними стояла Республика — сверхсила, обладавшая сферой влияния и могуществом, новыми для всей истории Запада. Но все это — даже после признания — не может уменьшить связь Республики с нашим временем. Скорее наоборот.

В самом деле, после того как я приступил к написанию этой книги, сопоставление Рима и современных Соединенных Штатов сделалось своего рода клише.

Историк куда чаще чувствует на себе влияние потока текущих событий, чем это обыкновенно считают. Нередко случается, что времена, еще недавно казавшиеся чуждыми и отдаленными, вдруг самым обескураживающим образом оказываются прямо перед нашими глазами. Классический мир, в частности, — такой похожий и одновременно столь не похожий на наш всегда обладал этим калейдоскопическим качеством. Несколько десятилетий назад, в конце 1930-х годов, великий оксфордский классицист Рональд Сайм увидел в восхождении Цезаря к власти «римскую революцию», предвосхищающую век фашистских и коммунистических диктаторов. Очередные конвульсии современного мира всегда заставляли заново осмысливать и переосмысливать историю Рима. Сайм являлся наследником традиции, восходящей еще к Макиавелли, извлекавшему из истории Рима поучительную мораль как для своей родной Флоренции, так и для тезки могильщика Республики — Чезаре Борджиа. «От предусмотрительного человека хочется слышать — и не легковесно или безосновательно — что тот, кто хочет предвидеть будущее, должен обратиться мыслью к былому, ибо все, что происходит в мире в настоящее время, обладает природным сходством с тем, что случалось в древние времена».[12] И если случаются времена, когда такое утверждение может показаться нелепым, то наступают и другие периоды, когда усомниться в его правоте трудно — и нынешнее время, безусловно, относится к их числу. Рим был первой и — до недавних времен — единственной Республикой, сумевшей сделаться силой мирового масштаба, и трудно на самом деле обнаружить в истории другой эпизод, зеркальным образом отражающий современность. В зеркале времени нетрудно усмотреть не только общие — пусть слабые и искаженные — контуры геополитики, глобализации и pax Americana. Наши причуды и навязчивые симпатии, начиная от золотых рыбок и далее до псевдонародного говора и разного рода знаменитостей, всего лишь пробуждают в душе историка Римской Республики вполне определенное ощущение déjà vu.

И все же параллели могут оказаться обманчивыми. Жизнь римлян — об этом можно не упоминать, — протекала в совершенно других обстоятельствах, чем наша. Некоторые черты их цивилизации могут показаться нам близкими, но это не обязательно. Более того, римляне могут иногда стать наиболее чужими для нас именно тогда, когда кажутся такими близкими и понятными. Поэт, скорбящий по поводу жестокости собственной любовницы, или отец, оплакивающий мертвую дочь, близки нам — если только есть в природе человека нечто постоянное. В то же время полностью чужды нам представления римлянина о сексуальных отношениях или семейной жизни, как и ценности, породившие саму Республику, желания ее граждан, обряды и нормы их поведения. Понять их — как и многое, что кажется нам отвратительным в римлянах, совершавших поступки, которые кажутся нам вполне очевидными преступлениями, — значит если уж не простить, то в какой-то мере смириться с ними. Кровопролития на арене, уничтожение какого-нибудь великого города, завоевание мира — казались римлянам славными делами. И лишь поняв причины этого, мы можем надеяться понять и саму Республику.

Пытаться проникнуть в образ мышления давно ушедшего века — занятие небезопасное и не имеющее отношения к реальности. Случилось так, что последние двадцать лет существования Республики являются наиболее хорошо документированным периодом всей римской истории, предоставляя специалисту целый кладезь информации — речи, мемуары, даже личную переписку. И тем не менее все это изобилие оказывается лишь огоньком свечи во тьме. Быть может, настанет день, когда анналы XX столетия от Р.Х. сделаются столь же отрывочными, как и те, что повествуют нам об истории Древнего Рима, и историю Второй мировой войны будут воссоздавать по текстам радиовыступлений Гитлера и мемуарам Черчилля. Это будет всего лишь один срез всех измерений массива: без писем с фронта, без дневников участников сражений. Безмолвие сделается как раз таким, к какому привыкли историки древности, ибо, если воспользоваться словами шекспировского Флюэллена, «нет ни шума, ни звука в стане Помпея».[13] И не только в нем, но и в крестьянской хижине, лачуге обитателя трущоб, в жилище сельского раба. Иногда, правда, можно услышать голоса женщин, но только самых благородных, да и то всякий раз в точном — или произвольном — мужском пересказе. Искать в истории Рима сведения о людях, не принадлежавших к правящему классу, все равно что искать золото на улице.

Но даже повествования о великих событиях и необыкновенных людях, при всем кажущемся величии, на самом деле напоминают развалины вроде акведука в Кампанье, шествие арок которого вдруг сменяется полями. Сами римляне всегда боялись, что именно такой окажется их судьба. Как писал Саллюстий, первый великий историк Рима, «нет никаких сомнений в том, что Фортуна является госпожой всему обозреваемому ею, существом подвластным лишь собственным капризам, и готовым протрубить славу одному человеку, оставляя во тьме другого вне зависимости от масштаба совершенных обоими дел». По иронии судьбы участь его собственных сочинений является превосходной иллюстрацией к этому горькому замечанию. Являясь последователем Цезаря, Саллюстий составил историю периода, непосредственно предшествовавшего восхождению его патрона на вершину власти, которую его читатели-современники немедленно объявили исчерпывающей. Если бы она дошла до нас, мы располагали бы отчетом современника о десятилетии с 78 по 67 г. до Р.Х., богатом драматическими и решающими событиями. Однако из всего шедевра Саллюстия сохранились только несколько разрозненных фрагментов. По ним и прочим обрывкам информации можно восстановить канву повествования, однако безвозвратно утраченное восстановить невозможно.

Неудивительно, что ученые специалисты по античности изо всех сил стремятся придерживаться догмы. Попробуйте написать хотя бы одно предложение об истории Древнего мира — и немедленно появится искушение дать ему оценку. Даже там, где источники предоставляют нам изобилие материала, повсюду возникают неточности и разночтения. Возьмем для примера знаменательное событие, давшее название настоящей книге. Вполне возможно, что Рубикон был перейден именно так, как это описал я, однако полностью быть уверенным в этом нельзя. Один из источников утверждает, что Рубикон был перейден после заката. Другие намекают на то, что к тому времени, когда Цезарь появился на берегу реки, авангард уже вступил в Италию. Даже дату этого события можно определить только косвенным образом — по прочим событиям. Ученый мир сходится на 10 января, однако в пользу каждой даты между 10 и 14 числами этого месяца приводились свои аргументы. Впрочем, не забудем о том, что благодаря причудам доюлианского календаря месяц, именовавшийся у римлян январем, на самом деле соответствовал нашему ноябрю.

Короче говоря, читатель должен быть готов принять за нерушимое правило то, что многие фактические утверждения настоящей книги вполне могут толковаться противоположным образом. Однако спешу добавить: этот совет не вызван отчаянием. Скорее в нем следует видеть необходимое предисловие к повествованию, собранному из разбитых «черепков», причем так, чтобы скрыть хотя бы некоторые из наиболее заметных трещин и недостающих фрагментов. Сама возможность создать последовательное повествование о цепи событий, определивших падение Республики, всегда являлась для историка одной из примечательных особенностей этого периода. И я не вижу никаких причин извиняться за это. После длительного пребывания в забвении историческое повествование вновь вошло в моду. И даже если оно, как считают многие, лишь подчиняет случайные события прошлого искусственной схеме, это само по себе не должно считаться недостатком. В самом деле, подобный рассказ может приблизить нас к пониманию умственного настроя самих римлян. В конце концов, трудно было отыскать гражданина, не представлявшего себя в мечтах героем истории. Такая позиция во многом способствовала обрушившимся на Рим бедствиям, однако она же придала эпическому повествованию о падении Республики особенный оттенок зловещего героизма. После этого события, по прошествии всего одного поколения, люди уже изумлялись тому, что могли быть такие времена и такие гиганты. Полвека спустя панегирист императора Тиберия, Веллей Патеркул, воскликнул: «Кажется совершенно излишним привлекать внимание к веку, который населяли люди столь чрезвычайного развития духа»[14] — а затем торопливо записал эти слова. Как и все римляне, он знал, что именно в великих деяниях и удивительных свершениях самым славным образом проявился гений его народа. Соответственно лишь через повествование можно было наилучшим образом понять этот гений.

Этот самый «чрезвычайного развития дух» мужчин — и женщин, — блиставших на сцене этой драмы, удивляет и поныне, по прошествии двух тысячелетий. И в такой же мере изумляет и другой персонаж — пусть и менее знаменитый, быть может, чем Цезарь, или Цицерон, или Клеопатра, но куда более потрясающий воображение, — сама Римская Республика. Если многое в ней нам никогда уже не удастся познать, достаточное количество информации еще можно вернуть к жизни; лица ее граждан проступают под покровом античного мрамора на фоне отблесков золота и огня, освещающих чуждый нам, но и одновременно, непонятно почему, знакомый мир.

Предисловие к русскому изданию

Может показаться, что Римская Республика далека от современной России. Римляне, конечно, обладали лишь самыми туманными представлениями о тех землях, что ныне образуют Российскую Федерацию — и мнение их к тому же являлось далеко не лестным. В 8 г. по Р.Х. поэт Овидий, отправленный в изгнание из Рима в Томы, греческую колонию, находившуюся неподалеку от устья Дуная, взирал на terra incognita, простиравшуюся за Черным морем, с ощутимым и полным ужаса содроганием. «Там нет ничего другого, — писал он, — кроме холода и врагов, и волн враждебного моря». Обитатели этих далеких земель, с точки зрения такого утонченного столичного софиста, каким был Овидий, являлись подлинными и архетипичными варварами: хищными кочевниками, наделенными истинно зловещей страстью к горячительным напиткам. И населенные ими края в буквальном смысле этого слова являлись краем земли.

Однако история имеет склонность к иронии. Есть основания полагать, что истинный свой конец рассказанная в «Рубиконе» история обрела не после падения самого Рима, и даже не после гибели императора Константина XI в 1453 г. в ходе штурма Константинополя победоносным турками, но много позже, в самой сердцевине тех краев, которые в древности презрительно именовали дикой пустыней, — в России, в подвале екатеринбургского дома. И как константинопольские императоры справедливо именовали себя наследниками Августа, так и великие московские князья с полным основанием считали себя наследниками Константина XI. Государь всея Руси Николай II мог возводить собственную родословную в конечном итоге к самому Юлию Цезарю. Подобным происхождением не мог похвастать ни один европейский монарх.

Но даже если забыть про любопытную наследственную связь между царями и римскими правителями времен падения Римской Республики, на мой взгляд, существует куда более близкая к нашим временам причина, делающая этот удивительный исторический эпизод особенно интересным для русского читателя. Еще в 2001 году, когда я начал писать «Рубикон», Россия постоянно фигурировала в новостях. Слово «олигарх», занимающее видное место в трудах по древней истории, начало более или менее регулярно появляться в британской прессе в качестве названия нового русского богача из числа тех, которые к настоящему времени скупили едва ли не весь Лондон, город, в котором я живу. И описывая ведущих деятелей Римской Республики, таких как Цезарь, оплативший серебряные доспехи гладиаторов, сражавшихся ради развлечения свихнувшейся на играх римской публики, я не мог полностью изгнать из своего воображения хотя бы Романа Абрамовича, нового владельца футбольного клуба «Челси». И когда я пытался понять древнюю Республику, Россия никогда не оставляла мои мысли: дело в том, что мне, человеку стороннему, страна эта казалась не менее удивительной и загадочной, чем Рим для завороженных им греков. И если такие древние аналитики, как изучавший римлян Полибий, не могли установить точную природу власти в этой державе, не могли назвать ее самодержавием, олигархией или демократией, то эксперты британского телевидения не могли вынести подобного определения в отношении России. Пытаясь понять, каково это было — жить в Древнем Риме, я обращался к Москве не реже, чем к Лондону или Нью-Йорку. Римляне — граждане древней Республики — на первый взгляд могут показаться нам чужими, но это не совсем так. И потому меня особенно радует то, что «Рубикон» нашел своего издателя в Третьем Риме.

Том Холланд.

Июль 2007.

Лондон

Глава 1

Парадоксальная республика

Человек по природе повсеместно наделен стремлением к свободе и ненавистью к неволе.

Цезарь. Записки о Галльской войне

Лишь немногие предпочитают свободу — большинство ищет только хорошего господина.

Саллюстий. Истории

Голоса предков

В самом начале существования Рима, до образования Республики, им правили цари. Об одном из них, надменном тиране, носившем имя Тарквиний, рассказывают странную историю. Однажды к его дворцу явилась старуха с девятью книгами в руках. Когда она предложила их Тарквинию, тот расхохотался ей в лицо — настолько непомерную цену запросила карга. Старуха не стала торговаться, повернулась и вышла. Она сожгла три книги и вновь предстала перед царем, запросив за оставшиеся прежнюю цену. Царь отказал и на сей раз, хотя и с меньшей самоуверенностью, и старуха вновь отправилась восвояси. История эта встревожила Тарквиния: кто знает, от чего он отказывается? При следующем появлении таинственной старухи, на сей раз только с тремя книгами, царь поспешил купить их, заплатив ту цену, которую запрашивала она за девять книг. Получив свои деньги, старуха исчезла, теперь уже навсегда.

Кем она была? Как оказалось, книги содержали пророчества такой важности, что римляне вскоре осознали, что автором их могла быть только Сивилла. Однако такое заключение лишь порождало дальнейшие вопросы, так как о Сивилле рассказывали весьма странные и удивительные вещи. Поскольку было известно, что Сивилла предсказывала еще Троянскую войну, шли споры о том, не идет ли здесь речь о десяти пророчицах сразу, поговаривали также, что она бессмертна или ей суждено богами жить тысячу лет. Некоторые из самых больших умников позволяли себе выразить сомнение в ее существовании. На деле с подлинной уверенностью можно сказать только о двух вещах — что книги эти, исписанные мелкими древнегреческими буковками, существовали на самом деле и что в них была записана цепь грядущих событий. Благодаря совершенной Тарквинием, хотя и с опозданием, сделке римляне обнаружили раскрытое окно в свое будущее.

Впрочем, Тарквинию оно не очень помогло. В 509 г. до Р.Х. он пал жертвой дворцового переворота. Цари правили Римом более двухсот лет, с момента основания города, и вот Тарквиний, седьмой, оказался последним.[15] После его изгнания была отменена и сама монархия, вместо которой установили вольную республику. Начиная с того времени титул «царя» воспринимался римским народом с почти патологической ненавистью, при упоминании его едва ли не полагалось плеваться. Свобода стала девизом для заговорщиков, выступивших против Тарквиния, и свобода, свобода города, в котором не было повелителя-деспота, стала присущим от рождения правом каждого гражданина. Чтобы охранить ее от покушений будущих кандидатов в тираны, основатели Республики придумали интересную формулу. Они старательно разделили масть изгнанного Тарквиния между двумя городскими выборными магистратами, не имевшими права занимать этот пост дольше одного года. Так появились консулы.[16] Присутствие во главе собратьев-сограждан двух старательно следящих друг за другом правителей стало волнующим воплощением руководящего принципа Республики: одному человеку никогда не будет дозволено обладать высшей властью над Римом. И хотя введение консульского правления сделалось точкой отсчета, факт этот не стал настолько существенным, чтобы полностью отделить римлян от прошлого. Монархия была упразднена, однако нововведения практически этим и ограничились. Корни новой Республики уходили глубоко в толщу прошедших времен — и часто чрезвычайно погружались в нее. Консулы, например, в качестве даруемой саном привилегии носили тоги, окаймленные полосой царского пурпура. Обращаясь за советом к гадателям, они поступали согласно обрядам, существовавшим задолго до самого основания Рима. И, конечно же, наиболее сказочными во всей этой истории были книги, оставленные изгнанным Тарквинием, три таинственных свитка, содержащих писания древней и, по всей видимости, не подвластной времени Сивиллы.

Они предоставляли настолько точную информацию, что доступ к ним был строго ограничен, как к государственной тайне. Гражданина, застигнутого за их перепиской, следовало зашить в мешок и бросить в море. Обращаться к книгам позволялось лишь в самых грозных обстоятельствах, когда страшные предзнаменования предупреждали Республику о неминуемой катастрофе. И лишь когда оказывались исчерпанными все прочие варианты, специально назначенным чиновникам разрешалось подняться в храм Юпитера, где книги хранились в обстановке самой строгой секретности. Тогда лишь разворачивались свитки, и пальцы касались поблекших под рукой времени строчек греческих букв. Тогда лишь толковались пророчества и обнаруживался совет, рекомендующий лучший способ умилостивить разгневанные небеса.

Совет обретался всегда. Римляне, народ практичный и суеверный, не имели ни малейшей склонности к фатализму. Будущее интересовало их постольку, поскольку они верили в то, что его можно исправить. Кровавые ливни, извергающие огонь пропасти, мыши, грызущие злато, — все зловещие пророчества воспринимались как эквивалент предупреждений бейлифа, говорящих римскому народу, что он досадил богам. Вернуть их благосклонность можно было учреждением в городе культа бога чужого народа — или вовсе ввести почитание божества, доселе неведомого. Впрочем, более обыкновенной мерой являлось требование соблюдать некоторые ограничения, и магистраты в таких случаях отчаянно пытались определить, какая из давних традиций была забыта. Обращение к прошлому помогало восстановить привычный ход событий и обеспечить сохранение безопасности Республики.

Идея эта глубоко коренилась в душе каждого римлянина. В течение столетия, последовавшего за учреждением Республики, новая социальная организация неоднократно сотрясалась в разного рода общественных конвульсиях: народ требовал расширить гражданские права, шли постоянные конституционные реформы — и тем не менее во все это время бурных волнений римский народ никогда не терял стойкого отвращения к переменам. Новизна в глазах граждан Республики всегда была чревата чем-то зловещим. При всем своем прагматизме они могли принять какую-то новацию лишь в том случае, если она была подана как воля богов или древний обычай, но не как нечто новое. Будучи в равной мере консервативными и гибкими, римляне хранили полезное, приспосабливали к делу неудачное и как священный хлам хранили сделавшееся излишним. Республика представляла собой одновременно строительную площадку и свалку. Будущее Рима созидалось на обломках его прошлого.

Сами римляне видели в этом отнюдь не парадокс, а нечто заданное. Какой еще вклад могли внести они в созидание собственного города, кроме верного соблюдения заветов предков? Чужеземные аналитики, взявшие себе в привычку рассматривать римское благочестие как «суеверие», усмотрев в нем уловку стремящегося сохранить власть над плебсом лукавого правящего класса, неправильно поняли суть. Республика не была похожа на другие государства. В то время как греческие города постоянно потрясали гражданские войны и революции, Рим не был подвластен подобным несчастьям. Невзирая на все социальные потрясения первого столетия существования Республики, ни разу не пролилась на улицах кровь ее граждан. Насколько свойственно было грекам сводить идеал общего гражданства к софистике! Но для римлянина не было ничего более священного или желанного. В конце концов, именно этот идеал и определял суть римлянина. Общее дело — res publica — так переводится слово «республика». Только увидев собственное отражение в глазах собратьев или услышав свое имя, произнесенное чужими устами, римлянин мог назвать себя настоящим человеком.

Добрым гражданином Республики считался гражданин, признанный таковым. Римляне не знали разницы между нравственным совершенством и репутацией и пользовались одним и тем же словом, honestas, для описания обоих понятий. Одобрение всего города было высшим и единственным доказательством достоинства. Вот почему возмущенные граждане, выходя на улицы, требовали одного — больших почестей и славы. Гражданские беспорядки неизменным образом становились причиной учреждения новых должностей: эдилов и трибунов в 494 г., квесторов в 447 г. и преторов в 367 г. до Р.Х. Чем больше становилось общественных постов, тем более расширялся круг их обязанностей; и расширение обязанностей предоставляло больше возможностей отличиться и заслужить одобрение. Каждый их граждан более всего желал похвалы — как и более всего страшился общего осуждения. Не законы, но сознание и ощущение неусыпного наблюдения за собой не позволяло соревновательному началу в душе римлянина превратиться в эгоистическую амбицию. Хотя испытание на пути к славе неизбежно оказывалось суровым и жестоким, в нем не было места для пустого тщеславия. Ставить собственные шкурные интересы над интересами общества мог только варвар — или хуже того, царь.

Итак, в отношениях между собой граждане Республики были приучены умирять свои соревновательные инстинкты ради общего блага. Однако в отношениях с другими государствами подобные ограничения их не смущали. «Более всякого другого народа римляне искали славы и были жадны до похвалы».[17] Для соседей последствия подобного стремления к почестям всегда носили сокрушительный характер. Свойственная легионам комбинация эффективности и безжалостности являла собой качество, к которому были готовы немногие среди противников Рима. Когда римляне встречали сопротивление и были вынуждены брать город штурмом, в обычае их было убивать всякое встреченное живое существо. В мусоре, оставленном легионерами, отрубленные собачьи головы и объеденные кости домашних животных всегда перемежались мертвыми человеческими телами.[18] Римляне убивали, чтобы возбудить ужас, — не в припадке дикарской ярости, но как дисциплинированные части отлаженной боевой машины. Отвага, проявленная ими на службе в легионе и рожденная гордостью за свой город и верой в его судьбу, была чувством, знакомым каждому гражданину. Нечто особенно смертоносное — а в глазах римлян славное — отличало их способ ведения войны.

Но даже при всем этом прочие государства Италии не сразу сумели понять природу хищника, оказавшегося посреди их стада. В первое столетие существования Республики римляне были заняты установлением власти над городами, расположенными в радиусе десяти миль от их городских ворот. Что ж, даже самый смертоносный хищник не рождается взрослым, и римляне, кравшие чужой скот и нападавшие на мелкие племена, развивали в себе инстинктивное стремление к власти и убийству. К 360-м гг. до Р.Х. они сумели сделать свой город господином Центральной Италии. В последующие десятилетия во время походов на север и юг, они сокрушали любое сопротивление. К 260-м годам, проявив удивительную быстроту, они овладели уже всем полуостровом. Их честь, конечно же, не могла удовлетвориться чем-нибудь меньшим. Государствам, смиренно признававшим их превосходство, римляне даровали милости, подобные тем, которые патрон дарует своим клиентам, но на долю посмевших сопротивляться выпадала бесконечная битва. Ни один римлянин не потерпел бы, чтобы его город утратил лицо. И, чтобы этого не случилось, он был готов на любые страдания, любые войны.

Скоро пришло время, когда Республике пришлось продемонстрировать эти качества в истинной борьбе не на жизнь, а на смерть. Войны с Карфагеном стали самыми ужасными в ее истории. Карфаген, город, основанный финикийскими поселенцами на побережье Северной Африки, доминировал на торговых маршрутах западного Средиземноморья и обладал по меньшей мере такими же ресурсами, как и Рим. Будучи в основном морской державой, Карфаген в течение столетий вел войны с греческими городами Сицилии. Появившиеся за Мессинским проливом римляне стали опасным, но новым и интригующим фактором в сицилийском военном уравнении. Населявшие остров греки не устояли перед искушением втравить Республику в свои постоянные конфликты с Карфагеном. Получив подобное приглашение, Республика отказалась играть по правилам. В 264 г. Рим превратил мелкий спор из-за договорных прав в тотальную войну. Невзирая на отсутствие каких-либо мореходных традиций, теряя флот за флотом в штормах или сражениях с противником, римляне выдержали два десятилетия жутких потерь, но заставили наконец Карфаген покориться. Согласно условиям вырванного силой мирного договора карфагенянам пришлось полностью оставить Сицилию. Так, не имея никаких предварительных намерений, Рим оказался владельцем ядра заморской империи. В 227 г. Сицилия стала первой римской провинцией.

Театр военных действий Республики скоро сделался еще шире. Карфаген был только побежден, но не уничтожен. Потеряв Сицилию, он обратил свои имперские амбиции к Испании. Бросив вызов кишевшим в горах племенам воинственных горцев, карфагеняне начали добывать там драгоценные металлы. Приток средств от копей скоро позволил им возобновить военные действия. Лучшие полководцы Карфагена более не пребывали в заблуждении относительно природы врага — Республики. На тотальную войну они ответили тотальной войной, победа в которой становилась возможной лишь после полного уничтожения силы римлян.

И чтобы достичь этой цели, Ганнибал в 218 г. повел карфагенскую армию на Рим из Испании — через Галлию и Альпы.

Продемонстрировав недоступное противникам искусство стратега и тактика, Ганнибал нанес неожиданное поражение трем римским армиям. В третьей из побед, в битве при Каннах, Ганнибал уничтожил восемь легионов, нанеся Республике самое тяжелое за всю ее историю поражение. Согласно всем современным теориям и практикам ведения войны, Риму оставалось только признать свое поражение и победу Ганнибала и попытаться выторговать мир. Однако город проявил наивысшую стойкость перед лицом катастрофы. Естественно, что в такой момент римляне обратились за помощью к прорицаниям Сивиллы. Согласно ее предписаниям, на городской рыночной площади следовало живьем похоронить двоих галлов и двоих греков. Городские чины должным образом последовали совету Сивиллы. Совершив этот варварский поступок, римский народ продемонстрировал, что пойдет на все, чтобы сохранить свободу своего города. Ибо единственной альтернативой свободе — как это бывает всегда, — являлась смерть. В угрюмой сосредоточенности, год за годом, Республика старалась избежать гибели. Были собраны новые армии; Сицилию удалось сохранить; легионы захватили испанские владения Карфагена. Спустя пятнадцать лет после Канн Ганнибал встретился лицом к лицу с новой римской армией, но на сей раз уже на родной ему африканской земле. Он потерпел поражение. У Карфагена более не было людских ресурсов, необходимых для того, чтобы продолжать борьбу, и, выслушав условия победителей, Ганнибал посоветовал соотечественникам принять их. В отличие от Республики после Канн он предпочел не рисковать существованием своего города. Несмотря на это, римляне никогда не забывали, что масштабом своих трудов и амбиций среди всех врагов Республики Ганнибал был наиболее похож на них самих. По прошествии столетий поставленные в его честь изваяния все еще украшали улицы Рима. И уже превратив Карфаген в бессильный обрубок, конфисковав его провинции, флот, прославленных боевых слонов, римляне все еще опасались выздоровления своего соперника. Подобная ненависть являлась высочайшим комплиментом, который они могли высказать в адрес чужого государства. Карфагену не следовало доверять даже в его покорности. Заглянув в собственную душу, римляне приписали обнаруженную в ней безжалостность злейшему своему врагу.

Никогда более не станут они смиряться с существованием силы, способной поставить под угрозу их собственное существование. И чтобы не идти на такой риск, они взяли на себя право наносить превентивный удар сопернику, способному вырасти в грозную силу. Подобных противников было легко — и даже слишком легко — найти. Еще до войны с Ганнибалом для Республики стало привычным посылать специально созданные экспедиционные корпусы на Балканы, где римские преторы не сдерживали себя в притеснениях местных правителей и произвольных изменениях границ. Как охотно подтвердили бы италики, римлянами владела не знающая времени страсть к этой разновидности поднятия тяжестей, отражавшей в себе знакомое нам уже нежелание Республики терпеть любого рода неуважение. Для склонных к предательству и припадкам сварливости греческих государств, однако, это был урок, на усвоение которого потребовалось известное время. Недоумение их было вполне понятным — во время первых столкновений с Римом Республика вела себя совершенно не так, как положено обыкновенной имперской силе. Легионы наносили опустошительный удар с быстротой молнии, грянувшей с ясного неба, а затем с такой же быстротой исчезали. При всей ярости этих кратковременных интервенций, они перемежались продолжительными периодами, когда Рим, казалось, терял всяческий интерес к греческим делам. Даже когда войска Республики вмешивались, их трансадриатические походы представлялись в качестве миротворческих миссий. Целью их, как и прежде, являлись не аннексия территорий, но неукоснительное поддержание престижа Республики, выражавшееся в жестоком наказании любой набравшей силу и осмелевшей местной власти.

На ранних стадиях римского вмешательства в дела Балкан слова эти в первую очередь относились к Македонии. Расположенное в северной части Греции Македонское царство в течение двухсот лет благополучно правило всем полуостровом. И цари этого государства, унаследовавшие свой трон от Александра Великого, не имели ни малейшего сомнения в том, что власти их нет иной границы, кроме их собственной воли. Подобная самоуверенность не оставляла правителей Македонии, невзирая на все поражения в стычках с армиями Республики, и в 168 г. до Р.Х. терпение Рима, наконец, лопнуло. Низложив местную монархию, Рим сперва выкроил из территории Македонии четыре марионеточных республики, а потом, в 148 г., завершая трансформацию из миротворческой силы в оккупационную, установил прямое правление. Как и в Италии, где дороги легли на ландшафт подобием рыболовной сети, инженерное искусство последней печатью завершило военные завоевания. Надежная насыпь виа Игнатиа камнем и гравием пролегла через балканскую глушь. Дорога эта, протянувшаяся от Адриатического до Эгейского моря, стала жизненно важным звеном цепи, соединившей Грецию с Римом. Она уводила и к горизонтам еще более экзотическим, открывавшимся за синим простором Эгейского моря, где сверкающие золотом и мрамором города, отягощенные произведениями искусства, а также утонченной и изощренной кухней, воистину требовали строгого глаза Республики. И уже в 190 г. римская армия вступила в Азию, растоптав в пыль военную машину местного деспота и унизив его на глазах всего Ближнего Востока. Немедленно забыв обо всякой гордости, обе местные сверхдержавы, Сирия и Египет, поспешили смириться с вмешательством римских посланников, против собственного желания признавая гегемонию Республики. Официально имперские владения Рима оставались еще ограниченными Македонией, Сицилией и областями Испании, однако руки его к 140-м годам до Р.Х. протянулись в чужие земли, о которых в Риме прежде и слыхом не слыхивали. Масштаб силы Рима и стремительность его возвышения производили потрясающее впечатление — и не в последнюю очередь на самих римлян, не веривших собственным глазам.

И хотя достижения родной державы вселяли в души большинства сограждан восторг, но многие из них испытывали тяжелое чувство. Моралисты, занятые привычным для римских моралистов делом, сравнивали прошлое с настоящим и приходили к невыгодным для нынешних времен выводам, поскольку губительные последствия влияния империи были очевидны. Приток золота пагубным образом сказывался на древних добродетелях. Среди «плодов» грабежа оказывались иноземные обычаи и философии. Разгрузка сокровищ Востока на площадях Рима и звуки чуждой речи на его улицах, помимо гордости рождали тревогу. Никогда еще строгие крестьянские нравы не казались настолько восхитительными, как в это время, когда их откровенно игнорировали. «Республика основана на своих древних обрядах и собственной людской силе»[19] — такой вывод был триумфально сделан по завершении победоносной войны с Ганнибалом. Но что, если этот фундамент, если эти блоки начнут крошиться? Неужели тогда Республика пошатнется и рухнет? Ошеломляющее преображение родного города из захолустья в столицу сверхдержавы смущало римлян и заставляло их опасаться ревности богов. Согласно некоему «неуютному» парадоксу их взаимодействие с миром включало в себя как меру успеха, так и неудачи.

Ибо при всем новом величии Рима не было недостатка в предсказаниях злой судьбы, ожидающей его. Рождение всяческих страхолюдин, зловещие полеты птиц и прочие чудеса подобного рода продолжали тревожить римский народ и требовать — в случае особенно зловещего их характера — обращения к пророческим книгам Сивиллы. И как всегда, были обнаружены должные предписания и нужные средства. Освященные временем обычаи предков были воскрешены или утверждены заново. Катастрофа была предотвращена. Республика выжила.

Однако весь мир бурлил, бродил и изменялся, а с ним вместе — и Римская Республика. Некоторые симптомы кризиса не поддавались любым стараниям исцелить их посредством древних обрядов. Начатые самим римским народом перемены трудно было замедлить — даже с помощью рекомендаций Сивиллы.

Чтобы проиллюстрировать это, не нужно было никаких предзнаменований — достаточно было просто пройти по улицам новой столицы мира.

Не все было ладно на бурлящих народом улочках города.

Столица мира

Город — свободный город — начинался там, где человек мог в полной мере быть человеком. Римлянам это казалось самоочевидным. Обладать civitas — статусом гражданина — значило быть цивилизованным, и английский язык сохранил это значение за словами по сию пору. Вне рамок, которые мог предоставить лишь независимый город, жизнь не имела смысла. Гражданин видел себя через братство с другими гражданами, через общие радости и печали, амбиции и страхи, праздники, выборы и военную дисциплину. Подобно святилищу, оживающему в присутствии бога, «ткань» города освящалась той общественной жизнью, которую покрывала собой. Посему облик города, с точки зрения его граждан, носил священный характер. Он был свидетелем наследия, сделавшего горожан такими, какими они были. Он помогал познанию духа самого города.

Вступая в первый контакт с Римом, иноземные державы часто тешили себя следующей мыслью. По сравнению с прекрасными городами греческого мира Рим производил впечатление места отсталого и ветхого. Придворные македонских царей всякий раз пренебрежительно фыркали, внимая описанию Рима.[20] Кстати, ничего хорошего им это не принесло. В ту пору, когда мир учился пресмыкаться перед Республикой, в облике Рима оставалось нечто провинциальное. Делались попытки привести город в порядок, однако не давали особого результата. Даже некоторые из римлян, успевших познакомиться с гармоничными, прекрасно спланированными греческими городами, могли иногда ощущать толику смущения. «Когда капуанцы сравнивают Рим с его холмами и глубокими долинами, шаткими фронтонами, безнадежными дорогами, тесными переулками со своей родной Капуей, опрятно устроившейся на равнине, они смеются над нами и задирают носы«…[21] Это тревожило римлян. Однако при всем этом Рим был свободным городом, а Капуя — нет.

Естественно, что ни один из римлян не забывал об этом. Он мог иногда стенать, упоминая свой город, однако никогда не переставал прославлять его имя. Ему казалось совершенно естественным, что Рим, сделавшийся владыкой мира, благословен богами и получил свою власть из их рук. Ученые с высоты своих познаний услужливо подсказывали, что римский народ обладает городом, «лишенным крайностей — жары, иссушающей дух, и холода, леденящего мозг; и уже самим положением своим представляющим наилучшее место для жизни, занимая счастливую середину, к тому же находящуюся точно в самом сердце мира».[22] Однако умеренный климат представлял собой не единственное преимущество, которым предусмотрительные боги наделили римский народ. Он владел холмами, которые легко было оборонять; рекой, обеспечивающей доступ к морю; источниками воды; а свежие ветры сохраняли здоровым климат долин. Читая хвалы римских авторов родному городу,[23] никогда не догадаешься, что размещение его на семи холмах противоречило их собственным принципам городского планирования, что Тибр был подвержен сильным наводнениям, что в долинах Рима свирепствовала малярия.[24] Любовь римлян к своему городу была такой, которая превращает очевидные недостатки любимого в его достоинства.

Такое идеализированное видение Рима являлось постоянной тенью убогой реальности. Оно помогало сочинять неописуемую смесь парадоксов и величин, в которой ничто не воспринималось таким, каким было в действительности. При всем «дыме, богатстве и шуме[25]» своего отечества римлянин никогда не переставал воображать себе ту примитивную идиллию, которая, по его мнению, некогда существовала на берегах Тибра. Пока Рим раздувался и напрягал мышцы, противодействуя напряжению, вызванному его же экспансией, кости старого города-государства иногда явно, а иногда и не очень выступали под шкурой современной метрополии. Воспоминания в Риме хранили с усердием. Настоящее постоянно было занято поисками компромисса с прошлым, неустанным стремлением к соблюдению старинных традиций, упрямой преданностью мифу. Чем более многолюдным и развращенным становился город, тем более римляне стремились уверить себя в том, что Рим остается Римом.

Дым от жертвоприношений богам продолжал подниматься над семью холмами, так как, это было в далеком прошлом, когда деревья «всякого рода» полностью покрывали один из холмов города — Авентин. С тех пор леса успели исчезнуть с территории Рима, и если от жертвенников его к небу, курясь, восходили струи дыма, то такие же струи поднимались над несчетными очагами и печами домов и мастерских. Задолго до того, как можно было разглядеть сам город, далекая бурая дымка предупреждала путника, что он приближается к великому городу. О близости его свидетельствовал не только городской смог. Соседние города, в архаическом прошлом обладавшие звонкими именами и соперничавшие с Республикой, ныне стояли заброшенные, съежившиеся до горстки постоялых дворов, покоряясь властному притяжению Рима.

Продолжая свой путь, странник видел новые поселения, появившиеся возле дороги. Не справлявшийся с ростом населения Рим начинал трещать по швам. Трущобные городки тянулись вдоль всех основных торговых путей. Здесь же находили свой приют и покойники — кладбища, протянувшиеся в сторону морского берега и на юг, вдоль великой Аппиевой дороги, пользовались печальной известностью благодаря своим разбойникам и дешевым шлюхам. Тем не менее не всякая гробница была предоставлена времени и тлену. Приближаясь к воротам Рима, путник мог ощутить, как к городской вони время от времени примешиваются запахи мирры и кассии, запахи, сопутствующие смерти, которые ветерок приносил ему от затененной кипарисами гробницы. Чувство единения с прошлым нередко возникало в Риме. И так же, как кладбищенская тишина, давала приют разбою и проституции, даже самые священные и осененные временем уголки не были защищены от посягательств настоящего дня. Возле гробниц всегда вывешивались объявления, запрещающие предвыборную агитацию, однако «граффити», выцарапанные на стенах надписи, появлялись несмотря ни на какие запреты. В городе Риме, престоле Республики, политика представляла собой заразную болезнь. Выборы можно было назвать неуместными только в покоренных городах. И Рим, подавивший политическую жизнь в прочих обществах, теперь сделался основной сценой всемирного театра амбиций и честолюбивых стремлений.

Однако даже исписанные всяческими надписями гробницы не могли приготовить путешественника к тому бедламу, который начинался за городскими воротами. Улицы Рима прокладывали вне соответствия с каким бы то ни было планом — такой мог бы составить разве что свихнувшийся на дальних перспективах деспот, а римские власти редко имели в своем распоряжении больше одного года. В результате город рос хаотично, повинуясь неуправляемым импульсам, потребностям и порывам. Сойдя с двух основных транспортных артерий Рима, Виа Сакра и Виа Нова, посетитель города мог скоро оказаться в безнадежной «пробке». «Мимо спешит взмокший на жаре подрядчик со своими носильщиками и мулами, камни и деревянные балки раскачиваются на веревке, свисающей с огромного крана, плакальщики на чьих-то похоронах борются за пространство с крепко сбитыми телегами, там несется обезумевший пес, тут валяется в грязи свинья».[26] Оказавшийся посреди такой круговерти путник почти неминуемо должен заблудиться.

Попасть в подобную ситуацию могли даже сами горожане. Выйти из нее можно было только запомнив какие-то заметные ориентиры: скажем, смоковницу или рыночную колоннаду, а лучше всего храм, достаточно большой, чтобы подняться над лабиринтом узких улочек. К счастью, благочестие в Риме не оскудевало, и храмы в нем находились в большом изобилии. Почтение римлян к прошлому означало, что древние сооружения сносились редко, даже в тех случаях, когда открытые пространства, посреди которых они стояли, давно исчезали под кирпичом. Храмы высились над трущобами и мясными рынками, в них таились неизвестно кому принадлежащие изваяния в тогах, и ни у кого не поднималась рука снести и их. Эти сохраненные в камне остатки архаического прошлого, ископаемые, уцелевшие от первых лет существования города, наделяли римлян столь отчаянно необходимой опорой и выдержкой. Вечные, как населявшие их боги, храмы эти казались брошенными в шторм якорями.

Тем временем со всех сторон, под стук молотков, грохот колес фургонов и скрежет гравия под ногами город бесконечно перестраивался, ломался и возводился снова. Застройщики неусыпным оком искали новый способ выжать дополнительное пространство, а значит, и новую выгоду для себя.

Хибары разбегались по пожарищам как сорняки после дождя. Невзирая на всяческие старания городских чиновников содержать улицы в порядке, они постоянно оказывались загроможденными какими-нибудь торговыми прилавками или навесами бездомных. Наибольшие перспективы в городе, давно ограниченном своими древними стенами, сулило устремление к небу. Многоквартирные дома поднимались повсюду. Во II и I веках до Р.Х. землевладельцы, конкурируя друг с другом, поднимали их все выше и выше, — вопреки недовольству закона, поскольку сооружения эти оказывались страшно непрочными и шаткими. Однако контроль за требованиями безопасности был слишком слаб, чтобы преградить путь к наживе, которую сулило строительство многоэтажных трущоб. Распиханные по крохотным, тонкостенным комнатушкам шестиэтажного дома жильцы ожидали неминуемого обрушения дома, который неизменно возрождался, но уже с большим количеством этажей.

На латыни эти многоквартирные сооружения именовались словом insulae, или «острова» — тем самым многозначительно напоминая о том, что стояли они посреди жизненного моря, расплескивавшего свои волны на улицах города. Здесь самым отчаянным образом проявляло себя отчуждение, рожденное городскими просторами. Обитатели инсул знали свою неприкаянность, отсутствие корней в обществе не понаслышке. Даже первые этажи инсул обыкновенно были лишены канализации и водопровода. И тем не менее сточные артерии и акведуки становились предметом гордости римлян, когда они стремились прославить свой город, сравнивая практичность своих общественных сооружений с бесполезными причудами греков. Клоака Максима, чудовищная сточная магистраль Рима, служила городу своим нутром еще до основания Республики. Акведуки, построенные на средства, награбленные на Востоке, не менее ярко демонстрировали склонность римлян к коммунальному быту. Протянувшиеся на расстояние до тридцати пяти миль, они доставляли в сердце города прохладную воду с гор. Даже греки иногда выражали свое восхищение. «Акведуки доставляют столько воды, что она течет как в реке», писал один из географов. «В Риме не было дома, в котором не нашлось бы цистерны, водопроводной трубы или журчащего фонтана».[27] Очевидно, маршрут «туристической поездки» этого грека не пролегал по трущобам.

На самом деле ничто так лучше не объясняет присущую Риму двойственность, как тот факт, что он одновременно представлял собой и самый чистый, и самый грязный из городов. Вдоль улиц его текли нечистоты и чистая вода. И если самые благородные и стойкие добродетели Республики находили свое выражение в бульканье общественного фонтана, то ужасы ее вполне сопоставимы с грязью инсул. Граждане, сошедшие с дистанции бега с препятствиями, который представляла собой жизнь каждого римлянина, рисковали быть облитыми экскрементами — не фигурально, а в прямом смысле — с головы до ног. Таких людей называли plebs sordida — «немытым большинством». Время от времени жизненные отходы из инсул вывозили в бочках в качестве удобрения на расположенные за городскими стенами поля и сады, однако экскременты всегда наполняли город в избытке: моча переливалась через края горшков, кучи испражнений покрывали собой улицы. И даже после смерти бедняки уходили в навоз. Не им предназначались достойные гробницы возле Виа Аппиа, Аппиевой дороги. Их трупы зарывали вместе с прочими отбросами в огромные ямы, находившиеся возле восточных, Эсквилинских ворот. Путники, приближавшиеся к Риму с этой стороны, видели человеческие кости по обеим сторонам дороги. Это было место проклятое и жуткое, здесь обитали ведьмы и колдуны, объедавшие мертвую плоть и призывавшие нагих духов усопших из общих могил. В Риме последствия жизненной неудачи не заканчивались вместе с самой жизнью.

Деградация такого масштаба представляла собой нечто новое для тогдашнего мира. Страдания бедных горожан еще более усугублялись тем, что, лишая их утешительного сообщества, город отторгал их от всего, что делало людей римлянами. Одинокая жизнь на верхнем этаже многоквартирного дома представляла собой полную противоположность тому, что ценил гражданин Рима. Оказаться отрезанным от общественных обрядов и ритма значило опуститься на уровень варвара. Республика была непреклонно строга не только к своим врагам, но и к собственным гражданам. Она отказывалась от тех, кто отказывался от нее. И, отвергнув таких граждан, выметала их, словно сор.

Не стоит удивляться тому, что жизнь в Риме представляла собой отчаянную борьбу за то, чтобы избежать подобной участи. Общность приветствовалась на всех возможных уровнях. Анонимность жизни в крупном городе не была всеохватывающей. Несмотря на значительные размеры этой метрополии и присущую ей беспорядочность, хаотичность здесь все же подчинялась некоторым нормам. Храмы были не единственными местами божественного присутствия. Считалось также, что перекрестки наделены духовной энергией. И за пересечениями всех основных городских магистралей надзирали сумеречные божества — Лары. Улицы-вики (лат. VICUS — поселение вдоль дороги) представляли собой столь важный центр средоточия общественной жизни, что римляне этим же словом обозначали весь городской квартал. Каждый год, в январе, на празднике Компиталий, обитатели вика устраивали большой общественный пир. Перед святилищем Ларов вешали по деревянной куколке за каждого свободного обитателя квартала — мужчину или женщину — и по шарику за каждого раба. Такой относительный эгалитаризм находил отражение в профессиональных ассоциациях, также организовывавшихся вокруг вика и открытых для каждого: гражданина, отпущенника и раба. Именно в этих ассоциациях, коллегиях, а не в общегородском масштабе большинство граждан пыталось добиться универсальной цели всякого римлянина — престижа. В вике гражданин мог знать своих собратьев, отобедать с ними, поучаствовать вместе с ними в ежегодных празднествах и испытывать полную уверенность в том, что на похоронах его будут плакальщики.

Покрывавшее весь город лоскутное одеяло таких сообществ сохраняло интимную схему традиционной внутригородской жизни, не предусматривавшей отсутствия подозрительности в отношении чужаков. Только сойди с главной улицы, и вертлявые черные переулки оскалятся враждой, запахом немытых тел и местного ремесла. Для благородных ноздрей и тот и другой запах были одинаково отвратительны. Опасения относительно того, что коллегии служили прикрытием организованной преступности, легко соединялись с инстинктивным пренебрежением высших классов к тем, кто был вынужден зарабатывать себе на жизнь. Сама мысль об оплачиваемой работе вызывала припадки снобизма. Оно противоречило всем доморощенным крестьянским ценностям, веру в которые проповедовали состоятельные моралисты, уютно расположившиеся в своих виллах. Пренебрежительное отношение к «толпе» было неразлучно с ними. Понятие это охватывало не только несчастных уличных попрошаек или обитателей инсул, но также торговцев, лавочников и ремесленников. Считалось, что «нужда лишает всякого бедняка чести».[28] Подобное презрение — что не удивительно — вызывало массовое недовольство тех, кто оказывался его объектом.[29] Слово плебс никогда не произносилось знатью без легкой издевки, однако сами представители плебса даже гордились своей общественной принадлежностью. Определение, некогда являвшееся оскорблением, превратилось в знак общности, а в Риме такие знаки всегда высоко ценились.

Подобно всем прочим основам римской жизни, классовые и социальные подразделения уходили своими глубокими корнями в самую мифологию происхождения города. Вдоль противоположной стороны самой южной из долин Рима тянулся Авентинский холм. Там неизбежно заканчивался путь всякого иммигранта, в пункте высадки, существующем в каждом великом городе, районе, куда, повинуясь инстинкту, сбиваются новоприбывшие в поисках общества людей, разделяющих их собственное смятение. Перед Авентином поднимался другой холм. Хижин на Палатине не было никогда. Всякий холм Рима имел собственный характер. Воздух над долинами был посвежее и не настолько заразен — а потому право дышать им обходилось недешево. И среди всех семи холмов Рима Палатин был существенно дороже. На нем теснилась городская элита. Жить здесь могли позволить себе только состоятельные и даже очень состоятельные люди. И тем не менее на этом самом дорогом из частных владений мира стояла крытая тростником пастушеская хижина. Засохший тростник всегда заменяли на свежий, так что хижина словно бы оставалась неизменной. В ней нашел свое высшее проявление римский консерватизм — это был родной кров Ромула, первого царя Рима, и его близнеца Рема.

Согласно легенде, оба брата решили основать город, однако не могли найти общую точку зрения в отношении места расположения и названия будущего селения. Ромул настаивал на Палатине, Рем — на Авентине, и оба они дожидались знака от богов. Рем увидел над своей головой семерых коршунов, но Ромул — двенадцать таких же птиц. Истолковав этот знак как неопровержимое свидетельство поддержки богов, Ромул поспешно укрепил Палатин и назвал новый город своим именем. Охваченный ревностью и досадой Рем был в ссоре убит братом. Факт этот навсегда определил участь обоих холмов. Начиная с того самого мгновения Палатин сделался местопребыванием победителей, а Авентин — проигравших. Успех и удача, престиж и позор, нашедшие выражение в самой географии города, были двумя полюсами, вокруг которых вращалась жизнь римлянина.

И если холмы Ромула и Рема разделяла долина, то сенатора в его вилле и сапожника в лачуге — пропасть. В Риме не существовало гибких градаций состояния, не было ничего похожего на современный средний класс. В этом отношении Палатин и Авентин можно действительно назвать истинными инсула, раздельными островами. И все же разделявшая оба холма долина также и соединяла их, покоряясь символике столь же древней, как и сам Ромул. Состязания колесниц в Большом Цирке (Circus Maximus) проводились со времени царей. Цирк, распростершийся во всю длину долины, несомненно, являлся крупнейшим общественным пространством Рима. Здесь, на поле, между лачугами с одной стороны и изящными виллами с другой, собирался на праздники весь город. Арена могла вместить до двухсот тысяч граждан. И это людское вместилище, вплоть до нынешнего дня не знающее себе равных среди спортивных арен, одновременно страшило и привлекало. Ибо не было более точного зеркала величия, чем то, которое представляла собой собравшаяся в Цирке публика. Здесь гражданин получал наиболее точную общественную оценку — либо в виде приветствий, либо негодующего ропота и криков осуждения. Об этом помнили как каждый сенатор, взиравший на цирк из окна своей виллы, так и всякий сапожник, смотревший на него из своей лачуги. Ибо, не глядя на пропасть, зиявшую между ними, общественный идеал оставался одним и для богача, и для бедняка. И тот и другой были гражданами одной и той же Республики. В итоге ни Палатин, ни Авентин не были отдельными островами.

Кровь в лабиринте

Основной парадокс римского общества, заключавшийся в дикарском разделении классов, сосуществовавшем едва ли не с религиозным ощущением единства, развивался в течение всей истории города. Восстание против злоупотреблений власти, конечно же, лежало в самом основании Римской Республики. Однако при всем том, после изгнания Тарквиния и отмены монархии плебеи оказались под не менее тяжким гнетом патрициев, древних римских аристократов. В Риме не было больших снобов, чем патриции. Они имели право носить фасонную обувь, претендовали на близкое общение с богами. Некоторые из них серьезно верили в божественное происхождение своих предков. Юлии, например, считали Энея, царевича Троянского дома, приходившегося внуком самой Венере, своим родоначальником. Подобная родословная в самом деле может вселить высокомерие.

Действительно, в ранние годы Республики римское общество едва не «окостенело». Плебеи, отказываясь признать себя низшей кастой, отвечали единственным возможным для себя образом — забастовками. Местом их протестов неизменно становился Авентин.[30] Отсюда они периодически угрожали исполнить первоначальное намерение Рема основать совершенно новый город. Патриции, оставленные «вариться» в собственной гордыне на противоположной стороне долины, милостиво даровали плебеям несколько послаблений. Постепенно, с течением лет, классовая система сделалась более проницаемой. Прежнее строгое противопоставление патрициев и плебеев начало давать трещины. «По какого рода справедливости урожденный римлянин может быть лишен всяких надежд на консульство потому лишь, что он принадлежит к невысокому по происхождению роду?»[31] — вопрошали плебеи. В этом справедливости нет — таким оказался вывод. В 367 году до Р.Х. был принят закон, разрешавший каждому гражданину баллотироваться на высшие государственные должности, что прежде было привилегией одних патрициев. Как знак традиционной близости к богам исключительно за патрициями были оставлены несколько не самых значительных жреческих постов. Это сложно было назвать утешением для родовитых семейств, обнаруживших себя утопающими среди моря плебеев.

С течением столетий многие кланы окончательно поблекли. Юлии, например, обнаружили, что происхождение по прямой линии от богини Венеры нисколько не помогает им в получении консульских должностей: за двести лет они сумели добиться их лишь дважды. В мире не только упал курс их политических акций. Находясь вдали от высот Палатина, застряв в одной из долин, где кишела зловонная беднота, они видели, как окрестности их владения постепенно превращаются в трущобы. Некогда небольшая деревенька Субура обрела самую дурную славу среди районов Рима. Подобно величественному судну, набравшему в трюмы изрядное количество воды, очертания особняка Юлиев исчезали за крышами борделей, таверн и даже — шокирующая подробность — синагоги.

Итак, знатность происхождения более не сулила в Риме ничего хорошего. Тот факт, что потомки богини могли оказаться живущими посреди района красных фонарей, свидетельствовал о том, что неудачи надлежит опасаться не только самым бедным. На каждом общественном уровне жизнь гражданина представляла собой кипучее стремление повторить — и если окажется возможным, превзойти — достижения своих предков. Как на практике, так и в своих принципах Республика представляла собой дикарскую меритократию.[32] И в самом деле, именно так римляне понимали свободу. Им казалось совершенно очевидным, что вся их история являла собой движение от рабства к свободе, основанной на принципе постоянной конкуренции. Доказательством превосходства этой модели общества служило упорное неприятие всех возможных альтернатив. Римляне твердо знали, что если бы они оставались рабами монарха или самоконсервирующейся клики аристократов, то никогда не сумели бы покорить мир. «Невозможно постичь, насколько великими сделались достижения Республики после того, как люди заслужили свою свободу, настолько велико было стремление к славе, воспламененное в каждом человеческом сердце».[33] Даже самый окостенелый из патрициев не мог не признать этого. Высшие классы пренебрежительно обзывали плебс немытым сбродом, по-видимому, они еще могли представить себе некий абстрактный вымытый и благоухающий римский народ.

Ханжество подобного рода на самом деле определило контуры Республики — не какой-то побочный продукт конституции, но самую ее сущность. Римляне судили о своей политической системе не по тому, имеет ли она разумный вид, а по тому, как она работает. Они принимали меры только в том случае, если какой-то аспект правительственной деятельности был неэффективен или несправедлив. В прочих случаях они думали об исправлении своей конституции не более чем о сглаживании неровностей родного рельефа и возведении Рима заново уже на равнине. В результате сего Республика была воистину скроена из противоречий и несоответствий — словно древняя ткань, многократно латавшаяся. Как улицы Рима образовывали лабиринт, так и обходные пути, которыми гражданину приходилось пользоваться во время общественной жизни, были извилисты, полны тупиков и препятствий. Тем не менее ими приходилось пользоваться. При всей бессовестности республиканской конкуренции, она все же подчинялась правилам, в той же мере сложным и гибким, как и нерушимым. На изучение их уходила целая жизнь. Для этого, кроме таланта и сферы применения, требовались связи, деньги и свободное время. Рождался очередной парадокс: меритократия, при всей присущей ей безжалостности, тем не менее поддерживала существование общества, в котором посвятить свою жизнь политической карьере могли только одни богачи. Отдельные личности могли взойти на высшие ступени власти и славы, а древние семейства могли прийти в упадок, но вера в иерархию оставалась неизменной.

Те, кто находился в самом низу «кучи», ощущали болезненную двойственность. Согласно закону, власть римского народа почти не имела границ: посредством соответствующих учреждений граждане могли голосовать за городские власти, опубликовывать законы и объявлять войну. И все же конституция поистине представляла собой комнату смеха. В зависимости от точки зрения власть народа в ее зеркалах могла без всякого труда приобрести совершенно иной облик. Способность Республики совершать подобные преображения озадачивала не только иностранцев: «сами римляне, — по словам греческого комментатора, — находят невозможным с уверенностью сказать, что представляет собой их государственная система: аристократию, демократию или монархию».

Дело было не в том, что власть народа имела иллюзорный характер: даже величайшие среди кандидатов старались «ухаживать» за избирателями, причем делали это без малейшего смущения. Соревновательные выборы имели критическое значение как для собственного восприятия магистратов, так и для функционирования Республики.

«Право отдать (или удержать) свой голос за любого претендента на любую должность является привилегией свободного народа, а в особенности великого и свободного народа Рима, мечом своим завоевавшего всемирную империю. Те из нас, кого носят волны штормов общественного мнения, должны отдаваться на волю народа, гладить ее и тешить, поддерживать в хорошем настроении особенно в тех случаях, когда она явно готова вот-вот обратиться против нас. Если нам безразличны почести, которыми может наделить народ, тогда нам незачем ставить себя на службу его интересам — но если политическая награда является нашей истинной целью, тогда мы будем неустанно обхаживать избирателей».[34]

Итак, народ имел значение — и, более того, знал об этом. И подобно всякому электорату любил заставлять кандидатов как следует пропотеть. В Республике «не было ничего более ненадежного, чем народные массы, ничего более ненасытного, чем желания народа, и ничего более лживого, чем вся система голосования».[35] И все же если в политике Рима «водилось» много непредсказуемого, то вполне предсказуемого в ней было еще больше. Да, за народом оставались его голоса, однако лишь богачи могли надеяться победить на выборах,[36] хотя само богатство как таковое не могло обязательным образом обеспечить успех кандидата. В характере римлянина присутствовала сильная нотка снобизма: то есть граждане предпочитали голосовать на выборах, соблюдая «торговую марку», и избирали на государственные должности последовательно деда, отца и сына, с тупой регулярностью подтверждая тем самым династические претензии знати. Бесспорно, римлянин не обязательно должен был принадлежать к правящему классу, чтобы соблюдать предрассудки последнего. Даже самые измученные бедностью граждане стремились не изменить общество, а извлечь из него максимальную для себя выгоду. Неравенство было той ценой, которую граждане Республики по доброй воле платили за чувство общности. Классовая агитация, принесшая плебеям равенство с патрициями, ушла в далекое прошлое — сделалась не просто невозможной, но даже немыслимой.

Ситуация была наполнена типичной для Республики иронией. В самый разгар своего триумфа плебеи уничтожили себя как революционную силу. Начиная с 367 г. до Р.Х., после отмены юридических ограничений на их выдвижение, состоятельные плебеи утратили всяческое желание соединяться с беднотой. Выдвинувшиеся плебейские семейства вместо этого посвятили себя более выгодной деятельности, такой, как монополизация права на консульство и покупка Палатина. После двух с половиной столетий власти они закончили тем же самым, что и свиньи на Скотном Дворе Оруэлла, сделавшись неотличимыми от бывших угнетателей. В самом деле, в некотором отношении они действительно дорвались до рукоятки кнута. Должности магистратов, некогда вырванные у аристократов в результате классовой войны, теперь становились этапами карьеры знатных и честолюбивых плебеев. Особые возможности для возвышения предоставляла должность трибунов. Трибуны не только обладали правом «вето» и могли запрещать неугодные им законы, они также имели возможность проводить собственные законопроекты. Патрициям, которым было запрещено занимать плебейские должности, оставалось только наблюдать — с завистью и горечью.

Конечно же, народного трибуна подстерегала опасность зайти слишком далеко. Подобно большинству административных постов в Республике, эта должность открывала перед ним путь, изобилующий не только привилегиями и почетом. Неписаные правила, определявшие поведение трибуна, являли собой сочетание парадоксов, необыкновенное даже по нормам римской политической жизни. Должность, предоставлявшая почти неограниченные возможности для нечистой игры, была со всех сторон обставлена атрибутами святости. Начиная с древних времен личность трибуна считалась неприкосновенной, и всякий, кто игнорировал это положение, считался поднявшим руку на одного из богов. В порядке компенсации за свой священный статус трибун был обязан весь год своего пребывания на должности не покидать пределы Рима и никогда не запирать двери своего дома. Он был обязан с самым пристальным вниманием относиться к жалобам и тяготам жизни народа, выслушивать всякого, кто остановит его на улице, и читать надписи, оставленные на стенах общественных зданий, чтобы иметь возможность предложить новые меры или воспрепятствовать их введению. Вне зависимости от того, насколько высоко простирались его собственные амбиции, собравшийся претендовать на должность трибуна аристократ не мог позволить себе проявить даже малую толику надменности. Иногда кандидат в трибуны мог даже зайти настолько далеко, что усваивал произношение плебея — обитателя трущоб. Таких римляне называли словом рорulаrеs, популяры, означавшим политиканов, заигрывавших с народом.

Тем не менее, служа интересам народа, популяры должны были считаться и с потребностями своего класса. Подобное балансирование требовало огромной ловкости. Если наиболее консервативные элементы аристократии всегда относились к трибунату с подозрительностью, то по большей части она была вызвана теми уникальными возможностями, которые эта должность предоставляла своим обладателям. Всегда существовала опасность того, что трибун зайдет чересчур далеко, поддавшись искушению дешевой популярности среди толпы, подкупая ее радикальными, неримскими по духу реформами. И, конечно же, чем гуще наполнялись плебсом трущобы, чем быстрее приближался он к точке взрыва, чем хуже становились условия жизни бедноты, тем сильнее становилась эта опасность.

Роковую попытку совершили два брата, обладавших безупречным происхождением, Тиберий и Гай Гракхи. Сперва Тиберий в 133 г. до Р.Х., а по прошествии десяти лет и Гай, воспользовались своими трибунатами, чтобы протолкнуть реформы в пользу бедных. Они предложили разделить общественные наделы на участки и раздать их беднякам; зерно для посева продавать им ниже рыночной цены; и даже — ко всеобщему потрясению — обязать Республику предоставлять одежду беднейшим из своих солдат. Меры были предложены радикальные, и нечего удивляться тому, что аристократы пришли в ужас. С точки зрения знати в преданности Гракхов интересам народа было нечто чрезмерно суровое и даже зловещее. Конечно, Тиберий не первым среди своего класса заинтересовался земельной реформой, однако патернализм Гракха, с точки зрения его собратьев по классу, зашел слишком далеко, причем слишком скоро. Гай — к еще большей их тревоге — придерживался куда более революционных взглядов, представляя себе Республику, следующую ценностям греческой демократии, в которой равновесие власти должно было полностью преобразиться и роль арбитров в Риме должна была перейти от аристократии к народу. Каким образом, гадали коллеги-аристократы, знатный человек может пойти на такие реформы, если только он не собрался устроиться на их головах в качестве тирана? Особенно зловещим казался им тот факт, что Тиберий, после года пребывания на посту трибуна, стал немедленно добиваться переизбрания, а Гай в 122 г. до Р.Х. сумел успешно переизбраться на второй срок подряд. И куда могли завести подобные беззакония? При всей святости персоны трибуна, она все же была не так священна, как цель — сохранение самой Республики. Дважды звучал призыв выступить на защиту конституции, и дважды он получал ответ. Через двенадцать лет после того, как Тиберий был насмерть забит в драке ножкой табурета, агенты аристократии убили и Гая — в 121 г. Труп его обезглавили, а череп залили свинцом. После этого, без суда, были казнены три тысячи его сторонников.

Эти вспышки гражданского насилия стали первыми каплями крови, пролитыми на улицах Рима после изгнания царей. Уже сам бурный характер этих конфликтов ярко подчеркивал степень охватившей аристократию паранойи. Тирания была не единственным призраком, который Гракхи вызвали из древнего прошлого Рима. Было отнюдь не случайностью, например, что Гай умер на месте, наиболее священном для дела плебеев, — на Авентине. Пытаясь найти там убежище, он вместе со своими сторонниками осознанно пытался отождествить свое дело с делом прежних бунтовщиков. И, невзирая на то, что беднота не поднялась на его защиту, попытка Гая разбудить давно уже улегшуюся классовую борьбу сделалась примером ужасающей безответственности в глазах его собратьев-аристократов. Но и репрессии вселили в них тяжелое чувство. Цивилизованным людям не подобало вести охоту за головами. Наполненный свинцом череп Гая Гракха зловещим образом указывал на то, что может произойти, если будут нарушены установления Республики и рухнут ее опоры. Это предостережение полностью соответствовало римским нравам. Чем, в конце концов, являлась Республика, если не сообществом людей, связанных вместе одинаковыми воззрениями, прецедентами и прошлым? Отвергнуть это наследие значило заглянуть в пропасть. Тирания или варварство — после падения Республики не было третьей альтернативы.

Тут возникал еще один, итоговый, парадокс. Система, поощрявшая в своих гражданах свирепое стремление к завоеванию престижа, рождавшая неукротимое соперничество, генерировавшая динамизм настолько агрессивный, что ему никто не мог противостоять, также рождала и паралич. В этом и была подлинная трагедия Гракхов. Да, братья добивались собственной славы — просто потому, что, в конце концов, были римлянами, — однако они были вполне искренними в своем желании улучшить участь своих бедных собратьев. Карьеры обоих были полны отважных попыток разрешить многочисленные и очевидные проблемы Рима. В этом смысле Гракхи пали мучениками своих собственных идеалов. При этом среди их собратьев по общественному положению нашлось бы немного людей, готовых разделить подобные мысли. Республика не знала различия между политической целью и личными амбициями. Влияние приносило власть, и власть приносила влияние. Судьба Гракхов решительным образом доказала, что любая попытка произвести реформы основ Республики будет истолкована как попытка установления тирании. Любые программы радикальных перемен, сколь ни были бы высоки вдохновившие их идеалы, неизбежно привели бы к кровопролитному междоусобию. Доказав это ценой собственной жизни, Гракхи предельно осложнили путь реформ, ради которых приняли смерть. Последовавшим за ними трибунам приходилось вести себя осторожнее. Социальная революция оставалась на «коротком» поводке.

Подобно самому городу, раздувавшаяся от внутреннего напряжения Республика всегда находилась недалеко от точки разрыва. И все же, поскольку Рим не только уцелел, но и продолжал раздуваться, сама его ткань выходила из каждого кризиса более прочной, чем прежде. В конце концов, почему римляне не могут придерживаться порядков, которые принесли им такие успехи? При всей своей нескладности, многоликости и сложности именно эти порядки позволили государству пережить потрясения и волнения, обновляясь после каждого очередного несчастья. Римляне, вывернувшие мир наизнанку, могли утешаться тем, что их образец Республики по-прежнему остается неизменным. Уже известное нам чувство единства связывало римских граждан, компании по выборам консулов определяли ход истории Рима, а нагромождение государственных учреждений определяло дела Республики.

И даже пролитую на улицах кровь можно было отмыть — без особых усилий.

Глава 2

Проклятие Сивиллы

Разрушитель городов

Сивилла предвидела все это задолго до убийства Гракхов и их последователей. Римлянин встанет против римлянина. Согласно ее мрачным пророчествам, насилие не должно было ограничиться стычками в столице. Она видела будущее куда более блеклым, куда более мрачным и безысходным: «Не вторгнувшиеся чужеземцы, Италия, но твои собственные сыновья изнасилуют тебя, жестокая и необузданная шайка накажет тебя, страна знаменитая, за многие твои прегрешения, оставив лежать распростертой посреди тлеющего пепелища. Самоубийца! Быть тебе не матерью выдающихся людей, а нянькой диких и алчных зверей!»[37]

Едва ли подобного рода пророчества восхищали склонных к суеверию римлян. Впрочем — к счастью для их умонастроения — приведенные выше строки были скопированы не из их собственных пророческих книг, как всегда во избежание неприятностей остававшихся под надежным замком в храме Юпитера. Напротив, леденящие кровь пророчества начали циркулировать в первую очередь в царствах Восточного Средиземноморья. Похоже было, что Сивилла посетила не только римлян, но и другие народы. В Риме ее пророчества содержались в строгой тайне, однако переданные грекам и евреям предавались широкой огласке. Многие из этих пророчеств явно относились к Республике: «Империя, белая и многоголовая, воздвигнется позади западного моря, и своим беспредельным размахом будет она вселять ужас в царей и губить их, обирая город за городом и лишая их серебра и злата».[38] И хотя римляне терпеть не могли выскочек, в глазах всего мира они сами являлись выскочками. Причем самыми смертоносными из всех существ подобного рода — о чем и предупреждала Сивилла.

Ибо в ее представлении восхождение Республики к величию носило весьма мрачный характер. Ей предстояло смести древние города, великие монархии, знаменитые империи. Человечеству предстояло принять единый порядок. Высшая власть должна была перейти к единственной сверхдержаве. Однако это не сулило мира государствам более мелким. Римлянам, напротив, предстояло пресытиться властью. «Они погрязнут в болоте разврата: мужчины будут спать с мужчинами, мальчиков будут содержать в борделях; гражданские волнения охватят их, и все вокруг придет в смятение и беспорядок. Мир наполнится злом».[39]

Ученые датировали эти стихи примерно 140 г. до Р.Х. Господство Рима сделалось к этому времени настолько прочным, что для подобного описания уже не были нужны силы подлинной Сивиллы. В отличие от хранившихся Республикой аналогов пророческие книги, циркулировавшие на греческом Востоке, никогда не предполагали самой возможности изменения будущего. Перед лицом последовательно сменявших друг друга великих империй, самой величайшей и смертоносной среди которых был Рим, простые смертные являли собой воплощение бессилия. И нечего удивляться тому, что прятавшиеся под псевдонимом Сивиллы поэты, пытаясь представить себе будущее, видели в Республике мать «хищных зверей», раздираемую на части собственными детьми. Пророчество это было рождено в равной степени желанием и отчаянием, неспособностью представить себе силу, способную остановить римский Джаггернаут. «Они принесут отчаяние всему человечеству — и когда оно подчинится свирепости и гордости этих людей, падение их сделается воистину ужасным».[40]

Не существует никаких сомнений в том, что имела в виду Сивилла в 140-х годах, когда говорила о свирепости и гордости римлян. Вне всяких сомнений, именно в этом десятилетии их брутальная мощь была продемонстрирована миру. Тень опустошения легла на Средиземноморье. Во-первых, Республика решила завершить неоконченное дело и прекратить призрачное существование Карфагена. Даже в самом Риме находились тогда лица, несогласные с таким решением. Многие считали, что Республика нуждается в достойном этого имени сопернике. «Как можно будет добиться величия Рима без такого конкурента?» — возражали они. Конечно же, подобный вопрос мог быть задан лишь в государстве, в котором жесткая соревновательность считалась основой всякой гражданской добродетели. Неудивительно, однако, что большинство граждан этой державы отказались признать подобное пожелание. Более столетия они демонизировали жестокость и беспринципность карфагенян. «И с какой стати, — задавали теперь себе вопрос горожане, — следует прилагать нормы римской жизни для защиты подобного врага?» Вопрос получил должный ответ на голосовании, постановившем объявить Карфагену войну. Поставив своей целью полное уничтожение бывшего конкурента, Республика обнародовала ту логическую последовательность, согласно которой будут развиваться ее представления об успехе. К такой жестокости, не смягченной ни малейшим дружелюбием или долгом, приводило в итоге желание римлянина непременно оказаться первым.

В 149 г. несчастные карфагеняне получили мстительный приказ покинуть свой город. Не считая возможным покориться подобному требованию, они приготовились защищать свои дома и святые места до самой смерти. Именно на это, естественно, и рассчитывали окопавшиеся в Риме «ястребы». Легионы высадились на берег Африки, чтобы убивать. Три года карфагеняне держались вопреки всем шансам на успех, на последней стадии осады они противостояли лучшему полководцу Рима, Сципиону Эмилиану. Наконец, в 146 г. город был взят приступом, ограблен до нитки и подожжен. Ад бушевал семнадцать дней. На обглоданных дочиста, курящихся развалинах римляне выставили объявления, под угрозой смерти запрещавшие селиться на этом месте. Семь веков истории оказались стертыми с лица земли.[41]

На случай, если до кого-то урок не дошел, римская армия провела весну 146 г., вдалбливая его в головы греков. В ту зиму ряд городов юга Греции решился нарушить баланс сил, установленный Римом в этом регионе. Подобное оскорбление величия нельзя было оставить безнаказанным. В результате военного столкновения, которое завершилось едва ли успев начаться, греческая армия была раздавлена как надоедливая оса, а древний город Коринф превратился в груду дымящихся развалин. Поскольку Коринф особенно славился своими двумя достопримечательностями: достоинствами своих проституток и великолепием произведений искусства — возможности для грабежа представлялись великолепными. Женщины перебитых горожан были обращены в рабство, а на причалах гавани солдаты играли в кости на бесценные произведения живописи. Их окружал целый лес скульптур, ожидавших перехода из одних грабительских рук в другие, а в итоге — отправки в Рим.

Уничтожение не одного, а двух величайших городов Средиземноморья являло собой ошеломляющий акт произвола. И неудивительно, что перед лицом его Сивилле представилось наложенное на Рим проклятие, возносящееся к небу с дымом руин. Даже самим римлянам было как-то не по себе. Они не могли более изображать, что занимаются покорением мира просто из самозащиты. Напоминания об ограблении Коринфа всегда вызывали в римлянах смущение. Вина перед Карфагеном, однако, пробуждала в них более глубокое чувство. Рассказывали, что даже Сципион пролил слезу, увидев охваченные пламенем, рушащиеся стены великого города. В уничтожении самого опасного из врагов Рима он мог видеть, подобно Сивилле, губительную силу Судьбы. В миг высочайшего торжества и превосходства Республики, когда вокруг уже не было врага, способного противостоять ей, когда весь мир казался уже доступным и открытым для грабежа, Сципиону привиделось ее падение. Он вспомнил строки Гомера.

Явится день, и разрушена будет священная Троя,

Примут кончину Приам и люди его.[42]

Однако, в отличие от Сивиллы, Сципион умолчал о том, что ему пригрезилось, — о том, что могло принести смерть и разрушение на землю Республики.

Давясь золотом

Как раз перед катаклизмами 146 г. среди греков возникло некоторое недоумение относительно точного определения понятия «свобода». И если римляне утверждают, что гарантируют ее, то что это может означать? Конечно, здесь речь идет о варварах, которые, к прискорбию, не способны были разобраться в значениях слов. Тем не менее не нужно было становиться философом, чтобы отметить, что слова могут оказаться скользкими и опасно зависящими от дальнейшей перспективы. Как выяснилось в дальнейшем, римское и греческое понимания этого слова действительно расходились. С точки зрения римлян, упорно видевших в греках капризных детей, нуждающихся в твердой руке pater familias, слово «свобода» означало предоставленную городам-государствам возможность следовать правилам, установленным комиссарами Рима. Греки воспринимали свободу, как право воевать друг с другом.

Это несовпадение точек зрения в итоге и привело Коринф к трагической гибели.

После 146 г. можно было забыть о всяких дипломатических тонкостях. Договоры о дружбе, определявшие отношения между Республикой и ее союзниками, обрели жестокую ясность. Они даровали Республике свободу действий, полностью лишая ее союзные государства. Если греческим городам было еще позволено сохранять номинальную автономию, то только потому, что Рим желал пользоваться выгодами империи, не беря на себя труда по управлению ею. Запуганные и раболепные государства, лежавшие за берегами Греции, удвоили свои усилия в попытках предугадать волю Республики. Разнообразные «царственные пудели», правившие монархиями Востока, услужливо прыгали всякий раз, когда римлянам угодно было щелкнуть пальцами, отчетливо понимая, что даже малейший намек на независимость приведет к массовому падежу их боевых слонов или к внезапной смене их самих претендентами на их собственный трон. Наконец, последний монарх Пергама, греческого города, контролировавшего большую часть нынешней Западной Турции, довел дух коллаборационизма до логического предела. В 133 г. он завещал все свое царство Республике.

Это было самое сказочное завещание во всей истории. Пергам, прославленный гаргантюанским величием своих монументов и богатством городов, предлагал Риму такие богатства, которые и не снились согражданам. Однако что было делать с наследством? Ответственность за это решение лежала на Сенате, собрании примерно трехсот великих и благих мужей Рима, по общему мнению — поддерживавшемуся даже теми, кто не состоял в Сенате, — считавшемуся средоточием интеллекта и руководящего ума Республики. Членство в этой элите даровалось не по праву рождения, его приносили только достижения и репутация — и если, занимая административный пост, гражданин не слишком «пачкал» свой дневник, он мог надеяться в конечном итоге стать членом упомянутого собрания. Это придавало решениям Сената колоссальный моральный вес, и хотя они никогда не имели силы закона, лишь упрямый — или тупой — чиновник взял бы на себя смелость проигнорировать их. В конце концов, что представляла собой Республика, как не союз между Сенатом и народом, «Senatus Populusque Romanus», согласно общепринятой формуле? Чеканившуюся на самых мелких монетах, высекавшуюся на подножиях огромнейших храмов сокращенную форму этой фразы — SPQR — можно было увидеть повсюду, своей великолепной лаконичностью она подчеркивала величие конституции Рима.

Однако, как это бывает во всякого рода партнерстве, ничто так не усиливает напряженность, как спор из-за денег. Новости о неожиданном прибытке из Пергама поступили как раз вовремя, чтобы неустрашимый ратоборец за народное дело Тиберий Гракх предложил потратить их на свою честолюбивую реформу. Народ, естественно, согласился. Однако большая часть сенаторов, собратьев Тиберия, упиралась — не просто так, а всем телом. Отчасти, конечно, это было следствием демагогии Тиберия и негодованием по поводу отдавленных им нескольких августейших пальцев. Однако оппозиция была рождена чем-то большим, чем просто желанием прекословить. Перспектива получить в наследство целое царство истинно возмущала души, воспитанные на исконных римских принципах. Здесь доминировали прочная связь золота с моральным растлением и общая подозрительность к азиатам. Сенаторы, конечно, могли выступить в защиту традиционных ценностей, однако существовала и более практическая причина, которая заставляла их рассматривать приобретение Пергама в качестве «головной боли». Считалось, что управлять провинциями обременительно. Существовали более тонкие методы «стрижки» иноземцев, чем установление прямого правления над ними. Сенат предпочитал следовать на Востоке политике, представлявшей собой хрупкое равновесие между эксплуатацией и независимостью. И теперь возникала опасная возможность нарушить это равновесие.

Поэтому первоначально Сенат — если не считать соучастия в убийстве Тиберия, — не сделал ничего. И лишь после того, как в оставшемся без власти Пергамском царстве началась анархия, угрожавшая стабильности всего региона, в Пергам, наконец, была отправлена армия, но и после этого потребовалось несколько лет серьезных кампаний, прежде чем новые подданные Республики были приведены к повиновению. И тем не менее Сенат старательно уклонялся от провозглашения Пергама первой римской провинцией в Азии. Напротив, комиссары, которых посылали управлять страной, получали инструкции, требовавшие от них соблюдения законов царства. Как было заведено у римлян, следовало изображать, что больших перемен не произошло. Итак, выходило, что правящий класс, сумевший вывести свой город к небывалой прежде мировой власти, подчинивший себе все Средиземноморье, уничтожавший всякого, кто осмеливался противостоять ему, продолжал придерживаться инстинктивного изоляционизма. С точки зрения римских магистратур, заграница оставалась тем, чем была всегда: полем, на котором следовало заслуживать славу. И хотя никто не намеревался пренебрегать грабежом, честь оставалась истинной мерой города и человека. Придерживаясь этого идеала, члены римской аристократии могли убедить себя в том, что остаются верными обычаям своих оборванцев-предков, даже поколебавшись в исполнении их заветов. Пока изнеженные азиатские монархи посылали посольства, старавшиеся, распростершись на брюхе, уловить каждую прихоть Сената, пока номады африканских пустынь по дикости своей повиновались малейшему движению бровей легата, пока буйные варвары Галлии опасались бросать вызов несокрушимой мощи Республики, Рим был доволен. Городу не нужно было никакой другой дани, кроме уважения. Однако если сенаторская элита, уверенная в собственном состоянии и статусе, могла позволить себе такие мысли, то деловые люди и финансисты, не говоря уже о широких — и бедных — народных массах, исповедовали совершенно другие представления. Римляне всегда связывали Восток с золотом. И теперь, получив в свое распоряжение Пергам, они получали возможность грабить его систематически. По иронии судьбы именно настояние Сената соблюдать традиционное правление Пергамом указало на эту возможность. Правление, по мнению пергамских царей, как раз и означало обложение подданных максимально возможным налогом. Урок этот римлянам еще предстояло усвоить. И если в Республике было принято думать, что война означает доход, он, с точки зрения римлян, означал прежде всего грабеж. На варварском Западе война действительно чаще заканчивалась налогообложением, но только потому, что в противном случае ни о какой местной администрации не могло быть и речи. Власть на Востоке существовала задолго до появления Рима. По этой причине дешевле — и менее хлопотно — было как следует пограбить, а потом, чтобы не остаться в убытке, обложить население какой-нибудь парой выплат.

Пергам, однако, доказал, что налогообложение и в самом деле может оказаться выгодным — и не просто выгодным, а блестящей возможностью. Достаточно скоро чиновники, которых посылали управлять царством, оказались погрязшими в казнокрадстве. Интригующие слухи об их занятиях начали просачиваться в Рим. Это было преступлением: Пергам являлся собственностью римского народа, и если там была какая-то пожива, то римскому народу полагалась соответствующая доля. Озвучивал это требование не кто иной, как Гай Гракх, ставший трибуном после своего убитого брата и не меньше Тиберия стремившийся запустить руку в пергамский доход. Он также предлагал амбициозные общественные реформы; ему тоже срочно были нужны наличные. Ив 123 г., после десяти лет, отданных агитации, Гай Гракх наконец сумел провести судьбоносный закон. Согласно его условиям, Пергам был, наконец, обложен регулярным налогом. Крышка с наполненного медом горшка, наконец, была снята.[43]

Новый налоговый режим, в равной степени прагматический и циничный, действовал посредством разжигания жадности. Не располагая огромным бюрократическим аппаратом, с помощью которого восточные монархи выжимали доходы из своих подданных, Республика обратилась за необходимым опытом к частному сектору. Контракты по сбору налогов были выставлены на общественные аукционы, причем лица, приобретающие их, должны были заранее выплатить государству все положенное. Поскольку запрашивались астрономические суммы, выплатить их могли только самые состоятельные люди, и даже они — не в индивидуальном порядке. На самом деле ресурсы соединяли, и образовавшимися компаниями управляли с огромной осторожностью, как и подобает управлять колоссальными финансовыми концернами. Распределялись доли, проводились общие собрания, избирались директора правлений. В самой провинции консорциум нанимал солдат, моряков и почтарей, в дополнение к собственно сборщикам налогов. В общем названии деловых людей, управлявших этими картелями, publican, слышалась их функция как агентов государства, однако в делах их не усматривалось никакого общественного духа. Основой всего был доход, и чем непристойней оказывался способ его получения, тем лучше. Цель их заключалась не просто в сборе того налога, который должно было получить государство; они должны были также выжать из провинциалов дополнительную плату за сбор налога. Словом, коммерческому подходу сопутствовало элементарное удушение. Должнику предлагались ссуды под грабительские проценты; после, ограбленный до нитки, он продавался в рабство. Пайщикам огромных корпораций, остающимся в далеком Риме, не было дела до тех страданий, которые они приносили. Города более не брали штурмом — их заставляли истекать кровью.

По всей видимости, подданные Рима все-таки имели некоторую управу на своих мучителей и мародеров. Система налогообложения могла оказаться в частных руках, однако провинциями правила сенаторская элита — класс, в наибольшей степени сохранивший преданность идеалам Республики. Эти идеалы требовали, чтобы наместники провинций обеспечивали своим подданным мир и справедливость. Однако предлагавшиеся им взятки оказывались настолько огромными, что при виде их рассыпались в пыль даже самые строгие принципы. Римская неподкупность быстро превратилась в злую шутку. И несчастные провинциалы не видели особой разницы между publicani и сенаторами, посланными править ими. Рыла и тех и других чавкали в одном и том же корыте.

Откровенное ограбление Пергама представляло собой спектакль человеческой жадности. Широкий замах республиканской власти, выиграв дело в пользу Рима, превратился в лицензию на право делать деньги. Возникшая золотая лихорадка скоро сделалась массовой. Дороги, первоначально построенные в качества инструментов войны, теперь служили для того, чтобы сборщик налогов быстрее добрался до своей жертвы; до предела загруженные вьючные животные цокали копытами по дорогам следом за легионерами. По Средиземному морю, все больше превращавшемуся в римское озеро, тянулись в Италию корабли, забитые до отказа плодами колониального вымогательства. Артерии империи укреплялись золотом, и чем более укреплялись они, тем больше золота высасывал Рим.

Имперская длань сжималась, и под ее хваткой начинал изменяться сам облик провинций, словно под пальцами великана, глубоко впившимися в ландшафт. Города Востока грабили ради сокровищ, но на Западе объектом грабежа была сама земля. Результатом его стали горные разработки в масштабе, невиданном до промышленной революции. Опустошения нигде не были столь очевидными, как в Испании. Все новые и новые путешественники становились ошеломленными свидетелями увиденного. Даже в далекой Иудее люди «слышали о том, что римляне учинили в стране Испании ради добычи серебра и золота, которые есть там».[44]

Копи, отобранные Римом у Карфагена более века назад, были отданы в руки publicani, которые приступили к эксплуатации их с обыкновенной для себя энергией. Единая сеть тоннелей могла занимать площадь более сотни квадратных миль, обрекая при этом на смерть при жизни более сорока тысяч рабов. Над изрытой оспинами землей постоянно лежало покрывало дыма, извергавшегося из плавильных печей через гигантские трубы, и настолько пропитанного всякими химикалиями, что он обжигал и выбеливал нагую плоть. Пролетавшие сквозь облака птицы погибали прямо на лету. Власть Рима ширилась, и облака эти следовали за ее продвижением.

Первоначально крупные области Испании считались слишком отдаленными и опасными для освоения, римляне находили обычаи местных племен дикарскими: разбой считался там почетным занятием, а зубы чистили мочой.[45] В последние годы II столетия до Р.Х. вся территория страны, за исключением северных областей полуострова, оказалась освоенной и пригодной для деловой активности.[46] Огромные шахты новых рудников ушли под землю в Центральной и Юго-Западной Испании.

Измерения содержания свинца во льдах ледников Гренландии обнаруживают потрясающее увеличение концентрации этого металла в указанный период, свидетельствуя тем самым о колоссальных масштабах ядовитых выбросов.[47] Там выплавляли серебро: согласно оценке, на каждую добытую тонну серебра приходилось десять тысяч тонн извлеченной из земли породы. По другим оценкам, в начале I века до Р.Х. римский монетный двор ежегодно использовал пятьдесят тонн серебра.

Как в Азии, так и в Испании колоссальный размах подобной деятельности нельзя было обеспечить без столкновений между частным и общественным секторами. И во все большей мере, помимо обеспечения оставшихся в Риме инвесторов кроткими туземцами, приличными гаванями и хорошими дорогами, римские власти в провинциях стали искать взяточников. Последовавшая в результате этого коррупция была тем более опасной, что она не поддавалась разоблачению. Старательно пригребая к себе деньгу, сенаторы по-прежнему изображали пренебрежение к финансовой деятельности. Пренебрежение к выгоде нашло даже место в законе: ни один publicani не имел права занять место в Сенате, и ни один из сенаторов не имел права заняться столь не престижным делом, как заморская торговля. Однако на самом деле подобное законодательство не стремилось достичь своей цели. Предписывая наилучший способ сотрудничества правителю провинции и предпринимателю, оно в лучшем случае только сводило их ближе: оба они нуждались друг в друге, если стремились разбогатеть. В результате всего этого римское правительство стало постепенно превращаться в некий военно-фискальный комплекс. В годы, последовавшие за присоединением Пергама, выгода и престиж стали сплетаться еще более сложным образом. Традиционная политика изоляционизма начинала трещать по швам. И все это время провинциалы оказывались под все более тяжелым гнетом.

Но еще не отмерли идеалы Республики. Некоторые из чиновников были настолько возмущены происходящим, что пытались противостоять положению дел. Такая политика была опасна — ибо, если деловые картели обнаруживали серьезную угрозу своим интересам, они немедленно переходили от слов к делу. Их наиболее известной жертвой стал Рутилий Руф, известный добродетелью и неподкупностью наместник провинции, пытавшийся защищать своих подданных от сборщиков налогов, которого в 92 г. до Р.Х. заставили предстать перед судом, составленным из сторонников publicani. Крупный бизнес благополучно подмазал все судебные подшипники: предметом обвинения — выбранным с предельной наглостью — было вымогательство. Выслушав обвинительный приговор, Руф, в порядке ответного выпада, выбрал местом своей ссылки ту самую провинцию, которую он якобы ограбил. Там его встречали с почестями и цветами.

Провинцией этой была Азия: бывшее царство Пергамское, которое и по прошествии сорока лет после перехода в руки римлян все еще оставалось для них любимой дойной коровой. Для жителей римских провинций суд над Руфом мог являть еще одно доказательство, если доказательства еще были нужны: римляне никогда не будут обуздывать свою алчность. Но что они могли сделать? Никто не осмеливался даже огрызнуться. Обугленные руины Коринфа красноречивым образом свидетельствовали об опасности подобных намерений. Отчаяние и налоги душили греков Азии. Как могли они надеяться сбросить с себя ярмо Республики, ее хищных финансистов и непобедимые легионы?

А потом, наконец, через три года после осуждения Руфа, провинциальные власти зашли в своей алчности слишком далеко. Стремясь расширить поле своей деятельности, римские деловые круги начали обращать свои жадные взоры к царству Понтийскому, расположенному у берега Черного моря, в северной части нынешней Турции. Летом 89 г. римский комиссар в Азии, Маний Аквилий, придумал повод для вторжения. Чтобы не рисковать собственными войсками, он предпочел отправить на войну зависимого царька — с фатальной самоуверенностью предполагая, что любой исход такой провокации будет выгодным для него. Однако Митридат, царь Понтийский, был отнюдь не ординарным противником. Его биография, старательно украшенная гением в пропагандистских целях, читается как настоящая сказка. Притесняемый в детстве злой матерью молодой принц был вынужден найти себе убежище в лесу. Там он прожил семь лет, гоняясь за оленями и отбиваясь от львов. Опасаясь, что матушка все же может попытаться убить его, Митридат обнаружил навязчивый интерес к токсикологии и стал принимать противоядия до тех пор, пока не сделался невосприимчивым к ядам. Короче говоря, мальчик был не из тех, кому семейство может преградить путь к трону. Наконец-то возвратившись в столицу вполне уместным в таком случае образом — во главе победоносной армии, Митридат приказал казнить свою мать и — просто на всякий случай — брата с сестрой. И по прошествии более чем двадцати лет после этого события он оставался столь же жадным до власти и жестоким, как прежде, — безусловно, слишком наделенным этими качествами для нерешительного римского пуделя. Вторжение было отражено — самым небрежным образом.

Далее, однако, последовал более судьбоносный шаг. Митридату нужно было решиться напасть на сам Рим. Супердержаву никогда нельзя считать легкой добычей, однако война с Республикой была вызовом, к которому Митридат готовился все время своего правления. Подобно любому честолюбивому деспоту он самым усердным образом стремился укрепить свои боевые возможности, так что войско его было новым, «с иголочки», и сверкало — в буквальном смысле этого слова, поскольку оружие его украшало золото, а панцири — яркие самоцветы. Однако хотя взор Митридата и услаждала пышность, он был не меньшим энтузиастом плаща и кинжала: путешествуя инкогнито по Азии, он в достаточной степени навидался всякого, что убедило его в ненависти провинциалов к Риму. Это прежде всего и побудило его принять окончательное решение. Вступив на территорию провинции Азия, он нашел, что ее защищают слабые и не подготовленные гарнизоны, а греческие города готовы приветствовать его как спасителя. За считанные недели власть Рима в провинции рухнула, и Митридат обнаружил, что ноги его стоят на берегах Эгейского моря.

Едва ли этот варвар и убийца собственной матери принадлежал к той разновидности заступников, которым в нормальной обстановке могли симпатизировать греки. А сейчас пусть он варвар и убийца — это все же лучше publicani, ведь тоска по свободе стала настолько отчаянной, а ненависть к Риму сделалась столь «нутряной», что провинциалы были готовы на все, лишь бы избавиться от своих угнетателей. Летом 88 г., когда римские цепи были уже сброшены, они продемонстрировали свою решимость с жуткой свирепостью. Чтобы необратимо привязать к себе греческие города, Митридат отправил им послания, в которых приказал истребить всякого римлянина и италика, который еще найдется в Азии. Греки выполнили инструкцию с дикарской решимостью. Свирепость их была ужасна. Они готовились к избиению тайно; их атаки были отлично скоординированы. Наемные убийцы выслеживали и убивали указанных им людей, которых крошили в куски, если они искали убежища возле священных изваяний, или расстреливали из луков, если они пытались спастись в море. Тела их бросали гнить без погребения за городским стенами. Утверждают, что в одну страшную ночь было убито восемьдесят тысяч человек — мужчин, женщин и детей.[48]

Римской экономике был нанесен сокрушительный и хорошо просчитанный удар; однако куда более серьезным оказался ущерб, нанесенный престижу Рима. Митридат, обнаруживший в себе истинное мастерство пропагандиста, извлек из забвения пророчества Сивиллы, добавив к ним несколько новых — как бы относящихся уже к нему самому. Подразумевался приход с Востока великого царя, которому суждено в качестве орудия божественного воздаяния смирить надменных римлян и захватить власть над миром. Массовое убийство откупщиков было только одним из способов, с помощью которых Митридат решил драматизировать ситуацию. Еще более просчитанным был эффект, произведенный казнью Мания Аквилия, римского комиссара, спровоцировавшего Митридата на вступление в конфликт. Не вовремя заболевшего горемыку Аквилия поймали и вернули в Пергам, причем всю дорогу ему пришлось проделать пешком и в оковах, прикованным к семифутовому варвару. После того как Мания привязанным к ослу провезли сквозь ликующие толпы, Митридат приказал растопить некоторое количество драгоценного металла. Когда все было готово, голову Аквилия запрокинули назад, разжали губы и влили в глотку расплавленный металл. «Будучи поджигателями войны против всякого народа, государства и царя под солнцем, римляне имеют всего только одно стремление — ненасытную жадность и стремление к власти и богатству».[49] Таким был приговор, вынесенный Митридатом Республике, и в лице легата ее он осуществил и символический акт правосудия. Маний Аквилий был удавлен расплавленным золотом.

Труба небесная

Когда груженный имперскими трофеями корабль подплывал к Италии, ориентиром на пути его неизменно становился голый конус Везувия. Моряки вглядывались в горизонт, разыскивая знакомый плосковерхий силуэт вулкана, а заметив его, принимались возносить молитвенную хвалу богам за то, что те помогли им благополучно избежать всех опасностей путешествия. Путь через море заканчивался. За сверкающей лазурью уже видны были городки, выстроившиеся вдоль побережья: живописное наследие Греции на итальянском берегу, оставленное колонистами несколько столетий назад, — из деловых интересов, которые всегда имели в Неаполитанском заливе международный характер. Впрочем, в те дни корабли в них приходили нечасто. Но Неаполь, нежившийся на берегу под солнцем, зарабатывал себе на пропитание торговлей иного рода. Находящиеся всего лишь в двух днях конной езды от Рима древние улицы города с недавних пор стали наполняться туристами, стремившимися постичь греческий образ жизни — либо путем философских дебатов, либо обращением к докторам, либо пользуясь любовными услугами остроумной и начитанной шлюхи. Тем временем из морских далей возникали пузатые транспортные корабли и следовали дальше.

В те времена порт их назначения располагался в нескольких милях дальше по побережью. Римские бизнесмены давно затоптали все следы греческого пребывания в Путеолах. К огромным бетонным пирсам приставали корабли со всех уголков Средиземноморья, груженные зерном, чтобы утолить чудовищный аппетит Рима, рабами, чтобы вращать шестеренки его машины, и редкостями из дальних стран: скульптурами и пряностями, картинами и диковинными растениями. Естественно, подобного рода раритеты могли позволить себе только самые богатые из горожан, однако спрос на них все возрастал — в виллах, усыпавших берег по обе стороны от Путеол, которые, собственно, являлись самыми богатыми военными трофеями. Подобно сверхбогачам всех времен, римская аристократия стремилась украсить своей отдых, и потому начала скупать редкости.

Бум на недвижимость в регионе был раздут в 90-х годах разбогатевшими предпринимателями, и в особенности торговцем устрицами по имени Сергий Ората. Рассчитывая нажиться на неутолимой любви римлян к моллюскам, Ората разработал процесс устричной марикультуры до небывалого прежде уровня. Он построил протоки и дамбы, чтобы регулировать морские течения, поставил высокие навесы над устьем соседнего Лукринского озера, которое объявил домом вкуснейших устриц во всем мире. Фантастическое умение Ораты произвело такое впечатление на современников, что они были полностью уверены в том, что он сумеет выращивать моллюсков даже на крыше своего дома. Однако подлинную известность Орате принесла другая его техническая новинка: сделавшись монополистом в области устричной торговли, он изобрел плавательный бассейн с подогревом воды.

Так, во всяком случае, с наибольшей степенью вероятности следует переводить загадочное латинское словосочетание balneae pensiles — дословно обозначающее висячие бани. Мы узнаем, что изобретение это требовало море подогретой воды и даровало удивительный отдых, что помогало Орате торговать им не менее успешно, чем устрицами. Достаточно скоро ни одно частное владение нельзя было счесть законченным, если в нем не была установлена «висячая ванна». Конечно же, установкой их занимался сам Ората — покупавший виллы, строивший там плавательные бассейны и затем продававший их.

Прошло не столь уж много времени, и спекуляции его превратили Неаполитанский залив в синоним богатства и шика. Бум не ограничивался одним побережьем. Знаки мира и процветания наблюдались в таких далеких от моря городах, как Капуя, улицы которой благоухали духами, или Нола, бывшая примерным союзником Рима в течение более двух веков. От стен их яблоневые сады, виноградники, рощи маслин и цветущие луга простирались к Везувию и к морю. Так выглядела Кампанья, жемчужина Италии, место игрищ богатых, процветающих, купающихся в изобилии.

Однако так было не везде. Начинавшиеся от Нолы долины поднимались в совершенно другой мир. В гористом Самнии все было иначе. Подобно тому как зубастые горы резко контрастировали с остававшейся внизу равниной, так менялся и характер людей, которым приходилось выжимать пропитание из каменистой, затянутой кустами почвы. В Самнии не было устриц, не было плавательных бассейнов с подогревом, по склонам бродили только неуклюжие мужики, выговаривавшие слова с комичным, сельским акцентом. Они занимались колдовством, носили на шеях уродливые железные кольца и самым неприличным образом позволяли цирюльникам прилюдно брить им волосы на лобке. Не стоит и говорить, что римляне относились к ним с презрением.

При этом они никак не могли забыть, что эти дикари последними среди народов Италии оспаривали власть Рима над полуостровом. Всего в десяти милях от Нолы, у горного ущелья, известного под названием Кавдий, самниты нанесли римлянам самое унизительное в их истории поражение. В 321 г. до Р.Х. целое римское войско было окружено в ущелье и было вынуждено сдаться. Самниты предпочли не убивать своих пленников, а раздели их до рубах и провели под связанным из копий ярмом, наслаждаясь сим сладостным для победителей зрелищем. Унизив своего врага подобным образом, самниты продемонстрировали фатальное непонимание его природы. Римляне терпеть не могли мира, — если только не диктовали сами его условия. Невзирая на все оговоренные и подтвержденные клятвой условия, они скоро нашли способ нарушить договор и снова перешли в нападение. Самнии был покорен. На вершинах далеких холмов возникли колонии, по долинам пролегли дороги, более мирным сделался и сам ландшафт. И век, в котором самниты могли делать вылазки со своих гор, опустошая Кампанью, казался глубокой древностью тем, кто нежился возле плавательных бассейнов Ораты.

Но вдруг, в конце 91 г. до Р.Х., невероятное все-таки произошло. Долго сдерживавшаяся, но не угасавшая вражда вновь вырвалась на свободу. Война вернулась в горы Самния. Долгие годы оккупации горцы тихо вооружались и, наконец, хлынули из своей горной твердыни на равнину, как это делали их предки. Римляне, не ведавшие о собиравшейся над их головами буре, держали в Кампанье лишь минимум сил, которые теперь были застигнуты врасплох. По всему неаполитанскому побережью, только что являвшемуся воплощением лени и покоя, города сдавались мятежникам — как сыплются с яблони спелые яблоки: Суррент, Стабии и Геркуланум.

Однако величайший среди всех трофей, имевший выгодное стратегическое положение, находился дальше от берега полуострова; это была Нола. После кратчайшей из осад город был сдан самнитам. Гарнизону предложили присоединиться к мятежникам, но когда командир и старшие офицеры с презрением отказались, их заморили голодом. Город укрепили и снабдили запасом продовольствия. Достаточно скоро Нола сделалась могучей опорой мятежников.

И среди защитников их дела числились не одни самниты. Измена, благодаря которой Нола попала в руки бунтовщиков, отнюдь не являлась единичным случаем: например, город Помпеи, расположенный на склоне Везувия лишь в нескольких милях от Неаполя, с самого начала был соучастником мятежа. По всей Италии брались за оружие племена и города, сражавшиеся с Римом в век легендарный и почти забытый. Но основным средоточием восстания являлся прилегавший к Апеннинам район, занимавший подобные Самнию гористые и отсталые регионы, где бедность давно уже ожесточала сердца крестьян. Она-то и придала такую жестокость их вторжению на урбанизированные равнины. После взятия Аскулия, первого из захваченных ими городов, они перебили всех римлян, которых сумели найти. Тех из жен побежденных, которые отказались присоединиться к ним, пытали и скальпировали.

Размах подобной жестокости на первый взгляд свидетельствовал только о мстительном и примитивном варварстве. И все же проявления крестьянской ненависти не могли бы сыграть такой роли, если бы у олигархий, правивших различными италийскими государствами, не было своих причин выпустить ее на свободу. В обычае римлян было льстить правящим классам своих союзников и покупать их — и в самом деле, именно успех подобной политики более чем что-либо другое в прошлом обеспечивал Риму верность италийцев. Однако те, кто обладал решающей возможностью влиять на своих соотечественников — богачи, землевладельцы, грамотные люди, — начали становиться в оппозицию Риму. Причин для недовольства было много. Тяжесть войн Рима непропорциональным образом ложилась на их плечи. В римском законодательстве они обладали урезанными правами. Но, быть может, самым неприятным было то, что глаза их открылись, и они увидели и не снившийся их прародителям мир власти и возможностей. Италики не только помогли Риму завоевать его империю, но и с пылом эксплуатировали завоеванное. Куда бы ни шло римское оружие, за ним, вне всякого сомнения, следовали италийские деловые люди. В провинциях италийским союзникам предоставлялись практически те же самые привилегии, что и полноправным гражданам Рима, и несчастным провинциалам, безусловно, было крайне сложно отличить одних от других, и все вместе они назывались полным ненависти определением «Romaioi». Опыт жизни за рубежом в качестве расы господ, не смягчив норова италийцев, укрепил их в решимости добиться такого же статуса на своей родине. В те времена, когда власть Рима обрела столь универсальный характер, едва ли можно удивляться тому, что ограниченное право на самоопределение, которое Республика всегда предоставляла своим италийским союзникам, начало казаться последним крайне недостаточным. Разве можно сравнивать право улаживать межевые раздоры с властью над миром?

И в той же мере, как кишевшие кораблями причалы Путеол и изысканные в предоставляемых удовольствиях виллы побережья свидетельствовали о том, что мир начинает уменьшаться, о том же самом, пусть и на другом языке, говорили и восстания италийцев. И если основная масса восставших, возможно, сражалась ради каких-то неясных ценностей местного значения, однако их вожди, бесспорно, не имели никакого желания оставаться для Рима провинциалами. Отнюдь не собираясь избавить свои сообщества от хватки централизующего сверхгосударства, они не могли придумать иного выхода, как создать новую державу такого же толка — уже собственную. В самом начале войны вожди мятежников избрали своей столицей расположенный в сердце Италии город Корфиний, «предоставляя возможность всем италийцам принять участие в замене им Рима».[50] И чтобы никто не мог не заметить символического характера этого жеста, Корфиний и все новое государство получили имя Италия. Начали чеканить монету, появилось зачаточное правительство. Следующая попытка создать независимое италийское государство будет предпринята лишь Гарибальди в XIX веке.

Но если подражание является самой искренней из разновидностей лести, тогда провозглашение Италии свидетельствует о том, что по крайней мере для огромного большинства италийских лидеров восстание против Рима стало жестом не столько неповиновения, сколько разочарованного восхищения. Все, начиная от монет до конституции, было скопировано у Рима. И все это шаткое новое государство никогда не было ничем иным, как запасной альтернативой истинной цели италиков — стать гражданами Рима. Даже простые солдаты, которым римское гражданство особой выгоды не сулило, подчас обнаруживали признаки симпатии к Республике. В начале войны, после поражения основной армии Рима в Центральной Италии, уцелевшим остаткам ее пришлось сопротивляться бойцам, столь же хорошо обученным, как и они сами. Все лето 90 г. до Р.Х. велась отчаянная окопная война, постепенно отодвигавшая фронт мятежников, пока, наконец, с приближением жатвы и концом сезона военных действий обе стороны не приготовились к решительному сражению. Но когда оба войска выстроились друг против друга, солдаты обеих армий начали перекликаться, узнавать друзей, а потом положили на землю оружие. «Напряженная атмосфера рассеялась и превратилась в подобие праздника». После братания войск римский командир и его соперник также встретились, чтобы обсудить условия «мира и стремления италийцев к гражданству».[51]

Переговоры провалились — и это было вполне естественно. Разве мог римлянин когда-либо пойти на уступки врагу на поле брани? Тем не менее сам факт их проведения предполагает взаимные сожаления сторон. Особое значение здесь имеет личность римского полководца. Им был Гай Марий, самый прославленный среди солдат Республики. Даже в ту пору, «разменяв» седьмой десяток, потеряв ловкость в седле, он не утратил былого блеска. Мятежники знали его и восхищались, — многим приходилось ходить в бой под его командованием. Все с благодарностью вспоминали властную привычку Мария награждать римским гражданством целые когорты отличившихся в бою италийских союзников за особую доблесть. Симпатию вызывало и то, что Марий не был уроженцем города Рима: он вырос в Арпинии, небольшом городке, расположенном в трех днях пути от столицы, известном разве что своей бедностью и удаленностью. В первобытные времена он служил приютом сопротивлявшемуся римлянам племени, однако за поражением последовала ассимиляция и в итоге — предоставление гражданских прав. Этот последний шаг, однако, был совершен менее чем за столетие до того, как прочие италийские союзники развязали свою отчаянную войну за гражданство. Поэтому карьера такого человека, как Марий, возвысившегося из ничем не примечательной среды до таких чрезвычайных высот, могла послужить для мятежников источником вдохновения.

И не только для мятежников. Многие римляне симпатизировали требованиям италийцев. В конце концов, разве сам Рим не был городом изгнанников? Первыми римлянками во времена Ромула стали похищенные сабинянки; встав между своими отцами и новообретенными мужьями, они умоляли их не сражаться между собой, но жить в мире как граждане единого города. Просьба была услышана, и римляне вместе с сабинянами вместе поселились на семи холмах. Легенда отражала тот факт, что не было города, более щедро распоряжавшегося своим гражданством, чем Рим. Становиться римлянами и разделять римские ценности и верования всегда разрешалось людям различного образа жизни и происхождения. И конечно, если не парадокс, то иронию судьбы можно усмотреть в том несокрушимом презрении, с которым потомки этих людей относились к неримлянам.

Трагично, однако, что в годы, предшествовавшие италийской революции, мнения в пользу открытости и эксклюзивности начали приобретать опасную поляризацию. Многие из римлян усматривали огромную разницу в предоставлении гражданства отдельным лицам и всей Италии. Мотивация римских политиков не строилась исключительно на шовинизме и высокомерии — хотя находились среди них и носители обоих качеств, — им нетрудно было понять, что город может быть «затоплен» притоком населения. Как могли древние установления Рима приспособиться к внезапному многомиллионному увеличению количества граждан, собранных по всей Италии? С точки зрения консерваторов, угроза казалась настолько отчаянной, что в борьбе с ней они были готовы прибегнуть к самым отчаянным средствам. Принимались законы, требующие изгнания всех неграждан из Рима. И что более зловеще, призывы к насилию против сторонников противоположных законов становились все настойчивее. В 91 г. до Р.Х. предложение предоставить гражданство италийцам было отвергнуто во время бунта и яростных демонстраций, а рассерженный автор его, в негодовании возвращавшийся домой, был заколот в сумерках у собственных ворот. Убийцу так и не нашли, однако вожди италиков знали, кого винить. Через несколько дней после убийства они начали собирать своих горцев для войны.

Когда до Рима дошли вести о побоище и скальпированиях в Аскуле, испытанное потрясение заставило соперничавшие группировки, чьи пустячные пререкания и вызвали кризис, броситься в объятья друг друга. Даже наиболее горячие сторонники дела италиков препоясались для боя. Суровая непреклонность походов Мария всякий раз при встрече с прежними союзниками наталкивалась на равное сопротивление, однако в конце концов «переламывала» в свою пользу длинную и кровавую череду катастрофических поражений, знаменовавших для Рима начало войны. К тому времени, когда Марий сел за обсуждение условий вместе со своим италийским противником, дело римлян стабилизировалось во всей Северной Италии; а по прошествии нескольких недель положение мятежников пошатнулось. Бойня в Аскуле положила начало бунту, что в результате позволило римлянам отпраздновать свою первую решительную победу в войне. Ее принес римлянам Гней Помпеи по прозвищу Страбон, вероятно, самый презренный человек в Риме, печально известный сомнительной репутацией и косоглазием, послужившим поводом для прозвища. Страбону принадлежали огромные поместья в Пицене, на восточном побережье Италии, и отрезанные от Рима с начала войны. С наступлением осени, явно не желая голодать зимой, Страбон отправил два отряда, сумевших благополучно взять противника в клещи. Остатки войска мятежников бежали в Аскул, который Страбон, обрадованный благосклонностью фортуны, решил взять измором.

Теперь, когда победа казалась совсем уже близкой, Сенат решил устроить италикам собственные клещи. Одно из атакующих крыльев продолжило военные действия и после завершения обыкновенных сроков кампании, разграбив селения восставших по всей Центральной Италии и заставив их все более истощавшиеся армии отступить в горы — туда, где снег был толще. Второе крыло «клещей» возглавляли политики, всегда выступавшие за предоставление прав италикам. Будучи уверенными в том, что военный успех позволяет теперь Риму быть щедрым, они сумели склонить на свою сторону даже самых стойких консерваторов, и поскольку в долгой перспективе не было никаких альтернатив предоставлению союзникам гражданских прав, в октябре 90 г. до Р.Х. был предложен и принят соответствующий закон. Согласно ему, все общины италиков, сохранившие верность Республике, немедленно получали римское гражданство, оно же предлагалось и мятежникам — но только после того, как они сложат оружие. Предложение было для многих соблазнительным, и к лету 89 г. до н. э. на большей части Северной и Центральной Италии воцарился мир.

Однако в Самнии конфликт уходил корнями в старинную неприязнь, и примирение не было столь легко достижимым. И именно в этот момент, когда и без того утомленная Республика еще гасила пожар на заднем дворе, из Азии начали поступать тревожные вести. Хотя на первый взгляд неизмеримая пропасть разделяла теснившиеся к вершинам гор деревушки самнитов и великие космополитические города греческого востока, украшенные мраморными и позолоченными монументами, правление римлян перекинуло через нее мост. Вне сомнения, среди наводнивших Азию орд италийских деловых людей и сборщиков налогов не было недостатка и в самнитах, которые активно вселяли в тамошних провинциалов ту ненависть к Риму, которая заставила их родину, Самнии, восстать против власти Республики. И вопреки свирепствовавшей в Италии войне азиатские римляне и италики были слишком заняты выжиманием денег из провинции, чтобы подниматься на борьбу друг с другом — да, и вообще с кем бы то ни было.

Тут-то и явился Митридат. Когда в 89 г. до Р.Х. рухнула власть Рима в Азии, вызванные ее падением ударные волны быстро распространились по всей экономике Средиземноморья. Италия была поставлена на колени. По иронии судьбы, хотя предводители мятежников и воспользовались деловыми связями своих соотечественников на Востоке, чтобы просить понтийского царя помочь их восстанию, именно в тот момент, когда Митридат, наконец, принял это предложение, они поняли, что симпатии их лежат на стороне италийского бизнесмена. Напротив, в Риме, сенаторские круги, не скрывая облегчения, приветствовали перспективу войны с Митридатом. Всем было известно, что люди Востока мягки и нестойки в бою. Еще более вдохновлял римлян другой столь же общеизвестный факт: люди Востока богаты до неприличия. Нечего удивляться тому, что знатные языки принялись облизывать не менее аристократические губы.

Среди римлян был один человек, который считал своим правом возглавить эту войну. Марий давно имел в виду войну с Митридатом. За десять лет до того он совершил путешествие в Азию, где виделся с царем с глазу на глаз, и с откровенностью человека, готового к битве, посоветовал ему или стать сильнее Рима, или повиноваться его командам. В тот раз Митридат сумел поступиться собственной гордостью и не рискнул начать войну. Возможно, не случайно он, наконец, схватил наживку: спровоцировал его на этот поступок близкий союзник Мария. Маний Аквилий, римский наместник, вынудивший союзного с Римом марионеточного царька вторгнуться в Понт, прежде был военным помощником Мария и коллегой по консульству; Марий в свой черед помогал Аквилию оправдаться по обвинению в вымогательстве. Ход событий в повествовании источников неясен, однако, возможно, именно здесь, ко всему прочему, следует искать объяснение рыцарственному отношению Аквилия к безопасности Рима на Востоке в то время, когда родной город его боролся с италиками за собственное существование. Он намеревался обеспечить своего патрона победоносной азиатской войной.[52]

Однако замысел — если таковой действительно существовал, — возымел фатальные последствия: для самого Аквилия, для Мария и для Республики в целом. К пагубной заразе борьбы партий, десятилетия свирепствовавшей на улицах Рима, а потом и на просторах всей Италии, добавился новый и смертоносный микроб. Командование восточной армией сулило такие невероятные перспективы, что гарантировать его себе не мог никто, даже Марий. Голодных честолюбцев, рвавшихся к нему, было чересчур много. Рвавшихся и, как скоро станет ясно, не считавшихся при этом ни с чем.

Если смотреть из будущего, осенью 89 г. до Р.Х. римский народ оказался охвачен коллективной паранойей. Заканчивалась ужасная война, однако, невзирая на победу, ликования не было — только тяжелые предчувствия. Казалось, что данные богами странные знаки вновь предвещают гибель Республики. Наиболее зловещим казалось пение трубы, доносившееся с чистого и безоблачного неба. Столь страшен был голос ее, что все, кто слышал этот звук, едва ли не теряли рассудок от ужаса. Охваченные тревогой авгуры перечитывали свои книги. И обращаясь к ним, к собственному смятению находили, что толкование подобного чуда не оставляет места сомнению: грядет великое изменение в порядке вещей. Закончится эпоха, настанет другая, которой суждено изменить мир.

Глава 3

Удача — женское имя

Соперники

В течение 90-х годов Марий приобрел недвижимость на неаполитанском побережье. Так, конечно, поступали и другие римские сверхбогачи, однако то, что Марий вложил средства в район, знаменитый своей леностью и женственной праздностью, заставляло публику удивленно поднимать брови. Место, место и еще раз место: великий полководец выбрал себе поместье к югу от Лукринского озера, удобное как с точки зрения близости к устричным плантациям Ораты, так и к сернистым ваннам недалекого курортного города Байи. Иными словами, идеальное место для проживания на покое — и в то же время катастрофическое с точки зрения связей с общественностью. Ракушки и курорты в понимании римлян как-то не ассоциировались с победоносными полководцами. Сатирики «засучили рукава». «Стальной воин, — ехидничали они, — обмяк и разжирел».

Однако насмешка была не по адресу. Впрочем, проблемы с весом старого полководца остались объектом слухов, поскольку Марий, вместо того чтобы нежиться возле бассейна, предпочел оставаться на публике. Подходящей сценой для столь прославленного человека мог послужить только Рим, и Марий не имел ни малейшего намерения отправляться в отставку. Самым комичным образом это являла сама архитектура его злополучной виллы. Построенная на естественном мысу, она повторяла планировку и положение лагеря легиона и демонстрировала ту же любовь к земляным работам, которая была «фирменной маркой» полководческого искусства Мария. Такое смешение военных достоинств с впечатляющим великолепием на деле идеальным образом отображало представление великого полководца о себе.

Один из служивших прежде под его началом офицеров, осматривая виллу, мог только заметить со скорбным одобрением, что рядом со старым его командиром все прочие оказались слепцами. Летом 89 г. до Р.Х. у этого офицера были все основания по достоинству оценить качества образцового укрепления. Вдоль всего побережья от виллы Мария над садами и виноградниками Кампаньи стояли столбы дыма, отмечавшие путь внушительного войска из тринадцати легионов Луция Корнелия Суллы, перекрывавшего путь к захваченным мятежниками городам равнины и заставлявшего их сдаваться по одному. Сулла более не был учеником. Напротив, карьера его, отмеченная стремлением выбраться из тени Мария, в итоге принесла ему репутацию, быть может, самого талантливого офицера в войне. И хотя соперничество между ними, старым полководцем и честолюбивым протеже, давно сделалось «ядовитым», Сулла никогда не допустил ошибки — не позволил себе недооценить своего старого командира. И если прочие усмотрели в вилле Мария признаки упадка, Сулла увидел в ней пример вдохновения.

И не только потому, что вилла могла служить образцом для преподавания науки создания укреплений. Поместье Мария выделялось своим великолепием на всем побережье, усеянном дворцами правящего класса. Традиционная римская мораль кисло относилась к расточительству, однако считала соревновательность, конкуренцию основой жизни. Именно клиенты, добивающиеся знаков своего статуса, позволили Орате так разбогатеть. Никто из римлян не мог позволить себе потерять лицо даже в тех случаях, когда речь шла просто об установке плавательного бассейна. С точки зрения знати вилла имела меньшую ценность как место отдыха, чем как знак величия и высокого происхождения ее владельца.

Но Марий при всем том оставался провинциалом. Происхождению его, как и манерам, не хватало блеска. Он добился высоты престижа лишь благодаря личным способностям. И если его вилла возвышалась над виллами аристократии, то тем самым она ярким образом напоминала о том статусе, которого может добиться чужак в Римской Республике. А положение Мария было неоспоримым. Он не только побеждал в выборах на все городские чиновные должности, нередко по нескольку раз подряд, но даже женился на самой настоящей представительнице рода Юлиев, — патрицианке, гордой своим происхождением несмотря на упадок ее семьи. До него никто из жителей Арпиния не мог похвастаться тем, что спит с особой, чей род восходит к богине любви. Естественно, что все это не добавляло великому человеку популярности внутри «истеблишмента». Тем не менее Марий представлял столь великолепный пример, какой Сулла, патриций по происхождению, не то что был готов — просто рвался впитать.

Дело в том, что карьера молодого человека также являла собой пример борьбы против обстоятельств и судьбы. Отец Суллы умер, оставив сына практически без гроша, так что при всем благородном происхождении все юные годы Луция Корнелия средства его самым унизительным образом не соответствовали его претензиям. Он постепенно погружался в мир сомнительных трущоб и еще более сомнительных знакомств — комических актеров, проституток и тряпичных королев,[53] — верность которым, однако, самым трогательным образом сохранил на всю жизнь, невероятно шокируя тем самым высшее общество. Сулла смаковал demi-monde в той же самой мере, в какой стремился вырваться из него; впрочем, он так никогда и не избавился от любви к трущобам. Крепко пьющий и едкий на язык, он сочетал в себе природные дарования жиголо со способностями завсегдатая питейных заведений, использовал личное обаяние и броскую внешность; у него были яркие синие глаза и рыжие волосы, казавшиеся золотыми. В итоге именно привлекательность позволила ему подняться из рядов деклассированных элементов, поскольку одна из самых дорогих куртизанок Рима так влюбилась в него, что завещала ему все, что имела. Примерно в то же самое время умерла и мачеха Суллы, также назначившая его своим единственным наследником. Лишь к тридцати годам, тому возрасту, когда знатные его ровесники уже не первый год пытались вскарабкаться по намазанному салом столбу продвижения к успеху, Сулла, наконец, получил средства, позволяющие ему начать политическую карьеру.

После этого он приступил к завоеванию престижа и с редким блеском удостоился его. Конечно, Сулла был наделен выдающимися способностями, но не честолюбием, ибо в Риме человек считался ничтожеством, если он не имел славы, заслуженной великими делами. Такая слава, была ли она заслужена на поле брани или в политической деятельности, предоставляла награду — возможность продвигаться вперед к еще большим достижениям и известности. А на вершине, к которой вела эта безжалостная гонка вверх по склону и к которой уже приближался Сулла, маячил высший приз. Это, конечно, был консульский пост — до сих пор, по прошествии четырех столетий, остававшийся должностью в буквальном смысле слова царственного значения. И если бы Сулла сумел добиться победы на выборах, власть его была бы освящена властью и установлениями древних царей. Тогда он не только получил бы право облачиться в тогу с царственной пурпурной каймой по подолу и личное кресло в сенате; его тогда сопровождали бы ликторы, отряд телохранителей численностью в двенадцать человек, несущих на своих плечах фасции, связки прутьев для порки, наиболее страшный из всех атрибутов монархии. Короче говоря, подобный эскорт служил достаточным свидетельством того, что человек добился высшей власти.

Однако долго пребывать на вершине было нельзя. Консул не являлся тираном. Фасции служили знаком не угнетения, но власти, по собственной воле предоставленной народом. Покорные прихотям избирателей, ограниченные годом пребывания у власти, разделявшие ее во всем с равными коллегами, магистраты Республики не имели другого выбора, как вести себя на посту со скрупулезной честностью. Сколь бы бурные амбиции ни владели гражданином, они редко выходили за рамки присущего римлянам уважения к традиции. Выпестовав свою власть, Республика ей и препятствовала.

И так было всегда. Редкий из римлян, достигший высот власти, не испытывал неудовлетворенности. Вкусившего плодов славы продолжали тревожить зависть к чужим успехам и жажда новых побед. Поэтому Марий, удостоившись несчетных почестей, на седьмом десятке, все еще мечтал о победе над всеми соперниками в борьбе за командование в войне против Митридата. Поэтому Сулла, даже если бы ему удалось стать консулом, продолжал бы следовать примеру своего старого командира. Как вилла Мария затмевала все прочие, располагавшиеся на побережье Кампаньи, так и престиж его затмевал престиж любого из предшествовавших ему консулов. Большая часть людей была довольна фактом своего однократного восхождения к высшей власти. Марий занимал этот пост беспрецедентное число раз — шесть. Он любил говаривать, что предсказатель обещал ему и седьмой.

Так что незачем удивляться тому, что Сулла ненавидел его. Ненавидел и мечтал подняться к тому же величию, что и Марий.

С мыслью о немыслимом

Поздняя осень 89 г. до Р.Х. Время выборов. Оставив свою армию, Сулла направился на север, в Рим. Он явился в город, блистая новыми отличиями на своей репутации. Во-первых, он заставил капитулировать все захваченные мятежниками города Кампаньи, за исключением одной только Нолы, еще продолжавшей держаться, ощетинившись укреплениями. Игнорируя угрозу, которую этот город составлял его тылу, Сулла далее нанес кинжальный удар в самое сердце отечества мятежников. Вторгшись в Самний, он с некоторым опозданием отомстил за Кавдинское ущелье — заперев войско самнитов в горном ущелье, а расправившись с ним, отправился к столице мятежников и взял ее жестоким трехчасовым приступом. Невзирая на сопротивление Нолы и нескольких еще изолированных очагов, Сулла практически подавил восстание.

Такое достижение говорило само за себя. Оно было особенно к месту, поскольку в том году на выборах была особенно жесткая конкуренция. Всем было понятно, что высшая власть, дарованная консулам, в 88 г. до Р.Х. на отведенный срок может послужить пропуском к еще более сочному куску. Таковым, конечно же, являлось главнокомандование в войне против Митридата, сулившее не только честь, но и сказочную выгоду — не говоря уже об удовольствии победить на выборах самого Мария. Нечего удивляться тому, что Сулла так отчаянно добивался этой победы, а желания Суллы начинали во все большей степени совпадать с тем, что он получал. Сперва ореол победителя Самния вознес его в консульское кресло. А по прошествии нескольких недель его ожидала еще более сладостная победа: утверждение в должности главнокомандующего в восточной кампании против Митридата. Триумф Суллы был унижением Мария.

Рим более не симпатизировал своему прежнему фавориту. Римское общество было полно жестких двойных стандартов. Те же самые моралисты, которые напоминали старикам о том, что нет «ничего такого, чего им следовало бы опасаться в большей степени, чем искушение праздности и бездействия»,[54] принимались жестоко осмеивать тех, кто отказывался стареть благопристойным образом. Когда новый консул, стремившийся закончить войну в Италии, прежде чем обратить все свое внимание к Востоку, поспешил вернуться к стенам все еще не покорившейся Нолы, Марию также посоветовали отправиться в Кампанью. «Теперь он может вполне спокойно поселиться в своей вилле — благодаря стараниям Суллы, — ехидничали сатирики. — Ведь вместо того, чтобы подвергаться насмешкам в Риме, Марий имеет возможность вернуться на берега Неаполитанского залива и ежедневно есть устрицы до конца жизни».

Марий ответил на выпад, обратившись к публичным тренировкам. Каждый день он появлялся на тренировочной площадке и до изнеможения бегал, ездил верхом, упражнялся с копьем и мечом. Потребовалось немного времени, чтобы вокруг него начала собираться толпа — глазевшая и подбадривавшая. Одновременно Марий начал добиваться политической поддержки. Ему был нужен человек, способный предложить обществу передать главнокомандование от Суллы к нему самому. То есть, по сути дела, Марий нуждался в трибуне.

Он обрел такового в лице Публия Сульпиция Руфа, человека, которого впоследствии пропаганда чернила как «жестокого, безрассудного, жадного, бесстыдного и лишенного каких-либо принципов»[55] — впрочем, красноречивое описание сие, скорее всего, исходило от Суллы. Но, как бы то ни было, Сульпиция нельзя назвать человеком, лишенным принципов. Он был предан своему делу — до самой смерти. И воинствующая ревность его ни в чем не нашла столь яркого выражения, как в пожизненной борьбе за предоставление полных гражданских прав италикам, которая требовала энергичного участия даже тогда, когда они были предоставлены. Опасаясь, что засевшие в Сенате консерваторы стремятся организовать заговор с целью «заболтать» проведенное законодательством предоставление гражданских прав, Сульпиций подготовил законы, обеспечивавшие чистоту этого процесса, добился согласия консулов, а потом представил свой билль народу. К его величайшему гневу, Сулла и его коллега по консульскому посту, Помпеи Руф, сперва оказав Сульпицию то, что он счел за поддержку, объединившись, выступили против предложенного им закона, чем обеспечили его поражение. Оказавшись перед лицом этого предательства, Сульпиций, естественно, был несказанно огорчен. Прежде он считал Помпея Руфа своим близким другом; но теперь, поклявшись отомстить ему, начал искать новых союзников. И в этот самый момент в поле его зрения появился Марий. Полководец и трибун быстро достигли разумного согласия. Марий изъявил готовность поддержать законы Сульпиция, который взамен предложил передать восточное командование от Суллы к Марию. Укрепив подобным образом свои позиции, Сульпиций заново приступил к проведению своих законов. Сторонники его дружно вышли на улицы, и в городе начались волнения.

Известия о беспорядках пришли и в расположенный возле стен Нолы лагерь Суллы. Встревоженный, он поспешил назад в Рим. Прибыв туда, Сулла провел тайное совещание с Помпеем Руфом, однако Сульпиций, узнав об этом, привел отряд своих сторонников, чтобы прервать встречу. В завязавшейся стычке был убит сын Руфа, сам он едва унес ноги, а Сулла самым унизительным образом нашел убежище от толпы в доме Мария. Далее последовали еще более горькие унижения. При всем своем консульском достоинстве Сулла не имел теперь сил противостоять требованиям Сульпиция, ибо Римом правили не консульские фасции, а народ, который подчинялся трибунам. Вынужденный согласиться с принятием законов в пользу италиков и с лишением Руфа консульства за его измену, Сулла как будто бы не получил взамен ничего, кроме права продолжить свое пребывание у власти и возвратиться к осаде Нолы. На этой стадии развития событий вопрос о главнокомандовании в войне с Митридатом даже не упоминался. У Суллы не было причин сомневаться в том, что, во всяком случае, это его назначение остается неизменным. Тем не менее, возвратившись в свой лагерь, где внешние признаки его поста во всем их грозном великолепии пребывали на самом виду, он не мог иначе как с горечью размышлять о той пропасти, которая вдруг разверзлась между видимостью и сущностью его власти. Его репутации был нанесен такой ущерб, что загладить его могла только победоносная война на Востоке. Иначе это консульство, вместо того чтобы открыть ему путь к славе, грозило стать завершением карьеры.

Итак, для Суллы, как и для Мария, ставка сделалась чрезвычайно высокой, только, в отличие от Мария, Сулле еще предстояло понять, насколько высоко ей еще суждено вырасти. И в этот миг на ведущей в Нолу из Рима дороге показался еще один запыленный всадник. Едва он оказался среди осадных укреплений, его немедленно привели к консулу. Вестник оказался одним из штабных офицеров Мария, и один только взгляд на него сразу сказал Сулле, что его ждут плохие новости. Однако настолько скверного известия он все-таки не ожидал. Гонец сообщил Сулле о том, что состоялся плебисцит, проведенный по предложению Сульпиция. Результаты его были одобрены римским народом и обрели статус закона. Согласно им Сулла отстранен от командования армией, отправляемой в поход против Митридата. Заменял его на этом посту, естественно, Марий. Штабной офицер явился, чтобы принять командование армией. Сульпиций выплатил свой долг.

Оправившись от первоначального потрясения, Сулла пришел в ярость и удалился в свой шатер. Там он торопливо проделал некие вычисления. Возле Нолы под его рукой находилось шесть легионов, причем пять из них должны были отправиться на войну с Митридатом, а шестому, в котором было всего около тридцати тысяч человек, предстояло продолжить осаду. И хотя прошлым летом под командованием Суллы находилось намного больше людей, войско его и теперь представляло собой внушительную силу. Поравняться с ней могли только легионы Помпея Страбона, занятые усмирением мятежников по ту сторону полуострова. Остававшийся в Риме Марий вообще не имел легионов.

Уравнение оказалось весьма простым. Но почему же тогда Марий не смог составить его и почему столь опытный интриган решил загнать своего главного соперника в угол, когда тот имел под рукой шесть закаленных в боях легионов? Очевидно, мысль о том, что Сулла может попытаться силой вырваться из угла, так и не пришла Марию в голову. Такой поступок был невозможен… немыслим. В конце концов, римская армия являлась не личной дружиной командовавшего ею полководца, но воплощением воюющей Римской Республики. Верность войска принадлежала тому, кто был конституционным образом назначен командовать им. Так было во всякую пору, когда граждане Республики выходили на бой, — и у Мария не было причин считать, что положение дел могло перемениться.

Однако у Суллы причины были: ненависть к сопернику, ярость разочарованного честолюбия и полная убежденность в справедливости собственных претензий помогли ему принять жуткое и неслыханное решение. Никто из граждан еще не водил легионы против своего родного города. Чтобы предпринять такой шаг, чтобы нарушить такую традицию, требовалась решимость, превосходящая возможности римлянина. Тем не менее, похоже, что Сулла не проявил ни малейшей нерешительности. Все самые успешные его операции, как утверждал он впоследствии, были результатом не взвешенного анализа шансов, а внезапного порыва вдохновения. Сам Сулла считал подобные вспышки посланными богами. При всем своем зловещем цинизме, он был чрезвычайно религиозным человеком. Сулла нисколько не сомневался в том, что ему покровительствует богиня — великая богиня, более могущественная, чем любые боги, которые могут оказаться задетыми его действиями. Что бы ни делал Сулла, как бы высоко ни тянулся, он мог не сомневаться в защите Венеры, дающей своим любимцам плотскую привлекательность и удачу.

Иначе чем еще можно объяснить его чрезвычайное возвышение? Будучи человеком, весьма ценившим верность, Сулла никогда не забывал, что всем обязан двум женщинам, оставившим ему свои состояния. Влияла ли эта память на его представление о взаимоотношениях с самой Венерой? Видел ли он в богине еще одну женщину, которую можно соблазнить и чтить в обмен на все, что она может предоставить? Бесспорно, в жизни своей Сулла использовал свое обаяние как оружие, равным образом обращая его на политиканов, солдат и шлюх. В частности, он обладал способностью обращать рядовых легионеров на свою сторону. Он умел разговаривать на понятном им языке, смеяться их шуткам и скоро заслужил репутацию военачальника, готового оказать милость своим людям. Если учитывать ту славу, которую принесла ему редкостная удачливость за годы военных побед и отважных личных вылазок, популярность Суллы в войсках трудно недооценить.

И тем не менее многие усматривали в его обаянии нечто зловещее. Это читалось прямо на его лице. Ибо при всем его шарме Сулла имел багровый цвет лица, на котором, когда он гневался, проступали странные белые пятна. Медики объясняли этот обезображивающий его симптом следствием сексуального извращения, — диагноз подтверждал расхожую сплетню о том, что у Суллы не хватало яичка. Изнаночная сторона подобных слухов всегда досаждала ему. Когда Сулла получил назначение на свою первую кампанию, Марий, будучи его командиром, выказал недовольство сомнительной репутацией нового офицера. Существенно позже, когда Сулла с лихвой доказал свои воинские достоинства и хвастал своей удачей перед аристократом менее успешным, но более родовитым, тот смог только заметить, что есть нечто несправедливое в том, что человек, которому отец не оставил ни гроша, может достичь такого состояния. Подобные сомнения по поводу триумфов Суллы выказывались слишком настойчиво, чтобы от них можно было отмахнуться, сославшись только на снобизм и зависть. Так, например, его великие победы над самнитами были достигнуты с помощью легионов, отобранных у законных командиров, а в другом, особенно неприятном случае ему пришлось закрыть глаза на убийство. В первые месяцы 89 г. до Р.Х., во время осады Помпеи, особенно упорное сопротивление заставило римские войска заподозрить своего командира в измене и линчевать его. Когда Сулла прибыл, чтобы принять управление войсками после убитого, он самым подозрительным образом не стал наказывать бунтовщиков, а по слухам даже сам инсценировал все преступление. То, что подобная история не только была признана достоверной, но даже повысила его популярность среди солдат, самым явным образом указывает на двусмысленность его репутации.

Забив одного офицера дубинками, войска Суллы, похоже, вошли во вкус. Когда Сулла построил их на плацу и огласил полученные из Рима новости, легионеры немедленно набросились на посланца Мария и насмерть забили его камнями. Без всяких наущений со стороны Суллы они потребовали, чтобы он вел их на столицу, на что Сулла согласился, не сходя с места. Подобная перспектива привела в такой ужас его офицеров, что все они, за исключением одного, отказались следовать за ним; однако Сулла, понимая, что уже поставил себя вне закона, не мог повернуть назад. Оставив один легион продолжать осаду Нолы, он повел свое войско на север. Весть о приближении Суллы была встречена в Риме с недоверием. Некоторые, в том числе смещенный консул Помпеи Руф, были рады ей и поспешили навстречу приближающимся легионам, однако большинство народа испытывало только озлобление и отчаяние. Были посланы депутации, пытавшиеся пристыдить Суллу и повернуть его обратно, однако тот, пребывающий в полном блаженстве, на все уговоры отвечал, что идет на Рим, чтобы «освободить его от тиранов».[56] Марий и Сульпиций, прекрасно понимавшие, что является целью похода, отчаянно пытались выторговать себе время. Когда Сулла вступил в пригороды Рима, они направили последнюю депутацию, предложив собрать Сенат, чтобы обсудить понесенные им обиды, и обещали лично присутствовать на заседании и исполнить его постановления. Взамен они просили только одного — чтобы Сулла стал лагерем в пяти милях от священной границы Рима.

Всякий понимал, что пересечение ее станет жестом, полным исключительного, зловещего значения. Хотя священный Рим наполняли своим присутствием боги, в городе было мало мест, более святых, чем pomerium, древняя граница, проходившая по борозде, проведенной плугом Ромула, и не менявшаяся со времени царей. Пересекать ее с оружием в руках абсолютно возбранялось любому гражданину: внутри помериума правил Юпитер, хранитель и защитник города, даровавший ему мир. Гневить этого бога было опасно, и поэтому, когда Сулла ответил посланцам Мария, что примет их условия, они вполне могли поверить ему. Однако Сулла «темнил», и едва посланцы Мария отправились назад, в Рим, он приказал своим легионам последовать за ними — тремя отрядами, чтобы захватить трое городских ворот. При всем могуществе Юпитера Сулла по-прежнему полагался на милость Венеры, богини, приносящей удачу и не менее великой, по его мнению, чем отец богов.

Когда легионеры переступили через помериум и начали продвигаться по узким улочкам, собратья-горожане «приветствовали» их градом брошенных с крыш черепиц. Реакция их оказалась настолько жесткой, что солдаты на мгновение остановились, и Сулла приказал стрелять по крышам подожженными стрелами. Пламя стало, потрескивая, распространяться вдоль городских улиц, и Сулла въехал по главной среди них — Виа Сакра — в самое сердце Рима. К этому времени Марий и Сульпиций, после неудачной попытки поднять городских рабов, успели бежать. Повсюду вооруженные легионеры занимали караульные посты. Мечи и панцири блестели перед самим зданием Сената. Произошло немыслимое. Полководец провозгласил себя владыкой Рима.

По сути, наступило грозное мгновение. Последующие поколения, крепкие задним умом, увидят в нем тот великий поворотный момент, о котором предостерегали авгуры: грань между ушедшим старым и пришедшим новым веком. Бесспорно, поход римской армии на Рим означает некий водораздел. Произошла утрата невинности. Соревнование в борьбе за почести всегда представляло собой истинный кровоток Реcпублики, но теперь в нее словно впрыснули отраву, о присутствии которой отныне нельзя было забыть. Поражение на выборах, в суде, в сенатских дебатах — ничего худшего гражданин не мог представить себе в прошлые времена. Однако Сулла, преследуя Мария, доводил соперничество и личную ненависть до крайней степени. И начиная с этого мгновения память о ней останется неразлучной с каждым честолюбивым гражданином — сразу искушая и вселяя страх.

Совершив этот опасный и судьбоносный шаг, Сулла, безусловно, поспешил закрепить успех. Созвав Сенат, он потребовал, чтобы его соперников объявили врагами государства. Сенаторы, нервно посматривавшие на сопровождавшую Суллу охрану, торопливо согласились. Вне закона были объявлены Марий, Сульпиций и еще десять человек, в том числе юный сын Мария. Сульпиция, выданного рабом, догнали и убили. Сам Марий после ряда жутких злоключений, в ходе которых он прятался в тростниках, спасался от наемных убийц, в итоге нашел относительно безопасное убежище в Африке. В отношении его план Суллы провалился: змею только прогнали, но не убили. Марий мог продолжить сопротивление. Однако Сулла, невзирая на разочарование, не испытывал излишней тревоги. Осуждение великого соперника было для него чем-то большим, нежели вселяющий глубокое удовлетворение акт личного отмщения. Сулла придавал ему несколько другой оттенок: отождествляя собственные действия с интересами Республики, он надеялся придать своему походу на Рим характер оборонительных действий. Пусть его поддерживали пять легионов, однако законная обоснованность оставалась для Суллы более важной, чем открытая демонстрация силы. Во время дебатов по поводу объявления Мария вне закона, когда почтенный сенатор заявил в лицо Сулле, что столь великий человек, как Марий, не может быть объявлен врагом общества, Сулла без возражений признал право старика на несогласие. Там, где это было возможно, он старался щадить чувства своих соотечественников. Он отнюдь не стремился изображать опирающегося на военную силу деспота, предпочитая роль защитника конституции.

Не было это и ханжеством. Если считать Суллу революционером, то именно революционной была природа самого status quo. Враждебный к любого рода новациям, Сулла отменил все законы Сульпиция. На место них он установил собственные законы, поддерживавшие традиционное главенство Сената. Невзирая на неприязнь к своему, так сказать, ярому поборнику, Сенат не мог противиться подобным мерам. Тем не менее Сулла оказался перед мучительной дилеммой. Стремясь скорее оставить Италию ради войны с Митридатом, он опасался того, что может произойти в Риме в его отсутствие, и понимал, что должен оставить на важных постах своих сторонников. Он не мог позволить себе откровенного вмешательства в течение ежегодных выборов, одновременно претендуя на роль сторонника закона. Однако ему пришлось претерпеть унижение в виде поражения его союзников на консульских выборах. Один из преуспевших кандидатов, Гней Октавий, подобно самому Сулле, был природным консерватором, однако второй, Корнелий Цинна, зашел настолько далеко, что стал угрожать ему судебным преследованием. В сложившихся обстоятельствах Сулла смирился с поражением, по возможности сохраняя достоинство. Однако прежде чем согласиться на то, чтобы новые консулы приступили к своим обязанностям, он потребовал от них клятвы на священной горе Капитолия в том, что они никогда не отменят его законов. Октавий и Цинна согласились — явным образом не желая упускать удачу из рук. Давая клятву, Цинна взял с земли камень и бросил его, прилюдно пожелав, чтобы его также вот вышвырнули из Рима, если он нарушит свою клятву перед Суллой.

Этим Сулле и пришлось удовлетвориться. Однако прежде чем отправиться из Италии в Грецию, он принял еще одну, последнюю меру. Желая вознаградить былого союзника и в то же время думая о собственной безопасности, он устроил передачу командования над легионами от Страбона Помпею Руфу, его коллеге по консульству 88 г. до Р.Х. На деле, отнюдь не обеспечив этим самым безопасность своему другу, Сулла лишь продемонстрировал этой мерой собственную недальновидность — относительно последствий согласия своих войск идти с ним на Рим. Так же как это сделал легат Мария, Руф явился в лагерь своей новой армии, вооруженный лишь соответствующим постановлением и ничем более. Страбон приветствовал явившегося ему на смену с угрожающей вежливостью. Он представил Руфа войскам, а потом удалился из лагеря сославшись на дела. На следующий день Руф праздновал принятие командования совершением жертвоприношения. Собравшиеся вокруг него у алтаря легионеры дождались мгновения, когда Руф занес нож над жертвой, и сразили его самого, «как жертвенное животное».[57] Изображая гнев, Страбон поспешил обратно в лагерь, однако не предпринял никаких мер в отношении убийц. Слухи, сопровождавшие в подобной ситуации Суллу, немедленно обратились на Страбона. Мало кто сомневался в том, что он сам подстроил убийство своего сменщика.

Консул, убитый своими войсками… Участь Руфа как бы подтверждает угрюмое суждение, высказанное историком, принадлежавшим к более позднему поколению, о том, что после мятежа Суллы «не осталось ничего, что могло бы удержать полководцев от применения военной силы, — ни закон, ни учреждения Республики, ни даже любовь Рима».[58] Однако на деде она свидетельствовала об обратном. Не затевая после убийства Руфа своего мятежа, Страбон обнаружил нежелание действовать в каком-либо направлении. Прекрасно понимая, что Сулла оставил Италию и что теперь в его руках сосредоточилась вся полнота власти, он провел 87 год, переходя от группировки к группировке, предлагая свою поддержку тому, кто давал больше, и выдвигая при этом все более экстравагантные требования. Проявленные алчность и вымогательство лишь усугубили его непопулярность. Ну а к концу года случилось неотвратимое. После весьма символичной смерти, приключившейся, когда в шатер, в котором он умирал от поветрия, ударила молния, толпа разогнала погребальную процессию и поволокла труп по грязи. Если бы не вмешательство трибуна, покойника разорвали бы в клочья. В обществе, считавшем престиж высшей мерой человеческого достоинства, посмертная участь Страбона стала мрачным напоминанием всякому, кто позволял себе покуситься на интересы государства. Тем не менее даже Страбон, при своих загребущих руках и соответствующих возможностях, не думал об установлении военной диктатуры. Мятеж Суллы был актом произвола, но пока еще не носил фатального характера. Законы и обычаи Республики и любовь к Риму оставались еще незыблемыми.

И это было вполне естественно. Республика в глазах ее граждан представляла нечто большее, чем просто конституция — политический порядок, который можно было сломать или отменить. Освященная самой святой для римлян концепцией, она предоставляла полноту бытия всем, кто разделял ее принципы. Быть гражданином означало быть свободным — «а чтобы римскому народу не быть вечно свободным, противоречит всем законам небес».[59] Подобная уверенность наполняла самоощущение всякого гражданина. Отнюдь не угасшее с походом Суллы на Рим почтение к законам и учреждениям Республики продолжало существовать, поскольку они являлись выражением глубочайшего ощущения и самоопределения римлян. Да, полководец выступил против своего города, однако при этом он ссылался на то, что поступает так ради защиты традиционных ценностей. Такой поход нельзя было назвать революцией. При всей болезненности похода Суллы никто не мог представить себе низвержения самой Республики, хотя бы потому, что никто не мог представить себе того, что могло бы заменить ее.

Итак, жизнь продолжалась даже после всех потрясений 88 года. Наступивший 87 год начинался самым обыкновенным образом. Двое консулов, избранных римским народом, сидели в подобающих сану креслах. Сенат собирался, чтобы дать им советы. На улицах не было видно вооруженных людей. Тем временем человек, осмелившийся пойти походом на Рим, высаживался в Греции. Его свирепое дарование, более не обращенное против соотечественников, наконец нашло себе подобающее применение. Согласно самой суровой из всех римских традиций, ему предстояло победить в войне: врагам Республики надлежало быть низвергнутыми и растоптанными.

Армия Суллы маршировала на восток.

Не поняв шутки

За шесть лет до описываемых событий, в 93 г. до Р.Х., римский комиссар по пути в Азию остановился в Афинах. Геллий Публикола соединял в себе любовь к греческой культуре с наклонностью к шутке. Пожелав встретиться с философами, обилием которых по-прежнему могли похвастать Афины, он собрал представителей ссорившихся между собой различных философских школ и с совершенно невозмутимым видом потребовал, чтобы те немедленно разрешили в его присутствии все свои противоречия. Если это окажется за пределами их способностей, добавил Геллий, он охотно возьмет на себя разрешение их конфликтов. Предложение, сделанное Геллием афинским философам, и по прошествии сорока лет вспоминалось его друзьями как образец истинного остроумия. «Как они ржали!»[60]

Нам неизвестно, когда философы осознали, что Геллий шутит. Осталось неизвестным и то, сочли ли они, так же как и Геллий, эту шутку смешной. В этом можно сразу усомниться: философия в Афинах по-прежнему оставалась серьезным делом. Одно предложение выслушивать лекции наглого римского шутника могло показаться унизительным наследникам Сократа. Тем не менее они, конечно же, вежливо рассмеялись, впрочем, без особого пыла: римская методика улаживания разногласий уже успела приобрести в Греции зловещую репутацию.

В любом случае, услужливость и надменность давно сделались в Афинах двумя сторонами одной медали. Святость прошлого окутывала город в большей степени, чем прочие места Греции. Афиняне никогда не забывали — и не позволяли забыть другим, — что именно они спасли Грецию в битве при Марафоне, и некогда город их представлял величайшую морскую державу Средиземноморья. По-прежнему блистал великолепием Парфенон на вершине Акрополя, напоминая о времени афинской гегемонии. Однако пора эта миновала, и миновала давно. В перечне Семи Чудес Света, составленном в столетие, последовавшее после смерти Александра Великого, Парфенон отсутствует — самым подозрительным образом. Он был слишком мал, слишком несовременен, чтобы соответствовать требованиям века, в котором империи и их монументы обрели колоссальные размеры. Рядом с римской сверхдержавой Афины представляли собой откровенно провинциальный уголок. И память о былом величии города можно было объяснить лишь откровенной ностальгией. Любые попытки афинян прыгнуть выше головы, намекнуть на то, что они, афиняне, по-прежнему представляют собой великую силу, воспринимались римлянами с насмешкой. Во время кампаний Республики против Македонии Афины поддержали Рим, объявив войну шедевром риторической инвективы, который не произвел на римлян никакого впечатления. «Война по-афински с царем Македонии есть война слов, — фыркали они. — Слова остались единственным оружием афинян».[61]

Шутка Геллия была жестокой: она означала, что и последнее оружие отнимается у Афин. На деле это уже произошло. Хотели философы того или нет, но подобно всякому другому наследию золотого века Афин они сделались всего лишь частью их индустрии обслуживания. Те из них, кто умел извлечь особую прибыль из покровительства римлян, давно уже научились соответствующим образом кроить ткань своих спекуляций. Типичным в этом отношении является наиболее прославленный эрудит века — Посидоний. Занимавшийся в Афинах Посидоний много путешествовал и истолковал то, что видел в римских провинциях, весьма оптимистично — как человеческое содружество. Он был близким приятелем Рутилия Руфа, несгибаемого защитника интересов провинций, и явно видел подлинное лицо Рима в своем друге, а не в уничтоживших его публиканах. В том новом порядке, который несла миру Республика, Посидоний каким-то образом сумел уловить отражение всеобщего миропорядка. Он говорил, что согласно моральному долгу подданные Рима должны признать этот факт как божественный промысел. Культурные и географические различия скоро исчезнут. История подходит к концу.

Посидоний мог выражать свое мнение высоким стилем, однако он только наводил глянец на то, что было и так ясно. Явление Рима заставило мир съежиться. Чтобы понять это — и воспользоваться к собственной выгоде — не нужно было считать себя философом. Про себя представители правящего класса Афин могли считать своих римских господ грубыми филистерами, однако они отлично знали, что не все следует говорить вслух. Если римляне без всяких угрызений совести разоряли поверженных врагов, то они не забывали и наградить друзей, и Афины имели свою выгоду в дружбе с Римом. Самый сочный кусок отломился им в 165 г. после последней из войн с Македонией, во время которой Республика острова Родос не проявила полнокровного усердия в оказываемой Риму поддержке. Факт этот был должным образом отмечен Сенатом. Родос издавна служил крупной торговой базой в Восточном Средиземноморье, и, наказывая его, римляне продемонстрировали, что умеют наносить экономическими средствами столь же опустошительные удары, как и легионами на поле боя. На острове Делос была открыта свободная от налогов гавань, отданная Афинам. Процветание Родоса рухнуло; Афины разбогатели. К началу I столетия афиняне стали преуспевать в такой степени, что монета этого города, при поддержке римлян, сделалась основным средством платежа по всему греческому миру. Были согласованы весовые системы, использовавшиеся в Италии и Афинах. Последовавший торговый бум обогатил не только Рим. Набитые итальянским товаром суда теснились в гаванях Афин и Делоса. Высшие слои афинского общества обратили свои взоры к внешнему миру, концентрируясь на единственной интересной для них задаче — приобретении миллионных состояний.

Конечно, перспектива эта не была открыта перед каждым афинянином. В обществе, управляемом сверхбогачами и действующем в их интересах, чем состоятельнее становится меньшинство граждан, тем сильнее проявляется недовольство большинства. Положение это справедливо для любого общества Древнего мира, но в Афинах — месте рождения демократии — оно было справедливо, как нигде более. Среди афинской бедноты мечты о независимости неизменным образом были связаны с временами, когда власть народа была не только лозунгом. Ничто другое, конечно, не могло в большей степени перепугать крупный бизнес. По мере того как крепла его власть над правительством, учреждениям, прежде сохранявшим афинскую демократию, позволено было прийти в упадок. Тем не менее они не были отменены полностью, поскольку, помимо всего прочего, были привлекательны с точки зрения туризма. Гостившим в городе римлянам было приятно увидеть спектакль демократии в действии. Иногда Афины предлагали развлечения не столько на уровне музея, сколько на уровне зоосада.

И вдруг в 88 г. до Р.Х. все перевернулось. В то время как афинская бизнес-элита в ужасе взирала на победоносные армии Митридата, стоявшие на противоположном берегу Эгейского моря, их обедневшие соотечественники стонали от радости. Столь долго подавлявшееся старинное и отчаянное стремление к свободе сотрясало город. К Митридату отправили посольство, встреченное им с распростертыми объятьями. Соглашение было достигнуто немедленно: за предоставление понтийскому царю гавани Афины получали свою прежнюю демократию. Осознав, куда дует ветер, проримски настроенные деловые круги бежали из города. Демократия была восстановлена — посреди сцен бурного ликования и еще более буйного кровопролития. На обломках классового конфликта восстало новое правительство, взявшее на себя обязательство защищать древние традиции и порядки. Афины — это Афины: революцию возглавил философ, некто Аристион, старинный «спарринг-партнер» Посидония, не разделявший положительного восприятия последним роли Рима. Учитывая гражданскую войну в Италии и союз со всепобеждающим Митридатом, Аристион не ожидал особых неприятностей со стороны римлян. Восторженные афиняне считали, что независимость и демократия им обеспечены. И тогда, весной 87 года, в Греции высадился Сулла.

Он направился прямо к Афинам. И едва ли не прежде, чем афиняне поняли, что собственно произошло, у стен их города оказались пять дышащих местью легионов во главе с самым беспощадным и безжалостным полководцем Республики. Оказавшись перед лицом этого кошмара, Аристион не нашел ничего лучшего, чем сочинять обидные песни про физиономию Суллы, сравнивая ее с тутовником, обрызганным овсяной кашей. Песни эти распевали на городских стенах, в то время как сам Аристион выкрикивал остроумные непристойности в отношении Суллы и его жены, сопровождая их не менее непристойными жестами. Воистину, как едко заметил Посидоний, «нельзя влагать мечи в руки детей».[62]

Сулла, до поры до времени терпеливо относившийся к этому комедианту, ответил Аристиону своими продуманными оскорблениями. Он приказал срубить рощи, в которых преподавали Платон и Аристотель, и пустить древесину на осадные машины. Когда явившаяся с миром делегация афинян принялась делать то, что всегда делали афинские мирные делегации, то есть пространно рассуждать о древней славе родного города, Сулла остановил пустые речи движением руки. «Рим прислал меня сюда не для того, чтобы слушать лекции по древней истории».[63] С этими словами он отослал депутацию обратно в город — жевать вареную кожу и голодать. Культурная столица полностью израсходовала свой кредит.

Когда город, наконец, был взят штурмом, Сулла позволил своим войскам грабить и убивать, однако многие горожане покончили с собой — они слишком хорошо помнили участь Коринфа. Опустошения действительно оказались ужасными: порт был разрушен, Акрополь ограблен; всех, кто служил в демократическом правительстве, казнили; сторонники их были лишены права голоса. Город тем не менее не сожгли. Сулла, только что выражавший такое пренебрежение к истории, объявил с великим риторическим пылом, что щадит живых ради памяти усопших. Тем не менее, пока он говорил, по всему городу и его пригородам текли реки крови.

Руины достались правительству деловых людей, сразу перебежавших к Сулле, Они пробрались назад в свой город, с которого теперь были сорваны все «фиговые листки» независимости и процветания. Авторитет римской власти скоро нашел надежное подтверждение в двух сражениях, в которых армия Суллы, маршировавшая от Афин на север, разнесла в клочья две рати, посланные в Грецию Митридатом. Вскоре после этого Сулла получил возможность переговорить с самим Митридатом. У обоих были все причины для заключения соглашения. Митридат, понимавший, что игры закончены, стремился сохранить за собой свое царство. Сулла, обеспокоенный интригами врагов в Италии, стремился вернуться домой. В обмен на контроль за его наступательными силами и возвращение всей захваченной территории, убийца восьмидесяти тысяч итальянцев получил от Суллы короткий поцелуй в щеку. Никому еще не удавалось столь легко выйти из войны с Республикой. Пусть и потерпев поражение, Митридат оставался на престоле Понта. Не за горами то время, когда Рим пожалеет, что с ним не разделались раз и навсегда.

Как бы то ни было, объектом отмщения Суллы стали несчастные греки. В провинции Азия было вновь установлено римское правление. В качестве компенсации за убитых соотечественников Сулла — и это при дарованном Митридату поцелуе, — вовсю «закручивал гайки». Города не просто были обложены пятилетним налогом, их обязали оплатить все военные издержки и кормить гарнизоны, присланные для подавления возможных мятежей. Сулла, любивший изображать, что условия его необременительны, снял сливки с дани и в 84 г. направился назад в Грецию. Теперь, когда Афины не противостояли ему с оружием, он мог спокойно выказать свое уважение к культурному наследию древнего города в обыкновенной для победоносных римских полководцев манере — ограбив его. Колонны храма Зевса разобрали, чтобы перевезти их в Рим. Забрали и атлетов для участия в триумфе Суллы, оставив тем самым Олимпийские игры настолько лишенными дарований, что удалось провести только состязания в спринте. Наиболее ярким проявлением тонкого чувства юмора Суллы, на его взгляд, стало ограбление афинских библиотек. Отныне всякий желающий изучать труды Аристотеля мог сделать это в Риме. Таким стало сладостное отмщение Суллы афинской философии.

Но при всем этом способности его к мести еще не были исчерпаны до конца. Как с гордостью указывал Сулла в своем письме Сенату, всего за три года он отвоевал все отторгнутые Митридатом территории. Греция и Азия вновь признали первенство Рима. Так, во всяком случае, излагал дело Сулла. На самом деле он более не являлся представителем Республики. Оставленное им в Риме правительство пало. Сам Сулла был приговорен к смерти in absentia, собственность его разграблена, семья вынуждена бежать. На всем разгромленном востоке не было и одного человека, который мог усомниться в реакции Суллы на подобные оскорбления. Укротив Грецию, он был готов вернуться домой. По-прежнему веря в свою удачу и покровительство Венеры, Сулла приготовился посадить свое войско на корабли и обратить отмщение против родного города.

Риму вновь оставалось только дожидаться его возвращения и трепетать.

Глава 4

Возвращение коренного римлянина

Sulla redux — Сулла вернувшийся

Шестого июля 83 г. до Р.Х. в самое большое и самое священное здание Рима ударила молния. Древний храм Юпитера высился на вершине Капитолийского холма. Там, под крытым золотом потолком, среди трофейных изваяний и статуй находилось святилище хранителя Рима. Некогда, во времена царей, рывшие ямы для фундамента храма работники нашли в земле человеческую голову. Призванные для истолкования чуда авгуры объяснили, что оно предвещает Риму будущность главы мира. Кто же мог усомниться тогда в том, что именно Юпитер возвел Республику к величию? Нечего удивляться тому, что Сенат каждый год проводил свое первое собрание в святилище. Там римская власть приобщалась к божественному.

Но теперь Юпитер решил уничтожить свой храм молнией. Знак не сулил ничего хорошего. Чтобы понять это, не нужно было обращаться к Книгам Сивиллы, — что было само по себе неплохо, ибо они посреди общего пламени также возносились к небесам. Но какова была причина божьего гнева? На глазах собравшейся посмотреть на несчастье толпы пламя метало искры, а дым тянулся через Форум. Здесь располагалось сердце Рима, начинаясь от Капитолия, холма Богов, и кончаясь на Палатине, холме власти. Форум наряду с Цирком представлял собой открытое пространство внутри городских стен, где римские граждане могли беспрепятственно общаться. В недавние времена Форум сделался более помпезным, его очистили от рыночных торговцев, которых заменили на лавки роскоши, — и все же он, как ничто иное в городе, символизировал единство римского народа. Так было во все времена. Некогда находившееся на месте Форма болото осушили, чтобы создать место встречи для ссорящихся между собой обитателей соседних холмов. В таковом качестве Форум представлял собой то самое место, на котором римляне научились улаживать свои дела, как подобает гражданам. Подобно самому городу, Форум представлял собой нагромождение несозвучных между собой монументов, равным образом исторический музей Республики и ось повседневной жизни города. Юристы излагали там свои дела, банкиры взимали ссуды, девственные весталки хранили огонь своей богини… туда приходил всякий — чтобы поговорить, чтобы его заметили. В то же время на Форуме властвовала политика. Толпа, собравшаяся понаблюдать за гибелью храма Юпитера, более привыкла собираться у подножия Капитолия. Там находился Комиций (Comitium), где граждане собирались, чтобы послушать ораторов, обращавшихся к ним с Ростры (Rostra), изогнутого помоста для выступления, сделанного из носовой части давным-давно захваченного корабля. К Комицию примыкала Курия, в которой происходили собрания Сената, а чуть к югу от него размещался храм Кастора и Поллукса, перед которым трибуны собирали народ для обсуждения законов и голосования по ним. Вдоль этой оси сооружений и открытых пространств простирался великий театр политической жизни Римской Республики, наиболее яркое воплощение свобод и ценностей его граждан. Еще более зловещим казалось то, что бушевавший над Капитолием огонь окрашивал расположенный внизу Форум багрянцем: алым цветом Марса, бога войны и кровопролития.

Впоследствии Сулла говорил, что Беллона, женский эквивалент Марса, заранее предупреждала его о катастрофе. Вскоре после высадки в Италии один из его слуг впал в пророческий транс, открывший, что если победа не придет к Сулле немедленно, то Капитолий будет разрушен огнем. Суеверная природа Суллы не мешала ему быть мастером пропаганды, и история эта, вне сомнения, старательно повторяемая, самым удобным образом послужила для очернения дела его соперников. Конечно же, она напоминала публике о том, что Сулла, прежде чем отправляться в Грецию, отвел консула Цинну на Капитолий и заставил его поклясться в том, что он не причинит вреда Сулле во время его отсутствия. Цинна почти немедленно отрекся от своей клятвы. Вне сомнения, Сулла воспринял пожар на Капитолии как данный богом знак. Отныне, планируя свои репрессалии, он мог указать, что боги также требуют отмщения.

На самом деле отречение Цинны от своих слов было во многом таким же актом самозащиты, как и измены. В том жестоком политическом климате, который оставил после себя Сулла, простое соперничество выродилось в открытые и яростные столкновения. Разногласия по поводу всеобщей страшилки — предоставления италикам права голоса, — выродились в открытое военное столкновение между двумя консулами 87 года. Цинна, изгнанный из Рима Октавием, коллегой по консульству, немедленно стал искать способ возвращения. Первым предпринятым им шагом стало привлечение, с помощью понятных для толпы средств, легиона, по-прежнему стоявшего возле Нолы. В результате второй раз, едва ли более чем за год, он снял осаду и выступил на Рим. Однако Цинну привлекали другие союзники. Самый опасный из них принес с собой не легион, а обаяние имени. Гай Марий вернулся после долгих месяцев африканского изгнания, проведенных среди мрачных руин Карфагена.

Собрав по пути через Италию личное войско из рабов, он соединился с Цинной, а потом повернул на Рим. Город пал мгновенно. Обезумевший от горечи и ярости Марий устроил жестокую чистку среди своих врагов. Отказавшийся бежать Октавий был изрублен прямо в консульском кресле, а голову его доставили Цинне, который триумфально продемонстрировал ее с Ростры. Прочие противники Мария или бежали, или были уничтожены с особенной жестокостью. Ну а пока шайки рабов шныряли по городу, приведшего их старика, наконец, в соответствии с давним предсказанием избрали в консулы седьмой раз. Однако, едва вступив в должность, Марий запил и стал видеть кошмары. По прошествии двух недель его не стало.

Смерть его оставила Цинну единственным и неоспоримым вождем режима. С достойным сильного человека пренебрежением к условностям он три года подряд занимал консульский пост, готовясь к возвращению Суллы. Когда в 84 г. Сулла грозил вторжением в Италию, Цинна решил предупредить его и перенести сражение в Грецию. Однако на сей раз армейская риторика подвела консула. Солдаты его взбунтовались, и в ходе разразившихся волнений Цинна был убит. Большинство римлян, опасавшихся прибытия закаленных войной легионов Суллы, успели поверить в то, что после смерти Цинны возникает последний шанс для наступления мира. Сулла, однако, презрительно отверг все мирные предложения, сделанные нейтральной партией Сената, и отказался даже думать о примирении. Несмотря на гибель Цинны, сторонники Мария держали власть железной хваткой, и обе стороны готовились к войне не на жизнь, а насмерть. Кровная вражда перешла от Мария к его сыну, знаменитому своей внешностью «плейбою», образ жизни которого ничем не уменьшил сыновней ненависти к величайшему врагу отца. И пока пылал храм Юпитера на Капитолии, младший Марий поспешил туда, чтобы вынести не изваяние бога, не пророчества Сивиллы, а храмовые сокровища, которые позволяли ему оплатить больше легионов. Через несколько месяцев его избрали в консулы 82 года. Марию было тогда всего двадцать шесть лет.

Но к этому времени столь благородное презрение к конституции успело сделаться общей нормой. Сенаторы, честолюбию которых много лет преграждал путь Цинна и его марионетки, могли только молча раздуваться от гнева при виде столь молодого человека, прохаживающегося вдоль Форума в окружении телохранителей-ликторов. И все же при всей несомненной непопулярности марианцев, альтернатива не вселяла особого оптимизма. Зловещая слава, память о совершенных им злодеяниях не разлучались с Суллой. Возвращение его не вызвало ликования. Высказанное им намерение восстановить Республику воспринималось в лучшем случае с подозрением. Армии перекрывали ведущие к Риму дороги и не обнаруживали признаков уменьшения численности.

И все же высшие слои Рима воспринимали теперь Суллу в своей среде не как парию — так было во время его первого марша на Рим в 88 году, когда его сопровождал только один офицер. Через пять лет свита его уже «кишела» знатью. У многих из этих людей были личные счеты с марианцами. Выдающееся место среди них занимал представитель одного из самых знатных семейств Рима, Марк Лициний Красс, отец которого возглавлял оппозицию Марию и был казнен за это. В начавшейся чистке погиб и брат Красса; поместья семьи в Италии были захвачены. А владения эти наверняка были обширными: отец Красса сочетал блестящую политическую карьеру с абсолютно не подобающим сенатору интересом к импортно-экспортной торговле. Семейство это не случайно получило прозвище «Богатые». Красе должен был унаследовать от отца понимание того, что богатство является самым надежным основанием для власти. Впоследствии скандальную известность получило его утверждение, гласившее, что человек не может заработать достаточное количество денег, если не имеет средств на содержание собственной армии.[64] Суждение это было основано на полученном в юности опыте. Спасаясь от истребивших его семью убийц, юный Красе был вынужден совершить путешествие в Испанию, из которой отец его, пребывая на посту наместника, извлек невероятный доход. Даже укрывшийся на дальнем берегу изгнанник смог вести там подобающий его положению образ жизни, причем местные жители снабжали его провиантом и достигшими зрелости девицами-рабынями. По прошествии нескольких месяцев столь «аскетического» существования известие о смерти Цинны заставило Красса предъявить свои права на отцовское наследство в полном масштабе. Являясь частным лицом, он предпринял доселе неслыханный шаг и собрал собственное войско — внушительный по тем временам отряд примерно в две с половиной тысячи человек. Далее Красе повел свою рать вокруг Средиземного моря, заключая союзы с другими настроенными против Мария силами, после чего под парусами переплыл в Грецию, где вступил в союз с Суллой, который вполне естественно приветствовал нового союзника с распростертыми объятьями.

Однако самый теплый прием выпал на долю полководца еще более молодого и блестящего, чем Красе. Сулла уже перешел в Италию, и войско его продвигалось на север, когда пришло известие о том, что на соединение с ним идет еще одно частное войско. Поскольку дороги были перекрыты различными промарианскими группировками, Сулла опасался того, что подкрепление может быть выкошено и не дойдет до него. Однако как раз в тот самый момент, когда он торопился навстречу своим союзникам, пришло новое известие: начинающий полководец одержал ряд блестящих побед и обратил в бегство армию консула. Так что теперь Суллу поджидала армия-победительница — выстроенная ровными рядами, блиставшими начищенным до блеска оружием и радостными глазами. Зрелище это — как и было рассчитано, — произвело на Суллу должное впечатление. Подъехав к шатру начинающего полководца, Сулла спешился. Его поджидал молодой человек, зачесанные назад волосы открывали профиль, напоминавший об Александре Великом. Юноша обратился к Сулле, именуя его «императором», то есть полководцем и в особенности победоносным полководцем, — и Сулла в свой черед приветствовал его тем же титулом. Такую почесть даже самым доблестным воякам приходилось зарабатывать много лет. Гнею Помпею было всего двадцать три года.

Невиданная для столь молодого человека развязность, гениальное умение продвигать себя самого и почти детское наслаждение мгновениями успеха стали определяющими качествами, сопровождавшими подъем Помпея к славе. Сулла, воспринявший тщеславие своего протеже с невозмутимым цинизмом, с самого начала пользовался им в своих интересах. Он охотно льстил молодому человеку, когда это помогало обеспечить его поддержку. Младший Помпеи унаследовал от своего отца, вероломного Помпея Страбона, не только самое большое во всей Италии частное поместье, но и способность к частой перемене сторон. В отличие от Красса Помпеи не имел личных счетов с режимом Мария. До прибытия Суллы его видели «разнюхивавшим» что-то возле лагеря Цинны. Очевидно, зрелище поднявшегося там мятежа убедило его в том, что выгоднее будет поддержать Суллу. У Помпея всегда было отменное чутье в отношении того, кто может предоставить более лучшие возможности.

Оба они, Помпеи и Красе, вовремя осознали, что разразившаяся гражданская война изменила правила политической игры. Наиболее жестокие и дальновидные представители молодого поколения получили беспримерную возможность обскакать старшее поколение. Сулла, считавший младшего Мария самым страшным своим врагом, с горечью заметил, что пока он старел, враги его сделались моложе. Но и сторонники тоже помолодели. Помпеи, в частности, предводительствовал своими войсками с беззаботностью школьника, получившего новую игрушку. С точки зрения римлян, страсти, присущие юности, бурны и опасны, и только послушание способно укротить их. Впрочем, у Помпея была своя голова. Враги прозвали его adulescentulus carnifex — мясником подросткового возраста.[65] Не успев усвоить за время своей короткой карьеры обычаев и законов Республики, Помпеи убивал, не имея уважения ни к тому, ни к другому.

Конечно же, существовал и такой человек, который мог бы ввести его в общепринятые рамки, — однако сам Сулла служил примером такого дикарства, какое отодвигало в тень даже «юного мясника». По всей видимости, осознанно он спровоцировал самнитов на одно, последнее восстание, после чего избивал их при всякой возможности, — чтобы придать себе видимость не полководца, а защитника Рима. Самний и Кампанья вновь подверглись безжалостному разграблению, а самниты последний раз в истории облачились в свои блистающие великолепием панцири и шлемы с высокими гребнями и спустились на равнину. Они присоединились к войску марианцев, уже находившемуся на грани краха. К 83 году, после года гражданской войны, один из консулов бежал из Италии в Африку, а другой, младший Марий, был заперт в горном городке Пренесте, примерно в двадцати пяти милях к востоку от Рима. Самниты, занятые теневой схваткой с Суллой, сперва было решили пойти на выручку к Марию, однако, вдруг осознав, что за их спиной остался беззащитный Рим, развернулись в обратную сторону и маршем пошли на столицу. Застигнутый этим известием врасплох, Сулла бросился в погоню за ними со всей возможной скоростью. Когда самниты завидели стены Рима, их предводитель приказал стереть город с лица земли. «Неужели вы думаете, что эти волки, столь жутким образом расправившиеся со свободой всей Италии, могут исчезнуть, если цел укрывавший их лес?»,[66] вскричал он. Однако когда самниты начали скапливаться перед Коллинскими Воротами, прислушиваясь к доносившимся из города полным ужаса женским воплям, Сулла был уже недалеко. К полудню его конный авангард начал тревожить строй врага, а к вечеру вопреки советам своих офицеров Сулла бросил свою утомленную армию в битву. Весь вечер и часть ночи накатывалось и ослабевало течение битвы. Красе разбил левое крыло самнитов, однако фланг Суллы был опрокинут и опасно оттеснен к городским воротам. Тем не менее удача не покинула его. Не оставляя молитвы богам, всегда покровительствовавшим ему, Сулла подгонял своих людей, и к рассвету, когда известия о победе Красса наконец достигли его ушей, победа осталась за ним.

Исход войны решило побоище возле Коллинских ворот. У врагов Суллы в Италии более не оставалось войск, способных продолжать войну. И пока побежденных самнитов еще брали в плен, Сулла уже стал абсолютным и неоспоримым владыкой Рима.

Sulla felix— Сулла счастливый

Три тысячи пленников были взяты прямо у Коллинских ворот. Еще три тысячи самнитов, составлявшие резерв, сдались, получив от Суллы обещание сохранить им свободу. Однако едва они покинули свое укрепление, их окружили и отвели к другим пленным самнитам, которых уже поместили под стражу на Марсовых полях, пойме, простиравшейся к северу от стен Капитолия. Даже побежденные, самниты оставались вне Рима.

Сулла соблюдал в данном вопросе смешную щепетильность. До тех пор пока его же собственное войско в 88 г. до Р.Х не нарушило табу, в город входили с оружием только граждане, участвовавшие в триумфальных парадах. Во всех прочих вопросах Рим всегда был запретным городом для военных. Еще со времени царей гражданам приходилось собираться на Campus Martius — Равнине Марса, — прежде чем принять присягу, превращавшую их в воинов. Там их разделяли согласно состоянию и положению, поскольку во время войны, как и в годы мира, каждый гражданин должен был знать свое место. На вершине иерархии находились те, у кого хватало средств содержать боевого коня, — всадники или equites; ниже конницы последовательно располагались пять классов пехоты; в самом низу находились горожане слишком бедные, чтобы обзавестись пращой и положенным к ней запасом камней, именовавшиеся proletarii. Эти семь разрядов населения в свой черед делились на более мелкие единицы, называвшиеся «центуриями». Подобная шкала позволяла с изумительной точностью определять статус. И спустя долгое время после того, как «сословия» и «центурии» перестали являться основой армии, римляне не могли заставить себя отвергнуть сделавшуюся столь привычной и подходящей для них систему. Более того, она продолжала оставаться основой их политической жизни. Естественным образом находилось не слишком много таких граждан, которые не мечтали бы зубами и когтями проложить себе путь по лестнице — на самый ее верх. Чем выше поднимался римлянин, тем более широкая открывалась перед ним перспектива, соблазнявшая его двигаться дальше. Например, ставший всадником, вполне мог сделаться членом Сената; а уж перед сенатором всегда была открыта еще более привлекательная перспектива занять высший административный пост, стать претором или даже консулом. Высшей привилегией, которую Римская Республика могла даровать своему гражданину, было право баллотироваться среди своих сограждан, чтобы заслужить тем самым еще более высокую славу. В равной мере неудачей в Республике являлась утрата унаследованного от отца сословия.

На всем ровном просторе Марсовых Полей находилось считанное количество сооружений. Самым большим среди них был загон со множеством перегородок, какие используют для всякого рода живности. Римляне называли его Овиле, то есть «овчарней». Именно здесь проводились выборы во всякого рода магистратуры. Голосующих разводили по проходам в различные загоны. Согласно природе Республики, любившей все усложнять, организация этих загонов существенным образом различалась от выборов к выборам. При выборах трибунов, например, граждан разделяли на трибы. Понятие это по своему происхождению восходило к сказочной древности, и за прошедшие века, следуя росту и преображению самой Республики, с ним пришлось немало возиться — в типичной для римлян манере. После предоставления гражданских прав италикам трибы в который раз реорганизовали, чтобы справиться с притоком новых граждан. Каждый член каждой трибы имел право голоса, однако поскольку голосовать надлежало лично и в Овиле, на практике все было устроено так, чтобы лишь самые богатые из италиков могли позволить себе путешествие в Рим для участия в выборах. Такое устройство, естественно, обеспечивало богатым перевес в голосах. С точки зрения большинства римлян, лишь это было справедливо. В конце концов именно богатые люди вносили больший вклад в функционирование Республики, и потому считалось, что мнение их обладает большим весом. Непропорциональное голосование являлось еще одной привилегией ранга.

Принцип этот, однако, нигде не проявлялся в большей мере, чем при выборах на самые высокие административные посты. Именно в системе этих выборов первоначальные функции сословий и центурий все еще влачили свое призрачное существование. Граждане собирались для выборов консулов тем же самым образом, как собирались на войну их далекие предки. Как и во времена правления царей, на рассвете звук походной трубы призывал их на Марсовы Поля. Над Яникулийским холмом, за Тибром, поднимали красный флаг, сигнализировавший о том, что врагов не видно ни на одном горизонте. Граждане выстраивались как для битвы: самые богатые — спереди, самые бедные — сзади. Это означало, что первыми вступят в Овиле высшие классы общества. И это не было их единственной привилегией. Голосам знати придавался такой необычайный вес, что их обыкновенно хватало для определения исхода выборов. В итоге голосование других слоев населения зачастую не имело особого смысла. Их голоса не только составляли всего лишь долю от голосов всадников, их даже редко вызывали для регистрации. Бедняки, не получавшие никакой материальной компенсации за день, проведенный в очереди перед избирательными загонами, часто считали, что могут найти себе более полезное дело. Всадники, конечно, не протестовали.

Однако при всем том день выборов гарантировал тем, кто мог позволить себе покориться избирательной лихорадке, одно из величайших удовольствий римской общественной жизни. Вид кандидатов в особых, выбеленных тогах, бурлящие толпы их сторонников, одобрительные выкрики и насмешки — все это создавало особое чувство. Глашатаи объявляли результаты только в конце дня — и победителей приветствовали общим ревом толпы, и посреди грома непрекращающихся оваций провожали из Овиле в Капитолий. Большинство избирателей предпочитали дождаться этой кульминации всего спектакля. В жаркий день, когда над толпой стояла пелена бурой пыли, ожидание давалось непросто. Особых общественных удобств на Марсовых Полях предусмотрено не было. Уставшие избиратели обычно направлялись отдыхать на Вилла Публика, окруженный стенами комплекс правительственных зданий, находившихся позади Овиле. Там они могли поболтать и посидеть в тени.

После битвы у Коллинских ворот Сулла поместил пленных самнитов именно здесь. Они находились за арками центрального здания, квадратного двухэтажного приемного зала, комнаты которого, что было очевидно, не годились для использования в качестве камер для военнопленных. Великолепие изваяний и картин, наполнявших эти помещения, отражало их решающую роль в жизни Республики, поскольку Вилла Публика являлась местом, в котором хранилась и фиксировалась иерархия римского общества. Каждые пять лет гражданин должен был пройти здесь перерегистрацию. Он должен был назвать имя своей жены, количество детей, недвижимое и движимое имущество — начиная от рабов и наличных денег и кончая драгоценностями и нарядами жены. Государство имело право знать все, ибо римляне полагали, что даже «личные вкусы и наклонности должны подвергаться исследованию и обозрению».[67] Именно такой навязчивый способ получения информации обеспечивал Республике ее прочнейшую основу. Сословия, центурии и трибы, все, что позволяло гражданину пройти классификацию в глазах сограждан, все это определялось цензом. После того как писцы собирали всю необходимую информацию, она подвергалась тщательному исследованию, производившемуся двумя административными чинами, обладавшими властью поднять или опустить гражданина на общественной лестнице. Служба этих чиновников или цензоров, являлась наиболее престижной в Республике; и даже более чем: положение консула считалось верхом политической карьеры. Обязанности цензора носили столь щепетильный характер, что доверить их можно было только наиболее старым и достопочтенным среди граждан. Сохранение и поддержание того, на чем зиждилась Республика, зависело от их суждения. Немногие из римлян могли усомниться в том, что, если ценз будет проведен неверно, рассыплется сама ткань их общества. Не стоит удивляться тому, что цензора обыкновенно считали «основой и хранителем мира».[68]

Заперев своих военнопленных в таком месте, Сулла вновь продемонстрировать ироничную природу своей натуры, сохранявшуюся даже в самых мрачных обстоятельствах. Иронии его в ближайшее время предстояло сделаться еще более мрачной. В тени Капитолия, но на расстоянии слышимости от Вилла Публика, находился храм Беллоны. Сулла приказал сенаторам встретить его в этом храме. Торопясь исполнить приказ, сенаторы неизбежно смотрели вверх и видели над собой обугленные руины храма Юпитера. А ведь именно Беллона приказывала Сулле добыть победу быстро, ибо в противном случае Капитолий будет разрушен. Избрав ее храм местом произнесения своего обращения к Сенату, Сулла аккуратно напомнил своей аудитории, что стоит перед ней в качестве любимца богов, посланного ими, чтобы спасти Рим. Что именно это могло означать на практике, вскоре показало жестокое будущее. Когда Сулла начал свое обращение, описывая добытую победу над Митридатом, до слуха сенаторов стали долетать глухие отголоски воплей пленных самнитов. Сулла продолжал выступление, не обращая внимания на отдаленные крики, но, наконец, прервал свою речь, приказав сенаторам не отвлекаться от его слов. «Там принимают кару некоторые преступники, — уклончиво пояснил он. — Беспокоиться нет нужды, все делается по моему приказанию».[69]

Избиение было тотальным. В ставшем бойней тесном помещении лежали груды тел. После завершения казни, тела проволокли через Поля и бросили в Тибр, обагрив берега и мосты кровью, пока, наконец, «речные течения не унесли убитых в просторы лазурного моря».[70] Куда труднее было отмыть пятна крови, оставшиеся на Вилла Публика. Перепись поводили всего три года назад. И теперь комнаты, в которых составляли свитки, были залиты кровью. Жуткий смысл казни был ясен и очевиден: Сулла редко делал какой-либо жест, не просчитав заранее его эффект. Омыв кровью Вилла Публика, он намекал на «хирургическую операцию», которой планировал подвергнуть всю Республику. Если становился незаконным ценз, лишались всякого смысла и утверждавшиеся им иерархии и престиж. Древние основания государства теряли надежность и готовы были рухнуть. И посланец богов Сулла собирался провести нужную починку вне зависимости от того, какой кровью она обойдется.

Смешение суеверия с откровенной демонстрацией грубой силы представляло фирменную марку Суллы. Среди сенаторов никто не хотел и не был достаточно глуп, чтобы возражать ему. Даже самым закоренелым из врагов оставалось только признать беспрецедентную степень его триумфа. Сам Сулла всегда считал успех самым надежным свидетельством благословения Фортуны. Вот почему он предпочел притенить свою собственную роль в победе у Коллинских Ворот, и подчеркнуть роль Красса: отнюдь не из скромности, наоборот, потому что он хотел изобразить себя фаворитом Фортуны — человеком судьбы. Древние писатели так и не пришли к определенному выводу о том, чего в этом было больше, уверенности или цинизма, — хотя в отношении Суллы оба этих фактора вполне совместимы. Впрочем, несомненно лишь то, что, изображая свою победу как милость, ниспосланную богами, человек, первым ворвавшийся в Рим с оружием, опустошивший всю Италию «войной, огнем и человекоубийством»,[71] стремился в первую очередь очиститься от всякой вины в несчастьях Республики. Вот почему проведенная Суллой эксгумация пепла Мария, высыпанного затем по его указанию в реку Анио, была в равной мере актом расчетливой пропаганды и мелкой мести. Смертельная усобица с великим соперником, внутренняя смута, приведшая Республику к мучительной кончине, были представлены как война в защиту отечества. Лишь таким образом мог Сулла оправдать всю завоеванную им власть. Даже Марий, охваченный мрачным безумством последних месяцев своей жизни, все же постарался укрыться под тогой семикратного консульства. Сулла, однако, был слишком умен, чтобы пойти на подобный обман. Он понимал, что ему нет никакой необходимости нагибаться за обрывками одеяния обыкновенной магистратуры. Прятать «наготу» собственной власти можно было только под совсем иным покровом.

Но прежде чем делать это, следовало окончательно убедиться в своей победе. Оставив Рим, Сулла отправился прямо к соседней Пренесте, последней твердыне сторонников Мария. По пути его настигли вести о том, что город капитулировал и сын Мария мертв. Итак, Рим остался без обоих консулов. Тот факт, что это сам Сулла погубил обоих глав государства, лишь подчеркивал «конституционную аномалию» его положения. Сам Сулла был слишком переполнен верой в себя, чтобы обращать на это внимание. Он отпраздновал пресечение рода своего врага, присвоив себе титул Felix — «Счастливый». Прозвание это всегда было популярно в народе, но теперь Сулла решил придать ему официальный оттенок. И, поступая таким образом, он давал понять, что для подтверждения законности его правления никакого собрания стада избирателей в Овиле не потребуется. Удача вознесла Суллу к власти, и удача же — знаменитая удача Суллы — в свой черед спасет Республику. А пока фаворит ее не завершит свое дело, пока не будет восстановлена справедливость, Фортуна останется высшей повелительницей Рима.

Правление ее окажется свирепым. Низвержение великих, возвышение ничтожных — эти драматические сюжеты наиболее любезны Фортуне, как, кстати, в известной степени и Республике. Однако конституция, при всей своей тонкой настройке, превратилась в инструмент предотвращения любых резких перемен. Не для римлян массовые казни и ограбление политических противников, периодически сотрясавшие греческие города. Захватив Афины, Сулла низвергнет режим, полагавшийся именно на такую тактику. Но теперь, захватив в свой черед Рим, он приготовился копировать ее. В практике политического террора — как и во многом прочем — пример Афин, «школы Греции», как и прежде, вселял вдохновение.

Отряды убийц были отправлены по всему Риму уже тогда, когда в Вилла Публика умирали самниты. Сулла не сделал никаких попыток сдержать их. Даже его сторонники, привыкшие к виду крови, были смущены масштабом устроенной бойни. Один из них осмелился спросить о том, когда убийствам будет положен предел. Или же, поспешно добавил он: «дай нам список тех, кого ты хочешь наказать».[72] Проявив сардоническую обязательность, Сулла вывесил соответствующий список на Форуме. Он охватывал всех вождей марианского режима — все они были приговорены к смерти. Собственность их была объявлена конфискованной, сыновья и внуки лишены права на общественные должности, равным образом осуждался на смерть всякий, кто пытался им помочь. Целая «делянка» политической элиты Рима была назначена к уничтожению.

За первым листом последовали следующие. Они содержали сотни, быть может, тысячи имен и были похожи на гротескную пародию на ценз: в них начали понемногу просачиваться и имена людей, симпатий к Марию не имевших, однако соблазнявших своим состоянием и положением. Упыри, собиравшиеся на Форуме, чтобы ознакомиться с содержанием листов, вполне могли обнаружить в них и свои собственные имена. Виллы, увеселительные сады, плавательные бассейны могли теперь превратиться в повод для вынесения смертного приговора. Охотники за поживой преследовали свои жертвы повсюду. Отрубленные головы доставляли в Рим, и Сулла, проинспектировав их и выдав положенную плату, оставлял особо ценные экземпляры в своем доме.

Подобной зловещей системой сведения счетов легко было воспользоваться в собственных интересах. И никто не сумел извлечь из нее такую выгоду, как Красе, обладавший нюхом человека, лично пострадавшего от конфискаций. В качестве полководца, спасшего Суллу у Коллинских Ворот, он располагал определенным авторитетом и правом пользоваться им. Вымогались дары, за бесценок переходили в его руки поместья. Когда, наконец, Красе слишком уж наглым образом добавил в проскрипционный лист имя совершенно ни в чем не повинного миллионера, Сулла потерял терпение. В разразившемся скандале отношения между ним и Крассом были разорваны, и Сулла лишил благосклонности своего бывшего подчиненного. Но Красе уже был настолько богат, что мог позволить себе не обращать на это внимание.

Сулла, всегда остававшийся мастером стратегической перспективы, затевал ссоры лишь в том случае, когда это соответствовало его политическим интересам. Отвешивая публичную пощечину своему бывшему союзнику, он мог представлять себя бескорыстным хранителем идеалов Республики, омывающим ее кровью, но без малейшей мысли о личной выгоде. При всем его выставленном напоказ возмущении жадностью Красса представление это убедило немногих. Сулла всегда стремился уничтожать врагов и завоевывать друзей. Красе был слишком могущественным и честолюбивым человеком, чтобы играть роль паразита. Однако те люди, в ком Сулла не видел угрозы для себя, получали соответствующую награду. Часто он лично продавал таковым недвижимость по смехотворно низким ценам. Его политика предусматривала преднамеренное разорение противников и обогащение за их счет своих сторонников. «Убийства, наконец, закончились лишь после того, как Сулла умаслил состоянием всех своих сторонников».[73]

Тем не менее, при всей проявленной Суллой щедрости наибольшую выгоду из проскрипций извлек он сам. Бедняк, которому некогда приходилось ночевать в ветхих ночлежках, сделался теперь богаче всякого известного истории римлянина. Случилось так, что во время проскрипций один из приговоренных к смерти сенаторов был найден спрятавшимся в доме одного из своих прежних рабов. Отпущенника доставили к Сулле, чтобы тот вынес ему приговор. Они узнали друг друга с первого взгляда. Когда-то они вместе снимали жилье в одном из доходных домов, и когда отпущенника повели на казнь, он крикнул Сулле, что прежде между ними не было никакой разницы. Этой выходкой он наверняка хотел уязвить Суллу, который, вполне возможно, не усмотрел в ней ничего обидного для себя — ничто не могло лучше проиллюстрировать ту высоту, на которую он поднялся. Где можно было найти лучшее доказательство того, что он действительно Felix.

Sulla dictator — Сулла диктатор

Сулла намеревался не только уничтожать, но и строить. Когда на улицах Рима еще текла кровь, он уже во всеуслышанье вещал о возвращении здоровья к Республике. Его оппортунизм, как всегда, являлся оборотной стороной ледяной убежденности. Последовательность войн и революций, сквозь которые он с такой свирепостью прорубил себе путь, ничем не смогла уменьшить укоренившийся в душе Суллы консерватизм. Сулла был наделен истинно патрицианским презрением ко всякого рода новациям. Отнюдь не желая изобретать для своих сограждан какую-либо радикальную модель самовластия, он обращался к прошлому в поисках выхода из кризиса, в котором находился Рим.

Однако наиболее настоятельно стояла перед ним проблема легализации собственного положения. Даже после уничтожения проскрипциями врагов Сулла не желал покоряться суждению избирателей. К счастью, прецедент оказался прямо под рукой. Древней истории Римской Республики были известны граждане, обладавшие абсолютной властью, но не в результате выборов. В мгновения особенно суровых кризисов власть консулов иногда отменялась, и контроль над государством оказывался в руках одного из магистратов. Такое положение идеальным образом соответствовало претензиям Суллы. Тот факт, что оно представляло собой «конституционное ископаемое», ни в малейшей степени не смущал Суллу. Отпустив ряд тяжеловесных и грозных намеков, он убедил Сенат стряхнуть пыль со старинного учреждения и назначить его на эту должность. Это должно было не только легализовать его власть, но и украсить ее патиной традиции. В конце концов, какую угрозу могли усмотреть для себя римляне в столь бесспорно республиканской должности, как должность диктатора?

Впрочем, на самом деле к ней всегда относились с подозрением. В отличие от власти консулов, разделенной между двумя обладающими равным рангом гражданами, единая власть диктатора по сути своей противоречила республиканским идеалам. Собственно именно поэтому она и была предана забвению. Даже в самые черные дни войны с Ганнибалом диктаторские полномочия предоставлялись гражданам лишь на фиксированный и очень короткий срок. Вкус диктатуры опасно пьянил подобно неразбавленному вину. Сулла, в равной степени наслаждавшийся вином и властью, гордился тем, что не теряет голову ни от одного, ни от другого. Он отказался признать ограничения на срок его пребывания у власти. Вместо этого он намеревался оставаться диктатором до тех пор, пока конституция не будет «пересмотрена».[74] То есть пока сам не захочет этого.

Консул пользовался услугами двенадцати ликторов. У Суллы их было двадцать четыре. Причем каждый из них нес на плече не только символ, прутья-фасции, но и вставленный между ними топор, символизирующий власть диктатора над жизнью и смертью. Ничто не могло лучшим образом продемонстрировать разницу в статусе, существовавшую теперь между Суллой и его собратьями по магистратуре. И он поторопился как можно быстрее вбить эту мысль в головы соотечественников. После своего назначения на пост диктатора он сразу же приказал провести выборы консулов. Обоих кандидатов подбирал сам Сулла. Когда один из его собственных полководцев, не кто иной, как герой, захвативший Пренесту, попробовал выдвинуть свою кандидатуру, Сулла приказал ему снять ее, а когда тот отказался, велел публично убить его на Форуме. Сулла более чем кто-либо другой понимал опасность, которую могут представлять герои войны.

Ирония пронизывала всю программу его реформ. В качестве диктатора Сулла обязан был принять все меры, чтобы впредь никто не мог последовать его примеру и повести армию на Рим. И все же можно усомниться в том, что сам Сулла видел в этом парадокс. Если, как упорно твердила его пропаганда, он был неповинен в разжигании гражданской войны, значит, виноват был кто-то другой. А если, как утверждала она же, честолюбие заставило Мария и Сульпиция подвергнуть Республику опасности, значит, они получили возможность процветать благодаря разложению ее учреждений. Сулла был слишком римлянином, чтобы представить себе, что желание непременно быть первым может само по себе являться преступным. У него, безусловно, не было никакого намерения отказывать своим соотечественникам в извечно присущей им жажде славы. Напротив, он намеревался направить ее по должному руслу, чтобы теперь, не разрывая государство на куски, она служила вящей славе Рима.

Сложности, двусмысленности и парадоксы конституции в равной степени бесили нового диктатора. Сулла толковал их как уловки, способы найти обходной путь, и принялся старательно избавляться от них. Следовало не оставить и единой щелочки, через которую мог бы пролезть будущий Марий. Честолюбие следовало подчинить строгим правилам. Каждая административная должность должна была иметь свой возрастной порог. Сулла, потративший третий десяток своих лет на охоту за шлюхами, воспользовался возможностью ограничить успехи молодых выскочек.

Согласно его законам, лицам, не достигшим тридцати лет, не позволялось выставлять свою кандидатуру на выборах даже самых младших должностных лиц. Так квесторство позволяло одержавшему победу кандидату в течение года быть помощником одного из более старших администраторов и набираться опыта, следуя его примеру. Некоторые квесторы могли даже получать конкретные и независимые обязанности в области управления финансами Республики, приучая себя к обязанностям и поведению облеченного властью лица. Это был важный этап обучения, поскольку служивший квестором гражданин после достижения им тридцать девятого дня рождения получал возможность претендовать на следующую, более почетную, должность претора. Будучи избранным на нее, он в течение года уступал в положении только самим консулам. Претор обладал вселяющими трепет полномочиями и правами: исполняя важные обязанности по контролю за соблюдением законов Римской Республики, он также имел право созывать заседание сената и председательствовать во время его дебатов. При Сулле, однако, истинная привлекательность преторства определялась тем, что оно теперь служило обязательным шагом по лестнице, ступени которой поднимались к самому консульскому чину. Этот сверкающий приз оставался на самой вершине. Конечно, взойти на нее суждено будет немногим, однако реформы Суллы преследовали такую цель — будущие победители в этом восхождении должны быть достойны своего положения. Таких скандальных карьер, как восхождение к власти младшего Мария, отныне быть не должно. Из квесторов в преторы, из преторов в консулы — такова будет теперь дорога к власти, не имеющая при этом обходных путей.

Законодательство Суллы явно отдавало предпочтение людям среднего возраста. Таковы были инстинктивные воззрения римлянина. Государственный деятель должен находиться в среднем возрасте. Греческие правители могли изображать себя слишком молодыми, однако на портретах времен Римской Республика чаще изображены морщины, редеющие волосы и обвисшие щеки. Отнюдь не случайно название традиционного органа управления Рима, сената, восходит к слову senex — «старик», как не случайно и то, что сенаторы предпочитали для себя титул «Отцы». Идеал собрания, богатого опытом и мудростью, и представляющего собой подобие тормоза для порывов таких безответственных элементов, как молодежь и нищая беднота, относился к числу дорогих для сердца консерватора. Согласно мифологии Республики, именно Сенат привел Рим к величию, к победам над Ганнибалом и над царями, к завоеванию мира. И Сулла, при первой возможности переступавший через мнение Сената, сделал восстановление власти этого органа главной целью своей карьеры.

Требовались срочные меры по восстановлению Сената. Гражданская война и проскрипции повергли августейший орган в состояние паралича. Сулла, чьим попечением в основном численность Сената сократилась примерно с трехсот человек до менее чем ста, принялся выдвигать новых членов с такой поспешностью, что после окончания его трудов Сенат сделался больше, чем когда бы то ни было в прошлом. Здание Сената торопливо заполнялось знатоками всех жизненных стезей — деловыми людьми, италиками, нажившимися на грабеже офицерами. Одновременно увеличивались возможности и для продвижения внутри самого Сената. Согласно реформам Суллы, число ежегодных преторств было увеличено с шести до восьми, квесторств — с восьми до двадцати, в осознанной попытке обеспечить регулярной приток свежей крови в верхи власти. Неудивительно, что родовая знать была возмущена такими реформами. Римский снобизм, однако, умел ставить новичков на место. Сенаторы, как и все прочее население Республики, были скованы железными правилами иерархии. Ранг определял порядок, в котором им предоставлялось слово, и младшие из сенаторов редко получали возможность открыть рот. Даже люди, являвшиеся откровенными критиками Сената, попадая в него, обнаруживали, что утратили возможность высказаться. По всей видимости, Сулла, о чьей щедрости к врагам сведений не сохранилось, решил, что некоторых противников мудрее перетянуть на свою сторону.

Кое-кто из них, конечно, остался все-таки за забором. К устремлениям толпы Сулла относился с презрением. Лица же, эти стремления представлявшие, воспринимались им с откровенной ненавистью. Восстанавливая власть Сената, Сулла выхолостил сущность трибуната с мстительностью, характерной для всех его вендетт. Он так и не забыл того, что Сульпиций был трибуном. Каждое ограничение власти трибунов производилось им как акт утонченной личной мести. Чтобы трибуны никогда более не могли выдвинуть законов против консула, как это сделал Сульпиций, Сулла вообще запретил им вносить законы на рассмотрение. Чтобы трибунат более не привлекал честолюбивых смутьянов, он лишил этот пост всех возможностей дальнейшего карьерного роста. С тонкой мстительностью Сулла запретил всем, кто занимал этот пост, выдвигать свою кандидатуру на более высокие административные должности. Квесторы и преторы могли мечтать о должности консула, но трибуны отныне — никогда. Их положение на общей лестнице стало ступенькой, ведущей в никуда. Сулла, как всегда, наслаждался местью.

Один из древних столпов конституции оказался разбитым вдребезги. Шокированы были даже консервативные сторонники Суллы в Сенате.[75] Никто еще не предпринимал подобный снос конституционных сооружений. Сам диктатор формулировал сущность своих реформ словом «реставрация», означающим возвращение к прежним порядкам. Однако менялась сама сущность Республики. Так происходило повсюду, куда Сулла обращал свой взор. Это можно было заметить по облику самого Рима. Сулла, неизбежно реагировавший на все провокации единственным, быстрым и убийственным ударом, скоро обнаружил такую же нетерпимость к ткани городской жизни, как к сторонникам Мария или трибунам. Недовольный городской теснотой, он просто отодвинул помериум, первым в римской истории предприняв такой шаг. С той же невозмутимостью он сравнял с землей тесное, но представлявшее историческую ценность здание Сената и перестроил его согласно пропорциям собственноручно раздутого Сената. Особой благодарности не проявили даже сами сенаторы. По прошествии десятилетий они все еще оплакивали первоначальное сооружение, освященное присутствием героев истории Республики, и сетовали на то, что «расширившись, оно как бы съежилось».[76] Сулла мог позволить себе отвечать на такие стенания пренебрежительным движением плеч. Святость обычаев сдерживала его только на Капитолии. Пусть храм Юпитера рассыпался пеплом, однако очертания его сохранились. На руинах поднялся новый храм, и гигантские колонны, которые Сулла предусмотрительно выкрал из Афин, светились внутри очертаний первоначального, священнейшего сооружения. Монументализм неловко пристроился на архаическом фундаменте. Диктатура Суллы едва ли могла соорудить себе более подходящий мемориал.

Впрочем, Сулла оставил свою должность задолго до завершения строительства великого храма Юпитера. Однажды утром, где-то в конце 81 г. до Р.Х., он вдруг явился на Форум без ликторов. Человек, погубивший больше сограждан, чем кто бы то ни было в истории Рима, оставил верховную власть, «не страшась римлян, пребывавших как дома, так и в изгнании… Такова была степень его отваги и удачи».[77] И вновь чутье не подвело его. Сулла по-прежнему вселял страх. Лишь один человек рискнул высказать недовольство ему в лицо: какой-то молодой человек освистал его на Форуме и, не дождавшись ответной реакции, осмеивал на пути домой. И все же имя Суллы оставалось грозным.

Год, последовавший за его отказом от диктатуры, Сулла провел в качестве консула; на следующий год он вообще отказался от должностей. Избавившись от всякой официальной ответственности, он обратился к образу жизни своей бурной юности. Талант к подобному времяпрепровождению никогда не покидал его. В качестве диктатора он устраивал величайшие пиры в истории Рима. На них приглашали всех. На улицах шипело жаркое, вино текло из местных фонтанов. Горожане набивали брюхо, а потом, когда никто более уже не мог пить или есть, целые туши с восхитительной беззаботностью сбрасывали в Тибр. Пиршества частного гражданина Суллы, безусловно, имели несколько меньший размах. Дни напролет он пил с дружками своих юных лет. Сколь высоко ни взлетел Сулла, он оставался столь же верным друзьям, как и непреклонным к врагам. Актеры, плясуны, нищие проститутки — все получали крохи от поместий людей, павших жертвой проскрипций. Лишенные таланта получали деньги — чтобы снова не пробовали выступать. Однако наделенных талантом людей приветствовали даже в том случае, если пора их расцвета уже миновала. При всей своей жестокости и цинизме Сулла охотно баловал приближавшихся к своему закату актеров. «Метробий, представлявший женщин, знал лучшие времена, однако Сулла никогда не уставал утверждать, что тем не менее влюблен в него».[78]

Бесспорно, Сулле незачем было заново утверждать себя в борьбе против какого-то нового Мария; Марсовы поля были более не для Суллы. Поселившись на своей вилле в Кампанье, он наслаждался бездельем. Он восстановил Римскую Республику, и плодом трудов его сделался мир. Кризис закончился. Кто мог усомниться в том, что добрые времена вернулись, увидев Суллу прогуливающимся в греческой тунике среди прочих туристов по задним улочкам Неаполя?

Однако в Италии, как и в Риме, добрые времена всегда зиждились на варварстве и кровопролитии. Не столь уж далеко от поместья Суллы высились горы Самния, по которым проходила борона преднамеренного искоренения. Вокруг, по всей равнине Кампаньи, были рассыпаны города, искалеченные сопротивлением Сулле. Легионы его штурмовали даже Неаполь. Пала, наконец, и Нола. Твердыня мятежников продержалась до 80 года, в ожесточении, вызванном тем же жестоким спектаклем, который заставлял прочие города предпочитать кончину в огне, но не сдаваться. Чтобы наказать Нолу и оставить в ней постоянный оккупационный отряд, Сулла поместил в этом городе колонию своих ветеранов, подобную множеству поселений по всей Кампанье и Самнию. Свою победу над наиболее упорной твердыней врагов Сулла отпраздновал, пожаловав Ноле новое и унизительное имя — Colonia Felix. Лишь еще одна конфискация могла доставить ему большее удовольствие. Совсем неподалеку от его поместья, на берегу, располагалась знаменитая вилла Мария, высившаяся на мысе, словно военный лагерь — памятник славы старого солдата и его мужественной гордости. Сулла за бесценок продал его дочери Мария Корнелии. Он всегда любил втирать соль в открытые раны.

Но жестокость его не могла быть забыта или прощена. Сулла впервые показал римлянам, что значит быть подданным тирана, и зрелище это оказалось страшным и впечатляющим. Подобные открытия не могут забыться. После проскрипций никто не мог уже усомниться в том, какими могут оказаться последствия стремления римлянина к конкуренции и славе не только для врагов Рима, но и для его граждан. Прежде немыслимое скрывалось теперь в памяти каждого римлянина и твердило: «Сулла сделал это. А мне разве нельзя?»[79]

Последующему поколению предстояло дать свой ответ на этот вопрос. А для этого нужно было дать оценку самому Сулле, сказать, кем он все-таки был: спасителем или губителем конституции? При всех ужасах его правления диктатор усердно трудился на благо Римской Республики. Историки последующих поколений, привыкшие к разного рода самовластным правителям, находили немыслимым само представление о добровольном отказе от высшей власти. Тем не менее именно это сделал Сулла. Стоит ли удивляться тому, что современники считали его удивительной и противоречивой фигурой. Когда он умер — скорее всего, у него отказала печень, — разногласия возникли даже в отношении участи его тела. Один из консулов считал необходимыми государственные похороны, другой намеревался отказать в каких-либо почестях вообще. Спор был разрешен угрозой применения силовых методов. Чтобы доставить своего мертвого полководца из Кампаньи, собрался огромный отряд его ветеранов, и римляне обнаружили «прежний ужас перед армией Суллы и трупом его, как если бы он был жив».[80] Как только тело положили на огромный костер, сложенный на Марсовых полях, подул сильный ветер, раздувший пламя. А едва тело пожрал огонь, начался дождь.

Сулла остался счастливцем до самого конца.

Бронзовый бюст героя ранних времен Республики. Считается, что это изображение Брута, вождя заговора против Тарквиния, последнего царя Рима. Относящийся к периоду III–I вв. до Р.Х., он показывает нам, какими нравилось представлять своих предков римлянам, а именно — воплощением достоинства и мужественной доблести.

Слоны как вид оружия использовались самыми могущественными врагами Рима, например знаменитым Ганнибалом или царями греческого Востока. При заключении мирных договоров римляне выдвигали одно из условий: отказ от владения и использования боевых слонов. Если же этот пункт договора не соблюдался, Рим направлял особых инспекторов, которые должны были подрезать слонам коленные сухожилия.

По мере расширения империи ширилась пропасть между богатыми и бедными римлянами. Идея работы за плату вселяла в душу любого римского аристократа искренний ужас, но плебей не был так привередлив. На иллюстрации изображена вывеска торговца зелени и мяса. Ниже прилавка видны головки кроликов. Относится ко II в., однако выполнена в стиле, аналогичном рельефам поздней Республики.

Увенчанная диадемой голова царя Пергама, возможно, Аттала III. Завещав в 133 г. до Р.Х. свое царство Республике, Аттал открыл горшок с медом, который скоро наполнился римскими мухами. Традиционное противодействие Сената прямому правлению было фатальным образом подорвано; так был заложен краеугольный камень Римской империи на Востоке.

К началу 1 в. до Р.Х. Неаполитанский залив превратился в место развлечений римских сверхбогачей и пункт ввоза в Италию заморских богатств. Как свидетельствует пассивный характер изображенной портовой сценки, художники предпочитали подчеркивать красоты залива в ущерб его деловой активности.

Статуя полководца из Тиволи, начало I в. до Р.Х. Невзирая на истинно римское безжалостное выражение лица, выбранная скульптором поза в точности повторяет изваяния греческих правителей. Богатство и цивилизованность греческого мира делали восточное командование привлекательным для всякого честолюбивого полководца. Образцом римского милитаризма может служить фигура Мария.

Царь Митридат, лев Понтийский. Стремясь заручиться поддержкой греческого Востока (вне сомнения, по тщеславию своему), он подражал Александру Македонскому вплоть до собственного изображения на монетах. Вторжение в римскую провинцию Азия в 89 г. до Р.Х. — и в большей степени избиение римских деловых людей в следующем году — сделало Митридата самым закоренелым врагом Республики. Серебряная тетрадрахма, 75 г. до Р.Х.

Прическа плейбоя, взгляд целеустремленного человека: считается, что этот римский скульптурный портрет изображает Суллу. (Фрателли Алинари).

Участок датированной временем Римской Республики городской стены, сохранившийся на Авентине. Как правило, ни одному из граждан не позволялось входить в городские ворота с оружием. Сулла первым из полководцев повел римское войско против Рима на 421-м году существования Республики.

Ликтор, несущий на плече фасции — связку прутьев, служившую знаком царской власти. Во времена Римской Республики каждого консула сопровождали двенадцать ликторов.

Посидоний — эрудит и энтузиаст глобальной миссии Римской Республики.

Гражданин регистрируется у цензора (слева). Деталь так называемого алтаря Домиция Агенобарба.

Поросший травой холмик на переднем плане — это все, что осталось от храма Беллоны, из которого в 82 г. до Р.Х. сенаторы внимали воплям жертв Суллы, доносившимся из располагавшейся неподалеку Виллы Публика.

Глава 5

Слава пришпоривает

Путь патриция

Жизнь молодого знатного римлянина была полна возможностей и риска. Гражданская война до крайности обострила и то и другое. При Сулле молодой человек мог попасть сразу на глубоководье взрослой жизни. Некоторые существенно обогащались. Наиболее ослепительным примером таковых является Помпеи, пыжившийся и прихорашивавшийся, не обращая внимания на направленные против «вундеркиндов» законы Суллы. В то самое время, когда диктатор принимал решение запретить нахождение на административных постах всем гражданам, не достигшим тридцати лет, его юный подчиненный разбил вдребезги армию упрямых сторонников Мария в Африке и был провозглашен «Великим» собственными войсками. Помпеи, однако, представлял собой исключение, пусть и славное. Другим представителям его поколения повезло в меньшей степени. Тайная полиция Суллы не считалась ни с молодостью, ни с происхождением. Поэтому, к примеру, случилось так, что, поскольку Марий в браке породнился с Юлиями, наследник этой древней патрицианской фамилии оказался в бегах. Молодому человеку всего девятнадцати лет отроду, которому семейные связи обеспечили бы беспрепятственное возвышение, приходилось прятаться на сеновалах в горах и откупаться от наемных убийц. Пережитого в ту пору он никогда не забывал. И в будущем ему предстояло обнаружить несравненное мастерство в улаживании «причуд» Фортуны. Молодой Юлий Цезарь был закален годами пребывания Суллы у власти не в меньшей степени, чем Помпеи, и так же, как и он, — раньше срока.

В этом оба они демонстрировали верность своему происхождению и воспитанию. В закалке римлянин видел свой идеал. Определяющим отличием гражданина была сталь, способная добыть славу или выстоять в несчастье. Качество это внедрялось в римлян от самого рождения. Похоже, что в отношении римлян к собственным детям доминировала не нежность, но скорее недоумение по поводу того, что можно быть мягкими и беспомощными. «Младенец, подобно моряку, выброшенному на берег бурными волнами, лежит нагой на земле, не способный вымолвить и слова, полностью зависящий жизнью своей от других людей».[81] Дети были слишком слабы, чтобы в них можно было искать идеал, и высочайшая похвала для ребенка виделась в его сравнении со взрослыми. Результатом сего, во всяком случае на наш современный взгляд, является любопытный и нелепый пробел в античных биографиях. Великие деятели Республики никогда не кажутся нам более холодными и далекими, чем в описаниях первых лет их жизни. Нам предлагают образчики физической крепости или учености — жесткие, педантичные, попросту — нереальные. Анекдоты, в которых они предстают детьми, а не «мини-взрослыми», немногочисленны и разделены широкими временными промежутками. Чем величественнее персонаж, тем менее адекватен портрет его детства. О первых годах жизни такого человека, как Цезарь, мы ничего не знаем. И любая попытка воссоздать их должна в большей мере, чем это принято в древней истории, полагаться на обобщения и предположения. Тем не менее она стоит труда. Римляне не хуже любых психологов понимали, что «природа самым явным образом обнаруживает свои чертежи в первые годы жизни человека».[82] Именно в детстве закладывался будущий гражданин.

Так что же тогда мы можем с уверенностью сказать о ребенке, которому суждено было уничтожить Римскую Республику? Гай Юлий Цезарь родился 13 июля 100 г. до Р.Х., через шесть лет после Помпея и через пятнадцать — после Красса. Обрядовая сторона жизни должна была окружить его с момента появления на свет. Римлянин становился гражданином не по праву рождения. Каждый отец был вправе отвергнуть новорожденного, приказать избавиться от нежеланного сына, а в особенности — от дочери. Прежде чем новорожденного Цезаря приложили к груди, отец должен был поднять его вверх, знаменуя тем самым, что признает мальчика своим ребенком, а потому — римлянином. Имя ребенок получал по прошествии девяти дней после рождения. При этом злых духов выметали из дома метлой. Будущее мальчика пытались определить по полету птиц. Наконец, на шею младенца Гая поместили золотой амулет, буллу, которому надлежало оставаться там до совершеннолетия, когда римлянин становился полноправным гражданином.

В подготовке к этому мгновению не допускалось никаких задержек. В латинском языке, языке римлян, отсутствовало слово «младенец», свидетельствуя тем самым о том, что ребенок никогда не бывает слишком юн для закалки. Новорожденного туго пеленали, чтобы придать ему очертания взрослого, его «месили» и «лепили», а мальчикам надрывали крайнюю плоть, чтобы она растягивалась. Старорежимная республиканская мораль и новомодная греческая медицина предписывали дитяти кошмарный режим из голодания и холодных купаний. Столь суровое воспитание вносило свою лепту в и без того крайне высокую детскую смертность. Было подсчитано, что лишь двое из троих маленьких римлян переживали первый год своей жизни, и что зрелости достигали менее 50 процентов от этого числа. Смерть детей являлась неизменным спутником семейной жизни. В восприятии подобных утрат общество требовало от родителей твердости кремня. Чем в более юном возрасте умирал ребенок, тем меньше эмоций следовало обнаруживать; посему даже было принято считать, что «если ребенок умирает в своей колыбели, то смерть его не стоит оплакивать».[83] Тем не менее сдержанность не обязательно подразумевала безразличие. Надгробия, стихи и личная переписка отражают ту глубину любви, которой были наделены родители-римляне. Строгое обращение с ребенком не было отражением осмысленной жестокости. Напротив: чем суровее были родители, тем больше любви подразумевало подобное обращение.

Методы воспитания Цезаря прославились своей строгостью, и его мать Аврелия запомнилась последующим поколениям римлян как образец родительницы; причем настолько идеальной, что, по словам современников, она даже сама выкармливала грудью своих детей. А этого, как утверждают злые историки, женщины из высших слоев общества старались избежать, вопреки требованиям гражданского долга, напоминавшего о том, — хотя это было известно всем, — что женское молоко передает характер кормилицы. И хотя молоко рабыни не могло идти ни в какое сравнение с молоком благородной римлянки, безответственные аристократки, отдававшие своих детей на попечение кормилицы, заведомо ставили под угрозу будущее своих детей. Тем не менее они так поступали, что явно и недвусмысленно свидетельствует о нравственном упадке. В похвальбе Аврелии, заявлявшей, что она посвятила себя воспитанию детей, звучала горделивая, но анахронистическая нотка.

Являясь поборницей системы республиканского материнства, подрастив детей, она занялась их образованием. Гай не являл собой единственный объект внимания Аврелии. Кроме сына у нее было две дочери, Юлия Большая и Юлия Младшая. Римляне полагали, что девочек следует подвергать такой же «лепке», как и мальчиков. И тем и другим прописывались физические и интеллектуальные упражнения. Мальчик тренировал свое тело для войны, девочка — для чадородия, однако и тех и других заставляли напрягаться до истощения. С точки зрения римлян, самопознание достигалось путем познания собственной выносливости. Лишь определив пределы ее, человек мог считать себя подготовленным к взрослой жизни.

Так что незачем удивляться тому, что у римских детей оставалось немного времени для игр. Временем Римской Республики датируется очень мало игрушек; гораздо больше сохранилось их от последующего периода, когда давление общества, требовавшего воспитывать добрых граждан, пошло на убыль. Однако при всем том дети оставались детьми: «Когда они подрастают, никакая угроза наказания не может удержать их от игр, которым они предаются со всей своей энергией».[84] У девочек, безусловно, были куклы, поскольку брачный обряд требовал посвящения их Венере. Мальчики, тем временем самозабвенно играли с волчками. Игральные кости, похоже, имели «ранг» всеобщего наваждения. Во время свадьбы жениху полагалось одаривать детей монетами или орехами, которые те могли потом использовать в качестве ставок в игре. Однажды, в самый серьезный миг своей жизни, Цезарь упомянул о жребии, и симпатии к этой метафоре он, несомненно, сохранил с детства. Но даже во время игры в кости за ним следила невозмутимая Аврелия, столь же стремившаяся «управлять его поведением во время игр, как и когда он был погружен в занятия».[85] Возможно, именно от матери Цезарь научился своему величайшему мастерству — умению отличать оправданный риск от риска безрассудного.

Факт этот лишь подчеркивает зияющую брешь в описании детства Цезаря — отсутствие в нем упоминания о влиянии его отца. Пристально контролируя воспитание своего сына, Аврелия, будучи идеальной мамашей, рисковала ущемить права своего мужа. Конечно, римская женщина обладала исключительными для своего времени правами, однако на долю римлянина-отца прав приходилось существенно больше. Его власть над жизнью и смертью детей не заканчивалась приемом новорожденного под свой кров. Дочери его даже после замужества вполне могли оставаться на его попечении, а сыновья вне зависимости от возраста и числа занимавшихся ими административных должностей, оставались у него в подчинении. Не было отца патриархальнее римского родителя. Однако как случается всегда, когда речь заходит о Республике, права влекли за собой обязанности. Во время переписи каждый глава дома должен был ответить на следующий вопрос: женился ли он ради того, чтобы иметь детей. Гражданин и патриот был обязан обеспечивать рабочей силой будущее своего города. Однако более насущной и, вне сомнения, более остро ощущавшейся обязанностью являлся долг отца по отношению к престижу семейства.

Дело в том, что статус в Республике не наследовался. Напротив, каждое последующее поколение должно было заново зарабатывать его. Сын, которому не удавалось сравняться со своими предками в ранге и достижениях, дочь, не умевшая повлиять на мужа в интересах отца или братьев, — равным образом считались позором своего семейства. И pater familias был обязан построить отношения так, чтобы подобная неприятность не случилась. И в результате воспитание детей, как практически всякий прочий аспект жизни Республики, отражал укоренившуюся любовь римлян к конкуренции. Воспитать достойных наследников, вложить в них должную гордость собственным происхождением и стремление к славе, — такие достижения считались достойными мужчины.

Честолюбию Цезаря в свое время предстояло подчинить всю Республику. И в воспитании его определенную роль должен был сыграть его отец. Рим знал такие предметы, преподать которые мог только мужчина. Самые ценные уроки молодой Гай получил не сидя у ног матери, а находясь возле отца, когда тот приветствовал своих политических союзников, или прогуливался по Форуму, или внимал сплетням на сенаторском пиршестве. Лишь вдыхая тонкие ароматы власти, мальчик мог развить в себе «нюх», способный уловить многосложные обороты политической жизни Римской Республики. Отец Цезаря обладал широкими связями, а имя его могло открывать многие двери. Взамен он сам был обязан содержать открытый дом. Римляне толком не имели представления о личном уединении. Городской дом аристократа представлял собой не столько его прибежище, сколько сцену, на которой он мог позировать и принимать восхищение; дом являл собой выполненную в камне проекцию его собственных представлений о себе. Отдаленный от центров власти дом Юлиев, окруженный тавернами и трущобами грязной Субуры, тем не менее предоставлял отцу Цезаря внушительную «штаб-квартиру». В прихожей толпились просители и клиенты. Отношения зависимых людей к своему патрону составляли еще одно течение, которым должен был овладеть честолюбивый молодой политик. Должным образом эксплуатируемая поддержка клиентов могла оказаться существенно важной для его амбиций. Римский аристократ всегда старался заботиться о своих людях. Чем влиятельнее становился он, тем больше клиентов залетали на его огонек. После 92 г. до Р.Х., когда отец Цезаря стал претором, свита его должна была сделаться соответствующей положению значительной персоны. Однако удовлетворяла ли она ожидания его восьмилетнего сына?

А они были огромны. Цезарь никогда не упускал возможности потребовать к себе соответствующего его происхождению почтения — в степени, чрезмерной даже по римским «стандартам». Мысль о происхождении от Венеры в него вдалбливали с малых лет. Семейный дом казался подобием святилища имени Юлиев. Стены атрия, расположенного за портиком, повторяющим черты храма, были увешаны мрачными изображениями, восковыми посмертными масками государственных чиновников, свидетельствующими о почестях, завоеванных семейством в прошлом. Портреты соединяли нарисованные линии, уходящие назад во времени — к герою-троянцу, и далее — к богине. Чужеземные наблюдатели, вне сомнения, понимали степень воздействия подобного зрелища на впечатлительного ребенка. «Трудно представить себе более впечатляющую сцену для юноши, стремящегося заслужить славу путем добродетели».[86] Сами римляне называли детские души «пылающими факелами».[87] Наследник великого дома, обнаруживший несоответствие традициям своего рода, становился объектом презрения. «Страшно, когда люди могут пройти мимо него и сказать: «Почтенный старинный дом, бедный ты бедный, какой никчемный новый хозяин в тебе поселился!»»[88] В случае Цезаря созерцание прежней славы семейства могло только подчеркнуть нынешний недостаток почестей. Да, отец его был претором, но не консулом. Да, когда он проходил по Форуму, за ним тянулась свита клиентов, однако он не мог назвать ни одного города или провинции, настолько полного его клиентами, чтобы он мог сравняться в этом с самыми величайшими из семейств. Помпеи, например, мог мобилизовать целую полосу территорий на востоке Италии. Вероломный и жестокий Страбон был образцовым папашей. Помпеи даже научился читать, изучая хвалу деяниям своего родителя. Напротив, нам ничего не известно о том, что читал юный Цезарь, мы знаем только, что он писал. Должно быть, темы его сочинений показались современникам значительными, иначе память о них не дошла бы до нас. Одно из них было написано как «хвала Геркулесу»,[89] величайшему из греческих героев, внебрачному сыну Юпитера, своими подвигами заслужившему бессмертие. Другое рассказывало об Эдипе.

Что бы Цезарь ни думал о своем родителе — молчание источников не позволяет нам высказать определенного мнения, — несомненно одно: перед его глазами был куда более впечатляющий образчик карьеры. Проведя год в качестве претора, отец Цезаря был назначен на пост наместника Азии — самое доходное место. Устроить такое назначение можно было, только дергая за самые главные из натянутых за сценой веревок. Митридат еще только готовился к вторжению, однако Марий уже устраивал себе нечто вроде генерального командования на востоке. Внезапное возвышение свояка попахивает участием полководца. Когда сперва восстание италиков, а потом гражданская война охватили Римскую Республику, Марий продолжал являться патроном своих родственников Юлиев. Перед самой своей смертью, во время кровавого седьмого консульства, он намеревался возвести молодого Цезаря в жрецы Юпитера, место которого оставалось вакантным после вынужденного самоубийства предшественника, и его мог занимать только патриций. Цезарю тогда было всего тринадцать, и место это было уготовано для мальчика, который тут же был втянут в водоворот гражданской войны.

В 84 г. отец Цезаря скончался — по неизвестной нам причине. В том же самом году Цезарь сам снял с себя буллу, задрапировал тело тяжелыми складками тоги взрослого человека и официально обрел статус совершеннолетнего. Консул Цинна, являвшийся после смерти Мария влиятельным человеком в Риме, медлить не стал. Цезарь был официально возведен в жреческое достоинство. Шестнадцатилетний юноша, должно быть, сделался заметной фигурой, поскольку Цинна также предложил ему руку своей дочери Корнелии. Цезарь уже был помолвлен, однако ни один разумный молодой человек не упустит возможности породниться с первым лицом Республики. Римский брак обыкновенно являлся предприятием несентиментальным. Любовь здесь была ни при чем, все определяла политика. Женщина из высших слоев общества, особенно оказавшаяся плодовитой, была призовой ставкой в азартной игре возвышения. Поскольку от девочек при рождении избавлялись чаще, чем от мальчиков, в обществе всегда существовал недостаток подходящих невест. Как и слову «младенец», в латинском языке нет эквивалента понятию «старая дева». Отцы настолько рьяно торговали браками своих дочерей, что девочки обыкновенно признавались взрослыми в возрасте более раннем — на три-четыре года, чем их братья. Отпраздновав свой двенадцатый день рождения, девочка вполне могла тут же оказаться под традиционной шафрановой вуалью невесты. Если жена оставалась на попечении отца — как большинство состоятельных женщин, — тогда верность ее мужу в лучшем случае являлась видимостью. Браки складывались и распадались с головокружительной скоростью, ибо внезапное изменение какого-либо альянса могло потребовать столь же внезапного развода. Пока Корнелия оставалась женой Цезаря, он мог быть уверен в благосклонности Цинны. Мужу незачем любить свою жену, когда можно просто ценить ее.

Но когда Цинна пал от рук взбунтовавшихся солдат, Корнелия должна была вдруг превратиться в бремя. После того как Сулла истребил сторонников Мария и уничтожил последние остатки режима Цинны, она превратилась в нечто еще более худшее. Будучи племянником Мария и зятем Цинны, Цезарь едва ли мог предлагать свои услуги новому диктатору. Однако при всем том имя его не появилось в первом из проскрипционных списков. Будучи протеже марианцев, Цезарь также сохранял тесные связи с Суллой. Причудливый характер общества Римской Республики часто порождал весьма противоречивые связи. Мирок аристократии, в частности, был невелик, а сложная паутина брачных альянсов могла связать вместе даже самых непримиримых соперников. Мать Цезаря была родом из семейства, давшего Сулле нескольких наиболее влиятельных сторонников. Это и спасло жизнь молодого человека.

Вместо того, чтобы приказать убить Цезаря, Сулла удовлетворился лишением его жреческого сана и потребовал развестись с Корнелией. Удивительно, что Цезарь отказался это сделать. Столь самоубийственный акт неповиновения заставил его бежать из Рима; за голову его была назначена цена. В итоге лишь новое заступничество родственников Аврелии заставило Суллу простить зарвавшегося юнца. Диктатор сдался, отстраненно пожав плечами и промолвив, что в душе этого парня уместится не один Марий. Но если Цезарь кого-то и напоминал, так только не Мария. Отказ от развода с Корнелией требовал от него не только отваги, но и верности, а также существенной доли патрицианского высокомерия и готовности довериться собственной удаче. Таковые качества Сулла, единственный из всех людей, бесспорно, мог оценить — оценить и исполниться недоверия.

Цезарь, безусловно, понимал, что не сможет ощущать себя в полной безопасности, пока жив Сулла, и он решил оставить Италию. Но решение это было вынужденной ссылкой. Теперь, когда быстрый путь к политической власти закрылся перед ним, Цезарю было необходимо заслужить блестящее имя более простыми методами. В качестве жреца Юпитера он не имел права ездить верхом на лошади, видеть вооруженное войско и даже оставлять Рим более чем на два дня кряду. Подобные архаические табу тяготили такого человека, как Цезарь, — великолепного всадника, регулярно упражнявшегося с оружием на Марсовых полях, полного жизненных сил и энергии. Само воспитание приучило его видеть в славе нечто, принадлежащее ему по праву. И теперь, благодаря Сулле, он получил шанс исполнить свои желания.

Они повели его в Азию. Цезарь отправился туда в качестве штабного офицера. Римлянин не имел никаких перспектив на политическую карьеру, если не служил в армии, причем в действующей. Восток сулил Цезарю великолепные перспективы. Великий боец Митридат зализывал раны и восстанавливал свою власть. Город Митилена, находившийся на эгейском острове Лесбос, все еще держался, не сдаваясь на предложенные Суллой жестокие условия мира. Повсюду царило военное и дипломатическое смятении — ситуация, прямо-таки созданная для молодого человека, созидающего свою жизнь.

Похоже, что Цезарь сразу произвел впечатление. Только что в Риме его сверхмодное одеяние заставило Суллу скептически приподнять брови и неодобрительно высказаться о манере этого молодого человека слишком свободно подпоясываться. Однако при дворах восточных царей модники имели успех, и власти провинции скоро осознали, что этот патриций и «денди» идеально подходит для дипломатических миссий. И Цезаря отправили к царю Вифинии Никомеду, которого римский гость действительно очаровал. Быть может даже слишком. Говорили, что Никомед продемонстрировал свою симпатию к Цезарю, взяв его в любовники; скандал этот не одно десятилетие давал благодатную почву для сплетен врагам Цезаря. Но как бы и что бы там ни было, миссия его увенчалась успехом. Цезарь не только ублажил норов Никомеда, но и сумел взять у него взаймы — существенную долю флота. Отправившись с кораблями на Лесбос, Цезарь присоединился к осаждавшим Митилену, где проявил незаурядную отвагу. За спасение многих сограждан в бою он заслужил особую почесть, гражданский венец — сплетенный из дубовых листьев венок, служивший в глазах общества свидетельством доблести. Отныне всякий раз, когда Цезарь входил в Цирк, чтобы присутствовать на играх, даже сенаторы обязаны были вставать с места, приветствуя его. Отличие это делало Цезаря известным всему народу. О деянии его будут трубить на улицах Рима. О такой почести всякий гражданин мог только мечтать.

Однако если даже военная слава и является самым надежным средством завоевания людских сердец, Цезарь был человеком слишком дальновидным, чтобы полагать ее единственным условием для возвышения. Несмотря на то что шел 80 г. до Р.Х. и Сулла уже сложил с себя диктаторские полномочия, Цезарь не стал торопиться в Рим, чтобы насладиться там одобрением Цирка. Он предпочел остаться на Востоке на армейской службе, изучая на практике устройство провинциальной администрации и зарабатывая среди начальства репутацию надежного человека. Лишь в 78 г., удостоверившись в смерти Суллы, он наконец вернулся в Рим. В сером городе, еще скованном ужасом перед тенью почившего диктатора, Цезарь уподобился яркому красочному пятну. «Он обладал умением нравиться в удивительной степени для столь молодого человека, и, будучи человеком легким, созданным для общения с народом, обрел огромную популярность среди простых граждан».[90] Однако при всем бесспорном обаянии Цезаря подобная оценка явным образом свидетельствовала о политических намерениях. Политики, занятые ублажением толпы, определяли себя как популяры. Таким был Марий, таким был Сульпиций. Вся политическая программа Суллы являлась попыткой выкорчевать традицию популизма — традицию, наследником которой считал себя Цезарь. Он не стал долго ждать, чтобы объявить об этом публично. В первый же год после своего возвращения с Востока он затеял смелый процесс против одного их прежних офицеров Суллы. Сторонники диктатора прочно держали еще власть в своих руках, и офицер вполне предсказуемым образом был оправдан; однако выступление Цезаря оказалось настолько эффектным, что за одну ночь он сделался едва ли не самым знаменитым оратором Рима. Герой войны, человек, сведущий в практике дипломатии и провинциальной политики, Цезарь стал видной фигурой. Ему еще не исполнилось и двадцати четырех лет.

Один только диапазон талантов Цезаря и энергия, с которой он развивал их, сулили этому молодому человеку блестящее будущее. Величие уже маячило впереди. Однако, при всей его исключительности, Цезаря нельзя считать человеком, отклонившимся от нормы. Республика воспитала его, и она же сформировала все его устремления и амбиции. Невзирая на анархию предшествующего десятилетия, верность римлян своим гражданским традициям оставалась несокрушимой. Они устали от гражданской войны. Честь семьи и личные убеждения делали Цезаря врагом режима Суллы, однако он не был готов вести борьбу за низвержение власти неконституционными методами. Подобная попытка уже была совершена. Едва пепел Суллы был развеян по ветру, один из консулов поднял восстание против всего режима. Бунт подавили немедленно и жестоко. Если бы Цезарь присоединился к восставшим, что ему предлагали сделать, тогда карьера его была бы завершена. Один-единственный бросок мог погубить всю игру. Подобный исход не устраивал Цезаря. И потому, следуя обычаю предшествовавших ему поколений аристократов, он приготовился к медленному восхождению на вершину, неторопливому продвижению от поста к более высокому посту. Все достижения его юности представляли ценность лишь в качестве фундамента для подобного восхождения. Республика никогда не сдерживала стремления своих сограждан к славе. Стремление это не погубило ее, а вознесло к властному величию над миром. И начало карьеры Цезаря как будто бы свидетельствует о том, что, невзирая на горести гражданской войны и диктатуры, ничто, по сути дела, не переменилось.

Вновь и вновь вокруг арены

То, что мы назвали бы намазанным жиром шестом, у римлян именовалось словом cursus. Слово это имело несколько значений. Основное из них прилагалось к любому путешествию, особенно срочному. Среди любителей спорта, однако, оно имело более конкретное звучание, и означало не только скаковой круг, но и являлось названием состязаний колесниц, наиболее популярного соревнования, проводившегося в Большом Цирке, этом великом средоточии общественного мнения. Назвать благородного римлянина колесничим значило нанести ему оскорбление — чуть уступающее применению к нему определений гладиатор или бандит — и все же сравнение это коренилось в самом языке состязаний, являясь намеком на сокровенную истину. В Римской Республике спорт имел политический характер, и политика являлась спортом. Так же как умелому колесничему приходилось круг за кругом объезжать metae, поворотные столбы, понимая, что единственная ошибка, прикосновение к такой мете колесной оси, или попытка проскочить мимо нее на слишком большой скорости, может вывести повозку из-под его контроля, так и честолюбивый патриций должен был рисковать своей репутацией в последовательности сменявших друг друга выборов. Под одобрительные или негодующие вопли зрителей колесничий и в равной мере патриций мчались навстречу славе, понимая, что цену успеху придает именно опасность неудачи. А потом, когда состязание завершалось, когда была пересечена финишная линия или было выиграно консульство, вперед выступали новые претенденты, начинавшие состязание заново.

«Путь, ведущий к славе, открыт многим».[91] Такова была утешительная максима — хотя утверждение это было верно лишь отчасти. Неширокая арена в Цирке позволяла одновременно участвовать в состязаниях лишь четырем колесницам. Арена выборных состязаний также была ограничена по размеру. «Запас величия» в Римской Республике не был бесконечным. Каждый год открывалось лишь небольшое количество административных должностей. Увеличив число преторских должностей с шести до восьми, Сулла попытался расширить спектр предлагаемых возможностей. Однако поскольку он же при этом парализовал трибунат и удвоил число сенаторов, на деле все свелось к ужесточению соревнования. «Столкновение умов, борьба за превосходство, ежедневные и еженощные труды ради того, чтобы достичь вершин состояния и власти»[92] — такой спектакль представлял курсус. За последующие десятилетия зрелище это сделалось лишь более отвратительным, плотоядным и ожесточенным.

Как это бывало всегда, в состязании доминировали известные семейства. Цезаря обременяла принадлежность к семье, способной похвастаться лишь несколькими консульствами. Чем величественнее были древние триумфы рода, тем более страшной была мысль о том, что они могут закончиться. Со стороны могло показаться, что родовитому человеку можно было оставаться в постели «и избирательные почести будут поднесены ему на блюде»,[93] — но в Риме ничто и никому не доставалось просто так. Знатность подтверждалась не кровью, а достижениями. Жизнь знатного римлянина представляла собой цепь суровых испытаний или же превращалась в ничто. Неудача на выборах старших магистратов или, что хуже того, утрата сенаторского достоинства — и обаяние знатности начинало рассеиваться. Если три поколения в роду не сумели достичь заметных успехов, тогда даже патриций мог обнаружить, что имя его известно лишь «историкам и ученым, но только не человеку с улицы, среднему избирателю».[94] Что же тогда удивляться тому, что великие дома так негодовали против выскочек, попавших в Сенат. При выборах на должность квестора, первую и самую младшую из ступеней курсуса, выскочек еще кое-как терпели, однако доступ к высшим чинам претора и консула яростно охранялся. Это еще более затрудняло продвижение честолюбивого выскочки — «нового человека», как называли таких римляне. Тем не менее ничего невозможного не было. И если старые семейства с треском выбывали из состязания, то новые вполне могли оказаться в удобной позиции. Электорат был капризен. Иногда — только иногда — талант мог получить предпочтение перед прославленным именем. «В конце концов, иногда имели смелость заметить новые люди, если должности магистратов являются наследственными, тогда зачем, собственно, нужно проводить выборы вообще?»[95]

Марий, конечно же, явил великий пример достойного подражания простолюдина. Достаточно блестящая военная карьера могла обеспечить новому человеку и славу, и возможность награбить состояние. Тем не менее без соответствующих связей получить командование было невозможно. В Риме не было военных академий. Штабными офицерами обыкновенно становились юные аристократы, умевшие потянуть за нужную веревочку. Цезарь никогда не получил бы возможности заслужить гражданский венок, не будь он патрицием. Теперь уже полученный военный пост мог принести свои проблемы. Продолжительные кампании, которые способны были принести известность и славу новому человеку, также удаляли его от Рима. Никто из борцов за свой успех не мог позволить себе долгой отлучки. Честолюбивые новички в политической игре обычно находились среди легионов, и даже получали иногда почетные шрамы, однако немногим удавалось заслужить известность подобным образом. Слава обыкновенно доставалась людям уже известным и знатным. И для нового человека самый надежный способ добиться победы в курсусе, достичь предельной славы — консульства — и заработать себе и своим потомкам право вхождения в ряды элиты предоставляла юриспруденция.

В Риме она вызывала всеобщий интерес. Граждане прекрасно осознавали, что законодательство Римской Республики определяет их статус и гарантирует права и, вполне понятно, были в высшей степени горды своей юриспруденцией. Среди прочих интеллектуальных занятий лишь в этой области они могли относиться к грекам свысока. Юриспруденция позволяла римлянам без конца напоминать о том, насколько «невероятно путаными — едва ли не граничащими с нелепостью — являются прочие законодательные системы в сравнении с нашей собственной!»[96] С детских лет мальчики тренировали свой ум в толковании закона с той же целеустремленностью и настойчивостью, с которыми они тренировали свои тела для военного дела. Среди взрослых юридическая практика считалась единственной гражданской профессией, которую сенатор находил соответствующей своему достоинству. Так было потому, что юриспруденция являлась не чем-то отличным от политической жизни, а зачастую представляла собой смертоносное ее продолжение. Никакого государственного обвинения в Риме не существовало. Все иски возбуждались в частном порядке, предоставляя простейший выход для урегулирования различных раздоров. Обвинение соперника могло стать нокаутирующим ударом. Официальным наказанием лицу, уличенному в серьезном преступлении, являлась смерть. На практике, поскольку Республика не имела ни полиции, ни тюремной системы, осужденному предоставлялась возможность отправиться в изгнание и даже жить в роскоши, если ему удавалось вовремя прихватить достаточное количество движимого имущества. Однако политическая карьера его оказывалась законченной. Преступники не только лишались гражданства; их могли безнаказанно убить, ежели они осмеливались ступить ногой на италийскую землю. Каждый вступивший в курсус римлянин отлично понимал, что и его может ждать подобная участь. Только добившись административной должности, он приобретал иммунитет к обвинениям соперников, и то лишь на время нахождения у власти. Враги могли нанести удар именно в тот момент, когда срок государственной службы заканчивался. В таких случаях в ход пускалось все: подкупы, устрашение, беззастенчивое использование связей — только бы избежать обвинения. Когда речь шла о суде, никакой трюк не считался слишком подлым, никакая мерзость слишком грязной, никакая клевета слишком жестокой. Суд был схваткой не на жизнь, а на смерть — даже в большей степени, чем выборы.

С точки зрения римлян, при их привязанности к страстным и пылким раздорам, это превращало суд в увлекательное зрелище. Суды были открыты для публики. Два постоянных трибунала находились на Форуме, при необходимости устраивались и временные помосты. В результате разборчивый зевака всегда располагал широким выбором процессов для посещения. Ораторы могли определять свой статус количеством зрителей, собравшихся на процесс и своим присутствием способствовавших спектаклю, являвшемуся и частью, и целым римского суда. Строгое следование подробностям статутов считалось дешевой стратегией второразрядного ума, поскольку всякий знал, что лишь «те, кому не удается преуспеть в качестве оратора, обращаются к изучению закона».[97] Истинной мерой судебного таланта являлось красноречие. Способность увлечь толпу, зрителей вместе с адвокатами и судьями, заставить всех плакать или смеяться, развлечь комедийной рутиной или тронуть сердечные струны, уговорить их, ошеломить, заставить увидеть мир заново, — таким было искусство великого судебного ходатая. Говорили, что римлянин скорее «утратит друга, чем упустит возможность пошутить».[98] Соответственно он не ощущал ни малейшего смущения перед проявлением самых бурных чувств. Ответчикам предписывалось облачаться в траур и принимать самый несчастный и изможденный вид. Родственники их то и дело разражались слезами. Рассказывают, что сам Марий так рыдал на процессе одного из своих друзей, что судьи и председательствовавший магистрат единодушно и быстро проголосовали за освобождение обвиняемого.

Быть может, не стоит удивляться тому, что римляне пользовались одним и тем же словом actor для обвинителя и сценического исполнителя. В общественном отношении между ними пролегала огромная пропасть, однако с точки зрения техники существенных различий не соблюдалось. Квинт Гортензий Гортал, являвшийся ведущим оратором Рима в десятилетие, последовавшее за смертью Суллы, был известен подражанием жестикуляции артиста-мима. Подобно Цезарю, он был известным щеголем, «укладывал складки своей тоги с великим тщанием и точностью»[99] и пользовался ладонями и движением рук как дополнением к голосу. Он делал это с таким изяществом, что звезды римской сцены приходили на его речи, изучая и копируя каждый его жест. Ораторы были такими же, как актеры, знаменитостями, на них глазели, о них сплетничали. Гортензия прозвали Дионисией — по имени знаменитой танцовщицы, — однако он мог позволить себе не обращать внимания на подобные оскорбления. Престиж, заслуженный им в качестве ведущего оратора Рима, стоил любых насмешек.

Естественно всегда находились соперники, желавшие отобрать у него корону. Не в природе римлян было терпеть любого царя — или царицу — излишне долго. Первенство Гортензия установилось в годы диктатуры Суллы, когда суды пребывали в «наморднике». Преданный делу укрепления власти Сената, он был непосредственно связан с новым режимом. Дружба его с диктатором была настолько крепка, что речь на похоронах Суллы произносил именно Гортензий. В последующем десятилетии его авторитет как доминирующего члена Сената неизбежно укреплял его репутацию как юриста. Однако по мере того, как 70-е годы до Р.Х. подходили к концу, позиции Гортензия во все большей степени теряли свою надежность буквально во всем благодаря усилиям отнюдь не сенатора, и даже не знатного человека, а выскочки.

Подобно Марию, Марк Туллий Цицерон являлся уроженцем горного городка Арпины — и, подобно Марию, он был полон честолюбия. На этом сходство кончалось. Нескладный и тощий, наделенный длинной и тонкой шеей, Цицерон просто не мог стать великим солдатом. И вместо этого, начиная с самого детства, он намеревался стать самым великим оратором Рима. Когда в 90-х годах Цицерона мальчишкой прислали в столицу, этот вундеркинд проявил такие способности к риторике, что отцы его соучеников приходили в школу просто для того, чтобы послушать его декламации. Рассказ об этом эпизоде мог исходить лишь от самого «чудесного дитяти», в более зрелом возрасте. Даже с точки зрения римлян — никогда не считавших скромность добродетелью, — самомнение Цицерона иногда принимало чудовищные размеры. Впрочем, не безосновательно. Тщеславие его в равной степени объяснялось едкостью характера и жаждой саморекламы. Душа этого в высшей степени чувствительного человека раздиралась сознанием собственного великого дарования и параноидального страха перед снобизмом современников, способных не воздать ему по заслугам. Потенциал его оказался настолько велик и очевиден, что его рано заметили некоторые из самых влиятельных фигур Рима. Один из них, Марк Антоний, предоставил юноше особенно перспективную ролевую модель. Невзирая на происхождение из ничем не примечательного семейства, Антоний своим ораторским мастерством сумел возвысить себя до консульства и цензорства, до положения ведущего выразителя мнения сенаторской элиты. Он принадлежал к группе ораторов, доминировавших в судах и Сенате в 90-е годы, представляя агрессивный консерватизм, весьма враждебно настроенный к Марию и всем, кто угрожал традиционному status quo. Всегда проявлявший склонность к почитанию героя Цицерон никогда не забывал о нем. Антоний и его коллеги оказали определяющее влияние на уже владевшую юношей страсть к древнему порядку Римской Республики. Невзирая на то, что этот порядок поставил столько преград на его пути к возвышению, Цицерон ни разу не позволил себе усомниться в том, что конституция Рима являет собой образец совершенства. К 80-м годам, когда Республика начала скатываться к гражданской войне, уверенность эта только окрепла.

Антоний был убит после путча, устроенного Марием в 87 г. до Р.Х. Голову его выставили на Форуме, а тело скормили птицам и псам. Вместе с ним подобной «сортировке» подверглись лучшие ораторы того поколения. Сцена была расчищена от конкурентов, однако Цицерон, лишенный мужества убийством своих покровителей, предпочел не «высовываться». Годы гражданской войны он посвятил занятиям и совершенствованию искусства ритора, и лишь в 81 г., уже на середине третьего десятка лет, выступил на своем первом процессе. Сулла только что расстался с диктаторскими полномочиями, однако Цицерону по-прежнему следовало соблюдать осторожность. Через год после своего дебюта в суде он согласился защищать сына умбрийского землевладельца, обвиненного в отцеубийстве. Дело было в высшей степени наполнено политическим содержанием. Как доказал Цицерон, имя убитого было незаконно внесено в проскрипционные списки одним из любимых вольноотпущенников Суллы, выдвинувшим обвинение в отцеубийстве, чтобы замести собственные следы. Обвиняемый был должным образом оправдан. Сулла ничем не выразил своего неудовольствия. Основание репутации Цицерона было уже заложено.

Однако это не удовлетворяло его. «Прицеливаясь» к политическим высотам, Цицерон понимал, что сперва ему необходимо перехватить ораторскую корону у Гортензия. И он с головой погрузился в адвокатскую деятельность, занимаясь громкими делами и напрягая в суде все свои физические и душевные силы, как он сам писал, «полагаясь на всю силу моего голоса и крепость всего тела».[100] По прошествии всего двух лет общественной жизни он ощутил, что приблизился к срыву. Следуя совету докторов, утверждавших, что он перенапрягает горло, Цицерон взял отпуск и отправился в Грецию. Шесть месяцев он провел в Афинах, посещая достопримечательности и развлекая себя философствованием. Город еще хранил шрамы, оставленные пребыванием легионов Суллы, но для римлян Афины навсегда оставались обителью красоты и культуры. Туристы начали возвращаться на улицы города, когда еще на них не вполне просохла кровь. Среди них оказался и старый школьный приятель Цицерона Тит Помпоний, благоразумно бежавший от творившихся в Риме «юридических» убийств. С первого же взгляда распознав структуру рынка, Помпоний поместил свое наследство в провинциальную недвижимость, а потом воспользовался доходами, чтобы вести в тени Парфенона жизнь культурного бездельника. По прошествии восьми лет он не обнаруживал ни малейшего желания возвращаться в Рим. Друзья дали ему прозвище Аттик, свидетельствуя тем самым об исключительности подобного образа жизни. Однако при всем том, он был лишь одной из носимых ветром соломинок. Аттик не был единственным состоятельным гражданином, решившим переждать десятилетие политических бурь и коллапса за границей, не считая позором жизнь в уединении и безделье.

Иногда Цицерон испытывал сильнейшее желание согласиться с подобным образом жизни. Он вполне был способен признать, что «выставление своей кандидатуры на выборах и борьба за магистратуру могут оказаться ужасным делом».[101] Неизвестно, был ли его надлом только физическим, однако он сохранил пламенную уверенность в том, что общественная жизнь идеальна по своей природе. Оставив Афины, он пересек Эгейское море и высадился в Азии. Там он встретил Рутилия Руфа, старинного врага публиканов, все еще находившегося в изгнании спустя пятнадцать лет после осуждения в самом скандальном процессе в истории римской юриспруденции. Судьба Рутилия представляла собой «предметный урок» на тему, насколько опасно придерживаться старинных ценностей, имея дело с хищными и жадными официальными лицами, и все же, невзирая на травлю, он не отчаялся и не разочаровался в Республике. Старик несколько дней развлекал своего гостя анекдотами о героических персонажах его юных лет, а потом отослал его далее — на остров Родос, к своему другу философу Посидонию. Общение с великим мудрецом оказалось не менее вдохновляющим, чем беседы с Рутилием. Посидоний не утратил ни йоты своей веры ни во всемирную роль Рима, ни в традиционные добродетели, которые вечный город мог сформулировать таким образом: «Суровая стойкость; бережливость; отсутствие привязанности к материальной собственности; религия, удивительная своей преданностью богам; честность в делах; внимание и забота о справедливости при ведении дел с другими людьми».[102] Список продолжался подобным образом. Цицерон, всегда мечтавший о принадлежности к самой традиционной разновидности римского героя, был в восторге. Разве может больное горло воспрепятствовать исполнению подобной судьбы? Благодаря удачному совпадению самая знаменитая ораторская клиника мира находилась тогда на Родосе. Содержавший ее ритор Мол он был типичным представителем новой породы профессоров, начавших подгонять свои курсы согласно потребностям прилетевших из Рима птиц высокого полета. Цицерон скоро занял место самого блестящего среди учеников Молона. Посоветовав ученику обратиться к более сдержанной манере речи, учитель, обратившись к театральному жесту отчаяния, провозгласил, что даже в области ораторской Рим теперь превзошел Грецию. Всегда падкий на лесть Цицерон был восхищен. «Итак, после двух лет я вернулся домой не только более опытным, — вспоминал он впоследствии, — но почти совсем новым человеком. Перенапряжение горла оставило меня, стиль мой сделался не столь лихорадочным, легкие мои окрепли — я даже набрал вес».[103]

Полностью восстановив силы и уверенность в себе, он возвратился к своей юридической практике на Форуме, где продолжал выступать в качестве защитника. Накапливались должным образом заработанные благодарности, суммировались признательности. Цицерон начал сокращать интервал, отделявший его от Гортензия. В то же самое время он набирал ход на курсусе. В возрасте тридцати лет, едва получив на то позволение закона, он был избран в квесторы, самый младший из правительственных чинов Римской Республики. Однако начало есть начало, и учитывая происхождение Цицерона оно было весьма впечатляющим. Провинциал из Арпины стал теперь не только магистратом римского народа, но и членом Сената. Его направили на Сицилию, и Цицерон провел там весь год, пытаясь воспользоваться советом Рутилия: заслужить уважение провинциалов и организовать корабельные поставки зерна в Рим. Блестящий молодой квестор, не страдавший избытком скромности, считал, что сограждане его ни о ком другом и не говорят. Но, высадившись на обратном пути в Путеолах, Цицерон с ужасом обнаружил, что никто даже не заметил его отсутствия. Однако привычным образом он скоро сумел истолковать случившееся в выгодном для себя свете:

«Теперь я полагаю, что случившееся более пошло мне скорее во благо, чем если бы меня встретили поздравлениями. Я понял, что римскому народу свойственна глухота, но глаза его остры и внимательны; поэтому я перестал беспокоиться о том, что люди могут услышать обо мне, но сделал так, чтобы люди могли видеть меня каждый день. Я жил целиком на виду у народа, я всегда находился на Форуме. Ни сон, ни привратник у двери моей никому не помешали увидеть меня».[104]

Для тех, кто находился на курсусе, внимание общества означало абсолютно все. Новому человеку приходилось буквально превозносить себя самого, иначе он рисковал остаться ничем. Урока этого Цицерон никогда не забудет.

Он уже быстро становился непременной принадлежностью Рима. Сколько-нибудь значительные римляне начинали осознавать тот факт, что оценка Цицероном собственных талантов не рождена каким-то нахальным эгоизмом, но что его гениальность как адвоката действительно являет собой нечто исключительное. И чем быстрее это осознавали римляне, тем более представала перед Цицероном перспектива истинного прорыва за пределы младших магистратур — в заезды, обыкновенно открытые только для аристократов. Но чтобы достичь этого, ему следовало сперва установить свою гегемонию как оратора. Гортензия надлежало не просто низвергнуть, но устроить ему порку. Его «тираническое правление в суде»[105] должно обрести публичное завершение.

Поэтому когда Цицерон наконец сошелся с Гортензием лицом к лицу в деле, полном скандальных и пикантных подробностей, ставки едва ли могли быть выше. Обвиняемым был бывший губернатор Сицилии Гай Веррес, а обвинителем, вопреки обыкновению, выступал Цицерон. Это было рискованно, однако степень риска являлась точно просчитанной. Даже на скромном нравственном уровне римской провинциальной администрации Веррес являл собой густое и темное пятно. Предательство и жадность определяли весь ход его карьеры. Будучи сторонником Мария, пока марианцы находились у власти, он скоро понял, куда дует ветер, и бежал к Сулле со всей наличной казной своего командира. Облагодетельствованный новым режимом Веррес один за другим занимал ряд все более выгодных заморских постов. И если он, может быть, и не был, как утверждал Цицерон, «отмечен лишь своими чудовищными преступлениями и непристойным богатством»,[106] то, бесспорно, обладал чутьем на сладкие куски — корабли, спорные виллы, дочерей их хозяев. Но истинной специальностью Верреса был антиквариат. Годы грабежа греческого мира вселили в души римской знати безграничную любовь к высокому искусству. Официально симпатия эта считалась достойной презрения как проявление декадентского самоублажения, однако за сценой римские гранды отчаянно конкурировали между собой за любую продававшуюся ценную картину или изваяние. И теперь, когда дни штурмов и грабежей греческих городов пришли к концу, первый в мире рынок произведений искусства начал быстро набирать силу. Цены взлетали до небес, дельцы наживались. Нововведением Верреса здесь стало внедрение в торговлю гангстерских методов. Занимаясь изготовлением подделок, он содержал отряд экспертов, «ищеек»,[107] вынюхивавших подлинные шедевры. Веррес умел делать свои предложения так, что никто не смел отказать ему. Один из провинциальных старейшин, посмевший отказать губернатору, был раздет донага и привязан к конной статуе на центральной площади его города. Все происходило в самый разгар зимы, изваяние было сделано из бронзы, и старик скоро переменил свое решение. Прочих супостатов Веррес попросту распинал — даже если они были римскими гражданами.

Таким был человек, с которым собрался разделаться Цицерон. Он понимал, что, невзирая на тяжесть преступлений обвиняемого, дело окажется нелегким. Веррес имел высокопоставленных друзей и «длинные руки». Когда Цицерон отправился в Сицилию, чтобы изучить дело на месте, он обнаружил там подозрительную тенденцию: свидетели или намертво замолкали, или исчезали без следа. К счастью, пребывание квестором принесло ему достаточное количество собственных сицилийских знакомых. Свидетельства обнаруживались повсюду, даже в молчаливой провинции, разоренной Верресом дотла. В качестве обвинителя Цицерон был удовлетворен увиденным, однако как перспективный государственный деятель он был повергнут в ужас. Моральное падение Верреса в корне поразило два его страстных убеждения: в том, что Рим несет благо миру, и в том, что механизм Республики несет благо самому Риму. Вот почему Цицерон мог совершенно серьезно утверждать, что ставки в грядущем процессе имеют абсолютно апокалиптический характер. «Внутри окружающего мир океана не найдется такого места, сколь бы далеким или неприметным оно ни было, которое не пострадало бы от жажды угнетения других, которая гонит наш народ вперед, — предостерегал он. И если Веррес не будет осужден, тогда — осуждена будет Республика, ибо оправдание этого чудовища послужит прецедентом оправдания всех будущих чудовищ».[108] Хотя сказано крепко и даже чересчур, в словах его кроется нечто большее, чем нередко присущее адвокату желание «пустить мурашки» по чужой коже. Цицерон должен был верить в собственные слова — ради любви к собственным политическим идеалам и уважения к себе. Если курсус вознаграждает жадность, а не патриотизм, если такой человек, как Веррес, сможет восторжествовать над ним, тогда Римская Республика действительно прогнила насквозь. Вот тот аргумент, которого Цицерон придерживался всю свою жизнь: его личный успех следует рассматривать как показатель здоровья Рима. Истинный критерий здесь без всякого шва соединяется с излишней любовью и уважением к себе.

Гортензию не понадобилось много времени, чтобы понять, кому придется противостоять. И чтобы не приступать к процессу на условиях Цицерона, он попытался по возможности оттянуть слушание дела. В итоге оно оказалось назначено на дату, предшествовавшую длительному перерыву в деятельности судов. Для обвинения подобная задержка была сокрушительной. Обычаи, определяющие выступление адвоката, требовали времени, и если Цицерон собирался придерживаться их, процесс затянулся бы не на один месяц. А чем дольше продолжался бы он, тем больше возможностей для подкупа и выкручивания рук получил бы Веррес. Так что на открытии процесса защита имела все поводы для благодушия. Цицерон, однако, подготовил сокрушительный удар. Вместо того чтобы следовать обыкновенным судебным ритуалам, он беспрецедентным образом выложил все свои свидетельства в последовательности коротких речей. Уже выслушав первую из них, Гортензий понял, что дело проиграно. Он отказался от положенной ответной речи, и процесс на этом закончился. Веррес, отнюдь не желавший дожидаться неизбежного приговора, бежал в Марсель вместе со своей коллекцией произведений искусства. Цицерон отпраздновал победу публикацией полного текста заготовленных им речей, вне сомнения, изящно подработав их согласно вкусам народа и вставив некоторое количество колкостей в адрес Гортензия. Новость разошлась по всему Риму: король лишился короны; правление Гортензия в судах пришло к концу.

Гегемонии Цицерона было суждено продлиться всю его жизнь. И преимуществам, которые она принесла ему с точки зрения влияния и контактов, не было числа. Однако существовала и более быстрая выгода. В начале своей обвинительной речи Цицерон заявил, что не стремится к личной наживе. Тезис этот был в высшей степени лицемерен и лжив. Как превосходно знал Цицерон, обвинитель имел право претендовать на ранг любого осужденного с его помощью лица. Веррес являлся претором, и после его осуждения все положенные ему по статусу привилегии переходили непосредственно к Цицерону. Среди них числилось и право выступать в дебатах раньше других, не наделенных достоинством претора сенаторов. Для человека, обладающего таким красноречием, как Цицерон, это было жизненно важной привилегией. Теперь он мог блистать своим искусством слова не только в судах, но и у политического кормила.

Конечно, Цицерону предстояло пройти огромный путь, однако он продвигался на нем огромными шагами. «Задумайся о том, что представляет собой этот город, задумайся над природой собственной цели, и о том, что представляешь собой ты сам», — советовал ему брат. «Каждый день, спускаясь к Форуму, вновь и вновь повторяй про себя эти слова: «Я — новый человек! Я хочу быть консулом! Это Рим![109]».

Высший приз сделался для него отныне вполне достижимой мечтой.

Бык и мальчик

В течение всех 70-х годов до Р.Х. Капитолий оставался строительной площадкой. Великий храм Юпитера постепенно поднимался из пепла и после того, как был развеян по ветру прах самого Суллы. Никто и не мыслил, чтобы величайшее из всех строительных предприятий Республики велось на скорую руку. Еще до окончания стройки Цицерон провозгласил храм «наиболее знаменитым и прекрасным зданием» Рима.[110] И если гибель предыдущего храма явно предвещала гражданскую войну, то строительство нового, ход которого был виден всякому, вышедшему на Форум, свидетельствовало о том, что боги вновь милостивы к Риму. Мир возвратился, была восстановлена Республика.

Во всяком случае, в это, по мнению сторонников Суллы, должны были верить все римляне. Вот почему они так старались сохранить надзор за Капитолием в своих руках. После смерти Суллы официальная ответственность за строительство храма перешла к наиболее достойному из его сподвижников, Квинту Лутацию Катулу, человеку, казавшемуся истинным воплощением сенаторской надменности. Благородное происхождение сочеталось в нем с общеизвестной суровой и старомодной прямотой, завоевавшей ему не знающий равных авторитет среди сенаторов. Он, бесспорно, являлся самым выдающимся среди наследников Суллы. Но даже преданность Катула имел свои пределы. Сулла намеревался обессмертить свое имя, поместив его на гигантском архитраве храма, однако у Катула были на сей счет другие планы. Он предпочел заменить имя Суллы собственным.

Тем не менее такое самоуправство, похоже, не сказалось на солидной репутации Катула. Скорее напротив. Память Суллы была запятнана, и имя его воспринималось как недобрый знак. Воспользовавшись репутацией своего бывшего вождя для собственного продвижения, Катул только подтвердил это. Его преданность наследию Суллы оставалась неизменной, однако сам способ, которым наследие это на острие меча было навязано Республике, явно смущал всякого, кто считал себя консерватором. Совместно с Гортензием, не только его ближайшим политическим союзником, но и родственником по браку, Катул пытался проповедовать благородный, обращенный в прошлое идеал, согласно которому благодарный римский народ будет продвигаться к чести и славе под мудрым руководством Сената. А им, в свою очередь, должны руководить люди, подобные ему самому, воплощавшие в себе древние порядки Республики, связанные оставленной предками традицией, твердой, как кремень. Впрочем, у Республики было много различных традиций, путаных и сбивающих с толку, не поддающихся любого рода кодификации. В прошлом гражданину всегда приходилось самостоятельно разбираться в их противоречивых течениях, однако Сулла, подметив, к чему это может привести, попытался укротить их — а иногда и преградить им путь. Законодательство, подобно системе прочных дамб, пыталось направить в русло то, что прежде текло по собственной воле. Обряды, общее чувство долга и обязанности перед державой в течение веков определяли сущность Республики. Все определял неписаный обычай. Теперь подобное положение изменилось. При всей своей непреклонности традиционалистов, подобные Катулу люди тем не менее являлись наследниками революции.

Однако за возведенными Суллой «плотинами» постоянно копилось напряжение. С привязанностью римлян к древним гражданским правам покончить было не так просто, и особое неудовольствие вызывали законы, направленные против трибунов. И в 75 г. до Р.Х., по прошествии всего трех лет после смерти Суллы, был отменен основной закон, запрещавший трибунам занимать более высокие административные должности. Невзирая на отчаянное сопротивление сторонников Суллы, сенаторы поддержали меры внушительным большинством. Некоторые подчинились сильному протестному движению, на других, вполне вероятно, оказали воздействие личные амбиции или соперничество, или обязанности, или факторы, полностью не очевидные для нас. Мотивация в Риме всегда оставалась скрытой покровом тайны. И по мере того, как заново восстанавливались прежние республиканские порядки, воскресала и привычная непредсказуемость римской политики. Мечта Суллы о направлении всего течения власти по единому и открытому руслу рушилась вместе с остатками его режима. Как могло, например, получаться, что непогрешимый и исполненный престижа Катул иногда оказывался перехитренным в Сенате стараниями мерзкого перебежчика Публия Цетега? Подобно Верресу, Цетег вовремя перешел на сторону Суллы, чем и спас собственную шкуру. Во время осады Пренесты он убедил своих бывших товарищей капитулировать, а потом хладнокровно отдал на казнь штурмовикам Суллы. Люди высокородные и подобные Катулу взирали на него с отвращением, что едва ли смущало Цетега. Не вступая в борьбу за публичные почести, как подобало знатному римлянину, он занимался закулисными сделками и посредством подкупа, обмана, лести и козней добился контроля над внушительной частью сенаторских голосов. Он стал жестоким политическим орудием, которое были вынуждены уважать даже самые надменные из сенаторов. Всякий раз, когда предстояло очередное назначение или готовился закон, возле дверей Цетега появлялись полнощные визитеры.

Сама мысль о том, что человек, обладающий большой властью, может быть презираем достойными людьми, многим римлянам была совершенно непонятна; более того, она возмущала их. Запятнанная репутация Цетега оказалась бы губительной для его надежд на любых выборах. Он пользовался авторитетом лоббиста, не более того. Ни один из метящих в консулы римлян не стал бы заходить в пользовавшиеся дурной славой задние комнаты, в которых обитал Цетег. Обладающие положением в обществе аристократы иногда могли снизойти до того, чтобы воспользоваться его услугами, однако нежелание содействовать карьере Цетега явно свидетельствует об их пренебрежении. Тем не менее среди знати высокородной и самонадеянной, обладающей едва ли не устрашающим авторитетом, нашелся человек, давно превзошедший Цетега в искусстве политической интриги и никогда не проявлявший ни малейших сожалений об этом; человек с равной непринужденностью скользивший среди теней политической жизни и под ее ослепительными лучами; умевший пойти «на любые усилия, сделаться нужным всякому встречному, пока не получал того, что было нужно ему».[111] А хотел Марк Красе вполне очевидного: стать главным среди граждан города.

Уже в годы, последовавшие за смертью Суллы, когда ему еще только предстояло сделаться претором, а тем более консулом, люди подмечали в Крассе стремление к этой цели. Ссора с Суллой стала лишь временным препятствием. Более того, она в известной степени укрепила престиж Красса. В отличие от Катула он занимал позицию, отстраненную от диктаторского режима. Красе предпочитал подобную тактику — не имея связей и обязанностей перед каким-либо другим делом, кроме своего собственного. Моральные принципы, с точки зрения Красса, являлись лишь факторами всеобъемлющей и сложной игры; их можно было принять, а потом, при необходимости, отказаться от них. Чтобы не оставлять ни на чем «отпечатков пальцев», пределы возможного для себя он определял с помощью наемных доверенных лиц. У него был бесконечный запас таких готовых к услугам и зависимых от него людей. Красе неутомимо воспитывал честолюбцев. Желая продвинуть их на какой-нибудь пост, просто используя в качестве козлов отпущения или пустых мест, он обращался со всеми с опасной сердечность и содержал дом открытым, был прост в обращении и помнил имя всякого, с кем доводилось ему встречаться. Участвуя в процессах, он всегда защищал тех, кто мог впоследствии вернуть ему долг. А долги всегда возвращались Крассу с увесистыми процентами.

Не случайно Красе исполнял обязанности банкира Сената. Красе обладал куда более внушительными средствами, чем кто-либо из римлян. Рабы, копи и поместья оставались его главным капиталом, однако он не брезговал ничем, если получал возможность пополнить свои сундуки. Когда загорался чей-нибудь дом, Красе немедленно отправлял на пожар собственную команду, которая отказывалась тушить огонь, пока владелец дома не уступал его за бесценок. Обвиненный в соитии с девственной жрицей Весты — то есть в совершении святотатственного преступления, — он оправдался тем, что хотел только захватить собственность бедной женщины, и ему поверили. Впрочем, невзирая на жадность, Красе вел простую жизнь, и когда дело не касалось его интересов, умел казаться весьма скромным. Философ Александр, которому Красе неохотно оказал гостеприимство, получил от него дорогой плащ, который был вынужден потом вернуть владельцу. Будучи греком, Александр не имел права голоса. Но если бы он был гражданином, то получил бы от Красса куда больше, чем плащ. И чем более заметным становился статус Красса, тем больше появлялось у него должников. Деньги были любимым инструментом Красса на пути к власти. В расставленной им золотой паутине запуталась вся Республика. В Риме немногое могло случиться так, чтобы Красе немедленно не узнал об этом, следуя каждому шороху, каждому движению любой запутавшейся в ней мухи.

Так что не приходится удивляться тому, что он вызывал в своих согражданах редко испытываемый ужас. Борцы против законов Суллы бурно нападали на прочие видные общественные фигуры, но только не на Красса. Когда трибуна спросили о причине этого, он уподобил Красса даже не пауку, а быку с обвязанными сеном рогами. («Есть такой обычай у римлян, — поясняет Плутарх, — обвязывать сеном рога опасного быка, чтобы, заметив такого, люди держались настороже».)32 Такой успех был наиболее ценен для Красса. Он постиг основной урок гражданской войны куда более точно, чем кто-либо из римлян: внешние признаки славы ничто по сравнению с властью над известными людьми. В таком обществе, как римское, где зависть и злоба всегда поспешали вслед за величием, главенство всегда было опасным. И оно могло сохраниться, только вселяя беспредельный страх. И Красе обнаружил в себе мастера, способного поддерживать подобное равновесие.

Тем не менее, к собственному сожалению, он обнаружил, что оказался в тени соперника, к которому законы политического тяготения как будто бы не имели никакого отношения. Им, как всегда, оказался Помпеи. Если Красе прибегал к маневрам, чтобы насладиться властью, Помпеи никогда не переставал услаждать себя блеском и гамом всего представления. Однако, сыграв в нем роль полководца, Помпеи немедленно сделался им, и не просто полководцем, но любимцем Рима. «Малолетний мясник» обладал обаянием невинности. «Ничто не было нежнее щек Помпея, — узнаем мы, — ощущая на себе чужие взоры, он моментально краснел».[112] С точки зрения общества подобный румянец являл собой милое напоминание о юности героя, о его мальчишеской скромности, казавшейся еще более ценной при сопоставлении с не имевшей равных траекторией его взлета. Кто из граждан не представлял себя на месте Помпея, не хватался мысленно обеими руками за шанс, не взмывал к звездам? Терпимость римлян к его карьере свидетельствовала и о глубине их падения. Не возбуждая зависти, Помпеи позволял им переживать — пусть и в его лице — собственные глубинные фантазии и мечты.

Звездная популярность Помпея заставляла уважать его даже Суллу. Никто более так не испытывал пределов терпения диктатора, как Помпеи, испорченный и любимый сын. Расправившись с армией марианцев в Африке, он вернулся в Италию и отказался распустить свои легионы в ответ на прямой приказ это сделать — без малейшего желания свергнуть власть Суллы, просто потому, что, подобно маленькому дитяти, увидевшему новую и блестящую игрушку, он желал получить триумф. Сулла, в насмешку или действительно в восхищении, согласился утвердить за своим протеже дарованный ему войсками титул Magnus — Великий. Дарование же такой высшей почести, как триумф, не сенатору, заставило его призадуматься. Помпеи, обыкновенным для него образом, ответил на снисхождение нахальной выходкой. «Люди более почитают восходящее, а не заходящее солнце»,[113] — заявил он в лицо стареющему диктатору. Сулла, наконец, сдался. И Помпеи, вне сомнения с подобающей ситуации краской на щеках, триумфально проехал по улицам Рима следом за привезенными им трофеями под восторженные вопли своих сторонников. Ему еще не исполнилось даже двадцати пяти.

После столь волнительных переживаний мельница обыкновенной политической карьеры уже казалась ему непривлекательной. Какая может быть борьба за квесторство для Помпея Великого? Оказав помощь Катулу в подавлении вооруженного мятежа, последовавшего после смерти Суллы, он вновь ответил отказом на предложение распустить свои легионы. И вновь это было сделано не ради ниспровержения существующих порядков, а просто потому, что ему было слишком приятно быть полководцем. Вместо этого Помпеи потребовал, чтобы его отослали в Испанию. В провинции еще было полным-полно марианских мятежников, и нельзя сказать, что, утверждая кандидатуру Помпея, Сенат просто поддался на шантаж. Война с мятежниками особой славы не сулила, множество опасностей сочеталось с минимумом возможных доходов. Катул и его коллеги были рады выпроводить Помпея из города.

Безусловно, и Красе надеялся на неудачу своего юного соперника. Однако Помпеи вновь зарекомендовал себя «несносным счастливцем». Хотя кампания действительно оказалась жестокой, армии мятежников покорились одна за другой. Поначалу иронически воспринявший титулование Помпея Великим, Красе скоро стал более серьезно относиться к заслугам своего противника. В 73 г. до Р.Х., когда Красе стал претором, Помпеи гасил последние угольки восстания в Испании и обеспечивал себе поддержку провинции. Он обзавелся собственной клиентской базой в Испании, давшей Крассу его первую армию. Предстояло его скорое возвращение в Рим — в ореоле славы, во главе армии закаленных ветеранов. Вне сомнения, он потребует второй триумф. В конце концов, как можно сказать это заранее?

Столкнувшись с угрозой в лице Помпея, Красе явным образом пересмотрел собственную стратегию. При всей колоссальной величине его собственного авторитета, он наполовину пребывал в тени. Однако наступило время общественного одобрения. Красе отнюдь не являлся Цетегом. Он в совершенстве понимал, что власть без славы всегда останется ограниченной, особенно при конкуренции с таким соперником, как Помпеи. Ему нужна была собственная, скорая и ошеломительная победа. Но где? И над кем? Подходящих противников просто не было.

И вдруг возможность представилась — буквально как гром с ясного неба.

Тень гладиатора

Летом 73 года произошло восстание в одной из гладиаторских школ Кампаньи. Подобно моллюскам и роскоши, такие школы успели стать большим бизнесом для этого региона. Профессия гладиатора тут во многом была доморощенной. Задолго до появления на здешней сцене Рима, гробницы Кампаньи и Самния обнаруживают свидетельства поединков между вооруженными воинами, проводившихся в честь духов вечно алчущих мертвецов. По мере того как, благодаря растущему интересу римлянин, сии кровопролитные обряды стали приобретать коммерческий характер, гладиаторы продолжали одеваться в самнитском стиле, добавляли только шлемы с полями и нескладными торчащими султанами. С течением времени, когда независимость самнитов канула в Лету, и облик этих бойцов стал казаться еще более экзотическим — как животных, сохраняемых от вымирания в зоопарке.

С точки зрения самих римлян, тот душок «иностранщины», которым припахивали гладиаторские бои, всегда составлял важную часть их привлекательности. Войны Республики уходили все дальше и дальше от Италии, поэтому возникли опасения в том, что воинственный характер народа придет в упадок. В 105 г. до Р.Х. консулы, впервые устроившие в Риме публичные бесплатные игры, делали это для того, чтобы толпа почувствовала вкус к сражениям с варварами. Потому-то гладиаторы никогда не были вооружены, как легионеры, но всегда в гротескной форме, изображали врагов Республики — если не самнитов, то фракийцев или галлов. И все же этот свирепый спектакль, разыгранный на Форуме, в самом сердце Рима, был встречен с восхищением, отвращением и презрением. Римская верхушка могла сколько угодно изображать, что игры проводятся ради блага плебса, однако проявленная гладиаторами отвага могла поразить кого угодно. «Даже сраженными, а не только сражаясь и стоя, они никогда не позорят себя, — восхищался умудренный науками Цицерон. — А представьте себе лежащего на земле гладиатора, когда шею его сворачивают, после того как ему было приказано вытянуть ее для смертного удара?»[114] И этот жест побежденного чужеземного раба воплощал в себе все, чем так восхищались римляне.

Пусть отражение могло оказаться искаженным, но гладиатор ставил зеркало перед собравшейся толпой. Он позволял римлянам увидеть последствия собственного опьянения славой в ее самой грубой, самой крайней и низменной форме. Различие между борющимся за консульство сенатором и сражающимся за свою жизнь гладиатором было только количественным, но не качественным. Римлянин был рожден, чтобы наслаждаться обоими спектаклями. В обществе, подобном римскому, увлечение творящимся на арене насилием было вполне естественным. И чем более пышным было кровавое представление, тем более приходилось оно по душе римлянам. Однако бойня служила и серьезным предупреждением. Гладиаторские поединки указывали на то, что может случиться, если духу свободной конкуренции будет предоставлена свобода, если люди начнут сражаться друг с другом не как римляне, связанные обычаями и долгом, но как дикари. Кровь проливается на песок, трупы цепляют крючьями. Если рухнет Республика, как это едва не случилось в годы гражданской войны, такой станет участь каждого, будь ты раб или гражданин.

В этом крылась другая причина того, что школы гладиаторов концентрировались в Кампанье, на безопасном удалении от Рима. Граждане его чуяли дикость в сердцах гладиаторов и опасались, что она может переселиться в их собственные сердца. Летом 73 года, хотя число беглецов было явно меньше сотни, римляне выслали на их поимку претора с войском в три тысячи человек. Беглецы укрылись на склонах Везувия, и римляне решили заморить их голодом. Однако гладиаторы превосходно знали, где находится слабое место противника. Обнаружив, что склоны вулкана заросли дикими лианами, они сплели из них лестницы, спустились по обрыву и напали на римлян с тыла. Лагерь был захвачен, легионеры бежали. К гладиаторам немедленно начали присоединяться новые беглецы. Ножные кандалы плавили и ковали из них мечи. Наловив одичавших лошадей и обучив их, рабы сформировали собственную конницу. Рассыпавшись по Кампанье, они начали грабить регион, только что начавший оправляться после опустошений Суллы. Нола была вновь осаждена и ограблена. Разбиты были и две новые присланные римлянами армии. Был взят штурмом лагерь еще одного претора. Захваченными оказались и его фасции, и даже конь.

Еще недавно сшитый на «живую нитку» партизанский отряд превращался в огромную и дисциплинированную армию численностью примерно в 120 000 человек. Честь организатора принадлежала предводителю бежавшей первой группы гладиаторов, фракийцу, носившему имя Спартак. Перед тем как попасть в рабы он служил римлянам в качестве наемника и соединял в себе силу гладиатора с мудростью и проницательностью. Понимая, что если мятежники останутся в Италии, разъяренные господа рано или поздно уничтожат их, весной 72 года он повел свое войско к Альпам. Их преследовал только что избранный в консулы Геллий Публикола, юморист, чьи шутки в адрес афинских философов так развлекали его друзей много лет тому назад. Но прежде чем он успел вступить в сражение со Спартаком, рабы напали на стоявшее при границе римское войско и рассеяли его. Ворота к свободе через Альпы были распахнуты настежь. Однако рабы отказались воспользоваться им. Вместо этого, отбросив попавшееся навстречу войско Геллия, они отправились по собственным следам на юг, в самую сердцевину земли своих недавних господ, туда, откуда только что пытались бежать.

Подобный оборот событий ошарашил римлян. Они объясняли этот шаг излишней самоуверенностью: «Рабы оказались глупы и по-дурацки слишком доверились огромному числу всякого люда, присоединявшегося к их войску».[115] На деле мятежникам было сложно не ощутить головокружения от числа рабов, находившихся тогда в Италии. Люди составляли отнюдь не самую малую часть собственности, награбленной Республикой в ее завоевательных войнах. Установленный римской властью единый рынок позволял перемещать пленников по всему Средиземноморью столь же легко, как и любые другие товары, в результате чего работорговля пережила истинный бум, беспрецедентным образом перемещая население. Сотни тысяч, быть может миллионы, людей были сорваны с мест своего обитания и доставлены в центр империи — трудиться на своих новых господ. Рабом мог обзавестись даже беднейший из граждан. В богатых домах избыток рабочей силы заставлял рабовладельцев выдумывать все более экзотические обязанности для своих рабов — сметать пыль с портретных бюстов, писать приглашения или чистить пурпурные одежды. Конечно же, такие обязанности следует относить к числу крайне редких и изысканных. Занятия большинства рабов были намного утомительнее. В особенности это относилось к сельской местности, где условия были хуже всего. Рабов покупали целыми партиями, клеймили и забивали в оковы, а потом выгоняли на поле работать с рассвета до заката. На ночь их запирали в огромных, заполненных людьми бараках. Раб не имел права ни на малейшую долю человеческого достоинства или уединения. Кормили их плохо — лишь бы не умерли от голода. Утомление «излечивалось» с помощью кнута, а непокорность требовала вмешательства частных подрядчиков, специализировавшихся на пытках — а иногда и на казнях, — «зарвавшихся» рабов. Искалеченных или преждевременно состарившихся просто выбрасывали, словно заболевший и забитый скот или разбитый винный сосуд. Дальнейшая их участь, живы они или умерли от голода, нисколько не волновала господ. В конце концов, как неустанно твердили читателям римские знатоки-агрономы, незачем тратить деньги на бесполезные орудия.

И такая эксплуатация пронизывала все, что было самым благородным в Республике, — ее культуру гражданства, страсть к свободе, страх перед позором и бесчестьем. Дело здесь не только в том, что досуг, позволявший гражданину посвящать себя Республике, был рожден принудительным трудом других людей. «Прибыли не получишь, не причинив ущерба другому»[116] — такая точка зрения была общепризнанной среди римлян. Всякое положение относительно. Какую цену может иметь свобода в мире, где все свободны? Даже самый беднейший из граждан может чувствовать неизмеримое превосходство над находящимся в лучшем из возможных для него положений рабом. Смерть предпочтительна жизни, лишенной свободы: славным доказательством этого положения служит вся история Республики. Если человек позволил поработить себя, значит он заслуживает этой участи. Такая жестокая логика не позволяла римлянам даже задумываться о жестокостях, которые приходилось переносить рабам, не говоря уже о правомерности самого рабства.

Логику эту признавали и сами рабы. Никто и никогда не пытался оспорить иерархию воли и неволи, речь могла идти только о собственном положении внутри нее. Мятежники стремились не уничтожить рабство как таковое, а добиться привилегий своих прежних господ. Поэтому они даже заставляли своих римских пленников сражаться в качестве гладиаторов: «Те, кто прежде был зрелищем, стали зрителями».[117] Похоже, что только сам Спартак сражался за подлинный идеал. Единственный среди вождей восставших рабов в Древнем мире, он пытался учредить некую форму эгалитаризма среди своих последователей, запрещая им пользоваться золотом и серебром, требуя распределять добычу на равной основе. Если это была попытка достижения Утопии, то она провалилась. Возможность свободного грабежа была слишком соблазнительна, чтобы большинство мятежников могло противостоять ей. В этом, по мнению римлян, крылось другое объяснение того, что рабы не сумели уйти, получив возможность для этого. Разве могли родные им леса и болота сравниться с теми соблазнами, которые предлагала Италия? Мечты о свободе увлекали восставших куда меньше стремления пограбить. С точки зрения римлян, это являлось решительным свидетельством их «рабской природы».[118] Но на самом деле рабы стремились только к тому, чтобы жить, как их господа, — не тратя собственных сил и чужим трудом. Даже в буйстве они продолжали придерживаться отражения римских идеалов.

Нечего удивляться, что сами римляне, умевшие при возможности отдаться грабежу всей душой, запаниковали. После поражения армии Геллия, когда все легионы Республики несли службу за границей, столица оказалась в опасности. Красе, уверявший, что ему не хватит состояния, чтобы нанять собственное войско, сделал свой ход. Он мобилизовал своих сторонников в Сенате. После яростных дебатов он отобрал у консулов два легиона и получил единоличное командование над ними. Новый генералиссимус немедленно объявил рекрутский набор, учетверив этим силы, находящиеся в его распоряжении. Получив возможность выступить в качестве спасителя Республики, он не собирался даром терять ее. Когда два из его легионов вопреки строгому приказу вступили в бой со Спартаком и потерпели очередное поражение, Красе отреагировал на это возобновлением древнего и страшного наказания — децимации. Каждый десятый в его рати на глазах товарищей был запорот насмерть — непослушные вместе с послушными, отважные вместе с трусами. Военная дисциплина была восстановлена. И одновременно этим был дан знак рабам, втайне стремящимся примкнуть к Спартаку, — им не будет пощады от полководца, способного пойти на такие меры в отношении собственного войска. При всей своей безжалостности Красе никогда не делал ничего, заранее в точности не просчитав эффект. Один-единственный жестокий удар превратил скопидома-миллионера в сурового борца за старинные ценности. Красе превосходно понимал, что традиционная римская дисциплина всегда приветствовалась избирателями.

Прочно установив свою власть, Красе устремился на оборону столицы. Спартак ответил продолжением отступления на юг. Он знал, что именно там, скорее всего, отыщет новых рекрутов. Оставив позади усыпанную процветающими городками Центральную Италию, войско его углубилось на скучные просторы сменявших друг друга поместий. На равнинах можно было встретить только рабочие отряды закованных в кандалы рабов, на взгорьях редкие иноземные рабы-пастухи гнали громадные стада мелкого и крупного скота по опустевшим пастбищам. Прежде процветавшие города и деревни превратились теперь в Italiae solitudo — «пустынную Италию». Отгоняя мятежников вглубь этой пустыни, подальше от Рима, Красе наконец сумел загнать их в самую пяту полуострова. Приближалась зима, и чтобы добыча не могла ускользнуть, Красе укрепил проход от одного берега до другого. Спартак оказался в ловушке. Им были предприняты две отчаянные попытки штурма вырытого легионерами рва и поставленной ими стены. Оба приступа были отражены, к невероятному облегчению Красса, уже начинавшего отчаиваться, подобно своему противнику. Отпущенное ему время заканчивалось. На горизонте уже маячил враг, куда более грозный, чем Спартак. После пяти лет пребывания в Испании домой направлялся Помпеи.

Узнав об этом, Спартак попытался воспользоваться затруднительным положением Красса и предложил переговоры. Красе с презрением отказался. Спартак ответил распятием пленного римлянина перед стеной. Весь долгий день ледяной ветер доносил стоны умирающего до слуха его сограждан. Потом, когда стало темнеть и повалил снег, Спартак предпринял третью попытку прорвать укрепления. На сей раз ему удалось это сделать. Спасаясь от Красса, он начал зигзагами продвигаться на север. Красе, приглядывая одним глазом за восставшими, а другим — за приближавшимся Помпеем, преследовал его с отчаянной быстротой, уничтожая отстававших в стычках, становившихся все более масштабными. Наконец, мятежники вновь оказались загнанными в угол, и Спартак, развернувшись, приготовился к сражению. Он заколол своего коня перед строем своего войска, тем самым говоря о невозможности продолжения отступления, обрекая себя на победу или на смерть. Рабы пошли вперед. Спартак возглавил отчаянный натиск на шатер Красса, однако был убит, не дойдя до него. Вместе с предводителем погибла и основная часть армии мятежников. Великое восстание рабов завершилось. Красе спас Республику.

Однако в самый последний момент слава была украдена у него. Помпеи, направлявшийся со своими легионами на юг в сторону Рима, наткнулся на пять тысяч мятежников, бежавших с поля последнего поражения Спартака. Стремительно перебив всех до единого, он отправил письмо Сенату, хвастая окончательной победой над бунтовщиками. Можно себе представить чувства Красса. Пытаясь свести на нет достижение Помпея, он приказал распять вдоль Аппиевой дороги всех взятых им пленников. Череда разделенных сорока ярдами крестов с телами прибитых к ним рабов растянулась на сотню миль вдоль самой людной дороги Италии, свидетельствуя о мрачной победе Красса.

Впрочем, большинство римлян видело в войне со Спартаком смущающее их событие. По сравнению с подвигами Помпея, тысячами уничтожавшего диких чужаков в далекой провинции, деяния Красса на «заднем дворе» Рима были чем-то таким, что следовало немедленно забыть. Вот почему, хотя оба они были награждены лавровыми венками, Крассу пришлось удовлетвориться второразрядным парадом по улицам Рима, совершенным не в колеснице, а пешком. Помпею, конечно, не пришлось топать по мостовой. Народному герою всегда достается самое лучшее. И пока Помпеи, прихорошившийся на манер юного Александра, под одобрительные вопли толпы ехал в запряженной четырьмя белыми конями колеснице следом за извивающимися по улицам колоннами узников и награбленного добра, Крассу оставалось только смотреть и закипать гневом. Тем не менее он постарался ничем не обнаружить своего недовольства. Приветствия толпы, сколь бы ни были они приятны, представляют собой всего лишь средство к достижению цели, а целью этой для Красса всегда была сама власть. И в бесконечно большей степени, чем триумфа, он хотел консульства. Близились выборы, и он исполнил чрезвычайно ловкий трюк, предложив своему сопернику баллотироваться вместе. Помпеи, столь же ревностно относившийся к политическому мастерству Красса, как Красе — к популярности Помпея, согласился немедленно. Оба они были избраны — без соперников.

Помпею исполнилось тридцать шесть лет к тому времени, когда он сделался главой государства, его возраст существенно не дотягивал до минимального — установленного Суллой. Вопреки всем обычаям, этот новоиспеченный консул никогда не был сенатором. Чтобы не допустить какого-нибудь ляпа, он попросил друга написать ему руководство по поведению для новичка в Сенате. Однако при всей своей неопытности Помпеи не принадлежал к числу тех, кто будет ходить на цыпочках. Порыв вознес его на вершину военной славы, натиск принес он с собой на поле политических битв. Едва сделавшись консулом, он провел закон, вернувший все прежние, отмененные Суллой, права трибунам. Таким образом, был непринужденно устранен краеугольный камень законодательства покойного диктатора, и в политическую жизнь Республики вернулся колоритный, потенциально дестабилизирующий элемент. Толпа, требовавшая подобной меры в течение почти десятилетия, вновь пришла в ликование.

На сей раз Красе разделял общую овацию. Он постарался принять участие в реформе. Возражать не стал даже Катул, ощутивший, откуда дует ветер. Однако этот факт не имел следствием одобрение сенаторами Помпея. Напротив, сама величина этого человека, нарушение правил при занятии им консульской должности вызывали глубокое неприятие со стороны консервативных членов Сената. Это позволяло Крассу, чье консульство являлось абсолютно законным, выставлять себя в качестве защитника Сената.

Следуя своему обычаю, он прежде всего постарался оградить собственные интересы. Одной рукой он щедро финансировал огромные пиршества для народа и поставки зерна для бедняков, а другой — «подливал яд в уши» собратьев по Сенату, выставляя Помпея опасным демагогом, пытающимся заблокировать любые дальнейшие меры по ублажению народа. И в результате, вместо того чтобы совместно трудиться на благо Республики, как положено консулам, Помпеи и Красе скоро открыто вцепились друг другу в глотки.

Ничто так не волнует собравшийся на арене люд, как поединок между двумя гладиаторами, вооруженными различным оружием и мастерством. В наиболее популярной форме такого сражения гладиатор, вооруженный мечом и снабженный панцирем и шлемом, противостоял легконогому обладателю трезубца, целью которого было запутать мечника в сети. Помпеи и Красе предоставляли толпе подобное зрелище: при полном различии между ними они являли такое равновесие сил, что преимущества не мог добиться ни тот, ни другой. Однако зрелище это отнюдь не приводило римлян в восторг: сей поединок смущал и тревожил их: это рабы могут сражаться насмерть, но не консулы римского народа; это гладиатор может перерезать глотку поверженному противнику, но если один из двух глав государства приканчивает собрата по должности, это деяние открыто противоречит всем идеалам Республики. В конечном счете Помпеи и Красе как будто бы осознали тот вред, который своей враждой причиняют самим себе. В конце их срока пребывания у власти, во время публичного собрания на Форуме, на котором председательствовали оба консула, их внезапно прервал некий гражданин и попросил разрешения поведать свой сон. Разрешение было даровано. «Явившийся мне Юпитер, — поведал гражданин, — велел объявить на Форуме, что консулам не подобает оставлять своего поста, пока они не станут друзьями между собой». Последовала долгая пауза. Наконец, Красе подошел к Помпею и протянул ему руку. Он похвалил своего соперника. Они примирились.

Эпизод этот самым подозрительным образом кажется выдумкой, однако это не столь важно. И через десять лет после смерти Суллы, мысль о том, что кто-то может повторить его поступок и установить единоличную власть над государством, по-прежнему наполняла римлян ужасом. При всем могуществе Помпея и Красса ни один из них не мог позволить, чтобы его посчитали влиятельнее другого. Такой урок преподавала им Республика, по своему обычаю возбуждавшая в своих гражданах стремление быть первыми во всем. Достижение заслуживало хвалы и славы, однако сверхдостижение осуждалось и воспринималось как опасность для государства. Каким бы великим ни сделался ее гражданин, к какому еще большему величию ни стремился бы он воспарить, подлинное величие его, как и прежде, принадлежало самой Римской Республике.

Глава 6

Пир воронам

Проконсул и цари

Для римлян именно опьяняющая природа власти делала ее столь опасной Управлять делами своих сограждан и вести их на войну — волнующая обязанность, способная вскружить голову кому угодно. В конце концов, на чем еще была основана Республика как не на единственном всеобъемлющем предположении — что вкус царской власти действует как наркотик и развращает? Если не считать, конечно, того, что Рим сделался теперь господином мира и арбитром народов, и власть его консулов далеко превосходила власть всякого царя. Тем больше в таком случае оснований настаивать на ограничениях, всегда сопровождавших этот государственный пост.

И тем не менее растущие масштабы Республики ставили перед римлянами трудную задачу. Теперь, когда они стали гражданами не просто небольшого города-государства, требования к ним возросли беспредельно. Войны вспыхивали повсюду. И чем более далеким и неведомым был враг, тем сложнее становилась возникавшая перед консулами логистическая задача. В крайних ситуациях это не оставляло Сенату другого выбора, кроме как назначить магистрата, способного заменить их, способного быть, согласно римской формулировке, «pro consule». По мере расширения Республики во II столетии до Р.Х. обращение к услугам проконсулов сделалось еще более привычным. Военные обязанности могли затянуть срок их полномочий, который обычно был равен году. Помпеи, например, провел в Испании пять лет. Война была должным образом выиграна, что, впрочем, лишь ощетинило «консервативную шерсть» на римских затылках. Высокое положение Помпея лишь подкрепило неприятие Сенатом экстравагантных полномочий проконсульской власти. Ситуация в Испании была отчаянной, но в других случаях, если интересам Рима не усматривалось непосредственной угрозы, сенаторы могли предпочесть небольшую анархию, чем предоставлять полномочия для ее устранения одному из своих первых лиц.

Такова была ситуация в провинции Азия. Война с Митридатом повергла ее в нищету и хаос. Города стенали под тяжестью карательных экспроприации; общество приближалось к коллапсу; возле границ щерились и цапались мелкие князьки. Над ранами измученной провинции деловито жужжали «римские мухи», среди которых находились не только честолюбивые молодые офицеры, подобные Юлию Цезарю: агенты разоренных Митридатом публиканов слетались на запах свежей крови. Невзирая на все это, Азия оставалась богатейшей провинцией Рима — и именно этот факт помешал Сенату беспристрастно урегулировать положение в регионе. Кому можно было доверить управление им? Никто не забыл последнего проконсула, назначенного для разрешения ситуации на Востоке. Сулла все еще бросал зловещую тень даже на своих сторонников.

Тем не менее все в Риме понимали, что война с Митридатом осталась незаконченной. Стремясь скорее возвратиться в Италию и победить в гражданской войне, Сулла осознанно пожертвовал правом Республики на полное отмщение: принятое им решение пощадить убийцу восьмидесяти тысяч итальянцев, когда он легко мог уничтожить царя, было обусловлено только личными соображениями. В частности, это особенно ясно понимали лица, вовлеченные в политику. Вот почему оставленные Суллой офицеры продолжали время от времени совершать набеги на владения Митридата, пытаясь спровоцировать его на ответные действия. Именно поэтому также сенаторский истеблишмент, возглавляемый архисулланцами Катулом и Гортензием, отказался ратифицировать мирный договор, подписанный их собственным «генералиссимусом». Когда посланники Митридата прибыли в Рим, их принялись мариновать в городе под тем предлогом, что у Сената нет времени на встречу с ними. Месяц за месяцем послы оставались предоставленными самим себе.

Все это не оставляло у Митридата ни малейших сомнений в том, что римляне добиваются его свержения. Он не отказался от собственных амбиций. Азия оставалась столь же полной богатой добычи, какой была всегда. Прячась от докучливых глаз римских наблюдателей, Митридат медленно восстанавливал свои военные силы, подорванные наложенными Суллой санкциями. На сей раз он обратился за вдохновением за рубеж, к своему врагу. Панцири с самоцветами и позолоченное оружие остались в прошлом, их сменила римская дисциплина и эффективность. Митридат начал оснащать свою пехоту гладиусами, короткими обоюдоострыми испанскими мечами, которые легионы приняли на вооружение примерно за столетие до этого. Жуткие раны, наносившиеся этим оружием, способным колоть и рубить, всегда вызывали особенный ужас на Востоке. Теперь Митридат вознамерился присвоить его.

С этой целью летом 74 года до Р.Х. он вступил в контакт с мятежными марианцами в Испании и заручился их помощью в оснащении и обучении его армии. Просочившиеся на поверхность слухи об этом вызвали в Риме ярость и ужас. Республика никогда не бывала настолько опасной, чем когда существовала угроза ее собственной безопасности. Римляне редко выходили в бой даже против самого ничтожного врага, предварительно не убедив себя в том, что их превентивные удары на самом деле являются оборонительными действиями. Митридата, конечно же, нельзя было считать слабым врагом. Над Азией вновь нависла реальная опасность. Волна народного негодования приобрела такие масштабы, что назначение восточного командования стало, наконец, неизбежным. Однако при этом следовало ответить на опасный вопрос: кому его доверить?

В 74 году сулланский истеблишмент еще сохранял достаточный контроль над Сенатом, чтобы забаллотировать всякого потенциального честолюбца. Таким образом, можно было оставить за бортом и Помпея, к тому же все еще находившегося в Испании, и Красса, с головой окунувшегося в борьбу за преторство. К счастью для Катула и его союзников, консулом в тот год являлся один из их людей. Луций Лукулл был деятелем наиболее способным и видным из всей высшей знати, связавшей свою судьбу с диктатором и его порядками. Карьера его оказалась бурной с самого начала. Лукулл происходил из старинного рода, известного в первую очередь неудачными браками и раздорами. Мать его с ненасытным пылом оставалась неверной своему мужу, и отец Лукулла ввязался в ряд вендетт, закончившихся его осуждением и изгнанием. Наследственная вражда досталась Лукуллу, который сделал себе имя, предав суду человека, добившегося осуждения его отца. Подобная непримиримость оказалась существенной чертой его характера. Она слишком легко могла перерасти в чопорность, ибо Лукулл не был наделен обаянием; он даже не пытался завоевать популярность, предпочитая оставаться человеком едким и отстраненным от общества. Одновременно он являлся гуманным и высококультурным интеллигентом, философом и историком, овладевшим греческой культурой и проявлявшим подлинную заботу о благосостоянии подданных Рима. Неизменный в своей ненависти, он проявлял не меньшую пылкость в привязанностях и верованиях. Он был особенно предан Сулле и его памяти. Почти несомненно Лукулл был тем самым единственным офицером, готовым сопровождать Суллу во время его первого похода на Рим. Во время войны с Митридатом он подчинял веления чувства долга приказаниям своего полководца и его стремлению умело и настойчиво защищать несчастных греков. Впоследствии он сделался душеприказчиком покойного, который посвятил ему свои мемуары и назначил опекуном своих детей. В отличие от Помпея или Красса Лукулл оставался верным своему мертвому другу.

Сулланский истеблишмент быстро заручился поддержкой Лукулла. На его сторону стали и прочие могущественные группировки Рима. Как раз перед избранием в консулы Лукулл породнился в браке с самой известной из всех патрицианских династий Рима. Клавдии были известны своей надменностью и капризами, однако они могли также похвастать более чем пятью веками высших достижений, не имея себе равных в этом постоянстве во всей Республике. Ни у одного семейства в прихожей не висело такого количества посмертных масок, не было больше наследственных клиентов, ни один род не имел такого богатого стола, отвечавшего всем прихотям того времени. Клавдии обладали такой знатностью, что даже дипломированный аристократ Лукулл превращался рядом с ними в нувориша, взбирающегося по общественной лестнице. Он настолько стремился породниться с Клавдиями, что даже согласился отказаться от приданого. Жена его, в лучших традициях невест Лукуллов, по прошествии недолгого времени пустилась во все тяжкие, однако Луций Лукулл, по всей видимости, считал, что может заплатить такую цену за союз с Клавдиями. Собственный расчет был и у его новых родственников. Глава семейства, Аппий Клавдий Пульхер, лишь недавно занял свое место после смерти отца, и помимо двух братьев и троих сестер, которых следовало обеспечить, у него имелись и собственные амбиции. При всем своем непомерном высокомерии Аппий превосходно понимал, что именно Лукулл способен обеспечить ему славную карьеру на Востоке. Любимое дитя семьи, Публий Клодий, также грезил войной. Ему только что исполнилось восемнадцать лет, а обычай предписывал молодому римлянину начинать в таком возрасте военную службу. Глаза Клодия, как и самого Аппия, были обращены к стезе славы. Но прежде чем оба брата вместе со своим зятем могли отправиться в Азию, Лукуллу еще предстояло получить утверждение своего командования. Даже при поддержке Катула и Клавдиев, оказывалось, что большинство сенаторов настроены против него. Отчаявшись, он понял, что не имеет другой альтернативы, кроме как обратиться к сенатскому архипосреднику, Публию Цетегу. Чрезмерная гордость не позволяла Лукуллу сделать это напрямую, и он предпочел соблазнить любовницу Цетега и уговорить ее оказать воздействие на своего любовника. Идея сработала: Цетег начал трудиться на благо Лукулла. В дело вступил блок прирученных им сенаторов, и ситуация нашла разрешение: Лукулл, наконец, получил главнокомандование.

Однако ему сопутствовал коллега по консульству Марк Котта. Факт этот следует рассматривать либо в качестве комплимента устрашающей репутации Митридата, либо, скорее, в качестве свидетельства того, что Сенат все еще не мог заставить себя доверить ведение войны одному человеку. Но какова бы ни была причина этого решения, оно скоро отозвалось неудачей. Пока Лукулл готовился к вторжению в Понт, Котта умудрился потерять весь флот в сражении с Митридатом, а затем едва не потерял и все сухопутное войско, бесславно закончив свой путь в осажденном порту на Босфоре. Митридат находился теперь на удобном расстоянии для вторжения в Азию. Не обращая внимания на негодование своих людей, верный делу Лукулл отменил собственное наступление и направился на спасение оказавшегося некомпетентным коллеги. Узнав о его приближении, Митридат снял осаду, однако не для того, чтобы отступить, а ради крупномасштабного вторжения в Азию. У него были все основания для уверенности в себе: его новое образцовое войско только что управилось с одним из консулов и численностью превосходило пять легионов Лукулла едва ли не в четыре раза. Митридат, вероятно, думал, что сможет вновь сбросить римлян в море.

Лукулл, однако, отказался брать наживку. Не желая рисковать всем в генеральном сражении, он принялся изводить понтийскую армию, перерезая ее коммуникации, «превращая ее желудок в театр военных действий».[119] К началу зимы Митридату пришлось отступить, оставив позади обломки осадных машин и тысячи людей. А потом, весной следующего года, Лукулл нанес новый удар. На сей раз он мог предпринять вторжение в Понт, не отвлекаясь на события в собственном тылу. И последующие два года он методично ослаблял хватку Митридата, рвущегося к власти. К 71 году до Р.Х. практически все Понтийское царcтво оказалось в руках Лукулла: новая провинция была готова к включению в Римскую империю. Война с Митридатом, казалось, подошла к триумфальному завершению.

Однако непокорный Митридат сумел просочиться сквозь пальцы Лукулла. Человек, обладавший мощным инстинктом самосохранения, позволившим ему закалить организм так, что яды не действовали на него, не мог просто так признать свое поражение и сдаться. Так что, улизнув от всех пытавшихся поймать его римлян, он перешел через горы в соседнюю Армению, где сдался на милость ее могущественного царя Тиграна. Лукулл немедленно направил Аппия требовать выдачи Митридата. Это был первый официальный визит Рима в Армению, царство до этого редко оказывавшееся в поле зрения Республики, поскольку оно всегда находилось вдали от сферы влияния Рима и начало играть видную роль в регионе лишь недавно. Всего лишь за десять лет до описываемых событий Тигран сделался доминирующей силой на территории нынешнего Ирака и принял красноречивый титул «царя царей», сопровождаемый всей восточной дворцовой помпой. Выезжал он всегда в сопровождении четверых зависимых от него царей, которые пыхтели возле его коня, пытаясь не отстать. Когда он сидел, те же самые царьки караулили возле трона, готовые в качестве слуг исполнить прихоть своего господина. Безусловно, подобный вздор не мог произвести ни малейшего впечатления на Аппия. При встрече с Тиграном он обращался с царем царей так, как Клавдии всегда обращались со всеми — с надменным пренебрежением. Тигран, не привыкший терпеть чье-либо высокомерие, а тем более проявленное иноземцем каких-нибудь двадцати лет отроду, пришел в ярость. Он отказался выдать Митридата римлянам. Дипломатический скандал еще более усилился, когда Аппий, вопреки всем международным правилам хорошего тона, задрал нос при виде предложенных ему Тиграном даров и наглым образом принял всего одну чашу.

Таким образом, Лукулл без какого-либо официального одобрения оказался в состоянии войны с государством, о котором в Риме даже слышали лишь немногие. И хотя надвигалась зима, Лукулл отреагировал с присущей ему решительностью. Переправившись через Евфрат, он двинулся на восток. Целью похода являлся Тигранокерт, город, не только с любовью выстроенный армянским царем на голом месте, но и удостоенный его царственного имени. Узнав, что его образцовая столица осаждена, Тигран бросился спасать ее. Именно на это и рассчитывал Лукулл, невзирая на то, что он находился от родного города дальше, чем любой полководец в истории Республики, и что легионы его, как обычно, существенно уступали в численности врагам. Сам Тигран, увидев, сколь прискорбно малое воинство противостояло его рати, изволил пошутить, сказав, что римлян «слишком много для посольства и слишком мало для войска». Царская острота вызвала полный восторг среди прихлебателей, однако улыбка скоро исчезла с лица Тиграна. Одержав одну из наиболее ошеломительных побед в истории Республики, Лукулл не только уничтожил войско армянского царя, но и взял приступом Тигранокерт и в буквальном смысле «раскатал» город по камушку. С привычной для них жестокостью римляне ограбили город дочиста, Лукулл взял себе царские сокровища, его люди все остальное. Потом город сравняли с землей. У Тиграна, ставшего беженцем в собственной стране, не было сил помешать римлянам. От величественных памятников и дворцов, которые царь царей так недавно воздвиг ради собственной славы, не осталось и целого кирпича.

Впрочем, разрушения оказались не столь уж и тотальными, а вот доход — значительным. Согласно общепринятым правилам войны Лукулл имел полное право продать в рабство всех захваченных им людей. Он отпустил их на свободу. Большую часть их под конвоем доставили в Тигранокерт, и, отправляя их по домам, Лукулл имел целью породить сепаратистские устремления в царстве Тиграна. Его политика в равной мере сочетала в себе проницательность и человечность. Ни один из римлян никогда не оспаривал обязанность побежденного оплатить привилегию быть завоеванным, однако Лукулл сочетал грабеж с пониманием того, что noblesse oblige («положение обязывает»). Он, безусловно, не считал себя агентом работорговцев или публиканов, к этим разновидностям человеческой породы он мог испытывать только аристократическое пренебрежение. Еще до выступления в поход против Тиграна он предпринял меры против столь надолго затянувшегося обескровливания Азии. Величина взимавшегося процента была уменьшена. Наиболее скандальные злоупотребления ростовщиков объявили преступными. Были установлены строгие правила. И в результате за какие-то четыре года было покончено с долгами, отягощавшими греческие города Азии.

Старинный аристократический идеал всегда являлся совестью республиканской империи, однако в лице Лукулла традиционный сенаторский патернализм соединился с радикально новой интерпретацией глобализирующей роли Рима. Страсть Лукулла к греческой культуре позволяла ему со всей отчетливостью понимать, что римское правление на Востоке не имеет долгосрочного будущего, если грекам не предоставят в нем хотя бы долю. Милосердие, явленное населению Тигранокерта, отражало осознанную политику. В Понтийском царстве Лукулл не только пощадил выступившие против него греческие города, но и оплатил их восстановление после штурма. Воздержавшись от их уничтожения, он сделал собственный вклад в будущее этих городов, а также в безопасность и долгосрочное процветание самой империи.

Естественно, что подобные соображения не заставили стихнуть поднявшийся в Риме негодующий вой. Долговые льготы провинциалам не входили в число популярных мер в большом бизнесе. И пока достижения Лукулла в провинции были отмечены блестящим успехом, положение его оставалось прочным, однако взятие Тигранокерта явилось высшей точкой в его карьере; начиная с этого мгновения он становился все более уязвимым для нападок. Несмотря на головокружительную победу над Тиграном, Лукулл не добился своей основной цели: Митридат остался на свободе. И весь следующий, 68-й, год до Р.Х. Лукулл гонялся за ним по горным пустошам Армении, отвечая на укусы врага, теперь не стремившегося к встрече с ним лицом к лицу. Победа все больше и больше разлучалась с Лукуллом. Остававшееся в Риме финансовое лобби более не ощущало причин сдерживать своих злобных политиканов. Различные трибуны начали по одной, лишать Лукулла его провинций, щерясь на него как волки, преследующие раненого зверя. В Понте снова возник неугомонный Митридат с новой армией; он сумел одержать ряд быстрых побед над римскими гарнизонами. Ну, а Лукулл увяз в Южной Армении, вдали от сцены всех этих неприятностей, тщетно пытаясь удовлетворительным образом завершить войну с Тиграном. Захватив стратегически важный город Нисибис, Лукулл вознамерился провести там зиму. Однако самая серьезная угроза его положению исходила теперь не от Тиграна. Как скоро предстояло узнать Лукуллу, источник ее следовало искать в его собственном лагере.

Зимой 68 года Лукулла окружали солдаты, проведшие рядом с ним шесть лет. Покорные безжалостной дисциплине, получая столь малые крохи, которые только что не позволяли им умереть от голода, они взад и вперед пересекали горы и пустыни, отмеряя шагами тысячи миль. Для многих из них — а некоторые уже прослужили на Востоке почти два десятилетия, — дом становился туманным воспоминанием. И тем не менее все они хотели вернуться домой. Ради этого они и сражались: не для того, чтобы проверить себя в одобренной Республикой форме, в сражении со свирепыми врагами, перед лицом насильственной смерти, а чтобы возвратить себе статус, потерянный из-за бедности. Мнение собратьев значило для отверженных столько же, сколько и для богатеев. Лишь война позволяла им продемонстрировать то, что признавали даже самые отъявленные снобы: «нет положения настолько низкого, чтобы к нему не могла прикоснуться сладость славы».[120] Потом — конечно — не стоит забывать про грабеж.

Армии Республики не всегда комплектовались добровольцами, не имевшими гроша за душой. Собираясь для выборов на Марсовом поле, выстроенные по имущественному ранжиру граждане хранили память о тех временах, когда призыву подлежали представители каждого класса, когда легион действительно являлся воплощением выступившей на войну Республики. В те ностальгически памятные времена из армии исключались только те, кто не имел никакой собственности. Факт этот отражал глубоко укоренившиеся предрассудки: римляне следовали премудрости, гласившей, что лишь «те, кто имеет свои корни на этой земле, являются самыми отважными и стойкими солдатами».[121] Крестьянин, мозолистыми руками обрабатывавший свой небольшой участок, являлся объектом сентиментальной симпатии и патриотической гордости. И это не удивительно — Республика «въехала» на вершину своего величия на его горбу. Век за веком непобедимая римская пехота состояла из селян, которые, отряхнув от сена мечи, оставив в борозде плуг, послушно отправлялись за своими магистратами на войну. Пока власть Рима оставалась ограниченной пределами Италии, кампании имели вполне разумную и недолгую продолжительность. Однако, по мере расширения интересов Республики за море, они удлинились — нередко до нескольких лет. Во время отсутствия солдата собственность его могла сделаться легкой добычей. Богатые крестьянские хозяйства все чаще поглощали бедные. И вместо лоскутного ковра из полей и виноградников, по просторам Италии расползались огромные поместья, по «пустынным просторам» которых маршировал Спартак. Конечно, пустынными их было трудно назвать, их заполняли группы скованных рабов — однако на них не было свободных граждан. Именно вид «сельской местности, почти лишившейся населения, на которой не было ни свободных пахарей, ни пастухов, и можно было увидеть только варваров-рабов»,[122] заставил потрясенного Тиберия Гракха приступить к своим реформам. Он предупреждал сограждан о том, что подточены сами основы их боевого величия. Каждый утративший свое хозяйство крестьянин становился потерянным для Рима солдатом. Поколения реформаторов видели в горестях обездоленных людей предзнаменование падения всей Республики. Кризис итальянского сельского хозяйства был настолько серьезен, что практически сделался неуправляемым, однако кризис военного набора требовал незамедлительных мер. И в 107 г. Марий подчинился неизбежности: армия стала открытой для любого гражданина вне зависимости от наличия у него собственности. Оружие и панцири начало предоставлять государство. Легионы превратились в профессиональные. И начиная с этого мгновения обладание единоличным хозяйством стало не условием пригодности к военной службе, но наградой за нее. Вот почему, когда зимой 68 года начались первые разговоры о бунте, предметом их стала зависть к ветеранам Помпея, которые за битвы с мятежниками и рабами уже «получили плодородную землю и устроились на ней с женами и детьми», — Лукулл же напротив, жалеет добычу для своих людей. Обвинение было откровенно несправедливым — Тигранокерт был взят и разграблен только год назад — однако ему поверили. Потом, разве не был Лукулл предельно скуп? И разве не он помешал разграбить греческие города Понта? И разве его люди «не тратят попусту свои жизни на скитания по свету без другой награды за свою службу, кроме чести охранять фургоны и верблюдов Лукулла, нагруженных золотом и драгоценными чашами»?[123]

Дисциплина в профессиональных легионах была еще более суровой, чем ранее, в городском ополчении. Речи о мятеже произносились с опаской. К счастью недовольных солдат, они располагали представителем своих интересов. С точки зрения Лукулла, человек этот не мог совершить большего предательства. Молодому Клодию Пульхеру, в отличие от его старшего брата Аппия, не доверяли важных дипломатических миссий. Не дождался он и быстрого повышения в чине, которое, по его мнению, было богами дарованным правом ему как Клавдию. Уязвленный подобной непочтительностью, Клодий дожидался возможности нанести своему зятю удар в спину. Когда настал подходящий момент, месть его оказалась совершенно бесстыдной. Отпрыск самого надменного из патрицианских родов Рима начал выставлять себя «другом легионера».[124] Его подрывная деятельность произвела немедленный и сокрушительный эффект — вся армия Лукулла отказалась повиноваться.

Отказ от работы всегда являлся крайним — и вообще, можно сказать, единственным — оружием недовольных плебеев. И в лагере, расположенном на самом краю цивилизации, вдали от границ империи — не говоря уже о границах самого Рима, — вновь повторились события начала республиканской истории. Однако мир, в котором бунтовщики учинили свой мятеж, более не был похож на тот, в котором жили их предки. Самой меньшей ставкой на кону, пожалуй, являлись их собственные интересы. Мятеж не только безнадежно ввязывался в «оскаленное» соперничество аристократов — он ставил под угрозу огромные территории, населенные миллионами подданных Рима, и грозил потрясти весь Восток. Таков был потенциал величия проконсула, что даже в час катастрофы тень от падения его могла затмить весь мир. Пока легионеры отсиживались в палатках, пришло известие о том, что Митридат возвратился в Понт и объявил о восстановлении своей власти в царстве. И Лукулл, холодный и надменный Лукулл, переходя от палатки к палатке, как проситель брал за руку каждого из солдат, и слезы текли по его щекам.

Война с террором

В месяцы, последовавшие за бунтом легионеров, когда Лукулл одновременно сражался с Митридатом и мятежниками, редкую улыбку на его лице, должно быть, вызвало известие о том, что Клодий попал в плен к пиратам. «Друг легионеров» поспешил покинуть стан Лукулла. Направившись на запад, он прибыл в Киликию, римскую провинцию, находившуюся на юго-восточном побережье современной Турции. Ею управлял его шурин, Марций Рекс, муж младшей сестры Клодия. Марций, недолюбливавший Лукулла, рад был возможности показать тому кукиш и предоставил молодому мятежнику командование военным флотом. Клодия захватили во время патрулирования берегов. Пленение пиратами явно успело войти в моду у римских аристократов. За восемь лет до него был захвачен Юлий Цезарь, направлявшийся в высшую школу Молона. Когда пираты затребовали за него выкуп в двадцать талантов, Цезарь возмутился и заявил, что стоит по меньшей мере пятидесяти. Кроме того, он предупредил своих похитителей о том, что когда его освободят, поймает их и распнет; обещание свое Цезарь выполнил. Общение Клодия с пиратами не принесло ему столь лестной репутации. Когда он отправил царю Египта письмо с требованием уплатить за него выкуп, тот решил поиздеваться — выслал два таланта, вызвав тем самым гомерический смех пиратов и ярость самого пленника. Обстоятельства освобождения Клодия теряются во мраке скандала. Его враги — которых было достаточно, — утверждали, что ценой стала его «анальная девственность».

Но какие бы доходы ни приносило пиратам похищение людей, для них оно все равно являлось побочным занятием. Просчитанные устрашающие набеги позволяли им беспрепятственно грабить на море и на суше. Размаху грабежей соответствовали их претензии. Предводители «требовали для себя статуса царей и тиранов, а для своих людей положения солдат, ибо считали, что, соединив свои ресурсы, станут непобедимыми».[125] В откровенной их жадности, в желании превратить весь мир в свою добычу, было нечто большее, чем пародия на саму Республику, — ее призрачное зеркальное отражение, предельно несимпатичное римлянам. Теневой характер пиратской организации и распыленность операций делали их врагом, непохожим на любого другого. «Пират не связан правилами войны, но является общим врагом всех и каждого, — жаловался Цицерон. — Ему не может быть доверия, нельзя даже пытаться связать его взаимно оговоренными соглашениями».[126] Как же можно было обнаружить такого противника, а тем более уничтожить его? Даже предпринять такую попытку значило вступить в сражение с призраками. «Это будет не имеющая прецедента война, война без правил, война в тумане»;[127] война, у которой не могло быть конца.

Тем не менее народ, гордившийся своим несогласием терпеть даже малое унижение, считал такую политику непривычной и пораженческой. Действительно, скалистые заливы Киликии и горные хребты за ними трудно было контролировать. Край этот всегда считался разбойничьим. Однако по иронии судьбы «выплеснуться» за пределы своих твердынь пиратам позволила сама гегемония Рима на Востоке. Дав укорот всем региональным державам, способным угрожать интересам Республики и тем не менее не желая обременять себя прямым управлением, Рим очистил поле действий для разбойников. Пираты предоставляли народам, измученным политическим бессилием властей и беззакониями, хотя бы покровительство «рэкетиров». Некоторые города платили им дань, другие предоставляли гавани. С каждым годом щупальца пиратов протягивались все дальше.

Лишь один раз, в 102 году, римляне были спровоцированы на открытые действия. Великого оратора Марка Антония, героя Цицерона, отправили в Киликию с войском и флотом. Пираты немедленно бежали из своих крепостей; Антоний объявил, что одержал решительную победу, и Сенат должным образом удостоил его триумфа. Однако пираты всего лишь перегруппировались на Крите и вскоре вернулись в прежние логова, нисколько не утратив своей хищной природы. На сей раз Республика предпочла закрыть на это глаза. Тотальная война с пиратами являлась предприятием абсолютно безнадежным, а, кроме того, в Риме существовали могущественные и влиятельные группировки, поощрявшие бездействие. Чем более экономика насыщалась рабами, тем более зависимой от них она становилась. Подпитывать потребность в рабах следовало и в те времена, когда Республика не находилась в состоянии войны. Наиболее надежными поставщиками такой рабочей силы являлись пираты. Утверждают, что в огромном вольном порте Делоса за один день могли продавать до десяти тысяч рабов. На этой ошеломляющей размахом торговле жирели и пиратские капитаны, и римские плутократы. Для делового лобби выгода значила куда больше, чем какое-то там непочтение.

Многих римлян, особенно представителей высших слоев аристократии, подобное пятно на добром имени Рима попросту приводило в ужас. Лукулл стал тем смельчаком, который выступил против такой выгоды. Однако Сенат давным-давно «разделял ложе» с деловыми кругами. И, быть может, по этой причине наиболее дальновидным критиком голода Республики по разумному «двуногому скоту» стал совсем не римлянин, а грек Посидоний. Философ, прославлявший Римскую империю как образец универсального государства, усмотрел в чудовищном масштабе работорговли мрачную сторону своего оптимистического видения. Во время своих путешествий он видел и сирийцев, надрывавшихся в испанских копях, и закованных в цепи галлов на просторах сицилийских поместий. Он был потрясен нечеловеческими условиями жизни этих людей. Правда, конечно, философу и в голову не пришло выступить против рабства как такового. В ужас его привело ожесточение миллионов и миллионов и та опасность, которую оно представляло для его великих надежд на Рим. Если Республика, вместо того чтобы соблюдать верность аристократическим идеалам, столь восхищавшим Посидония, позволит подчинить свою глобальную миссию интересам большого бизнеса, то империя ее деградирует до состояния всеобщей анархии и разгула жадности. И власть Рима, вместо того чтобы возвестить о приходе золотого века, явит всеобщий мрак. Коррупция в Республике грозила заразить весь мир.

В качестве примеров, послуживших поводом для его опасений, Посидоний указал на восстания рабов, среди которых восстание Спартака было всего лишь самым последним. С тем же правом он мог бы упомянуть и пиратов. Разбойники, подобно своим жертвам, представляли собой беженцев от горестей своего времени, от вымогательства, войны и социального неустройства. В результате по всему Средиземноморью, там, где людей различных культур соединяли вместе в рабских бараках или на пиратских кораблях, возникало отчаянное стремление к тому апокалипсису, которого так боялся Посидоний. Бесприютность и страдание заставляли забывать про почитание традиционных богов и предоставляли благоприятную почву для мистических культов, подобно пророчествам Сивиллы, являвшим в себе соединение влияний многих верований: в первую очередь греческих, персидских и еврейских. По природе своей «текучие» и тайные, они не были заметны тем, кто писал истории, однако по меньшей мере одно из них оставило свой постоянный след. Митре, которого чтили пираты, предстояло стать богом всей Римской империи, хотя первоначально культ его практиковали враги Рима. Таинственные связи тянулись от этого бога к Митридату, чье имя означает «данный Митрой». Митра первоначально являлся персидским божеством, однако в том виде, в котором его почитали пираты, он более всего напоминал греческого героя Персея, к которому, кстати, Митридат возводил свою родословную. Подобно Митридату, Персей являлся могущественным царем, объединившим восток и запад, Грецию и Персию, державы куда более древние, чем выскочка Рим. На монетах Митридата первоначально присутствовали полумесяц и звезда, древний символ в виде меча греческого героя. Такой же меч можно было видеть в руке Митры, вонзающей оружие в грудь огромного быка.

В результате искажения первоначального персидского мифа бык стал рассматриваться как символ Великого Врага, Всеобщего Зла — не таким ли пираты видели Рим? Покров тайны, лежавший на мистериях, не позволяет нам сделать точного заключения. Не сомневаться можно только в одном: в том, что союз между пиратами и Митридатом, и без того тесный, выходил далеко за рамки обычных политических соображений. С не меньшей степенью уверенности можно утверждать и то, что пираты, при всей своей любви к грабежу, видели в себе также врагов всего, что было связано с Римом. Они не упускали возможности потоптать идеалы Республики. Если оказывалось, что их пленник является римским гражданином, пираты сперва изображали перед ним ужас, падали к его ногами и надевали на него тогу; и только после того, как на нем оказывался символ его гражданства, за борт выставляли сходни — ему предоставляли возможность самостоятельно плыть домой. Совершавшие набеги отряды метили в расположения римских чиновников и охотно уносили символы их власти. Когда Антоний похитил пиратские сокровища, чтобы с триумфом повезти их по улицам Рима, пираты ответили — захватив его дочь в приморской вилле. Столь тщательно просчитанные выпады свидетельствуют об их тонком понимании психологии римлянина. Они были нацелены в самую сущность республиканского понятия престижа.

Естественно, честь требовала соответствующего ответа — но того же самого во все большей степени требовал коммерческий интерес. Римский бизнес, воспитав монстра, начинал ощущать угрозу, исходившую от собственного детища. Растущее господство пиратов над морем позволяло им душить торговые маршруты. Поставки всего, от рабов до зерна, сократились до минимума, и Рим ощутил голод. Однако Сенат колебался. Пиратство приобрело такой размах, что было ясно: бороться с ним можно лишь учредив единое командование в масштабах всего Средиземноморья. А это, с точки зрения многих сенаторов, выливалось в создание еще одного проконсульства — пойти на этот шаг не было возможности. В итоге в 74 г. до Р.Х. командование получил второй Марк Антоний, сын великого оратора, основным качеством которого было отнюдь не наследственное умение воевать с пиратами. Скорее рекомендацией к назначению стала как раз его никчемность — как было сказано, «нетрудно продвигать тех, чьей власти нет причин бояться».[128] Антоний начал с маленького грабежа на Сицилии; вторым деянием его было поражение от рук критских пиратов. Пленных римлян забили в колодки, которые они приготовили для пиратов, а затем развесили по реям пиратских судов.

Но даже сей раскачивающийся лес виселиц не стал самым унизительным символом бессилия сверхдержавы. В 68 г. до Р.Х., когда Лукулл шел походом на Тиграна, пираты ответили ударом в самое сердце Республики. Пиратские корабли вошли в гавань Остии, — туда, где Тибр впадает в море, едва ли не в пятнадцати милях от Рима, — и сожгли находившийся в доке военный консульский флот. Порт алчной столицы поглотило пламя. Удавка голода еще сильнее затянулась на шее Рима. Оголодавшие граждане бросились на Форум, потребовав неотложных мер и назначения проконсула для разрешения кризиса, причем не подобного Антонию «бумажного тигра», но человека, способного сделать дело. Однако Сенат упирался даже тогда. Катул и Гортензий превосходно понимали, кого хотят получить их сограждане. Они знали, кто прячется в тени.

После завершения срока своего консульства Помпеи осознанно залег на дно. Избранная им роль скромника, как и все его прочие роли, была старательно рассчитана с точки зрения производимого эффекта. «В соответствии со своей излюбленной тактикой Помпеи изображал, что не стремится к тому, чего на самом деле более всего хотел»,[129] разыгрывая хитроумный гамбит и в лучшие времена, но особенно сейчас, когда устремления его взлетели так высоко. Чтобы самому не афишировать себя, он избрал тактику Красса, использовавшего разного рода подручных для воздаяния себе надлежащей хвалы. Одним из них был Цезарь, возносивший в пользу Помпея одинокий голос в Сенате, — не столько ради великой симпатии, сколько из четкого понимания того, как скоро лягут кости. Теперь, после свертывания реформ Суллы, в игру вновь вступили трибуны. И Помпеи восстанавливал их старинную власть во время своего консульства отнюдь не бескорыстно. Трибуны помогли ему лишить Лукулла командования, и трибун же в 67 г. до Р.Х. предложил, чтобы народному герою выдали полную лицензию на отстрел пиратов. Несмотря на страстный призыв Катула не ставить «над империей фактического монарха»,[130] граждане спешно ратифицировали законопроект. Помпеи получил беспрецедентную рать в 500 кораблей и 120 000 солдат, вместе с правом набрать при необходимости то количество, которое ему потребуется. Область его командования полностью охватывала Средиземноморье со всеми его островами и простиралась вглубь материка на пятьдесят миль. Никогда еще ресурсы Республики не концентрировались подобным образом в руках одного человека.

Впрочем, назначение Помпея во всех смыслах представляло собой прыжок в неизведанное. Никто, даже сторонники полководца, не представляли с полной определенностью, чего следует ожидать от него. Решение предпринять мобилизацию подобного масштаба являлось жестом отчаяния, и пессимизм, с которым римляне рассматривали перспективы даже собственного любимца, отразился в сроке его полномочий, выданных всего на три года. Как оказалось, новому проконсулу потребовалось всего три месяца на то, чтобы очистить моря от пиратов, взять приступом их последнюю крепость и покончить с угрозой, не одно десятилетие досаждавшей Республике. Блистательная победа стала триумфом самого Помпея и открытой демонстрацией находящихся в распоряжении Рима сил. Ошеломлены ею были даже сами римляне. Она предполагала, что сколь бы нерешительной ни оказалась их первая реакция на вызов, противостоять Риму не может никто — если предел его терпения достигнут. Акция была подобна многим кампаниям устрашения. Рим остался сверхдержавой.

И все же, хотя победа Помпея снова продемонстрировала, что Республика может позволить себе все, что пожелает, она не завершилась дикарскими мерами, традиционно применявшимися для закрепления урока в памяти побежденных. Являя милосердие, не менее удивительное, чем его победа, Помпеи не только не стал распинать своих пленников, — он приобрел для них земельные участки и помог осесть на земле в качестве свободных крестьян. Он отчетливо понимал, что на разбой людей толкали бездомность и незанятость. И пока вину и за то, и за другое возлагают на Республику, ненависть к Риму никуда не исчезнет. Не стоит даже напоминать, что реабилитация преступников не входила в число обычных мер римской политики. Быть может, существенную роль сыграло то что Помпеи в самый разгар кампании против пиратов нашел время, чтобы посетить обитавшего на Родосе Посидония. Нам известно, что он посетил одну из лекций философа и долго разговаривал с ним после нее в приватной обстановке. Поскольку не было такого обычая, чтобы философы бросали вызов римским предрассудкам, и они только наводили на них интеллектуальный глянец, можно не сомневаться в том, что Помпеи услышал лишь то, что хотел услышать, — однако Посидоний должен был, по меньшей мере, помочь ему сформулировать собственное мнение. Помпеи произвел глубокое впечатление на философа. Посидоний увидел в Помпее долгожданный ответ на свои молитвы: римского аристократа, достойного ценностей своего класса. «Всегда сражайся отважно, — посоветовал он проконсулу при расставании, — и будь выше других». Помпеи с восхищением принял на свой счет эту цитату из Гомера.[131] Словом, он прощал пиратов, пребывая в таком благоприятном расположении духа. Так уж случилось, что поселил он их в городе, получившем имя Помпейополис: милосердие и щедрость должны были вечно прославлять величие полководца. Суровый в бою, милостивый в мирные времена, — что ж удивляться тому, что Посидоний готов был провозгласить его героем своего времени.

Однако Помпеи, со всей присущей ему жадностью, добивался большего. Ему было мало значиться в истории новым Гектором. С раннего детства, причесывая чубчик перед зеркалом, он мечтал о том, что станет новым Александром. И теперь он не намеревался упускать свой шанс. Перед ним лежал весь Восток, суливший такую славу, которой еще не добивался ни один из граждан Рима.

Новый Александр

Однажды, весной 66 г. до Р.Х., Лукулл заметил поднявшееся на горизонте облако пыли. Хотя стан его располагался возле леса, на простиравшейся впереди сухой равнине не было ни травинки. Наконец, заметив укрытую облаком пыли бесконечную воинскую колонну, он заметил, что связки прутьев, лежавшие на плечах ликторов командовавшего прибывшим войском полководца, были обвиты лаврами и что листья венков засохли. Его собственные ликторы, отправленные навстречу новоприбывшим, приветствовали их свежими лаврами, в обмен на которые получили сухие венки.

Знаком этим боги лишь подтверждали то, что было превосходно известно всем. После зимнего мятежа власть Лукулла таяла буквально на глазах. Почти не общаясь со своими людьми и, безусловно не доверяя им в бою, он неторопливо вытаскивал свою армию из Армении. Зализывая раны на нагорьях западного Понта, Лукулл был вынужден в беспомощности наблюдать за тем, как Митридат вновь окапывается в своем царстве. Однако испытание это еще не было худшей из мук. На смену Лукуллу прибыл тот самый человек, который более всего домогался его проконсульства, который руками финансистов и прикормленных ими трибунов покушался на его командование.

После победы над пиратами мало кто рискнул бы стать на пути Помпея Великого. Сенатское большинство, немедленно оценившее победителя, отбросив нерешительность, дружно проголосовало за предоставление ему дальнейших, еще более беспрецедентных полномочий. Он не только получил под свое командование величайшее войско из всех, когда-либо посылавшихся Римом на Восток; ему предоставили право решать на месте по собственному разумению вопросы войны и мира. Лукулл, напротив, лишился всего. Многие из его прежних союзников, включая двух бывших консулов и целой рати именитых аристократов, дружно перешли на службу к новому проконсулу. Наблюдая за тем, как его свежие лавровые венки переходят в руки ликторов Помпея, Лукулл, безусловно, одну за другой узнавал безупречно аристократические физиономии, оказавшиеся в свите его врага. Но находили ли они в себе силу посмотреть ему в глаза или же отворачивались в смущении? Триумф и неудача, с точки зрения римлян, представляли собой равным образом занимательный спектакль.

Неудивительно, что встреча Лукулла с Помпеем, начинавшаяся с ледяных интонаций, скоро превратилась в грубую перебранку. Помпеи осмеивал проявленную Лукуллом неспособность разделаться с Митридатом. Лукулл с горечью называл своего сменщика обезумевшим от запаха крови стервятником, прилетающим на трупы войн, начатых лучшими, чем он, людьми. Стычка приобрела такой агрессивный характер, что полководцев пришлось растаскивать, однако проконсулом являлся Помпеи, и в его власти было нанести убийственный удар. Лишив Лукулла оставшихся легионов, он продолжил свой путь, предоставив неудачливому сопернику зализывать раны, нанесенные его уязвленному достоинству на долгом пути в Рим уже в качестве частного гражданина.

Однако нанесенное им оскорбление было куда более жестоким. События подтвердили его похвальбу в том, что именно он сломал спины Митридата и Тиграна, а в стремлении Помпея впиться в загривок своей добыче действительно было нечто от хищника, учуявшего по ветру запах крови. Митридата, теперь уже в последний раз, выставили из собственного царства. Как обычно, царь Понтийский скрылся в горах, однако, несмотря на то, что он вновь сумел обмануть преследователей, грозить теперь он мог только призраком славы — собственным именем. Увидев перед собой преобладающего врага, Тигран немедленно признал это и, не желая скрываться в горах, поспешил сдаться на милость Помпея. Явившегося в лагерь римлян Тиграна заставили спешиться и отдать собственный меч. Добравшись пешком до места, где его ждал Помпеи, царь снял с собственной головы корону и — в злате и пурпуре — опустился в пыль на колени. Однако прежде чем он успел простереться в прахе перед римским полководцем, Помпеи взял его за руки и поднял с колен. Далее он любезно пригласил царя воссесть рядом с ним. А потом с неизменной вежливостью начал излагать условия мира. Армения становилась зависимой от Рима. Тигран должен был отдать в заложники своего сына. Взамен он получил право занять свой собственный престол и еще какие-то мелочи. Несчастный царь поспешно принял все условия. И чтобы отпраздновать событие, Помпеи пригласил Тиграна отобедать в его походном шатре. Таково было образцовое поведение римского полководца: после бесстыдной демонстрации мощи Республики он милостиво даровал побежденному крохи со своего стола.

Актерский гений Помпея нашел для себя превосходную сцену на Востоке. Остро ощущая обращенный на него взгляд истории, великий человек редко упускал возможность занять по отношению к нему самую выигрышную позу. Следуя Александру, он даже возил с собой собственного историка, регистрировавшего всякий геройский поступок, каждое благородное деяние. Сражаясь с царями и ниспровергая их, Помпеи одним глазком все время присматривал за тем, как при этом выглядит. Ему было мало сопротивления непокорных жителей Востока. Ему еще нужно было обниматься с ядовитыми змеями, искать амазонок, продвигаться к опоясывающему землю великому океану. А пока, избавившись от опеки придирчивых зануд из Сената, он мог распоряжаться территориями, как фишками на игральной доске, перекраивать их согласно собственному желанию, распределять короны, упразднять престолы, по-мальчишески верша участь миллионов.

При этом Помпеи отнюдь не забывал о том, что является магистратом римского народа. В конце концов величие гражданина определялось той славой, которую он принес Республике. Помпеи с гордостью хвастал тем, что «застал Азию на краю владений Рима, а оставил ее в самой их середине».[132] Смиряя царей, распоряжаясь царствами, направляя свои походы к краю света, он все подчинял своей единственной цели. Поднимая Тиграна из праха, Помпеи поступал, как подобает суровому защитнику интересов Республики. Иначе сцена лишилась бы своего героического обаяния. Всякая царственная пышность производила внушительное впечатление на варваров, однако истинным предназначением ее было служить занавесом за добродетелями, рожденными свободами Рима. Неудивительно, что рабское подражание Помпея Александру, вызывавшее презрительные насмешки подобных Крассу соперников, весьма одобрялось огромным большинством его сограждан. Они инстинктивно ощущали, что за всем этим кроется не пренебрежение к обычаям надоевшей Республики, но, напротив, подтверждение их высшего достоинства и ценности.

Дело в том, что память о величии Александра всегда служила римлянам укором. Хуже того, она была источником вдохновения для их врагов. На Востоке образ созданного Александром царства никогда не терял своей привлекательности. Более столетия он вызывал неприятие со стороны Рима, и систематически подвергался им уничижению. Однако царство Александра оставалось единственной разумной системой правления, которую можно было противопоставить республиканским принципам новых покорителей мира. Это объясняет ее привлекательность для монархов, даже не греческих, как Митридат, и, что удивительнее всего, — для разбойников и взбунтовавшихся рабов. Когда пираты провозглашали себя царями, предпочитая золоченые паруса и пурпурные одеяния монархов, это делалось не из простого тщеславия, а в качестве осознанной пропагандистской меры, публичного заявления об оппозиции Республике. Они понимали, что смысл такого заявления будет правильно истолкован, ибо, когда в предшествующие годы существующий порядок вещей грозил вот-вот рухнуть, знак к восстанию был подан рабом в короне. Коммунизм Спартака был тем более уникален, что практически все без исключения вожди предшествовавших ему восстаний рабов намеревались воздвигнуть свой трон на костях бывших господ. Большинство, подобно пиратам просто принимало внешнюю сторону монархии, однако находились и такие, кто придавал своей жизни самый фантастический ореол и претендовал на происхождение от царей. Вот какую форму приняла революция в мире, где правила Республика. Царственные претензии рабов, безусловно, подпитывали бурные, хотя и не видимые глазу водовороты тревожного века, соединяясь с пророчествами о явлении всеобщего царя, о новой мировой монархии и о падении Рима, которые столь блистательно использовала пропаганда Митридата.

Итак, когда Помпеи принялся выставлять себя новым Александром, он просто воспользовался мифом, приемлемым сразу и для раба, и для властелина. Если этот миф мог по достоинству оценить кто-либо из римлян, так это сам Помпеи. Победитель пиратов и покровитель Посидония, он превосходно осознавал ту грозную связь, которая существовала между идеей монархии и революцией, между заносчивостью восточных князьков и недовольством обездоленных. Подавив угрозу пиратства, он намеревался затоптать все аналогичные очаги сопротивления, тлевшие на Востоке. Особого его внимания явно требовал один регион. Десятилетиями Сирия служила местом умножения анархии и бурных апокалипсических видений. Во время первого великого восстания рабов против власти римлян, состоявшемся на Сицилии еще в 135 году, предводитель восстания именовал своих сторонников «сирийцами», а себя «Антиохом», каковое имя звучало многозначительно. Носившие ее цари некогда правили великой империей, унаследованной самому Александру и в лучшие свои дни простиравшейся до пределов Индии. Однако те славные дни давно миновали. Наследники династии сохраняли в своей власти — и то лишь потому, что Республика считала их слабыми, — только Сирию. Впрочем, даже и она в 83 году была захвачена Тиграном, и только Лукулл, воскрешая то, что, казалось, не способно ожить, вновь посадил Антиоха на сирийский престол. Помпеи, радуясь возможности перевернуть все, что было сделано его предшественником, подчеркнуто отказался признать нового царя. Однако личные мотивы, даже если они добавили уверенности его решению, не могут объяснить всего, что стоит за ним. Антиох был одновременно и слишком слаб, и слишком опасен, чтобы ему можно было позволить жить. Царство его прозябало в хаосе, являясь центральной точкой социальной революции, а блеск старинного имени придавал ему гипнотическую и опасную по сути популярность. Оставляя Сирию такой, как она была, нарывающей болячкой на краю территориальных владений Рима, можно было опасаться того, что этим своим гноем эта страна заразит нового Тиграна, новое поколение пиратов или мятежных рабов. С точки зрения Помпея, это было недопустимо. И поэтому летом 64 года он оккупировал столицу Сирии Антиохию. Тринадцатый царь своего имени Антиох бежал в пустыню, где был бесславно убит арабским племенным вождем. Призрачное царство, наконец, упокоилось в могиле.

Но на его месте поднималась новая империя. Вместо традиционного изоляционизма Сената, Помпеи практиковал новую доктрину. Если деловым интересам Рима что-либо угрожало, Республика должна была вмешаться и при необходимости установить прямое правление. И прежний плацдарм на Востоке превращался в длинную цепь провинций. За ними простирался еще более широкий полумесяц зависимых государств. Всем им надлежало быть ручными и послушными, все они должны были вовремя уплачивать дань. Именно это и должно было обозначать понятие pax Romana («римский мир»), Помпеи, добившийся проконсульства при поддержке финансового лобби, не намеревался, повторяя ошибку Лукулла, наступать на пальцы своим союзникам. Однако если интересы Помпея и лобби счастливым образом совпадали, он старался принять все меры, чтобы не оказаться орудием финансистов. Время ничем не сдерживаемой эксплуатации закончилось. Бюрократия утратила право править без помех. С точки зрения длительной перспективы, что признавало даже деловое лобби, политика эта обещала в будущем не меньший доход. Кто захочет убивать гуся, несущего такие великолепные золотые яйца.

Великим достижением проконсульства Помпея стало то, что ему удалось показать, что деловые интересы можно вполне разумно согласовать с идеалами сенаторской элиты. Помпеи установил схему правления, которой суждено было просуществовать столетия. Такое достижение не случайно вознесло самого Помпея на вершину славы и богатства. Клиентские правители, пополнявшие свиту Рима, увеличивали и его свиту. Осенью 64 года Помпеи выступил на юг из Антиохии, чтобы еще более расширить ее. Первой его целью стало лоскутное царство Иудейское. Иерусалим был захвачен. Храм взяли штурмом, невзирая на отчаянное сопротивление. Заинтригованный сообщениями об особенном характере иудейского бога, Помпеи отмахнулся от протестов священников и вошел в святая святых храма. К удивлению полководца, там ничего не оказалось. Нечего даже сомневаться в отношении того, кому, по мнению Помпея, оказывалась большая честь этим визитом — Иегове или ему самому. Не желая еще более озлоблять иудеев, он оставил храму его сокровища, а Иудее — ее политический режим, возглавлявшийся ручным первосвященником. Далее Помпеи отправился на юг, намереваясь предпринять поход через пустыню на Петру, но так и не достиг этого города, стены зданий которого отливают розовыми лепестками. На половине пути его остановило драматическое известие: умер Митридат. Старый царь так и не научился покорности, но когда даже собственный сын восстал против отца и запер в собственных покоях, архивраг Рима, наконец, попал в смертельную западню. Тщетно попробовав отравиться, он в итоге прибег к услугам предмета, против которого не бывает иммунитета, — к острию меча своего верного охранника. В Риме эта новость была встречена десятидневным общественным ликованием. Объявив сию новость обрадованным легионам, Помпеи поспешил в Понт, куда тело Митридата доставил его сын. Не выказав никакого интереса к трупу, Помпеи удовлетворился тем, что немедленно перебрал пожитки старого царя. Среди них обнаружился красный плащ, некогда принадлежавший Александру. Помпеи немедленно примерил его на себя — предвкушая триумф.

Мало кто станет отрицать, что он имел право на это. Достижения его выдерживали сравнение с любыми подвигами, известными истории Рима. И все же, когда великий человек, наконец, собрался домой, умиротворив Восток и завершив свое непомерное трудное дело, мало кого из сограждан не смущала перспектива его скорого возвращения. Состояние его превышало пределы мечтаний всякого скупца — даже самого Красса. Слава его своим ослепительным блеском затмевада любого соперника. Разве мог римлянин сделаться новым Александром, оставаясь при этом гражданином? В последнем случае лишь сам Помпеи мог ответить на поставленный вопрос — однако многие, ожидая его, страшились самого худшего. Многое произошло в Риме за годы пятилетнего отсутствия Помпея. Республика вновь оказалась в тисках кризиса. И лишь время могло сказать, поможет ли возвращение Помпея домой разрешить его или только приведет к еще большему кризису.

Глава 7

Потехе час

Тени в рыбьем садке

Пока Помпеи вовсю хозяйничал на Востоке, смещенный им Лукулл пребывал в унынии — причем оставив этим глубокий след в истории.

У Лукулла были все основания считать себя обойденным. Враги, не удовлетворившись отрешением его от командования, продолжали досаждать ему и после возвращения в Рим. Проявив коварную мстительность, они лишили Лукулла триумфа, поступком этим оставив его без высшей почести, которую Республика могла оказать своему гражданину. Полководец, провезенный по изливающим благодарность улицам, воспаряющий под оглушительные аплодисменты и приветственные возгласы, в день своего триумфа становился кем-то большим, чем просто гражданин, а иногда — даже большим, чем человек. Его не только облачали в царственные золото и пурпур, даже лицо его разрисовывали красной краской подобно священнейшему из кумиров Рима, статуе Юпитера, находившейся в великом храме на Капитолии. Сопричастность божеству была вещью славной, пьянящей и опасной, и те немногие часы, в которые она была разрешена полководцу, превращались в удивительный и назидательный спектакль. Римскому народу, выстроившемуся вдоль улиц, чтобы приветствовать героя, последний являл живое доказательство того, что честолюбие действительно может стать священным и что в стремлении достичь вершины и творить великие дела гражданин исполняет свой долг перед республикой и богами.

Немногие сомневались в том, что победитель Тигранокерта заслуживает подобной почести. Даже Помпеи, лишивший Лукулла его легионов, оставил побежденному сопернику несколько тысяч человек для триумфальной процессии. Тем не менее Республика не знала предмета настолько возвышенного, чтобы его не могла бы запачкать мерзкая повседневность. И те, кто имел свою выгоду от интриги — как и сам Лукулл, когда он, наконец, добился проконсульства, — должны были учитывать и возможный ущерб от нее. Таковы были правила игры, соблюдавшиеся каждым политиканом. Нападки врагов были прямо пропорциональны значению и общественному статусу римлянина. И перспективы, открывавшиеся перед Лукуллом в качестве частного лица, в равной мере наполняли страхом его врагов и вселяли высокие надежды в его союзников. Избранные гранды могли негласно оказывать воздействие на занявших противоположную позицию трибунов, добиваясь для Лукулла триумфа. Однако сколь бы подлинным ни был их гнев, и какой бы крик они ни поднимали, у каждого из них был и собственный эгоистический резон для выступления в его поддержку. Никакая дружба в Риме не бывала полностью свободной от политического расчета.

Однако Катул и его сторонники, надеявшиеся на то, что Лукулл примет на себя роль лидера их партии, оказались разочарованными. После череды унижений в душе Лукулла словно бы что-то надломилось. Человек, потративший шесть лет на суровую борьбу с Митридатом, утратил стремление к новым битвам. Оставив другим поле политических битв, он со всем возможным упорством посвятил себя наслаждениям.

Пребывая на Востоке и отдаваясь триумфальному прославлению величия Республики, Лукулл уничтожал дворцы и увеселительные сады Тиграна, да так, что от них не оставалось и следа. Теперь, возвратясь в Италию, он поставил себе целью превзойти все уничтоженные им чудеса. На расположенном за городскими стенами холме Лукулл соорудил парк, какого до него еще не видел Рим, парк, изобилующий чудесами, фонтанами и экзотическими растениями, многие из которых он прихватил с собой, возвращаясь из «командировки» на Восток. В их числе был и сувенир из Понта, оказавшийся самым долгоживущим из оказанных им отечеству благодеяний, — вишневое дерево. Он расширил на несколько миль свою летнюю виллу, находившуюся в Туекуле. Но наибольший блеск являли его виллы на берегу Неаполитанского залива, где их было никак не менее трех. Лукулл построил там спускавшиеся к причалам золотые террасы, сверкавшие над морем фантастические дворцы. Одна из этих вилл прежде принадлежала Марию, именно в нее не захотел удалиться старый полководец, мечтавший о новых походах и победах. Лукулл, выкупивший эту виллу за рекордную цену у дочери Суллы, словно бы вознамерился превратить ее, как и все, чем владел, в памятник тщете всякого честолюбия. Излишества, которые он позволял себе, были вызовом всем идеалам Республики. Прежде он жил, считаясь с добродетелями своего общественного класса. Теперь, удалившись от общественной жизни, Лукулл растоптал их. Казалось, что, озлобленный потерей высшей власти, а потом и высшей почести, он обратил свое презрение против самой Республики.

Триумф он заменил потаканием своему сказочному аппетиту. Празднуя свою победу, Сулла устраивал пиршества на весь Рим, однако Лукулл вкладывал куда большие средства в свои частные — а возможно, даже собственные, — излишества. Однажды, когда он обедал в одиночестве и повар подал ему простые яства, он воскликнул в негодовании: «Но сегодня Лукулл дает пир Лукуллу!»[133] Фраза стала широко известной, ее повторяли, покачивая головой, ибо с точки зрения римлян не было ничего более скандального, чем приверженность к haute cuisine.[134] Знаменитые повара давно считались в этом городе особенно пагубным симптомом упадка. В добродетельном, домотканом прошлом ранней Республики, к которому так любили обращаться историки, повара считались «наименее ценным среди рабов». Однако едва римляне ознакомились с кухонными горшками царств Востока, «кухонных дел мастера немедленно поднялись в цене, и то, что прежде считалось простой работой, стало рассматриваться как высокое искусство».[135] О стены города, где традиционно не предусматривались крупные расходы на питание, теперь плескались волны шальных денег, и кухня скоро превратилась во всепоглощающую страсть. Непрерывный золотой поток приносил в Рим не только поваров, но и все более и более экзотические ингредиенты. Люди, придерживавшиеся традиционных ценностей Республики, видели в этой мании свидетельство разорения — прежде всего духовного. Встревоженный Сенат попытался обуздать эту страсть. Уже в 169 году было запрещено приготовление обеденных блюд из сонь, а впоследствии Сулла, охваченный острым приступом ханжества, провел ряд аналогичных законов в защиту дешевых домашних яств. Однако плотины эти были сделаны из песка. Модная страсть сметала перед собой все. И вопреки всем запретам богачи устремлялись на кухню, где пробовали блюда, изготовленные по рецептам собственным и все более — чужеземным. Гребень этой волны вынес Сергия Орату к его богатству, однако в кулинарной сфере устрицы не испытывали недостатка в соперниках. В моду вдруг вошли морские гребешки, откормленные зайцы, свиные влагалища, и все по одной и той же причине: мягкая плоть, которой грозило скорое разложение, однако же сохраняющая сочность, приносила римским снобам наслаждение, близкое к экстазу.

Среди прочих продуктов наиболее ценилась и смаковалась рыба. Так было всегда. Римляне запускали в озера мальков от времени возникновения города. Уже в III столетии до Р.Х. Рим был буквально окружен прудами. Однако пресноводная рыба, поскольку ее намного легче поймать, стоила гораздо дешевле видов, обитающих только в море, — и по мере развития римской гастрономии они сделались предметом вожделений гурманов. Чтобы не полагаться на торговцев рыбой с их тюрбо и угрями, сверхбогачи начали сооружать пруды с соленой водой. Естественно, что внушительные расходы на поддержание таких водоемов лишь добавляли привлекательности этому занятию.

Экстравагантность подобных причуд находила оправдание в древнем принципе, гласившем, что гражданин должен существовать на доходы со своего участка земли. Римская ностальгия по сельской жизни размыла все социальные границы. Даже самые роскошные виллы использовались в качестве ферм. Неизбежным образом в среде городской элиты она приобретала облик некоего лицедейства, возможно показавшегося бы знакомым Марии Антуанетте. Любимым занятием было устраивать трапезы во фруктовом хранилище виллы. Особенно бесстыжий хозяин, не позаботившийся о том, чтобы вырастить и собрать собственный урожай, мог доставить плоды из Рима, а потом красиво разместить в собственном хранилище для услаждения гостей. Разведение рыбы приобрело столь же ирреальный облик. Обеспечение себя рыбой стоило бешеных денег. Агрономы немедленно указали, что домашние озера «куда более приятны глазу, чем кошелек, который они скорее опустошают, чем наполняют. Сооружение их обходится дорого, их заселение рыбами обходится дорого, их содержание обходится дорого».[136] Претензия на то, что разведение рыб имеет какое-то отношение к экономии, наконец, сделалась просто неоправданной. В 92 г. до Р.Х. сам тогдашний цензор, то есть магистрат, избранный для соблюдения суровых идеалов Республики, разразился слезами из-за смерти миноги. Хронист утверждает, что горевал он о погубленной трапезе «так, словно утратил дочь».[137]

По прошествии тридцати лет безумие достигло размеров эпидемии. Гортензий, которому не могла даже прийти в голову мысль съесть одну из своих возлюбленных кефалей, посылал за рыбой для стола в Путеолы. Один из его друзей с удивлением заметил: «Скорее он позволит тебе взять из конюшни его мулов и не возвращать их, чем забрать кефаль из своего рыбьего садка».[138] Впрочем, именно Лукулл установил высший стандарт экстравагантности в рыбоводстве — как и в других отраслях излишеств. Согласно всеобщему мнению, его пруды были признаны чудом — и скандалом — века. Чтобы снабжать их соленой водой, он устроил в горах тоннели; а чтобы регулировать охлаждающее воздействие приливов, соорудил молы далеко в море. Нельзя было представить себе более броское и неоправданное использование своих дарований человеком, некогда служившим Республике. Цицерон называл Лукулла и Гортензия писцинариями — «любителями рыбы». Слова эти были полны презрения и отчаяния.

Дело в том, что Цицерон выразился с резкостью человека, отчаянно желавшего, чтобы то, чего более не хотел знать Лукулл, могло все-таки проникнуть в его сердце, полное маниакальной любви к рыбным садкам. Подобное пристрастие свидетельствовало о хвори, поразившей саму Республику. Общественная жизнь в Риме была основана на чувстве долга. Поражение не давало права на забвение добродетелей, принесших Республике величие. Особенно ценным для гражданина считалось умение стоять на своем — вплоть до смерти, ведь как в политике, так и войне бегство одного человека угрожало гибелью всей шеренги. Цицерон, отобравший ораторскую корону у Гортензия, не имел ни малейшего желания отправить своего соперника в отставку. Этот новый человек отождествлял себя с теми принципами, которые всегда защищали такие великие аристократы, как и Лукулл. И по мере того как, делая один осторожный шаг за другим, Цицерон понемногу приближался к высшему призу, то есть к консульству, его все более и более терзала следующая убийственная картина: люди, в которых он видел своих близких по духу союзников, сиднем сидят возле рыбьих садков, подкармливая с руки своих любимых кефалей и оставив Республику на волю ветров.

Однако для Гортензия и Лукулла ощущение проигрыша, сознание того, что им принадлежит только второе место, было мукой мученической. Оратор отошел от дел не так далеко, как проконсул, однако по-своему он переживал это не менее болезненно. И постепенно городские суды, в которых Гортензий потерпел столь основательное публичное поражение от Цицерона, превратились в арену для его выходок. Человек, небрежно носивший тогу и нарушивший правильное расположение складок, был осужден им за оскорбительное поведение. Не менее наглым образом Гортензий попросил отсрочки посреди другого процесса, объяснив ее тем, что ему нужно срочно вернуться в поместье, дабы проследить за поливкой платанов виноградным вином. Противником его в суде, как и во многих других случаях, являлся Цицерон. Нелепые причуды являлись единственным его преимуществом перед выскочкой — здесь он был вне конкуренции.

Итак, издревле присущее римлянину стремление к славе выродилось в патологию. Лукулл, рассекавший горы ради блага своих рыбок, и Гортензий, впервые подавший на пиру павлинов, участвовали в хорошо знакомом им соревновании за звание лучшего. Однако теперь ими двигало отнюдь не стремление к чести. Его заменило скорее нечто подобное разочарованию в себе. Как рассказывали, Лукулл тратил свои деньги с полным презрением к ним, усматривая в них нечто вроде «плененного варвара», кровь которого можно пролить.[139] Не стоит удивляться тому, что современники были смущены и рассержены. Не умея правильно понять состояние Лукулла, они толковали его как сумасшествие. Тоска и внутренняя опустошенность принадлежали к числу болезней, неизвестных Республике, — их узнали последующие поколения. Сенека, писавший во времена Нерона, когда идеалы Республики были уже основательно подзабыты, когда оказаться лучшим значило поставить себя перед лицом немедленной казни, когда знати было оставлено только право опустить голову и погрузиться в собственные удовольствия, как нельзя лучше понимал такие симптомы. «Они начинают искать яств, — писал он о людях, подобных Лукуллу и Гортензию, — не для того, чтобы утолить аппетит, но для того, чтобы разжечь его».[140] Рыболюбы, сидевшие возле прудов и вглядывавшиеся в их глубины, отбрасывали куда более густые тени, чем казалось им самим.

Посетители пиршеств

Самоуслаждение не обязательно принимало облик печати поражения. То, в чем высшая знать могла усмотреть отраву нахождения не у дел, нередко сулило другим новые возможности. Всего в нескольких милях по побережью от виллы Лукулла, в Неаполе, располагался сказочный приморский курорт Байи. Здесь сверкающую голубизну вод один за другим прорезали позолоченные молы, препятствуя движению рыб, как шутили тогдашние юмористы. С точки зрения римлян, Байи являлся синонимом роскоши и разврата. Отдых там всегда сулил запретные удовольствия. Ни один государственный деятель не признался бы по собственной воле в том, что проводит время в столь печально известном городе, и все же каждый год высшие классы общества оставляли Рим и отправлялись на юг, навстречу развлечениям. Именно это и делало Байи столь привлекательным местом для желающих подняться вверх по общественной лестнице. Своими прославленными серными банями или не менее известным блюдом — устрицами в пурпурных раковинах — курорт открывал перед желающими драгоценный вход в высшее общество. Байи был городом пиршеств, и доносившиеся с вилл, берега и яхт на воде музыка и смех наполняли теплый полуночный воздух над городом. Нечего удивляться тому, что времяпровождение здесь доводило строгих моралистов до апоплексического удара. Там, где текло вино, где распускались одежды, распущенность одолевала и традиционные добродетели. Здесь симпатичный и юный карьерист мог погрузиться в товарищескую беседу с консулом. Здесь заключались сделки, здесь завязывались связи. Обаяние и пригожесть могли принести пагубные преимущества. Байи являлся местом, чреватым скандалом, ослепительным и вместе с тем постоянно оказывающимся в тени, слухов о творящемся там разврате: политая вином и надушенная игровая площадка для всех разновидностей честолюбия и извращения, и — что, быть может, удивительнее всего, — интриг влиятельных женщин.

Царицей Байи — знаменитых морских купаний и воплощением их исключительной, пусть даже чуть низкопробной привлекательности, была старшая из трех сестер Клавдий — Клодия Метелл. Коровьи глаза ее, темные и сверкающие, неизменно вызывали у римлян слабость в коленках, а жаргон, на котором она говорила, определил речь целого поколения. Само принятое ею имя, вульгарное сокращение от аристократического Клавдия, отражало склонность к плебейству, которая еще окажет существенное воздействие на ее младшего брата.[141] Подражать произношению низшего класса давно было принято среди политиков-популяров — этим, например, был прискорбно известен враг Суллы Сульпиций — однако в устах Клодии плебейское произношение гласных стало вершиной моды.

Естественно, что в обществе, столь аристократическом, как в Республике, нисходить до народа можно было, только имея голубую кровь; Клодия благодаря своему браку и воспитанию находилась в самом центре римского истеблишмента. Ее супруг, Метелл Целер, происходил из единственного семейства, способного поспорить престижем и надменностью с самими Клавдиями. Сказочно плодовитые Метеллы роились повсюду, и представители этого рода зачастую участвовали в любом конфликте — на обеих враждующих сторонах. Поэтому, например, случилось так, что если один из Метеллов столь страстно ненавидел Помпея, что едва не напал на проконсула полным военным флотом, то муж Клодии провел внушительную долю 60-х годов до Р.Х. на службе в качестве одного из легатов Помпея. Знатная дама, вне всякого сомнения, переносила разлуку без особой тоски. Верность ее принадлежала собственному роду. Клавдии, в отличие от Метелл, всегда были скандально знамениты близостью отношений — Клодия и его трех сестер.

Публичную известность слухам об инцесте придал Лукулл, огорченный и расстроенный позором своих родственников. Вернувшись с Востока, он открыто обвинил свою жену в измене с родным братом и развелся с ней. Старшая и любимейшая из сестер Клодия, пустившая мальчишку к себе в постель еще в детстве, чтобы избавить его от ночных страхов, также запятнала свое имя подобным обвинением. Римская склонность к осуждению зеркально отображала сладострастный интерес к пикантным фантазиям. И если современники без конца попрекали Цезаря его предположительным пребыванием в постели царя Вифинии, то враги Клодия не уставали обвинять его в инцесте. Впрочем, дыма без огня не бывает — и в отношениях Клодия с тремя его сестрицами, несомненно, было нечто подозрительное, заставившее развязать языки. Карьера Клодия свидетельствует о том, что он во всем любил доходить до крайности, и поэтому вполне возможно, что сплетники знали, о чем говорят. Впрочем, вполне возможно и то, что слухи были рождены стремлением Клодии поддерживать свой статус царицы общества. «В гостиной курочка-соблазнительница, в спальне кусок льда»;[142] столь «галантное» описание, оставленное ее бывшим любовником, свидетельствует об осторожности, с которой она расходовала свою сексуальную привлекательность. Участие в политических интригах всегда требовало достаточной смелости от любой женщины, даже обладающей рангом Клодии. Римская нравственность без одобрения взирала как на женскую свободу, так и уверенность женщины в себе. Фригидность представляла собой высший брачный идеал. Принималось как должное, например, что «матрона не нуждается в сладострастных корчах»[143] — все, что выходило за пределы строгой и достойной неподвижности, считалось меткой проститутки. Подобное же обвинение выдвигалось и против женщины бойкой и остроумной. Однако если она еще более отягощала свои преступления тем, что оказывалась замешанной в политической интриге, в такой особе могли усмотреть разве что чудовище. Так что выдвинутые против Клодии обвинения в инцесте едва ли могут показаться удивительными. Более того, они выделяли ее как участника политической игры.

Впрочем, одно только женоненавистничество, при всей своей дикости и безжалостности, не способно полностью объяснить те ядовитые обвинения, которые были выдвинуты против такой хозяйки салона, какой являлась Клодия. У женщин не было другого выбора, кроме, как распространять свое влияние за сценой, украдкой, соблазнением и провокацией, заставляя мужчин подчиняться себе. Моралисты быстро объявили это проявлением женского мира чувственности и сплетен. К свирепым нюансам мира мужских амбиций присоединилась новая сложность. И качества, которые требовались для преодоления этой ситуации, принадлежали именно к тем, что особенно презирались в республике. Цицерон, не принадлежавший к числу «животных», составлявших партию естественной жизни, перечислил их с избытком подробностей: это склонность к «чревоугодию и пьянству», «любовным интригам», «ночному бодрствованию под громкую музыку», «долгому сну» и «расходованию денег на грани разорения».[144] Окончательную и бесповоротную степень нравственного падения отмечало умение хорошо танцевать. С точки зрения традиционалистов, более скандального действа просто не могло существовать. Город, культивировавший танцевальную культуру, находился на краю гибели. Цицерон мог с совершенно серьезной миной утверждать, что именно она послужила причиной падения Греции. «Тогда, в старину, — громыхал он, — греки имели в своем обычае подобные вещи. Однако они осознали потенциальную опасность этой погибели, того, как она постепенно заражает умы сограждан погибельными идеями и маниями, а потом сразу приводит к полному падению города».[145] Согласно процитированному диагнозу, Рим действительно находился в опасности. С точки зрения пирующих, признаком весело проведенной ночи на зависть всему городу было напиться до умопомрачения, а затем под аккомпанемент «криков и воплей, визга девиц и оглушительной музыки[146]» раздеться донага и станцевать на столе.

Римские политики всегда подразделялись скорее по стилю, чем по содержанию политики. Растущая экстравагантность римских пиршеств послужила еще большему разделению партий. Предельную сложность для традиционалистов создавал тот факт, что многие из деятелей, служивших им нравственными эталонами, сами поддались создаваемым роскошью искушениям: такие люди, как Лукулл и Гортензий, не могли позволить себе с укоризной погрозить пальцем кому бы то ни было. Впрочем, была еще жива исконная республиканская бережливость. Более того, модные излишества сделали ее в глазах нового поколения сенаторов только более привлекательной. Даже купавшийся в золоте Сенат инстинктивно оставался консервативным органом, ничуть не стремившимся увидеть свое собственное отражение, предпочитая воображать себя образцом праведности. И политики, способные убедить своих собратьев по Сенату в том, что это нельзя считать простой фантазией, могли повысить свой престиж. Строгость и суровость продолжали оправдывать себя.

Трудно объяснить удивительный авторитет человека, который в середине 60-х годов до Р.Х. едва перевалил на четвертый десяток и не занимал еще должностей, старше квесторской. В возрасте, когда большинство сенаторов с молчаливым почтением прислушивались к речам старших, голос Марка Порция Катона уже вовсю раздавался в помещении Сената. Бесхитростные и неприукрашенные слова его словно бы доносились из столь же простых и добродетельных времен ранней Республики. Будучи офицером, Катон «разделял все обязанности, которые возлагал на своих людей. Он одевался так же, как и они, ел то, что ели они, и маршировал вместе с ними».[147] В качестве гражданского лица он сделал модным презрение к моде: одевался в черное, поскольку любители пиров все как один расхаживали в пурпуре, и повсюду, будь то жара или ледяной дождь, являл полное презрение ко всем формам роскоши, иногда даже не потрудясь надеть на ноги башмаки. Если в таком поведении не было и доли показной скромности, значит, оно выражало глубину нравственной целеустремленности, неподкупности и внутренней силы, которые римляне по-прежнему стремились отождествлять с собой, и тем не менее примиряясь с тем, что подобные качества все более переходили в область исторической литературы. Для Катона, однако, наследие прошлого обладало бесконечной святостью. Долг перед согражданами и служение им означали все. Катон решил выдвинуть свою кандидатуру на выборах лишь после того, как во всех подробностях изучил обязанности квестора. А исполнял он их с такой неподкупностью и усердием, что, по словам современников, «сделал квесторский сан столь же достойным чести, как консульский».[148] Мучимый ощущением своего падения, Сенат тем не менее не успел еще развратиться настолько, чтобы не оценить такого человека.

Гранды предшествовавшего поколения, в частности, находили в Катоне источник вдохновения. Они спешили увидеть в нем будущее Республики. Лукулл, например, уже стремившийся передать свой факел преемнику, отпраздновал собственный развод свадьбой со сводной сестрой Катона. Его новая жена отличалась от прежней лишь тем, что любовные интрижки ее не носили инцестуозного характера, однако несчастный Лукулл, вновь связавшийся с любительницей пирушек, из уважения к Катону терпел ее. Это отнюдь не означало того, что Катон готов был предоставить какие-либо особые милости своему зятю, — напротив, если бы Катон решил, что речь идет о благе Республики, он охотно предал бы суду друзей Лукулла, как, впрочем и всякого, кому, с его точки зрения, был бы полезен урок добродетели. Иногда он даже заходил настолько далеко, что читал Лукуллу морали. Катон не был готов к тому участию в интригах, которое было естественным для всех окружающих, являя тем самым негибкость, часто озадачивавшую и бесившую его союзников. Цицерон, искренне восхищавшийся Катоном, тем не менее был недоволен тем, что «он обращается к Сенату так, словно живет в Республике Платона, а не в Ромуловом сортире».[149] Подобная критика серьезным образом недооценивала политические перспективы Катона. И в самом деле, карьера его во многом являла собой полярную противоположность деятельности Цицерона, построившего всю свою карьеру на поисках компромиссов. Катона не волновали веяния чьих-либо принципов, кроме своих собственных. Черпая силу в самых строгих традициях Республики, он превратил себя в живой укор распущенности своего времени.

Излюбленная тактика Катона по отношению к врагам заключалась в сравнении: на фоне его импозантного облика они казались еще более злобными и женственными. Охота за женщинами и беспробудное пьянство не воспринимались римлянами как признак мужской доблести, скорее напротив. Гладиаторам в предшествовавшую выступлению неделю приходилось протыкать железом крайнюю плоть, чтобы избежать соблазна, однако граждане должны были полагаться на самоконтроль. Подчинившийся чувственности переставал быть мужчиной. И если доминировавших на манер Клодии женщин можно уподобить вампирам, «высасывавшим»[150] желания подчинившихся их чарам мужчин, то подобных Клодию представителей золотой молодежи воспринимали как стоящих даже ниже женщин. Одно и то же обвинение звучало снова и снова.

Все эти обвинения отражали глубоко укоренившиеся предрассудки, а в новых веяниях было нечто волнующее и пикантное. Ни один римлянин не стал бы утруждать себя ударом по не внушающему страх врагу. Признаки женственности говорили также о ловкости, превосходстве, умении выходить из трудного положения. Мода всегда служила своей единственной функции: выделению следующих ей из общего стада. В столь соревновательном обществе, каким была Республика, мода привлекала к себе явным и очевидным образом. Рим был полон честолюбивых молодых людей, отчаянно мечтавших о каком-либо знаке общественного положения. Быть членом фешенебельного общества значило добиваться таких знаков. Поэтому именно жертвы моды изобретали тайные сигналы и таинственные жесты, такие, например, как почесывание головы одним пальцем. Они отращивали козлиные бородки; их туники спускались до лодыжек и запястий; тоги их текстурой и прозрачностью напоминали вуали, причем носили их, следуя часто повторявшейся фразе «фривольно подпоясанными».[151]

Конечно, именно так одевался Юлий Цезарь в предыдущее десятилетие. Факт этот свидетельствует о многом. В 60-х, как и в 70-х годах он продолжал блистать в качестве законодателя римской моды. Он тратил деньги так же, как носил тогу, — беспечно и броско. Наибольшим шиком в его исполнении сделался заказ на постройку виллы в сельской местности, которая была построена и немедленно разрушена, поскольку, как оказалось, не соответствовала в точности его стандартам. Подобные экстравагантности заставляли многих соперников презирать его. Однако Цезарь рисковал и делал свою ставку в крупной игре. Быть любимцем светского общества нелегко. Риск, конечно же, заключался в том, что подобное поведение могло закончиться крахом — не только финансовым, но и политическим. Впрочем, самые смышленые из его врагов сумели заметить, что Цезарь не позволял светским развлечениям подействовать на свое здоровье. Ел он столь же немного, как и Катон, выпивал редко. И хотя его сексуальные аппетиты были скандально известны, постоянных партнерш он подбирал с холодной и пытливой осторожностью. Жена его, Корнелия, умерла в 69 году до Р.Х., и Цезарь, подыскивая новую невесту, остановил свой взгляд не на ком-нибудь, а на Помпее, внучке Суллы. Всю свою карьеру он выказывал понимание необходимости хорошей разведки, о чем свидетельствует выбор не только жены, но и любовниц. Великой любовью в жизни его была Сервилия — по случайному совпадению оказавшаяся сводной сестрой Катона, а потому родственницей Лукулла и впридачу — кузиной Катула. Кто знает, какие семейные секреты поверяла Сервилия на ухо своему любовнику?

Нечего удивляться тому, что враги Цезаря привыкли опасаться его обаяния. И как ему ничего не стоило выбросить целое состояние на одну приглянувшуюся Сервилии жемчужину, так он был готов заложить свое будущее, чтобы купить на него симпатии сограждан. Куда более откровенно, чем кто-либо до него, он привнес светский дух в общественную жизнь. В 65 году до Р.Х., в возрасте тридцати пяти лет, он стал эдилом. Эта должность не принадлежала к числу обязательных для будущего консула, однако была популярной, поскольку эдилы несли ответственность за постановку общественных игр. Таковая возможность была словно специально создана для такого прирожденного шоумена, каким был Цезарь. Его гладиаторы впервые появились на арене в серебряных панцирях. Более трехсот пар бойцов, сверкая оружием, сражались ради увеселения граждан. Представление могло бы оказаться еще более ослепительным, если бы враги Цезаря не поторопились протащить закон, ограничивающий число гладиаторов. Сенаторы умели сразу распознать бесстыжую взятку и прекрасно знали, что ни одну взятку просто так не дают.

В великой игре, где ставкой являлось личное продвижение, расточительство Цезаря было рискованным, но обдуманным гамбитом. Враги могли клеймить его позором, называя женственным щеголем, однако им уже приходилось признавать в нем все более серьезного политического тяжеловеса. Сам Цезарь при малейшей возможности стремился утереть им нос. В качестве эдила он отвечал не только за игры, но и за содержание общественных мест. Однажды утром проснувшийся Рим увидел, что восстановлены все трофеи Мария, давно лишенного гражданства. Республиканский истеблишмент пришел в негодование. После того как Цезарь спокойно взял на себя всю ответственность, Катул зашел так далеко, что объявил его совершившим нападение с тараном на всю Республику. Цезарь самым нахальным образом прикинулся невинным младенцем. Разве Марий не был таким же героем, чем Сулла? И не настало ли время примирения соперничающих партий? Разве не являются все они гражданами одной республики? Толпа, собравшаяся для того, чтобы поддержать Цезаря, дружно рыкнула: «Да!» Катулу оставалось только бессильно брюзжать. Трофеи остались на месте.

Подобные эпизоды ярко продемонстрировали, что традиция популяров, как будто бы уничтоженная Суллой, начинает оживать. Достижение казалось удивительным — однако и ему была своя цена. Плебс, превративший Цезаря в идола, видел в этой необыкновенной щедрости основу его обаяния, однако враги не без оснований надеялись на то, что она же и послужит причиной его падения. И если Катон был знаменит своим аскетизмом, то Цезарь — своими долгами. Всем было понятно, что наступит время платить по ним. И оно настало в 63 году до Р.Х. Цезарь, стремившийся раз и навсегда проникнуть в первые ряды Сената и наделить свой «неподпоясанный» облик толикой более традиционного престижа, решил на единственных выборах поставить на кон всю свою карьеру. Только что освободился пост римского первосвященника, pontifex maximus, который считался наиболее престижным в Республике и являлся пожизненным. Помимо колоссального нравственного авторитета, он приносил с собой особняк на Форуме — на Виа Сакра. И если бы Цезарь занял должность великого понтифика, то в буквальном смысле слова он оказался бы в самом центре Рима.

Соперником его на выборах оказался не кто иной, как самый первый из тогдашних грандов, Квинт Лутаций Катул. При обычных обстоятельствах Катул мог бы считать себя бесспорным фаворитом. Теперь скандальным был уже тот факт, что Цезарь выдвинул свою кандидатуру. Достойным поста великого понтифика всегда считался добродетельный отставной консул, но уж ни в коем случае не политик, находящийся в стадии становления. Однако Цезарь не относился к числу тех людей, которых могут смутить несущественные мелочи, в данном случае — традиции. И потому он обратился к тому неизменному приему, которым пользовался всегда, сталкиваясь с проблемой, — и развязал кошелек. Подкуп избирателей производился в чудовищных масштабах. И ко времени выборов Цезарь полностью исчерпал свой кредит. В день оглашения результатов он поцеловал Аврелию на прощание и сказал: «Мать, сегодня ты или увидишь меня первосвященником, или же я отправлюсь в изгнание».[152]

Вышло так, что ему действительно пришлось покинуть Субуру, но не для того, чтобы отправиться в изгнание, а чтобы перебраться в особняк на Виа Сакра. Цезарь добился своего. Его избрали великим понтификом. Расточительность снова принесла ему внушительные дивиденды. Он рискнул сделать крупную ставку — вопреки status quo и самым древним традициям Республики — и победил.

Заговор целия

Однако ставки делали многие, многие и проигрывали. Избранная Цезарем стратегия, основанная на расточительности была опасна и вызывала подозрения. Альтернативой будущему величию становилось полное разорение. Расходовать можно было только деньги, но не свой потенциал. Проигранные выборы, незанятый выгодный пост могли обрушить всю карьеру.

Стоит ли удивляться тому, что провинциальная аристократия, способствуя амбициям своих сыновей, в то же время и слегка опасалась их. Послать наследника в Рим значило предпринять осознанный риск. Молодые люди становились легкой добычей для денежных акул. Предусмотрительный отец в таком случае пытался найти в столице покровителя и наставника, который мог не только указать его сыну путь в лабиринтах Республики, но и защитить его от многих городских соблазнов. Добиться наилучшего покровительства было особенно важно представителям семей, никогда не занимавших в Риме ответственных должностей. И поэтому, когда банкир Целий Руф сумел обеспечить своему сыну благосклонность не только Красса, но и Цицерона, младший Целий немедленно обрел великолепные перспективы. Что в свой черед — по иронии судьбы — обеспечило ему и крупный кредит. Являвшихся к нему ростовщиков Целий встречал с распростертыми руками. Симпатичный, остроумный и склонный к авантюрам молодой человек скоро зажил не по средствам. Он был слишком честолюбив, чтобы пренебрегать собственным образованием, однако, занимаясь науками под присмотром обоих опекунов, одновременно приобрел репутацию одного из трех лучших танцоров Рима. Перед ним открывался новый круг общения, с которым Цицерон предпочитал не иметь ничего общего. И становясь непременной фигурой на партийной сцене, Целий начал подпадать под обаяние новых знакомств и в особенности пользовавшегося дурной репутацией патриция Луция Сергия Катилины.

Среди патрициев не один Цезарь строил свою карьеру на мотовстве, как и не был он единственным аристократом, не расстраивавшимся из-за наготы стен своего атриума. Прадед Катилины был прославленным героем войны, с железным протезом вместо руки сражавшимся с Ганнибалом, однако в политическом отношении предки Катилины являли собой сплошное недоразумение. И все же, несмотря на то, что в семье не было консула на протяжении четырехсот лет, патрицианское положение Катилины давало ему определенные возможности. Он мог, например, держаться на равной ноге с таким известным снобом, как Катул. Дружба их в подлинном смысле слова была скреплена кровью. В мрачные дни проскрипций Катилина помог Катулу наказать убийцу своего отца. Несчастного прогнали кнутами по улицам к гробнице отца Катула, перебили палками его кости, изувечили лицо и только потом обезглавили, избавив от мук. С точки зрения Катула, подобная дикость являлась мрачным проявлением сыновнего благочестия, кровавой жертвой не упокоившейся с миром душе отца. У Катилины не было подобного оправдания. После убийства он пронес отрубленную — и возможно, еще ощущающую — голову по улицам Рима. Поступок этот сочли отвратительным даже по меркам гражданской войны. Обвинения в убийстве, не говоря уже о святотатстве и адюльтере, хотя ни одно из них не было доказано в суде, досаждали Катилине весь последний период его карьеры. Однако зловещая репутация не всегда служила для него препятствием: в более беспутных и низкосортных кругах вкупе со стилем и доступностью она придавала его фигуре некое грозное обаяние — «Основой обаяния своего он был обращен к молодежи».[153] Тем не менее, придавая Катилине известный вес, репутация эта также служила ему тактической препоной. Как долго мог Катилина продолжать свою деятельность, не пробуждая враждебности в таких союзниках, как Катул, не говоря уже о сенаторах, большинство которых не доверяло ему?

Пытаясь разрешить сию квадратуру круга, он обратился за помощью к Крассу — во всяком случае, так говорили сплетники от политики. Впрочем, нельзя испытывать уверенности в этом. Красе, как всегда, проводил собственные маневры под покровом тьмы. Не сомневаться можно лишь в одном: в 60-х годах до Р.Х. Красе пребывал в состоянии тревоги. Перед ним вновь возникла перспектива оказаться задвинутым на второй план Помпеем. Старый соперник не только должен был вот-вот возвратиться во главе закаленного походами войска, он должен был привезти с собой несметные богатства, и Красе впервые в своей политической карьере оказался перед угрозой потерять положение самого богатого человека в Риме. Не стоит удивляться тому, что он отчаянно стремился расширить область своей поддержки. Катилина, при его огромных амбициях и еще более огромных долгах, безусловно, казался ему достойным ставки.

Дело не только в том, что Красе хотел располагать ручным консулом. Катилина обещал ему и другие перспективы. Он был популярен на самой периферии политической жизни: среди банд правонарушителей из верхов общества, вечно скандаливших в Субуре; в салонах беспутных и коварных дам; среди попавших в долги, разочарованных и нетерпеливых — короче там, где кончалась респектабельность и начиналась ее противоположность. Для воздержанного и бережливого Красса, бывшего консула, такой мир был явно неприемлем, пусть Цицерон и язвил, что победитель Спартака охотно спляшет на Форуме, если это принесет ему выгоду.[154] Возможно и так — однако, пока Катилина оставался креатурой Красса и ловил для него рыбу в мутной воде общественного дна, нежился в салонах, строил злокозненные планы вместе с радикалами в ночных тавернах, риску подвергалось его собственное достоинство, а не честь патрона.

Трудно сказать, какую именно роль во всем этом исполнял Целий. Несложно понять, конечно, что он познакомился с Катилиной через посредничество Красса, учившего Целия своему темному политическому искусству. Возможно также, что их знакомству способствовал и Цицерон. В 65 году до Р.Х. Катилина, вернувшись из Африки, где исполнял обязанности наместника провинции, попал под суд: Клодий, также возвратившийся в Рим, но с Востока, стремясь добиться известности в судебных кругах, обвинил его в вымогательстве. В то же самое время Цицерон, новый человек, готовился баллотироваться в консулы. Ему было известно, что Катилина также намеревается выдвинуть свою кандидатуру, и потому Цицерон какое-то время рассматривал возможность участия в его защите на предстоящем суде, рассчитывая на то, что в будущем году они смогут вместе вступить в борьбу за магистратуру. Катилина, однако, отверг предложение с истинно патрицианским высокомерием. Суд грозил ему немногим. Конечно, он был скоро оправдан, возможно, благодаря тайному сговору с Клодием, и почти безусловно с помощью выплаченных Крассом внушительных взяток. Теперь он имел полную возможность претендовать на консульство 63 года до Р.Х. Катилина и Цицерон шли к цели «ноздря в ноздрю».

Во время избирательной кампании Целий находился возле своего покровителя. Для молодого политика и нового человека переживание должно было стать опьяняющим. Исход голосования был самым непредсказуемым за долгие годы. Вся карьера Цицерона стала подготовкой к нему, но и Катилина предпринимал столь же отчаянную попытку достичь успеха после четырехсотлетнего периода неудач своего семейства. Снобизм лег в основу всей его избирательной кампании, которая проводилась в открытом союзе с другим представителем знати, Антонием Гибридой, дебоширом и головорезом в такой степени, что трудно было поверить в то, что он действительно является сыном великого кумира Цицерона — Марка Антония. Оказавшись перед перспективой выбора между двумя в равной степени сомнительными кандидатами, аристократия глубоко вздохнула, зажала носы — и проголосовала за наименьшее зло. Таким же образом, но с несколько большим энтузиазмом проголосовали и всадники. Цицерон опередил соперников на целую милю. Гибрида с большим преимуществом оставил Катилину на третьем месте.

Для любого патриция поражение на выборах стало бы просто унижением. Но Катилине оно грозило катастрофой: он и так утопал в долгах, а Красе не имел оснований поддерживать неудачника. Тем не менее Катилина не расстался с надеждой. И когда облаченный в тогу с пурпурной каймой Цицерон под охраной ликторов приступил наконец-то к исполнению обязанностей консула римского народа, Катилина принялся зализывать раны и планировать вторую попытку. Кредит его распространялся на срок до следующих выборов, и поэтому он продолжал занимать деньги, расточая их на подкуп. Одновременно, вместо того чтобы скрывать размеры своих долгов, он принялся хвастать ими открыто. Риск был огромен, однако обстоятельства заставляли идти на него. Долги докучали не только людям его круга. Над всей Италией звучали стоны угнетенных — будь то гнилые многоэтажки Рима или бесплодные фермы, на которых ветераны Суллы, перезаложив все на свете, копались в пыли и вспоминали сладкое время гражданской войны. И Катилина при всякой возможности стал обещать беднякам, что станет их защитником. В конце концов, следуя его же собственным словам: «кто может стать предводителем и знаменосцем отчаявшихся, как не человек отчаявшийся и отважный?»[155]

Цицерон, не отводивший от Катилины внимательного ока, явно стремился принимать эти поджигательские речи за чистую монету. Не окажется ли, гадал он, что после такой высшей почести, как звание консула, на его долю выпадет еще большая слава избавителя Республики от революции? Перспектива эта наполняла его смесью строгости и смутного восторга. Они с Катилиной, подкарауливая друг друга, были заинтересованы в повышении ставки, в том, чтобы по коже внимающих им бегали мурашки. И когда оба наконец сошлись в открытой схватке в доме Сената, Катилина позволил своему осуждению славолюбивого выскочки перерасти в фатальную браваду. «Вижу два тела, — заметил он, не утруждая себя загадочностью изложения, — одно тощее и с большой головой, а другое огромное, но безголовое. Так ли ужасно то, что я предлагаю себя телу, лишенному головы?»[156] В загадке Катилины под «большой головой» подразумевались собратья аристократы, и, конечно, она не вызвала у них восторга. Революция — облаченная в метафору или нет — не вызывала симпатий в доме Сената. Соответственно Катилина с внушительным отрывом проиграл и следующие выборы. Цицерон, патрулировавший Марсовы поля в день голосования, постарался пододеть под тогу панцирь, — причем так, чтобы голосующие заметили его. Едва результаты голосования были оглашены и стало известно о поражении Катилины, ростовщики немедленно слетелись терзать его труп.

Как и Цезарь в борьбе за сан великого понтифика, Катилина поставил все на один-единственный бросок. Он поставил на кон то, что сумеет изобразить двуликого Януса, являя один свой лик сенаторской и всаднической элите, а другой — беднякам, обездоленным и отягощенным долгами. Игра не удалась ему. Но если истеблишмент повернулся к Катилине спиной, этого отнюдь нельзя сказать о низах. Катилина пробудил в них надежды, куда более сильные и отчаянные, чем предполагал. Повсюду, в сельских краях, где жители начали вооружаться косами и ржавыми мечами, в Риме, где демонстрации то и дело грозили превратиться в бунт, даже в самом Сенате, где неудачники в великой игре за собственное продвижение оплакивали собственные долги и разочарования, разговоры о революции рассыпали свои искры. И там, где звучали безумные речи сии, находился Марк Целий. Почему? Может быть, долги молодого человека уже достигли такой величины, что он был готов рискнуть всеми перспективами легального продвижения ради участия в революции? Или его соблазняла сама атмосфера заговора, тайные перешептывания? А может, причиной стал его идеализм? Симпатии к делу Катилины явно пробуждали радикальные настроения во многих блестящих молодых людях. Общая напряженность вполне могла настроить отца против сына. Один из сенаторов предпочел убить собственного наследника, чем видеть его соучастником Катилины, невзирая на то, что молодой человек, подобно Целию был наделен «выдающимися талантами, начитан и пригож».[157] Даже Цицерон был вынужден признать, что Катилина умел привлечь на свою сторону многих прекрасных людей, «изображая перед ними нравственное рвение».[158] Поэтому Целий мог поддерживать его как из самых низменных побуждений, так и по самым возвышенным причинам, а, возможно, под воздействием и тех и других. Однако существует еще одно предположение, заключающееся в том, что Целий вообще не поддерживал Катилину. При всем своем упрямстве он вполне был способен на расчетливый цинизм. Быть может, тот просто был для своего покровителя ушами и глазами.

Цицерон, безусловно, нуждался в оказавшихся на нужном месте соглядатаях. После провала Катилины на выборах информация консула относительно грядущей революции становилась все более тревожной. Люди начинали требовать доказательств. И тут, когда нервозность была уже готова превратиться в насмешку, в дом Цицерона вдруг доставили целый пакет с письмами. В них излагались планы Катилины устроить всеобщее побоище. Обвинительные документы эти принес не кто иной, как сам Красе, объявивший, что они были переданы его привратнику «неизвестным человеком».[159] Когда Цицерон на следующее утро зачитал письма в Сенате, паника охватила весь город. Было объявлено чрезвычайное положение, и спасать Республику доверили Цицерону. Выдав обществу своего протеже, Красе удалился в тень. Читая описания этой невероятной истории, трудно не сделать вывод о том, что осенью 63 года Катилина не был единственным заговорщиком. Кем мог оказаться тот самый «неизвестный человек»? Нам известна только одна личность, тесно связанная с Цицероном, Крассом и Катилиной. Это Целий.

Безумная мысль, конечно. Возможно, здесь верно любое из приведенных выше объяснений или — все они одновременно. Однако не стоит винить в этой загадке одну только скудность дошедших до нас исторических источников. Здесь нетрудно увидеть некий важный фактор, присущий самой Республике. Стремление римлян к славе, горевшее в их душе и озарявшее весь Рим и империю его своим пламенем, отбрасывало также неровные и предательские тени. Каждому честолюбивому политику следовало владеть искусством конспиратора. Когда Цицерон встретился с Катилиной в последний раз, лицом к лицу в Доме Сената, он рассек козни противника с блеском патологоанатома, выставив их напоказ в свете охватившей его ярости и описав подробности заговора в таких деталях, что Катилина в ту же ночь бежал из Рима. Впоследствии Цицерон считал этот миг кульминационным в своей карьере, «вершиной бессмертной славы»,[160] согласно его собственному, «скромному», определению. Представление о себе как о безупречном защитнике республики, искреннем и простом патриоте сделается основой его карьеры — до конца. Подобная перспектива, естественно, была не для Катилины. Прежде чем покинуть Рим, он написал письмо Катулу, протестуя против обвинения, уверяя в своей невиновности и жалуясь, что его заставили удалиться в изгнание. Направившись на север, предположительно к месту своего уединения в Марселе, он на самом деле свернул в сторону, чтобы принять командование над разношерстным войском, составленным из крестьян и ветеранов войны. Тем временем в Риме Сенату через определенные временные интервалы «скармливали» еще более жуткие подробности его замыслов, согласно которым следовало: поднять на восстание галлов на севере Италии; освободить рабов; а сам город предать огню. Истерия овладела всем Римом. Цицерон стал героем дня. Тем не менее раздавались и редкие голоса несогласных. «Кризис подстроен, — нашептывали они. — Катилина не виноват. Это Цицерон толкнул его на революцию, Цицерон тщеславный, Цицерон выскочка, алчущий славы».

Как всегда бывает, когда дело касается конспирируемых теорий, надежные доказательства отсутствовали. Под рукой не оказалось такого человека, который мог бы поджарить Цицерона так, как сам он сделал это с Катилиной. Правда осталась покрытой туманом дезинформации. Было очевидно, что Цицерон прибегал к грязным приемам, чтобы выкурить своего врага, однако насколько далеко мог зайти великий оратор, сказать невозможно. Тем не менее можно утверждать, что он не был бы настоящим римлянином, если бы не попытался столкнуть своего соперника с обрыва. Каждый из консулов мечтал отметить время своего пребывания у власти славным деянием. Таковы были правила игры в самопродвижение. Возможно, Цицерон не соблюдал норм, предписываемых его собственной пропагандой, однако — если забыть про Катона — кто их соблюдал?

В конце концов, именно Катилина первым взвинтил ставки. Гражданская война показала, как быстро может разгореться пламя насилия. В столь соревновательном обществе, как римское, опасно было даже заводить речь об обходных путях в конституции, — все равно, что бросать угли в деревянный ящик. Это объясняет, почему Цицерон так стремился оградить Катилину противопожарными рвами. Он боялся, что если заговорщиков не изолировать, вспыхнувшее пламя может скоро полностью вырваться из-под контроля. Конечно же, когда Катул поверил, что Катилина действительно злоумышлял против Республики, он немедленно попытался указать и на Красса, а заодно, для порядка, и на Цезаря. Возможно, Цицерон имел на сей счет собственные подозрения, однако предпринятый Катулом ход принадлежал к числу тех, которых оратор старательно избегал. Он не испытывал ни малейшего желания загонять в угол такого человека, как Красе.

5 декабря, когда и без того панические слухи с каждым часом стали приобретать более тревожный характер, Цицерон созвал экстренное заседание Сената, на котором объявил о том, что все руководители заговора в Риме найдены и арестованы. Имена Красса и Цезаря в его списке отсутствовали. Но и последовавшие дебаты скорее выказывали неприязнь и амбиции выступавших, чем касались самого заговора. Следовало решить вопрос, что делать с подручными Катилины. Многие из них принадлежали к хорошим семьям, а суровейшие из законов Республики запрещали казнить граждан без суда. Однако не позволяла ли Цицерону обстановка чрезвычайного положения просто забыть об этом священном ограничении? И Цицерон, все еще опасавшийся, что волна истерии может коснуться и его самого, предложил применить к заговорщикам абсолютно новую тогда для Рима меру наказания — пожизненное заключение; Катон, возражая ему, потребовал смертной казни. Здесь, в столкновении между двумя людьми, столь сходными по масштабу своего дарования и столь противоположными по характеру, прогремел первый залп войны, которая в итоге заставит Республику рухнуть. А пока победу одержал Катон. Большинство сенаторов согласилось с ним в том, что безопасность Рима важнее прав отдельных граждан. И к тому же кто и когда слышал о таком наказании, как тюремное заключение? Заговорщики были приговорены к смерти.

Среди них оказался и бывший консул. Под взглядами смущенной и испуганной толпы его провели по Форуму, полный сознания собственной значимости Цицерон шел с ним рядом; четверо сенаторов следовали позади. Когда над городом сгустились сумерки, пятерых узников провели в подземную камеру, где удушили гароттой. Поднявшись из мрачного помещения, Цицерон прерывающимся голосом объявил об их смерти толпе. Многие из присутствовавших на Форуме были друзьями казненных, и они пришли в уныние, однако город встретил известие взрывом аплодисментов. Пламя факелов освещало дорогу, пролегавшую от Форума до дома Цицерона. Шествовавшего по ней консула сопровождала целая фаланга представителей величайших семейств Рима. Все провозглашали его спасителем отечества. Конечно же, провинциал из Арпины даже в самом фантастическом сне не мог представить себе подобного дня.

Особое впечатление на коллег Цицерона произвело то, что он не просто спас Республику, но добился этого относительно малой кровью. Сам Цицерон отчаянно стремился сохранить противопожарные рвы вокруг заговора. Он отказался, например, расследовать роль собрата по консульству, Антония Гибриды, невзирая на тот факт, что последний являлся одним из ближайших друзей Катилины. Цицерон подкупил своего коллегу губернаторством в Македонии, богатой провинции, которое могло бы позволить ему с избытком расплатиться с долгами, и командованием в войне против Катилины. Подобное назначение в городе приняли без энтузиазма, поскольку Гибрида не только подозревался в двурушничестве и общении с мятежниками, но и являлся откровенным трусом и законченным алкоголиком. Союзники Помпея начали настаивать на отзыве великого человека. Это в свой черед вызвало возмущение Катона, заявившего, что скорее умрет, чем увидит командование итальянской армией в руках Помпея. Однако если кто и стоял на пути возвращения Помпея, так это был Цицерон. Перспектива разделения населения Рима на вооруженные группировки, перерастания их соперничества в масштабный конфликт, превращающийся в итоге в настоящую гражданскую войну, была его постоянным кошмаром. Ничто не могло бы предоставить Помпею столь идеального случая для вмешательства в дела во главе своих легионов. Именно в этом отношении Цицерон действительно спас Республику — быть может, не столько от Катилины, сколько от себя самой.

Летом 62 года до Р.Х., всего за несколько месяцев до возвращения Помпея в Италию, доморощенная армия Катилины была загнана в угол и уничтожена. Покорившийся «дипломатической болезни» Гибрида провел всю баталию в своем шатре, а затем поспешно удрал в Македонию — выжимать свои кровные денежки, но сидеть при этом тихо-тихо. Тактическое отступление из Рима предпринял не только он. Разбегались и более смирные участники заговора. Среди них был и Целий. Он отправился в Африку, где у отца его имелись обширные владения и готовые выступить на защиту подчиненные. Однако Целий вовсе не намеревался оставлять политическую карьеру. Год он провел в Африке в качестве адъютанта только что назначенного в провинцию проконсула, и преуспел на этом посту. Какую бы роль на самом деле ни сыграл Целий в заговоре, перспектива для него оставалась открытой. Он успел ознакомиться с политической жизнью в достаточной мере, чтобы не ожидать от нее постоянства. Союзы заключались, слабели и распадались. Герой года мог в следующем году превратиться в злодея года. Политический ландшафт мог полностью преобразиться буквально в мгновение ока.

Как вскоре и оказалось.

Скандал

В начале каждого декабря женщины благороднейших семейств Республики собирались, чтобы совершить таинственные обряды в честь Благой Богини. Доступ мужчин на этот праздник был категорически запрещен. По этому случаю даже занавешивали мужские изваяния. Подобная секретность жарким пламенем раздувала пылкие мужские фантазии. Каждый из граждан твердо знал, что женщины низменны и развратны по своей природе. Так неужели праздник, на который запрещен доступ мужчинам, не является местом сладострастного забвения? Однако проверить подозрение столь пикантного характера не брался ни один из мужчин. Таков уж был этот аспект римской религии, что даже те, кто посмеивались исподтишка, не могли относиться к нему без священного трепета. Мужчины почитали Благую Богиню в не меньшей степени, чем женщины. Она считалась принадлежащей к числу божественных покровителей Рима, и, безусловно, профанация ее обрядов могла поставить под угрозу безопасность всего города.

Зимой 62 года до Р.Х. у матрон имелась особая причина молить Благую Богиню о милости. Хотя Катилины уже не было в живых, страхи и слухи еще проносились по Форуму. После неторопливой «туристической поездки» по Греции Помпеи наконец вышел на Адриатическое побережье. Поговаривали, что он переправится в Италию еще до конца месяца. И каково покажется остальным честолюбивым согражданам жить ничтожествами в тени Помпея Великого? Особенно существенным этот вопрос был для двух женщин, председательствовавших на обрядах, посвященных Благой Богине: Аврелии, матери Цезаря, и Помпеи, его жены. Сам великий понтифик, предоставивший для оказии свой особняк, естественно, отсутствовал. Как и всякий другой мужчина из его челяди — свободный или раб, — Цезарь оставил свой дом на всю ночь.

Дом понемногу наполнялся благовониями, музыкой и знатными дамами. На короткое время, всего на несколько часов, безопасность Рима перешла в руки его женщин. Им не было более нужды прятаться в тени, опасаясь чужих глаз. Тем не менее одна из служанок Аврелии, разыскивая музыкантш, наткнулась на флейтистку, старавшуюся оказаться по возможности незаметной. Она подошла к девушке — та попыталась отойти. Служанка спросила у флейтистки, кто она, та замотала головой, а потом пробормотала имя Помпеи. Служанка завизжала. Одетая в женскую столу девица, несомненно, говорила мужским голосом. Поднялся шум. Аврелия торопливо прикрыла священные изваяния богини и приостановила совершение обрядов. Женщины отправились на поиски нечестивца. Его обнаружили укрывшимся в комнате одной из служанок Помпеи. Под вуалью псевдо-флейтистки обнаружили… Клодия!

Вот такая история стремительно пронеслась по Риму. Слухи сотрясали город. Друзья и враги Клодия собирались вместе, чтобы обменяться непристойными подробностями. Если даже ношение козлиной бородки или прикосновение к голове одним пальцем могло рассматриваться как признак женственности, то, одевшись женщиной и помешав совершению священного обряда, Клодий явным образом совершил преступление уже другого порядка. За одну ночь он сделался кумиром всякого фривольно подпоясанного «денди» и объектом презрения и негодования каждого консерватора. В самый центр скандала попал глубоко смущенный им Цезарь. Вполне понятно, что он был разъярен. Клодий не только вторгся в дом понтифика, поговаривали, что он собирался изнасиловать Помпею. Обычно обманутые римские мужья напускали на нарушителей брачного ложа своих рабов, которые били их, насиловали, даже кастрировали; Цезарь по меньшей мере имел право отволочь Клодия в суд. Однако перед понтификом стояла проблема имиджа: несмотря на высокий сан, он сам по-прежнему оставался предметом лихорадочных сплетен — повесой, которого именовали «мужчиной для каждой женщины, и женщиной для каждого мужчины».[161] Поэтому, принимая тон поборников морали, а, значит, большинства, Цезарь мог подвергнуться еще большему осмеянию, не говоря уже о том, что в таком случае он делал своим врагом Клодия и светскую партию, своих потенциальных союзников. В конце концов в течение ближайшей пары лет он намеревался баллотироваться в консулы. Капризный Клодий обладал слишком весомыми связями, чтобы можно было рисковать обидеть его. В итоге Цезарь разрешил ситуацию разводом с Помпеей, произведенным без объяснения причин. «Жена Цезаря должна быть вне подозрений»[162] — таков был его единственный, дельфийский комментарий. После этого, прежде чем кто-либо успел надавить на него, Цезарь ускользнул в Испанию, где должен был служить в качестве губернатора. О мере его спешки оказаться подальше от Рима можно судить уже по тому, что он прибыл в провинцию еще до того, как Сенат получил возможность утвердить назначение.

Отбытие Цезаря ничуть не притушило скандал. Массовая истерия, окружавшая поступок Клодия, затмила даже возвращение Помпея. Вопреки всем тревогам оно произошло без особого шума. Отказавшись от марша на Рим, возвратившийся проконсул распустил свое войско и направился к столице «без оружия и свиты, кроме нескольких ближайших друзей, словно бы возвращаясь после отдыха за границей».[163] Помпеи умел блеснуть простотой. Толпы, собиравшиеся на его пути, успели доприветствоваться до хрипоты. Труднее было произвести впечатление на соперников в Риме. Теперь, когда у них уже не было причин опасаться Помпея, они могли сконцентрировать все свое внимание на более приятном деле и попытаться подогнать полководца под общий размер. На радость врагам первое публичное выступление его окончилось провалом. Произнесенная Помпеем речь, соединявшая в себе помпезность с ложной скромностью, явилась для его врагов прекрасной мишенью. Пока полководец любезно хвалил Сенат за разоблачение заговора Катилины, Красе немедленно вскочил с места и принялся до небес превозносить Цицерона в нелепо преувеличенных тонах; он говорил, что не может посмотреть на собственную жену или дом, чтобы не поблагодарить Цицерона за их существование. В восторге был сам Цицерон, сумевший не заметить иронии. Помпеи всегда являлся его кумиром, и слышать подобные хвалы себе в присутствии великого человека было подобно райскому наслаждению. Тем не менее даже он сумел заметить, что его герой выслушивал речь Красса с легким «раздражением».[164]

Едва ли это было сколько-нибудь удивительно. Помпеи уже многое знал от Цицероне. В предыдущем году, когда он еще находился в Греция, на стол его шлепнулось внушительное, размером в целую книгу «рекламное послание» от бывшего консула, который решил сравнить собственные достижения с деяниями нового Александра. Помпеи ответил испепеляющим презрением. Холодный ответ его героя оказался весьма болезненным для Цицерона, все еще скрывавшего под надменностью чувство неуверенности в себе. Цицерон утешал себя тем, что Помпеи, возможно, ревнует, однако отпор ранил не просто его тщеславие, но и повлиял на все представление о будущем Рима. Как часто случалось у Цицерона, оба эти понятия были тесно взаимосвязаны. Да, конечно, именно он спас Республику, однако следует признать, что он никогда не смог бы сделать этого без помощи своих сограждан. Год его консульства стал не только его, но и их звездным часом. Конечно же, следует сохранить это ощущение общности. И что представляет собой Республика как не союз общих интересов и правосудия? Естественно, самому Цицерону, как «спасителю этой страны», надлежит оставаться у кормила, однако он готов любезно согласиться на то, чтобы и остальные крупные фигуры, и в особенности Помпеи, также получили по своей роли. Все сограждане — сенаторы, всадники и беднота — должны жить в согласии. Личный интерес должен подчиняться интересам Рима.

Произнесенная в качестве манифеста речь, конечно, являлась описанием сказочной страны. Вряд ли сам Цицерон не был подвержен честолюбию. Свобода и возможность добиться консульства человеку со стороны не могут существовать в обществе, где каждый знает свое место. Этот парадокс мучил Цицерона всю жизнь. Его представления о будущем, сколь бы непрактичными они ни были, являлись результатом многих и мучительных размышлений. Цицерон с гордостью видел в себе наследника самых благородных традиций республики. А среди них главенствовало честолюбие и долг. Если нарушить его, к власти станут прорываться преступники, и начнут появляться тираны. С Катилиной справились — однако у него должны оказаться последователи. Важно, чтобы и их вовремя уничтожили. В конце концов, на что остается надеяться Республике, если ее великие люди перестанут быть добродетельными?

Страсть, с которой Цицерон защищал свое мнение, не позволяла ему отнестись снисходительно к выходке Клодия. Бесспорно, совершить столь оскорбительную выходку мог лишь человек, являвшийся находящимся в стадии становления новым подобием Катилины. К растущему волнению Цицерона добавлялось ощущение того, что Сенат смыкает свои ряды, как было и в славные дни его консульства. Невзирая на тот факт, что закона, назначающего ответственность за осквернение таинств Благой Богини, просто не существовало, складывавшееся общественное мнение решительным образом начинало считать подобный поступок преступлением. Проведенное голосование показало, что Клодий должен быть предан суду. Количество поданных за это голосов отражало не только степень искреннего возмущения, но, как было заведено в Риме, и яд личной ненависти. Клодий не мог испытывать недостатка во врагах. И главным среди них, конечно, являлся Лукулл.

Оторвать его от рыбных садков — один из которых в 63 году послужил причиной его триумфа, в конечном счете утвержденного Цицероном, занимавшим консульский пост, — можно было только по особой надобности. Лукулл воспользовался случаем для сведения счетов. Его свидетельства были вывешены на улицах — на внушительного размера досках объявлений, информировавших о том, как по-царски он заплатил своим солдатам — по девятьсот пятьдесят драхм каждому. Рана, оставленная мятежом легионеров, так и не зажила. И по прошествии двух лет Лукулл встрепенулся; дело пахло кровью Клодия. Готовясь к суду, он освежил все свои прежние обвинения: мятеж и соблазнение жены. Лукулл также уговорил Гортензия тряхнуть стариной и возглавить обвинение. Начали собираться во внушительном количестве свидетели. Среди них заметно было присутствие Аврелии. Какие бы сомнения ни смущали ее сына, она была более чем готова подтвердить, что действительно видела Клодия в своем доме в ту злосчастную ночь.

Однако у Клодия были свои влиятельные друзья. Защиту его возглавлял один из самых блестящих представителей Сената, бывший консул Гай Скрибоний Курион. Следуя стандартной процедуре, Курион начал фабриковать алиби для своего клиента. Нашли всадника, который согласился засвидетельствовать, что в день совершения обрядов Благой Богине Клодий был у него — в девяноста милях от места предполагаемого преступления. Пришла пора Гортензию выкладывать свое свидетельство. Поиски свидетеля не заняли много времени, и он оказался самой внушительной фигурой. Вышло так, что в день праздника Благой Богини время с Клодием проводил Цицерон — и не в девяноста милях от города, но в самом центре Рима.

Однако станет ли он свидетельствовать против Клодия? Для Цицерона решение это — учитывая его ужас перед подобным поступком, — стало предметом мучительных размышлений. Никакая вражда их не разделяла. Во время консульства Цицерона Клодий даже выступал в качестве одного из его телохранителей. Более того, теперь они стали соседями. Цицерон недавно улучшил свое положение — в буквальном смысле этого слова. После завершения консульского срока он приобрел великолепный дом на Палатине, прозаложив все и вся, однако считая, что новый статус оправдывает расходы. Кто, в конце концов, спас Республику? С крыльца затененного платанами дома он мог теперь сверху вниз глядеть на Форум, обозревая самый эксклюзивный вид в мире. Среди соседей его числился не только Клодий, но и его гламурная сестрица. Цицерон гордился тесным знакомством с самым надменным семейством Рима, причем гордился настолько, что жена его обвинила Клодию в попытке соблазнить его. Согласно сплетням, на Цицерона надавили настолько решительно и безжалостно, что он решил выступить против Клодия просто для того, чтобы его оставили в покое. Жене его не о чем было беспокоиться. В конечном счете возможность выступить в тесном согласии со сливками сенаторской элиты была слишком соблазнительна для Цицерона, чтобы он мог отказаться. Появление его на суде произвело сенсацию. Когда он шагнул вперед, чтобы произнести свое свидетельство, сторонники Клодия подняли ужасный шум. Набранные в трущобах банды не одну неделю крутились по Форуму, запугивая врагов Клодия; руководил ими сын защитника Клодия, юноша, от которого Цицерон пренебрежительно отмахнулся, назвав «младшей дочуркой Куриона»,[165] но представлявший собой опасного и решительного противника. Однако на сей раз выбранная им тактика оказалась ошибочной. Ничто не могло в большей степени укрепить отвагу Цицерона, чем ощущение того, что он сделался звездой представления. И пока судейские окружали его живым щитом, Цицерон произнес свои показания чистым и ровным голосом. На следующий день собравшаяся перед его домом толпа шумно выражала свое одобрение. Осуждение Клодия казалось предрешенным. Судьи в свой черед также попросили выделить им телохранителей.

Однако упорства, выказанного в поддержку Цицерона, хватило ненадолго. По прошествии двух дней в двери судей начал стучаться некий таинственный раб. Он предлагал крупные денежные суммы, а при желании — милости женщин или мальчиков из высших слоев общества. Столь вопиющий подход тем не менее оказался весьма действенным. Клодий был оправдан тридцатью одним голосом против двадцати пяти. Враги его были в ярости. Встретив одного из судей, Катул язвительным тоном спросил: «Так для чего же тебе понадобилась охрана? Чтобы никто не отобрал полученную взятку?».[166]

Для всех грандов — а в особенности Лукулла — оправдание Клодия явилось тяжелым ударом. А для Цицерона оно превратилось в катастрофу. Не имея ресурсов Катула или Гортензия, он оказался перед лицом врага, искушать которого опасался даже сам Цезарь. Он отнюдь не помог себе тем, что в последовавшие за судом несколько недель неоднократно нападал на Клодия в Сенате с непродуманными остротами. И то, что первоначально представляло собой обыкновенную для многих римских знакомств простую неприязнь, стало быстро превращаться в настоящую кровную вражду. Конечно, Клодий не мог сравниться с Цицероном умом и колкостью языка, однако в постановке своих вендетт — как выяснилось достаточно скоро, — равных ему найти было нельзя.

Для самого Цицерона личная катастрофа, как всегда, являлась кризисом всего Рима, хотя в других случаях ему приходилось признавать, что свирепость политической жизни является показателем ее свободы. Удача приходила и уходила; союзы скреплялись и распадались. Таковы были ритмы свободной Республики. И тот факт, что позолота быстро сходила с его консульства, расстраивал Цицерона, вселяя при этом тихое удовлетворение в души его коллег. Достижения в Риме приветствовали, однако избытка величия опасались. Совместно властвовать могли многие — одному человеку высшая власть не была разрешена. Один только Сулла покусился на нее — и то ненадолго.

И разве существовали причины предполагать, что такое положение может перемениться?

Римский аристократ всегда ощущал на себе взор усопших предков. Здесь облаченный в тогу почтенный муж держит в руках два тяжелых бюста — часто их считают бюстами предков, хотя в этом нельзя быть уверенным. Голова скульптуры первоначально принадлежала другому изваянию. Начало I века до Р.Х.

Колесничие, состязающиеся на курсусе

Гладиаторы, сражающиеся на арене в Помпее, в то время как зрители ссорятся вне арены. Фреска восходит к I веку; спустя столетие после восстания Спартака гладиаторские бои оставались в Кампанье доходным делом

Челка и ухмылка власти: Помпей Великий

Легионеры со щитами и в панцирях (в центре). Деталь так называемого алтаря Домиция Агенобарба, I век до Р.Х., иллюстрирующая, вероятно, увольнение солдат со службы. Поселиться после срока службы «вместе с детьми и женой на плодородной земле» было мечтой каждого легионера

Вернувшись с Востока в 66 г. до Р.Х., Лукулл наполнил свои выходившие к Марсовым полям сады трофеями империи. Развлекательные парки сделались одним из наиболее ценимых атрибутов величия. Настоящая фреска находится на вилле Августа в Прима Порта возле Рима

Рыба в качестве провианта и домашней зверушки была большой страстью римлян. Сады и «рыболюбие» принесли Лукуллу скандальную славу из-за связанных с ними, доведенных до крайности прихотей

Римские сверхбогачи всегда считали виллу на неаполитанском побережье обязательной принадлежностью своего положения; такое поместье оставалось предметом вожделения для тех, кто не мог позволить его себе. Выдвинутые далеко в море и, так сказать, «теснящие рыбу» молы сочетались здесь с искусственными ландшафтами на берегу, фантастическим образом соединявшими в себе сады, тоннели и насыпные холмы

«Пусть оружие добавит ранга мирной тоге». Цицерон никогда не забывал напомнить о том, что в 63 г. до Р.Х. своей победой над заговором Каталины он спас Республику

«Шоу» в Сенате: Цицерон разоблачает Катилину. Фреска Чезаре Маккари, написанная в 1888 г., располагается в здании современного итальянского Сената

Храм Кастора на Форуме. В 58 г. до Р.Х. — году своего нашумевшего трибуната — Клодий разрушил его ступени, превратив в штаб-квартиру полувоенного формирования

Тот факт, что женщины должны были собираться для совершения таинственных религиозных обрядов, римляне воспринимали с беспредельным любопытством. На представленной здесь фреске из Виллы Мистерий (Помпеи) ощущение священнодействия явным образом сочетается с эротикой — намекая тем самым на то, что вдохновило Клодия в 62 г. до Р.Х. на осквернение таинств Благой Богини

Погребальный бюст, традиционно считающийся изображением Катона. В 59 г. до Р.Х. — году консульства Цезаря — Катон являлся главой сопротивления триумвирату Цезаря, Помпея и Красса

Умирающий галл.

Исполненная более чем в человеческий рост скульптура символизирует галльскую угрозу, которая, начиная с IV столетия до Р.Х., постоянно бросала тень на Республику. В последовавший за консульством год Цезарь не имел лучшего выбора, чем нанесение превентивного удара по северным варварам

Глава 8

Триумвират

Гамбит Катона

28 сентября 61 г. до Р.Х. Помпеи Великий в третий раз триумфально проехал по улицам Рима. Зрелище блистало великолепием даже по собственным меркам великого человека. И в сердце процессии, конечно, находился сам герой-победитель. Ради зрителей, не сумевших устроиться на более удобном месте, посреди шествия несли огромный портрет Помпея, сложенный исключительно из жемчужин. Доминировала на нем безупречная челка. Точно такую же прическу Помпеи продемонстрировал Риму во время своего первого триумфа, состоявшегося восемнадцать лет назад. Роль вундеркинда оказалась слишком прилипчивой, чтобы можно было отказаться от нее. Помпеи настолько трепетно относился к своему возрасту, что триумф был проведен за день до его дня рождения — уже сорок пятого. Однако он не намеревался оглашать эту подробность. Облачившись в плащ Александра и причесавшись под него, он не имел намерения превращать барана в ягненка. Александр, как известно, умер молодым, в возрасте тридцати двух лет. Помпеи уже прожил целое десятилетие тридцатичетырехлетним.

Лишь римлянин, чья карьера складывалась обходными путями, мог испытать кризис средних лет своей жизни. В большинстве своем соотечественники Помпея не могли дождаться наступления пятого десятка. Средний возраст являлся порой расцвета для гражданина, а для представителей высшего класса становился порой, позволявшей, наконец, претендовать на консульство. Культ юности, с точки зрения римлян, представлял собой нечто неприятное и чужеродное, некое заблуждение, которому в особенности подвержены были цари. Греческие владыки вечно пытались замедлить течение лет либо сохраняя в мраморе собственные изображения юной поры, либо возводя в свою честь помпезные монументы. Римляне считали, что лучше понимают суть дела. В конце концов, что пронизывает все жилы Республики, как не поступательное течение времени? Каждый год магистрат уступал место другому магистрату, и человек, придававший излишнюю важность сроку своего пребывания у власти, как это делал Цицерон, становился смешным. Как вода разбавляет вино, так и время рассеивает головокружение славы. Римляне лучше прочих народов мира понимали ее опасность, потому что, быть может, стремились к ней более всех остальных. Чем слаще вкус, тем ближе опьянение. Срок пребывания в государственной должности был ограничен одним годом, а триумф продолжался один или два дня. Заканчивалось шествие, завершался пир, трофеи находили себе место на стенах храмов богов, и от триумфа оставался лишь уличный сор. Истинный монумент славы, с точки зрения, римлян возводился не из мрамора, а из памяти. И зрелище славы, если только оно самым нестерпимым образом не противоречило гражданским ценностям, должно было оставаться мимолетным, эфемерным. Запретив себе великую архитектуру, римляне сделали предметом искусства свои празднества.

Никогда их город не приобретал столь столичного, столь имперского облика, как в те дни, когда его убожество превращалось в нечто, относившееся к области фантазий. Возводились целые театры, украшенные мраморными колоннами, выложенные стеклянными или позолоченными половицами, наполненные бронзовыми статуями и ослепительными иллюзиями — однако сами театры эти являлись всего лишь декорацией. Созданные только ради одного празднества, они беспощадно разбирались, едва праздник заканчивался. Лишь однажды, в 154 году до Р.Х., цензоры дали согласие на постройку постоянного театра, однако по мере того как стройка у подножия Палатина стала приближаться к завершению, в Сенате созрело решение прекратить ее, и здание разобрали по кирпичу. Результатом, даже по прошествии почти целого века, стала очевидная нелепость: Рим, владыка мира, не имел того, чем располагал едва ли не каждый провинциальный городок Италии: сложенного из камней постоянного театра.

Факт этот в глазах многих граждан оставался источником гордости, подчеркнутой демонстрацией республиканской добродетели и гарантией того «особого мужества, которое всегда отличало римский народ».[167] Других он, напротив, смущал. Помпеи, например, достаточно попутешествовавший по Востоку, чувствовал собственное унижение перед великолепием греческой архитектуры, воспринимая его как вызов его собственному престижу и величию Рима. Стащив на Востоке все, начиная от ведерка со льдом для вина и кончая бальзамическим деревом, он закончил грабеж чертежами великого театра Митилены, намереваясь соорудить его копию, «только большую по размеру и более великолепную».[168] Когда на улицах еще выметали мусор, оставленный его триумфом, посланные Помпеем рабочие уже выходили на Марсово поле. Ровное, пустое и находившееся рядом с Форумом, оно представляло собой самый соблазнительный для застройщика объект — а Помпеи никогда не умел противостоять соблазнам. Монументальность его замысла стала очевидной с самого начала. Не проявив особой изобретательности, он объявил, что строит посвященный Венере храм, а сиденья в нем задуманы в виде подводящих к святилищу ступеней, однако обманутых не было. Вновь, как это неоднократно случалось в карьере Помпея, он попрал прецедент с рыцарским пренебрежением. Сам Помпеи не проявлял на сей счет никакого волнения. В конце концов, он тратит на постройку собственные деньги. На что же еще лучше употребить свое состояние, как не на дар римскому народу?

Неудивительно, что большая часть граждан возражать не стала. Однако в то время как поклонники Помпея восхищались гаргантюанским масштабом щедрости своего героя, его соратники по Сенату были далеки от восхищения. Там, в особенности на верхних скамьях, подозрительность достигала параноидальной величины. Было отмечено, что фундамент нового театра простирается почти до Овиле. То есть завершенное сооружение будет выситься над избирательным урнами. А, значит, выборы будут производиться буквально в тени Помпея. Казалось, сама Республика в опасности. Лозунг этот всегда объединял аристократию против слишком удачливых сограждан, послужил он своему назначению и теперь. Катул, давно являвшийся ведущим критиком неконституционной карьеры Помпея, умер вскоре после суда над Клодием, быть может, сведенный в могилу исходом процесса, однако несгибаемым ратоборцем на этом поприще оставался Катон, более чем готовый заняться Помпеем. В содружестве с вечным завистником последнего, Крассом, он организовал блок непреклонной оппозиции интересам Помпея, внезапно парализовав деятельность находящегося на вершине славы великого полководца. Сенат отказался ратифицировать данное им решение восточной проблемы. Ветеранам Помпея не предоставляли заслуженных ими хозяйств. Катон осмеивал даже его победу над Митридатом, называя ее «войной против женщин».[169]

Обиженный Помпеи недоумевал. Разве он не покорил триста двадцать четыре разных народа? Разве не удвоил размеры Римской империи? Так почему же Сенат отказывается воздавать ему должное? Пусть методы его действий и бывали незаконными, однако цели всегда являлись образцом следования традициям. Отнюдь не стремясь к установлению собственной царской власти, согласно мрачным наветам врагов, Помпеи всем сердцем не желал ничего большего, чем быть принятым в лоно истеблишмента. У него имелись собственные слабые места. Род его не принадлежал к числу древних. Престиж такого человека, как Катон, чьи достижения не превышали малой доли его собственных, вселял в него завистливое почтение. Даже когда его собственная репутация достигла максимума, после возвращения с Востока в 62 г. до Р.Х., Помпеи продемонстрировал едва ли не щенячье желание добиться встречного уважения Катона. Он даже пошел на развод с женой, несмотря на то, что она была сестрой его близкого союзника, Метелла Целера, и объявил, что он и его сын женятся на двоих племянницах Катона. Безусловно, являясь теперь самым завидным холостяком Рима, Помпеи предполагал, что Катон просто не может не дать своего согласия. Того же самого мнения придерживались и обе невесты, однако едва девицы принялись строить брачные планы, последовал сердитый окрик от дяди. Радостные возгласы превратились в слезы. В доме не было женщины, которая не стала бы на их сторону. Катон, однако, не принадлежал к числу тех мужчин, на которых можно было повлиять слезами. «Помпеи должен знать, — решительно объявил он, — что меня не обойти через девичью спальню».[170] Смущенный жених остался униженным и посрамленным, с единственным приобретением от всей этой истории — враждой оскорбленного Метелла. Безошибочное чутье Катона к моральным высотам вновь помогло ему захватить выгодную позицию. Помпеи, оказавшийся на незнакомой ему территории, начал уставать под непрестанными наскоками противника. К весне 60 г. уже казалось, что он потерпел поражение. Как рассказывал Цицерон Аттику, великий человек весь день не делал ничего другого, как только сидел в задумчивом молчании «и взирал на тогу, которую носил в день своего триумфа».[171]

Какое бы удовлетворение ни получал Катон от таких сообщений, он тем не менее держался настороже. Даже окруженный обломками своих политических неудач, Помпеи оставался внушительным соперником. Всем было очевидно, что если он хочет разобрать завал, искусно устроенный на его дороге Катоном и Крассом, то ему потребуется союзник в ранге консула — и не просто союзник, а тяжеловес, способный уложить наповал Катона. Однако единственный очевидный кандидат на эту роль весной 60 года пребывал далеко от родных краев, в Испании.

Цезарь, к удивлению большинства людей, с помощью своего обаяния делал большие успехи на посту наместника. Из вольно подпоясанного «денди» получился природный полководец. Стремительный поход в северную часть нынешней Португалии не только позволил ему расплатиться со многими долгами, но и заставил Сенат наградить его триумфом. Однако эти успехи бледнели рядом с известием о том затруднительном положении, в котором оказался Помпеи. Цезарь сразу понял, что подобный шанс может выпасть ему только раз в жизни. Тем не менее, чтобы воспользоваться им, ему пришлось поторопиться. Кандидаты в консулы должны были выставить свои кандидатуры в начале июня. Оставив свою провинцию до приезда преемника и путешествуя с обыкновенной для него головокружительной скоростью, Цезарь прибыл на Марсовы поля как раз вовремя. Там ему и пришлось остановиться — среди шума и пыли, поднятых стройкой Помпея. До празднования триумфа официально он считался находящимся при оружии, и потому въезд в Рим ему был запрещен. Едва остановившись в Вилла Публика, Цезарь спешно подал заявку на выдвижение собственной кандидатуры в консулы через уполномоченного — и Сенат, имевший в запасе еще один день, был готов без всяких колебаний предоставить ему это право.

Однако Катон был против. Зная, что голосование должно состояться до заката, он поднялся и произнес пространную речь, затянувшуюся до самой ночи. Разъяренному Цезарю пришлось выбирать между триумфом и консульством. Он, в сущности, не колебался. В отличие от Помпея он всегда и без всяких затруднений отличал суть власти от ее тени. Он вступил в Рим, начиная гонку, в которой обязан был победить.

Катон и его союзники также понимали это. В их сражении с Помпеем произошел внезапный и резкий перелом. Тот факт, что Цезарь мог полагаться не только на поддержку Помпея, но и на собственную огромную популярность, делал его вдвойне опасным. Не сумев заблокировать вступление в гонку своего старого соперника, Катон принялся спешно принимать меры по нейтрализации его будущей победы. Самым неотложным условием стали выборы надежного второго консула, на которого можно было бы положиться с точки зрения нейтрализации предложенных Цезарем мер. Деньги из неисчерпаемой казны Помпея и без того уже перетекали к электорату: было очевидно, что он готов потратить любые средства, чтобы купить оба консульства. Собственным кандидатом Катона являлся его зять, честный и трудолюбивый сенатор по имени Марк Бибул, неожиданно, к собственному восхищению оказавшийся в роли спасителя Республики. Его поддерживали своим весом все враги Помпея. С точки зрения Катона, ситуация казалась настолько серьезной, что он даже закрыл глаза на то, что Бибул, по примеру агентов Помпея, начал лично раздавать деньги на подкуп избирателей.

Деньги оказались потраченными не напрасно. На выборах Цезарь пришел первым с головокружительным преимуществом, однако Бибул выбрался на второе место. Пока все складывалось удачно для Катона — однако теперь, после того как он сумел оказать противодействие маневрам Помпея, ему приходилось блокировать и устремления Цезаря. Военное дарование новоизбранного консула было очевидным. И с точки зрения Катона, пускать такого охотника за славой в новую провинцию было немыслимо. Но как остановить его? Обыкновенно каждого консула после завершения срока пребывания в должности назначали наместником какой-либо провинции. Так почему же, вдруг взволновался Катон, в то время как вблизи собственного дома столько всяких непорядков, начиная с 59 года, консулов направляют к внешним границам империи? В конце концов, по прошествии более чем десяти лет после восстания Спартака Италия полна разбойников и беглых рабов. Почему же, всего на один год, не возложить на консулов задачу — их истребление? Сенат согласился. Предложение стало законом. И вместо провинции Цезарю предстояло заняться наведением полицейского порядка в овчарнях Италии.

При всей своей строгости Катон явно не был лишен чувства юмора. Конечно, это было опасно — делать такого человека, как Цезарь, предметом шутки, однако, поступая так, Катон, расставлял ловушку. Если Цезарь откажется признать решение Сената и изъявит намерение прибегнуть к силе, чтобы опротестовать его, он станет преступником, вторым Катилиной; заодно окажется запятнанным и имя Помпея, программа его также будет скомпрометирована. Катон всегда занимал позицию защитника конституции и старался представить своих врагов ее нарушителями. При всем своем бесстрашии и отваге насколько далеко рискнет зайти Цезарь? Любым бурным крайностям будет противостоять внушительная коалиция. Избранный в пару к Цезарю консул сулил своем «собрату» одни неприятности: жизнь Бибула прошла в тени его блестящего соперника, и он возненавидел Цезаря. В Сенате союзники Катона располагали надежным и сплоченным большинством. Можно было положиться и на Красса с его влиятельным блоком: если в мире римской политики и существовало некая константа, то согласно ей Красе должен был оказаться в оппозиции ко всему, что связано с Помпеем. При всей опасности предстоящей борьбы. Катон мог ощущать мрачную уверенность в победе. Так и должно было быть — ибо в качестве собственной ставки он избрал Республику и ее стабильность.

С самого начала судьбоносного года консульства Цезарю грозил кризис. Обстановка нервозности и недоверия царила в Сенате, собравшемся для того, чтобы в первый раз заслушать нового консула. Цезарь с великим изяществом старался очаровать аудиторию, однако Катон с привычным ожесточением отказывался поддаваться его чарам. Когда Цезарь предложил умеренный и рассудительно составленный билль, предусматривавший размещение ветеранов Помпея, Катон немедленно вскочил с места. Он говорил, говорил и говорил, следуя своей излюбленной тактике, пока Цезарь не пресек его речь коротким, обращенным к ликторам кивком. Когда Катона повели прочь, места сенаторов стали пустеть. Цезарь захотел узнать, почему сенаторы покидают заседание. «Потому что я предпочитаю находиться с Катоном в тюрьме, — огрызнулся один из них, — чем в Сенате вместе с тобой».[172] Цезарь, скрывая ярость, вынужден был отступить. Катона отпустили. Оба они сошлись лицом к лицу — и первым моргнул Цезарь.

Так, во всяком случае, казалось. На деле скоро выяснилось, что предпринятое Цезарем отступление оказалось тактическим. С пренебрежением оставив Дом Сената, он перенес свою кампанию по борьбе за земельный закон непосредственно на Форум. И Рим начал наполняться ветеранами Помпея. Эта скрытая угроза обескуражила врагов Цезаря. Бибул был настолько взволнован ситуацией, что совершил высшую из возможных ошибок: сказал своим избирателям, что их мнение его не волнует. Наблюдая за этим, Катон, должно быть, прикрыл лицо ладонями. Тем не менее он все еще полагал, что Цезарь блефует. Бесспорно, принятый народом закон обладал полной силой, однако идти против мнения, высказанного Сенатом, мог только откровенный бунтовщик. Если Цезарь решит настоять на своем, доверие коллег к нему будет разрушено, и карьера его завершится. Бесспорно, нормальный человек просто не мог иметь замыслов, способных закончиться подобным образом.

Избранный Цезарем план игры скоро стал слишком ясен. Перед голосованием по предложенному закону он представил своих знаменитых союзников. Мало кто удивился, когда Помпеи выступил первым, с аргументами в пользу своих ветеранов, однако личность второго оратора явилась громом среди ясного неба. Все время своей скользкой и оппортунистической карьеры Красе сохранял верность единственному принципу — противостоять целям Помпея. Но даже и этот принцип оказался теперь слишком уж всеобъемлющим. Красе назвал свой резкий разворот поступком государственного деятеля, совершенным в интересах Республики, — хотя всем и каждому было ясно, что за целую жизнь он не совершил ни одного бескорыстного поступка. Похоже, что в холодной и расчетливой душе его даже сладость ненависти не могла конкурировать со стремлением к власти. Господство, которого он никак не мог добиться собственными силами, находилось теперь в пределах досягаемости. Обойденный с фланга Катон обнаружил, что все укрепления его пали. Ему вдруг стало ясно, что если Помпею и Цезарю еще можно противостоять, то участие в их союзе Красса делает его врагов фактическими хозяевами Рима. Трое мужей могли кроить Республику по собственной мерке, образовав «тройку» — «триумвират». Стоит ли удивляться тому, что Цезарь сохранял такую безмятежную уверенность в себе.

Катон и Бибул обратились к отчаянным партизанским мерам, чтобы остановить принятие законопроекта. В день голосования Бибул явился на Форум, чтобы объявить о том, что видел в небе неблагоприятные знаки и что посему голосование должно быть отложено. Pontifex maximus отреагировал на новость, приказав вывалить ведерко с дерьмом на голову Бибула. Оттирая экскременты с лица, горемычный консул заметил, что отряд ветеранов Помпея избивает его ликторов и ломает их фасции. Под одобрительные возгласы присутствующих Бибула и Катона спровадили с Форума, после чего провели голосование и приняли закон. Доходную обязанность по проведению его в жизнь возложили на комиссию под руководством — кого же еще? — Помпея и Красса. Чтобы скрепить свою победу последней печатью, Цезарь потребовал, чтобы Сенат дал присягу об исполнении нового закона. Устрашенные и дезориентированные противники кротко повиновались. Сопротивление оказали лишь двое. Одним из них был Метелл Целер, уже тяжелобольной, но все еще обладавший достаточным количеством сил, чтобы воспрепятствовать человеку, так жестоко оскорбившему его сестру. Вторым, естественно, оказался Катон. Однако обоих убедил сдаться Цицерон, справедливо указавший, что изгнание их из города едва ли поможет общему делу: «Возможно, вы не нуждаетесь в Риме, однако Рим нуждается в вас».[173]

Тем не менее, побуждая себя продолжать борьбу, Катон не мог с горечью не осознавать своей роли в кризисе. Толкая Цезаря и Помпея на крайности, не сумев предвидеть всей глубины присущего Крассу цинизма, он во многом содействовал возникновению союза. «Трехголовое чудовище»[174] было выкурено на открытое место, и теперь, не имея нужды держаться в тени, могло проявлять свою хищность без помех. Было ратифицировано и восточное соглашение Помпея, Красе получил возможность с выгодой для себя «позабавиться» с налоговым кодексом, а Цезарь принялся разыскивать провинцию для проконсульского командования. Он остановился на наместничестве сразу в двух провинциях, балканском Иллирике и расположенной непосредственно на северной границе Италии Галлии Тогате, или «Тогоносной Галлии». Единственным утешением для сенаторов, озабоченных присутствием трех легионов Цезаря практически на самом пороге Рима, служило то, что ни та, ни другая провинция не являлись подходящим объектом для ярких завоеваний. А потом, весной, Метелл Целер пал жертвой своей болезни, и Цезарь получил возможность наложить лапу на третью провинцию — ибо смерть Метелла не просто устраняла «занозу» в боку Помпея, но и оставляла Трансальпийскую Галлию, расположенную по ту сторону Альп, без наместника. К тому же провинции этой угрожали многочисленные варвары, и Цезарь ухватился за нее. Срок: командования его во всех трех провинциях был назначен ошеломляющий — пять лет. По сути дела, новому проконсулу было обещано роскошное пиршество славы.

Решение это особенно огорчило Катона. Разрозненные обломки составленной им коалиции были не в силах противодействовать его принятию. Когда ненависть к Помпею в последний раз заставила Лукулла высунуться из своей норы, Цезарь отнесся к нему с такой жестокой враждебностью, что Лукулл не выдержал и молил о милосердии на коленях. То, что столь великий и надменный человек унизил себя до такой степени, потрясло всех: быть может, в слезах, пролитых Лукуллом перед Цезарем, следует видеть ранний симптом старческого слабоумия, которое свело его в могилу уже через два года. Если так, помрачение ума Лукулла должно было показаться Катону мрачным предзнаменованием ослабления Республики. Сам он решительно не хотел покоряться этой болезни.

Ни один истинный гражданин не мог представить себя рабом. Истина эта кровью вписана в саму историю Рима. После того как на голову его вылили ведерко экскрементов, Бибул обернулся к своему собрату по консульству, распустил складки измазанной дерьмом тоги и обнажил горло. Удивленный Цезарь пренебрег предложением перерезать его. Тем не менее, при всей мелодраматичности жеста Бибула, он помог восстановить его честь. Катон и его сподвижники не боялись предложить себя на роли мучеников за свое дела. Консул заперся в собственном доме и до конца года изображал отшельника, в то время как Катон принял вызов непосредственно на Форуме, позволяя своим врагам творить самое худшее. Оба они сталкивались с унижениями и устрашением. Однако они сумели не просто бросить тень на законы Цезаря, но и разрушили образ стоящего за ними триумвирата. В пропагандистской войне не могло быть более красноречивого удара. Цезарь ради своей карьеры был готов к быстрым изменениям в конституции, однако ни Помпеи, ни Красе не стремились к роли могильщиков Республики. Когда речь шла о них самих, они играли строго по правилам: сложному и неписаному кодексу прецедентов, обязательных для каждого участника политической игры. С самых ранних лет существования Республики люди могущественные образовывали союзы. И потому, например, Цезарь, стремившийся упрочить свой союз с Помпеем, сделал это в самой традиционной манере: отдал тому руку своей дочери. Катон, однако, с высоты морального превосходства человека, отказавшегося сделать подобный шаг, немедленно объявил его сутенером. Подобные оскорбления смывались кровью. И хотя Красе, этот вечный Макавити,[175] избегал основного потока оскорблений, Цезарь и Помпеи приходили во все большее озлобление. Да, власть находилась в их руках, однако для римского аристократа этого было мало. Он всегда хотел, чтобы его уважали, почитали, любили.

Непопулярность особенно трудно воспринималась Помпеем. Человек, всю жизнь купавшийся в восхищении своих поклонников, теперь оказался «физически искалеченным» потерей престижа, «жалким и горюющим, пораженным нерешительностью». Зрелище было настолько жалким, что, по мнению Цицерона, высказанному Аттику, «могло доставить удовольствие только Крассу».[176] Безусловно, притворные улыбки старого врага ничуть не улучшали настроения Помпея. Союз между ними постепенно становился все более сомнительным. Ни Красе, высматривавший вблизи «свежий труп», чтобы объесть его, ни Помпеи, погруженный в скорбь и жалость к себе, не ощущали друг к другу ни малейшего сочувствия. По прошествии нескольких месяцев после рождения «трехголового чудовища» две из трех голов его уже начинали злобно огрызаться друг на друга. Катон, обозревавший эту сцену с суровым удовлетворением, мог надеяться на то, что Республика все-таки будет спасена.

Поистине, оставалась угроза — исходящая от третьей головы. Цезаря ожидала Галлия. Война, которую он был практически обязан начать, должна была обеспечить ему беспрецедентную возможность восстановить собственную репутацию. Тем не менее избранная Катоном тактика нанесла серьезный ущерб и ему. Цезарь оставлял за собой в Риме наследие: страх и ненависть. И какую бы славу ни удалось ему заслужить в Галлии, сколько бы золота ни привез он оттуда, жесткая коалиция противников все равно будет считать его преступником. Оставаясь проконсулом, Цезарь был свободен от судебного преследования — однако он не мог оставаться в Галлии вечно. Пройдут пять лет, и тогда ему предстоит новая встреча с готовым к действиям Катоном. Ее требовала справедливость и нужды его страны. Если Цезарь не будет уничтожен, значит, сила имеет право восторжествовать над законом. А Республика, в которой правит сила, не является Республикой как таковой.

Клодий поднимает ставки

Компиталии, зимний праздник перекрестков дорог, всегда были поводом для буйного ликования. Беднота, втиснутая в лабиринт задних переулков, скалившихся на каждую торговую улицу Рима, радовалась драгоценной возможности собраться вместе, чтобы почтить богов, покровительствовавших земле, на которой они жили. Однако богатым эти праздники несли беспокойство. Сенат, не желавший терпеть ничего, что якобы бросало вызов его власти, посвятил 60-е годы до Р.Х. практически уничтожению Компиталии. Объектом особого внимания и подозрений сенаторов являлись профессиональные ассоциации, или коллегии, традиционно организовывавшие уличные пиршества во время праздников. В 64 году они подпали под полный запрет. Празднику была предоставлена возможность увянуть на корню и умереть.

К 59 году Компиталии сделались настолько вялыми, что Цицерон нашел их вполне пригодными в качестве фона для приятной прогулки. Его старинный друг Аттик только что вернулся из Греции, и в январе, во время самого праздника, Цицерон предложил ему вместе обойти городские перекрестки. Им было о чем поговорить. Шел первый месяц консульства Цезаря. За несколько недель до этого агент триумвирата пытался вступить в контакт с Цицероном. Не заинтересует ли его, предложил агент, соединение сил с Цезарем, Помпеем и Крассом? Цицерон не сумел понять самой сути предложения — а оно давало шанс добиться власти над Римом, — однако даже если бы он и понял его, то, без сомнения, ответил бы отказом. В конце концов, именно он победил Катилину. Разве сможет он после этого принять участие в заговоре против Республики? Власть закона для него драгоценна — даже более драгоценна, чем его собственная безопасность. Цицерон, отнюдь не наделенный от природы бесстрашием, понимал, что такое решение оставляет его опасно уязвимым. В задумчивости он делился своими мыслями с Аттиком… Только представить, он повернулся спиной: «к примирению с врагами, к мирной неумытой и ленивой старости».[177]

Тем не менее нервы его отнюдь не были перенапряжены, иначе он никогда не посмел бы предпринять поход по римским перекресткам. Именно в их тесном лабиринте пытался Катилина вынянчить революцию, и по прошествии трех лет после его смерти призраки долговой кабалы и голода по-прежнему скитались по гнилым улочкам. Пробираясь по грязи, Цицерон и Аттик едва ли могли не заметить признаков нужды. Аристократы не пребывали в полном неведении относительно страданий бедноты. Сам Цицерон, когда это соответствовало его интересам, мог красноречиво выступить в защиту того общественного слоя, который в приватной обстановке называл толпой. Прочие вполне спокойно обходились без слов. В Сенате ответственность за удвоение доли выдаваемого римлянам бесплатного зерна нес не кто иной, как сам столп общества Марк Катон. Естественно, даже помогая общественному благосостоянию, он делал все, чтобы казаться столь же суровым и праведным, как и в других случаях. Он не стал, подобно Цезарю, соблазнять своих сограждан, добиваться их любви. Различие между политиками определялось не столько программой, сколько имиджем. И ярлык демагога для Катона был не менее оскорбительным, чем для матроны звание шлюхи.

Вот почему перекрестки, печально известные как пристанище демагогов-подстрекателей и проституток, редко посещались людьми респектабельными; иногда по ним можно было пройтись, но не более того. Связь с перекрестками могла существенно повредить репутации гражданина — или его жены. Клодия Метелл, например, заслужила губительное прозвание девки за медяк[178] — следуя дешевым особам, занимавшимся своим ремеслом на уличных перекрестках. Некий отвергнутый любовник уверял, что «она торгует собой на перекрестках и в темных переулках»,[179] в то время как другой прислал ей кошель, полный медных монет. Клодия была открыта для подобного злословия, так как пользовалась репутацией доступной особы и была вульгарна во вкусах, однако ее гангстерский шик не ограничивался одним жаргоном. Непочтительность наказывалась непременно. На унижение она отвечала унижением. Шутнику, приславшему ей кошель с монетами, скоро стерли улыбку с лица. Он был публично избит и изнасилован бандой, таким образом уподобившей шлюхе его самого.

Однако присущее Клодии гламурное сочетание стиля с насилием самое глубокое влияние оказало на ее собственного младшего брата. То, что стало бы фатальной ошибкой в карьере обычного политика, для Клодия превращалось в руководство к действию. А он настоятельно нуждался в таковом. Пусть он был оправдан по обвинению в богохульстве, однако сам факт суда серьезным образом подорвал его перспективы. Сознание того, насколько малой поддержкой располагает он среди представителей собственной общественной группы, было унизительным для потомка наиболее надменного среди семейств Республики. Как мог подтвердить Лукулл, Клодий был в такой же мере чувствителен к выпадам в свой адрес, как и изобретателен в выборе способов отмщения за них. Не ощущая поддержки Сената, он обратился за помощью в трущобы. Беднота, подобно всем прочим слоям римского населения, легко поддавалась обаянию сноба, а Клодий в избытке обладал обаянием звезды и умением общаться с народом; он был способен спровоцировать мятеж в защиту своей оскорбленной гордости и, несомненно, являлся гениальным демагогом. Но даже при всем том Клодию надлежало быть избранным в трибуны, прежде чем он мог получить надежду на управление толпой, — а это представляло собой большую проблему. Как мог человек, являвшийся патрицием до кончиков ногтей, занять должность, специально предназначавшуюся для плебеев? Лишь став плебеем — то есть предприняв ход столь необыкновенный, что потребовалось общественное голосование, чтобы одобрить его усыновление плебейским семейством, результаты которого в свой черед были утверждены консулом. А им в 59 году являлся Цезарь, человек, прекрасно представлявший себе масштабы дарованного Клодию таланта к устроению всяческих безобразий. Вполне возможно было, что придет еще время, когда выходки его смогут послужить триумвирату; но пока Цезарь намеревался оставить будущего трибуна потомиться в собственном соку.

Аттик, являвшийся непременным гостем за столом Клодия и потому посвященный во все сплетни дома Клавдиев, мог передать все это своему другу. Цицерон должным образом вздохнул с облегчением. Даже при молчании Клодия он ощущал, что прошлое ускользает из его рук. Одним из наиболее смущающих обстоятельств являлся его прежний коллега на консульском посту, Антоний Гибрида. После коррумпированного и бесталанного управления Македонией этот перебежчик из стана Катилины только что вновь вынырнул в Риме на поверхность. Также вернулся в город и уже старался выдвинуться, чтобы заставить людей забыть о его былом участии в делах Катилины, молодой да ранний Марк Целий. Гибрида с обеих сторон предоставлял для него самую соблазнительную мишень. И в апреле 59 года Целий выступил с обвинением. Он обрушился на Гибриду с блестящей и остроумной речью, живописно представляя его как позор для Республики: во время своего наместничества тот интересовался лишь девками из рабынь и пьянствовал. Однако выступавший в качестве защитника Цицерон был далек от того, чтобы радоваться шуткам своего протеже. У Цицерона не было оснований для любви к Гибриде, однако он понимал, что осуждение его бывшего коллеги, человека, армия которого нанесла окончательное поражение Катилине, чревато для него самыми зловещими последствия. Спешное осуждение им заговорщиков еще не было забыто, и многие не могли простить ему этого. Когда Гибриде был вынесен обвинительный приговор, толпа разразилась ликованием. На могиле Катилины появились охапки цветов.

Для Цицерона катастрофу осуждения Гибриды еще более усилил фатальный просчет. Во время процесса в сердитой речи он осмелился напасть на членов триумвирата, при этом называл их поименно. Раздраженный этим диссидентским брюзжанием Цезарь немедленно сделал все, чтобы пресечь его. Средства оказались под рукой. Через несколько часов после произнесения упомянутой речи Клодий был объявлен плебеем, и Цицерон в панике бросился вон из Рима. Забившись в уголок своей приморской виллы, он принялся бомбардировать Аттика полными отчаяния письмами, моля его выудить у Клодий какие-нибудь известия о намерениях ее брата. Потом, к концу месяца, сделав вылазку на Аппиеву дорогу, он наткнулся на ехавшего из Рима приятеля, который подтвердил, что, да, Клодий действительно выставил свою кандидатуру на должность трибуна. Однако помимо плохих новостей были также и хорошие. Клодий по непостоянству своей натуры успел уже поцапаться с Цезарем, и Цицерон немедленно приступил к строительству воздушных замков. Быть может, оба его врага, консул и вероятный трибун, в итоге уничтожат друг друга? Неделю спустя Цицерон уже пел дифирамбы Клодию. «Публий является нашей единственной надеждой, — поверял он свои чувства Аттику. — Итак, пусть он и станет трибуном, да-да, пусть станет!»[180]

Сей «полный разворот» был необычен даже по для Цицерона. И все же в городе, буквально бурлящем всякого рода интригами, ни одна вражда не могла оставаться вечной. Никто не был способен продемонстрировать подобное положение лучше, чем друг, которого Цицерон встретил на Аппиевой дороге. Курион, ближайший политический союзник Клодия, был человеком настолько же непостоянным и беспринципным, как и его друг. На процессе над Клодием он подстроил все так, что Цицерон был унижен; и снова Курион продолжал марать свою репутацию скандалами. Его отношения с племянником Гибриды, крепким и симпатичным молодым человеком по имени Марк Антоний, сделались в Риме притчей во языцех. Масштаб их долгов считался потрясающим даже по нормам того времени. Утверждали, что Антоний, невзирая на бычью шею и атлетическую мускулатуру, в женской одежде исполнял обязанности жены Куриона. Когда обоим запретили встречаться, Курион проводил приятеля к себе через крышу отцовского дома — так, во всяком случае, утверждали сплетники.[181] Потом, в год консульства Цезаря, слухи и неодобрение резко преобразились в хвалу. Курион, человек слишком надменный, чтобы унижаться перед кем бы то ни было, поднял настроение всего Сената открытой непокорностью Цезарю. Теперь его больше не называли «младшей дочуркой Куриона». Его безрассудство, напротив, заслужило хвалу как отвага истинного патриота. На Форуме его приветствовали почтенные сенаторы. Цирк встречал его восторженными воплями.

О такой чести мог только мечтать любой гражданин. В тени, отбрасываемой триумвиратом, непокорность Куриона освещала Республику. Бесспорно, нельзя считать праздной фантазией высказанную Цицероном надежду на то, что Клодий может захотеть разделить славу своего друга. Тем не менее фантазии суждено было вскоре реализоваться. Клодий подметил, быть может с большим цинизмом и проницательностью, чем кто бы то ни было, полный масштаб возможностей, которые предоставляет ему кризис. Быть может, на мгновение основание Республики пошатнулось. Клодий, лишь изредка не выражавший своего презрения к ортодоксии, когда ему случалось столкнуться с ней, был самым превосходным образом приспособлен к новому климату беззакония. Не выступая против триумвирата, он приготовился не только воспользоваться методами его членов, но и довести их еще до одной крайности. В конце концов традиционная политическая карьера была перед ним закрыта, терять было нечего. Клодия не интересовало хвалебное блеяние таких людей, как Цицерон. Как и любой член его надменного и знатного рода, он добивался власти. Необходимо лишь получить ее, а там почести придут сами собой.

План его был прост: соблазнить толпу и захватить контроль над улицами. Политика эта носила столь криминальный и столь наглый характер, что в более спокойные времена даже Клодий, конечно же, не рискнул бы обратиться к ней. Однако после всех событий, связанных с консульством Цезаря, смертоносный токсин насилия вновь оказался в жилах Республики, и отрава эта распространялась весьма быстро. Триумвират намеревался сохранять свою удушающую хватку; засевшие в Сенате консерваторы стремились вырваться на свободу; и обе стороны нуждались в союзнике, готовом замарать свои руки. Клодий, рекламировавший себя как раз в качестве такового, начал попеременно заигрывать с обеими сторонами и грозить им. «Продает себя то этому клиенту, — ехидничал Цицерон, — то другому»[182] — шлюха, как и его сестра. Однако капризы Клодия скрывали под собой сосредоточенность приготовившегося к прыжку зверя. В своих амбициях, но не в верности он оставался предельно постоянным. Клодий стремился выказать себя достойным семейного имени. Ну а, кроме того, ему, конечно же, хотелось погубить Цицерона.

В декабре Клодий вступил на пост трибуна. Он с великой тщательностью приготовился к этому мгновению. Народу была предложена уйма законопроектов — скопом. Все они угождали толпе. Глаз в первую очередь останавливался на наиболее откровенном предложении: заменить учрежденные Катоном субсидированные поставки зерна бесплатным месячным пособием. Жители трущоб откликнулись с благодарностью, однако Клодий не испытывал иллюзий. Среди многих ненадежных оснований, на которых знатный римлянин строил свою карьеру, не было ничего более переменчивого, чем симпатии бедноты: если дисциплина создает из народа армию, то отсутствие ее превращает его обратно в толпу. Однако что, если все же удастся найти способ мобилизовать трущобы? И этот вопрос Клодий украдкой поставил в виде невинного на первый взгляд билля. Он предложил восстановить Компиталии в их прежнем размахе, а заодно с ними и коллегии. В итоге на всех перекрестках большого Рима должны были возродиться запрещенные прежде клубы. Патроном их, конечно, должен был сделаться он, Клодий — со всем своим гангстерским обаянием. И если закон будет принят, голытьба окажется в долгу перед ним по гроб жизни. На всяком перекрестке у него будет личная шайка.

Это было нововведение поистине огромного масштаба. Настолько огромного, что Сенат решительным образом не сумел распознать его. Представление о том, что богач и бедняк могут оказаться связанными взаимными узами, было полностью чуждым римскому менталитету; никто даже не мог представить, чем все это чревато. И в результате Клодий без труда провел свой билль. С немногочисленной оппозицией он расправился посредством презрительного выкручивания рук и подмасливания ладоней. Он купил даже Цицерона. Используя Аттика в качестве посредника, Клодий пообещал бывшему консулу не преследовать его за казнь заговорщиков, а Цицерон, после продолжительного пустословия, согласился не выступать против биллей своего врага. В начале января 58 г. законы были приняты. И в тот же самый день Клодий со своей гвардией засел в храме Кастора, находившегося буквально в нескольких шагах от центра Форума. Здесь предстояло организовать коллегии. Пространство вокруг храма начали заполнять торговцы и ремесленники с перекрестков, выкрикивавшие имя Клодия и осмеивавшие его оппонентов. Ведущие к храму ступени были разобраны и превратили основание в крепость. Коллегии были восстановлены на полувоенной основе. Угроза обращения к силе буквально повисла в воздухе. А потом вдруг разразилась буря. Когда один из подручных Цезаря был привлечен к суду и обратился к трибуну за помощью, бандиты Клодия сделали «козью морду» судье и разнесли зал заседаний. Дело было немедленно закрыто. Результат этого упражнения в управляемом бандитизме, похоже, превзошел ожидания самого Клодия.

Цицерон был повергнут в прах. Злейший враг его не просто продемонстрировал устрашающий талант к организованному насилию, но и публично выступил на стороне Цезаря. После окончания срока своего консульства новый наместник Галлии постоянно обретался за пределами города, издалека приглядывая за ходом событий в Риме. И теперь он наблюдал в невозмутимом молчании за тем, как Клодий готовил свою месть. Попирая по меньшей мере в духе, если не в букве, свое соглашение с Цицероном, трибун приготовил новый законопроект. Поданный под соусом строгого следования суровым республиканским принципам, он назначал ссылку без суда всякому римлянину, повинному в смерти согражданина. Называть имена не было необходимости. Всякий понимал, кого Клодий имеет в виду. Этот ловкий удар отбросил извивающегося Цицерона на самый край пропасти.

Отчаянно пытаясь исправить положение, он отрастил волосы, облачился в траур и вышел на улицу. Банды Клодия унижали его, выкрикивали оскорбления, бросали камни и дерьмо. Гортензия, попытавшегося оказать поддержку своему старому сопернику, загнали в угол и едва не линчевали. Куда бы ни обращался Цицерон, все пути для спасения оказывались перекрытыми. Консулы и почтенные сенаторы, которые в обычных обстоятельствах вступились бы за него, были подкуплены — властью над выгодными провинциями. Сенат был запуган. Цезарь, когда Цицерон раболепствовал в шатре проконсула, с извинениями пожал плечами и сказал, что ничего сделать не может. Быть может, предложил он ласковым тоном, Цицерон сумеет пересмотреть свое оппозиционное отношение к триумвирату и займет пост в штабе наместника Галлии? Но сколь бы отчаянным ни являлось положение Цицерона, он еще не был готов на подобное унижение. Даже изгнание было предпочтительнее откровенного бесчестья. Какое-то недолгое время Цицерон подумывал еще сопротивляться, организовывать собственные уличные банды, однако друзья разубедили его. И Гортензий, еще покрытый синяками и шрамами, посоветовал ему примириться с потерями и оставить город. Удрученный масштабами и внезапностью разразившейся катастрофы, измученный насмешками, доносившимися со стороны дежуривших возле его дома банд, оплакивавший утрату достижений всей своей жизни, Цицерон приготовился к отбытию. Лишь глубокой ночью осмелился он выбраться из своего дома. Пешком, чтобы не привлекать внимания бандитов Клодия, он добрался по улицам к городским воротам. К рассвету он уже находился на Аппиевой дороге. Позади него закурились утренние дымки в очагах, и Рим растворился за бурым облаком.

Новость, распространившаяся по утреннему городу, оказалась столь же неожиданной для Клодия, как и для всех остальных. Охваченная восторгом победы толпа хлынула на Палатин и захватила дом Цицерона. Особняк несчастного изгнанника, его гордость и радость, наиболее очевидный для общества знак его успеха, был разгромлен. Затем к делу приступили рабочие. На глазах переполненного Форума дом разобрали буквально по кирпичику, а рядом, бросая тень на обломки, высился особняк Клодия во всем своем неприкосновенном величии. На тот случай, чтобы этот акт отмщения не был списан на своеволие толпы, а был воспринят как справедливое наказание врагу народа, трибун срочно провел еще один законопроект, на сей раз официально осуждавший Цицерона. На месте, где находился дом преступника, предстояло воздвигнуть храм Свободы. Оставшуюся землю аннексировал Клодий. Все это было прописано на бронзовой пластинке, которую трибун с самым суровым выражением на лице доставил на Капитолий и выставил для публичного ознакомления. Там табличке надлежало вечно оставаться в качестве свидетельства его славы и преступлений Цицерона. Стоит ли удивляться тому, что борьба за власть в Республике приобрела столь свирепый облик, если победа венчалась столь сладостной наградой.

Полоса побед Цезаря

Пока безутешный Цицерон влачился из Рима в изгнание, начиная путь, которому суждено было завершиться в глухом уголке Македонии, Цезарь устремился на север. Теперь, когда смертельная схватка между великим оратором и Клодием завершилась, у наместника Галлии не оставалось более причин задерживаться на окраинах столицы. Обстановка за Альпами становилась все серьезнее. Военные отряды германцев начали переправляться через Рейн, и волны этих вторжений уже докатывались до римской границы.

Цезарь, как обычно путешествовавший с бешеной быстротой, направился непосредственно в точку максимального приложения сил. На дорогу из Рима до Женевы ему потребовалось восемь дней. Непосредственно за озером Леман, на границе, находился длинный и устрашающий караван фургонов. Гельветы, жители Альп, утомленные своим горным отечеством, намеревались перебраться на запад. Новый наместник немедленно распознал представившуюся ему прекрасную возможность. Для начала он объявил туземцам, что рассмотрит их желание пройти через римскую территорию — а потом немедленно перекрыл границу. Для этого форсированным маршем были отправлены пять дополнительных легионов, из которых два составляли новобранцы. Обнаружив, что граница закрыта, гельветы направились на запад, в обход нее, всем своим караваном, насчитывавшим 360 000 мужчин, женщин и детей. Цезарь следил за их переходом в свободную Галлию. Захватив гельветов врасплох, он напал на их арьергард, а когда они в свой черед нанесли удар, Цезарь победил их во второй раз в свирепом бою. Уцелевшие запросили мира. Цезарь приказал им вернуться домой.

Победа была ошеломляющей — и абсолютно незаконной. В предыдущем году были приняты новые меры, регулировавшие злоупотребления провинциальных губернаторов и сдерживавшие их амбиции. Авторство принадлежало никому иному, как самому Цезарю. Вступив в бой с племенем, не подчинявшимся Республике, на территории Риму не принадлежащей, он совершенно откровенно нарушил свой собственный закон. Его враги в Риме поторопились указать на эту ошибку. Катон впоследствии даже предложил, чтобы Цезаря выдали племенам, подвергшимся его нападению. Многие сенаторы считали галльское приключение одновременно незаконным и несправедливым.

Однако большинство граждан придерживались другого мнения. Военный преступник для одних был героем войны для других. Переселения варваров всегда были кошмаром для Рима. Когда на севере начинали громыхать фургоны, отзвуки их движения эхом прокатывались над Форумом. Республика не знала более страшного пугала, чем бледнокожий, рослый и косматый галл. Конечно, Ганнибал стоял у ворот Рима и метал через них копья, однако ему не удавалось вторгнуться в сердце Республики. Лишь галлы сумели это сделать. Некогда, в начале IV века до Р.Х., орда варваров без предупреждения перевалила через Альпы и, преследуя бежавшее в панике римское войско, вошла в Рим. Лишь Капитолий остался неприкосновенным, но и ему не удалось бы устоять, если бы священные гуси Юноны не предупредили гарнизон о внезапном штурме. После того как галлы, натешившись убийствами, грабежом и поджогами, отступили столь же неожиданно, как и пришли, за спинами их остался город, решивший никогда более не переживать подобных бед. Так ковалась сталь, позволившая Риму сделаться властелином мира.

Тем не менее воспоминания о галльском нашествии оставались свежими даже по прошествии трех столетий. Каждый год в городе распинали сторожевого пса в качестве посмертного наказания тем собакам, которые не залаяли при нападении на Капитолий, в то время как гусей Юноны, в качестве воздаяния за данное их предками предупреждение, приносили понаблюдать за этим спектаклем на пурпурных, шитых золотом подушках. Более практичной мерой являлось учреждение вспомогательного фонда, который можно было использовать лишь в случае второго вторжения варваров. Даже тогда, когда Республика стала сверхдержавой, эта мера продолжала считаться вполне разумной. Когда люди жили не как граждане, а почти как дикие звери, никто не мог сказать, в какой форме обнаружится их варварство. Народ Республики помнил о том, как племя лишенных человеческого облика чудовищ-великанов, числом в целые триста тысяч, вдруг нагрянуло на город, придя от самого ледяного края мира, из северных пустынь, уничтожая все на своем пути. Мужчины этого племени ели сырое мясо; женщины нападали на легионеров с голыми руками. Если бы Марий в двух блестящих победах не уничтожил захватчиков, тогда Риму да и всему миру вместе с ним пришел бы конец.

Шрамы подобного масштаба сглаживаются не скоро. Так что не стоит удивляться тому, что большинство граждан, услышав о поражении гельветов, ни в малой степени не беспокоились о том, что при этом могли оказаться нарушенными какие-то законы. В конце концов, разве может быть возложена на проконсула более важная обязанность, чем обеспечение безопасности Рима? Цезарь безупречно отвергал обвинения в охоте за славой. Речь шла о безопасности его провинции и всей Италии в целом. Пока за римской границей обретаются беспокойные племена, в невежестве своем отвергающие правила цивилизованного поведения, опасность не исчезает. Благодаря этому логическому ходу, привычному для многих поколений римлян, нападение на гельветов можно было считать актом самозащиты, как и всю начатую Цезарем кампанию, — ибо, отправив гельветов назад в родное им отечество, исполнять роль буфера между германцами и его провинцией, он отправился на восток, разбираться с самими германцами. Тот факт, что королю этого племени был дарован официальный титул «друга римского народа», не имел для Цезаря никакого значения. Германцев успешно спровоцировали на битву, победили, а потом загнали обратно за Рейн. Там, в мрачных и сырых лесах, им и полагалось обретаться, но только не возле провинции Цезаря — и только не в Галлии.

Об обеих Галлиях помалкивали. Зимой 58–57 гг. до Р.Х. вместо того чтобы вернуть свои легионы назад в провинцию, Цезарь оставил их зимовать в сотне миль к северу от границы, в глубине территории предположительно независимого племени. И снова незаконная мера была оправдана проконсулом как акт предупредительной обороны. Такой аргумент, возможно, и удовлетворил общественное мнение в Риме, однако ничем не мог успокоить возмущение, охватившее Галлию. Соседи только начинали осознавать всю полноту последствий новой политики Цезаря. Какую именно границу сочтут римляне пригодной для обороны? Если на востоке ею станет Рейн, то почему им не установить ее по проливу, отделяющему на севере Британские острова от континента, или по берегу Атлантики на западе? Над замерзшими лесами и полями, из деревни в деревню, из дома вождя в дом вождя переносился один и тот же слух: римляне намереваются «умиротворить всю Галлию».[183] Воины начищали свои богато украшенные щиты, юноши, стремившиеся доказать свою пригодность к бою, в полном вооружении вброд переходили подернувшиеся коркой льда ручьи, соперничавшие племена стремились урегулировать разногласия. Свободная Галлия готовилась к войне.

Так же как и Цезарь. Он был не тем человеком, который мог бы потерпеть антиримскую коалицию. Ему было безразлично, имеет ли он дело с побежденным племенем или со свободным: Республика требовала почтения к себе, а долг чести возлагал исполнение этого требования на проконсула. Заставив Галлию возмутиться, Цезарь считал теперь полностью оправданным и ее разгром. В ту зиму он набрал еще два легиона. Собственным решением, не запрашивая мнения Сената, он уже удвоил число войск, первоначально приписанных к его провинции. Когда зима сменилась весной и Цезарь оставил свой лагерь, он имел при себе армию из восьми легионов, то есть примерно сорок тысяч человек.

Ему потребуется каждый легионер. Выступая на север, Цезарь вторгался на территорию, где еще никогда не было римских войск. Зловещий край этот населяли призраки, от него исходил запах грязи и смерти. Путешественники рассказывали о странных жертвоприношениях, совершавшихся на уединенных, окруженных дубами полянах или возле черных и бездонных озер. Рассказывали, что иногда ночной мрак там озаряло пламя, вспыхнувшее на плетеных фигурах, изображавших великанов, чьи члены и чревеса наполнялись узниками, корчившимися в муках ужасной смерти. Обычаи галлов были отвратительными и варварскими даже на пирах, которыми славилась эта страна. Вездесущий Посидоний, проехавший через Галлию в 90-х годах до Р.Х., делая заметки в каждом месте, где он останавливался, отмечал, что из-за лучших кусков мяса постоянно случались поединки, и что даже тогда, когда воины наконец приступали к пиру, они не ложились, чтобы поесть, как это делают цивилизованные люди, но садились возле столов, и с их вислых усов капали сок и жир. За сценами обжорства мертвыми глазами наблюдали отрубленные головы врагов, Надетые на колья или пристроенные в нишах, они являли зрелище еще более гнусное, чем чревоугодие. Впрочем, головы врагов были в деревнях галлов настолько распространенным украшением, что Посидоний, по его собственному признанию, даже почти привык к ним к концу путешествия.[184]

Легионерам, шагавшим все дальше и дальше на север по неровным извилистым тропам, тревожно вглядывавшимся в бесконечный полог лесов, должно быть, казалось, что они вступают в царство беспредельной тьмы. Вот почему на своих плечах, помимо копий, они также несли и шесты. Лагерь, который они ставили после дневного перехода, ночь за ночью, день за днем, выглядел всегда одинаково и обеспечивал солдатам Рима не только безопасность, но и память о цивилизации и доме. Всякий раз посреди варварского мира устраивался форум и две прямые улицы. Часовые, вглядывавшиеся в черноту за палисадами, могли утешать себя тем, что во всяком случае за спинами их находится кусок чужой земли, на короткое время превратившейся в Рим.

Тем не менее то, что казалось легионерам откровенным варварством, было уже «процежено» через интеллект Цезаря. Полководец в точности знал, куда направляется, — и действовал отнюдь не наугад. Возможно, Цезарь первым повел римские легионы через эту границу, однако италийцы не одно десятилетие бродили по галльской глуши. Во II веке до Р.Х., после размещения постоянных римских гарнизонов на юге страны, уроженцы провинции начали приобретать вкус к порокам своих победителей. Один из них, в частности, непосредственно ударял в голову: это было вино. Галлы, никогда прежде не употреблявшие этого напитка, не имели ни малейшего представления о том, как это следует правильно делать. Не разбавляя вино водой, как это делали римляне, галлы предпочитали употреблять его в натуральном виде, устраивая попойки, «заканчивавшиеся таким опьянением, что они либо засыпали, либо теряли рассудок».[185] Торговцы, находившие такую манеру винопития в высшей степени выгодной для себя, начали распространять ее так широко, как только могли это сделать в своих далеких путешествиях за пределами римской провинции, пока, наконец, вся Галлия не приобщилась к пьянству. Естественно, располагая сложившимся рынком алкоголиков, торговцы начали взвинчивать цены. Поскольку прибыль их зависела от племен, не располагавших собственными виноградниками, Сенат, всегда бойко соображавший, когда речь заходила о снятии шкуры с иноземцев, запретил продажу лоз «заальпийским племенам».[186] Ко времени Цезаря обменная цена установилась на уровне одного раба за одну амфору вина; это сулило итальянцам сказочные доходы в экспортно-импортном бизнесе. Раба можно было продать за значительно большую цену, а дополнительная рабочая сила, поступавшая в распоряжение римских виноградарей, позволяла им производить еще большее количество вина. Этот эффективный обмен удовлетворял всех — за исключением, конечно, рабов. Галлия пьянствовала, купцы богатели.

Цезарь, решивший, что сможет победить столь просторную, воинственную и независимую страну, как Галлия, превосходно понимал, чем он обязан итальянским экспортерам. Так что они не только обеспечивали его шпионами. Германцы, увидев результаты воздействия вина на галлов, зашли настолько далеко, что «запретили ввоз его в собственную страну, так как, по их мнению, вино делает мужчин слабыми».[187] Кстати — и раздражительными. Галльские вожди ценили вино выше золота. Племена непрестанно нападали друг на друга, чтобы добыть рабов, обескровливая страну своими набегами, порождая дикие, глупые раздоры. Все это делало их легкой добычей для такого человека, как Цезарь. Он остался невозмутимым, даже когда лазутчики донесли ему весть о том, что против него собрано ополчение в 240 000 человек. И это несмотря на то, что племена, встречавшиеся на его пути принадлежали к народу белгов, который, благодаря тому, что «являлся самым отдаленным от цивилизации и роскоши римской провинции, менее часто посещался купцами, ввозившими товары, приводящие к изнеженности»,[188] считался наиболее отважным во всей Галлии. Цезарь нанес им тяжелый удар, со всей стальной мощью, на которую был способен. Чем дальше на север он продвигался, тем более шатким становился союз белгов. К подчинившимся племенам проявлялась подчеркнутая снисходительность. Сопротивлявшихся уничтожали. Орлы Цезаря стали на берегу Северного моря. И там гонцы принесли ему весть от Публия Красса, энергичного и молодого сына триумвира, оповещавшего о том, что вверенный ему легион подчинил себе все племена на западе Галлии. «Мир, — писал, торжествуя, Цезарь, — принесен всей Галлии».[189]

Новости были восприняты в Риме с восторгом. В 63 г. Помпею устроили десятидневное общественное благодарение. Теперь, в 57 г., Цезарь был удостоен пятнадцати дней. Даже самые непримиримые враги его не могли отрицать столь ошеломительных достижений. В конце концов, ничто из того, что способствовало укреплению престижа Республики, не могло считаться преступлением, и Цезарь, научивший Галлию чтить ее имя, ввел в орбиту Рима народ, прежде утопавший во мраке варварства. «Страны и народы, — изливал свои чувства в Сенате один из старинных противников Цезаря, — не оставившие о себе памяти в книгах или в свидетельствах очевидцев, и даже в слухах, теперь покорились нашему полководцу, нашему войску, оружию римского народа».[190] Действительно, был повод возликовать!

Однако Цезарь не мог позволить себе расслабиться. При всей глубине его опустошительного вторжения один-единственный поход не мог низвести Галлию до статуса провинции. В настоящее время страна была готова признать авторитет Цезаря, однако верховная власть над народом, настолько исполненным духа соперничества и свирепым, как галлы, должна была иметь под собой более прочную основу. А ее, конечно же, следовало искать в Риме. Вот почему Цезарь даже из сырых северных лесов вынужден был хотя бы одним глазом, но внимательно следить за политическими сражениями в столице. Жизнь в Риме не останавливалась в связи с его отсутствием. Многое уже успело перемениться. И ничто не способно лучшим образом продемонстрировать это, чем появление человека, который, поднявшись в Сенате, предложил объявить благодарение за успехи Цезаря в Галлии — после горестного восемнадцатимесячного изгнания Цицерон возвратился в Рим.

Помпей вновь вступает в игру

В мрачные дни, предшествовавшие его бегству из Рима и изгнанию, отчаявшийся оратор валялся в пыли как перед Помпеем, так и перед Цезарем. Цицерон давно уже утратил веру в своего идола, однако все-таки не отказывался от него. Несмотря на явное участие Помпея в произволе, творившемся во время консульства Цезаря, Цицерон вопреки всему продолжал надеяться на то, что все будет хорошо и что великого человека удастся возвратить на путь законопослушания. Помпею со своей стороны было лестно ощущать себя покровителем Цицерона, и он даже снизошел до того, что посоветовал Клодию не заходить слишком далеко со своей вендеттой. Жест этот был наполнен известной долей патетики: в то время, когда популярность его находилась в состоянии свободного падения, когда его впервые в жизни освистывали, Помпеи усмотрел в почитании себя Цицероном любезное сердцу напоминание о старых добрых временах. Стремясь избавиться от сомнений и разочарования, он даже признался оратору в том, что сожалеет о собственной роли в триумвирате, — и откровение это охваченный волнением Цицерон немедленно разнес по всем своим друзьям. Безусловно, о нем узнал и Цезарь — и утвердился в собственном мнении о том, что Цицерону следует уйти. Помпеи, вынужденный выбирать между тестем и преданным другом, уступил, хотя и без особого желания. Когда гонения, направленные Клодием на Цицерона, достигли своего бурного максимума, смущенный этим Помпеи удалился в свою сельскую виллу. Отказавшись понять намек, Цицерон попытался найти его там. Привратник ответил ему, что никого нет дома. Помпеи, не имея сил на встречу лицом к лицу с преданным им оратором, ускользнул через заднюю дверь.

Когда Цицерон благополучно отправился восвояси, великий человек вновь погрузился в мрачные мысли — лживые уловки не гармонировали с его представлением о себе. К тому же он так и не приблизился к разрешению той немыслимой квадратуры круга, которая докучала ему после возвращения с Востока. Помпеи мечтал об уважении и восхищении равных и о высшей власти, на которую, по его мнению, имел право благодаря своим достижениям, — но не мог добиться того и другого одновременно. Теперь, сделав свой выбор, он обнаружил, что власть без любви имеет горьковатый привкус. Обиженный Римом, Помпеи обратился за утешением к жене. Он женился на Юлии, дочери Цезаря, по самым хладнокровным политическим соображениям, однако уже скоро безнадежно поддался ее юному обаянию. Юлия со своей стороны относилась к своему мужу с восхищением, которого ему так не хватало в жизни. Поддавшись взаимной страсти, пара начала все больше и больше времени проводить за городом — в своем любовном гнездышке. Сограждане Помпея, по воспитанию своему не привыкшие к проявлениям супружеской привязанности, фыркали с похотливым неодобрением. Назревал скандал. В недовольстве общества Помпеем начинало сквозить презрение.

Никто не мог оказаться более чувствительным к подобной перемене ветра, чем Клодий. У него был отличный нюх на чужие слабости, и в голову его начинала приходить такая мысль: а не окажется ли Помпеи, при всей своей блестящей репутации и верных ветеранах, колоссом на глиняных ногах? Предположение было слишком соблазнительным, чтобы воздержаться от его немедленной проверки. Ясно сознавая, что ничто не может оказаться более неприятным для Помпея, чем новые нападки на его восточное уложение — вопрос, в конечном счете, вынудивший его заключить судьбоносный альянс с Крассом и Цезарем, — Клодий попытался немедленно ухватить триумвира за глотку. Царевич Тигран, сын царя Армении, все еще находился в Риме в качестве заложника спустя восемь лет после того, как отец передал его Помпею в качестве гарантии своего примерного поведения. Клодий не просто выкрал царевича из-под носа великого человека, но, умножая наносимые Помпею оскорбления, посадил его на борт корабля, чтобы отправить домой в Армению. Когда Помпеи попытался вернуть своего заложника, его сторонников перехватили по пути и избили. Истеблишмент, явным образом не желавший занимать сторону Помпея, наслаждался зрелищем его бессильной ярости. Именно на такой исход и рассчитывал Клодий. Хотя банды его бесчинствовали на улицах города, сам он купался в свете одобрения сенаторов.

Не стоит думать, что Клодий, располагая возможностью унизить врага, нуждался в каком-либо поощрении. Как было прежде с Цицероном, так и теперь, имея дело с Помпеем, он чуял запах крови. Банды его, естественно, впали в ярость готового к убийству хищника. Когда бы несчастный Помпеи ни появился на Форуме, его немедленно приветствовали градом насмешек. Дело отнюдь не было пустяковым. Один из самых древних законов Республики приравнивал выкрикивание оскорблений к убийству. В свете подобных традиций Клодий наносил Помпею смертельные оскорбления, и полководец реагировал соответствующим образом. Ему еще не приходилось бывать объектом подобных насмешек. Питаемое им к жене чувство становилось особым поводом для веселья. «Как зовут обезумевшего от похоти полководца? — вопил Клодий. — Кто прикасается пальцем к виску?»… И после каждого вопроса движением складок тоги он давал знак толпе, и бандиты его заученным хором дружно орали: «Помпеи!»[191]

«Кто прикасается пальцем к виску?» Чтобы человек, застигнутый в женской одежде, мог обвинять величайшего среди полководцев Рима в изнеженности, необходим был изрядный запас наглости. Тем более когда окружение Клодия все больше и больше увязало в скандалах на сексуальной почве. Марк Антоний после интриги с Курионом начал «принюхиваться» к любимой жене Клодия Фульвии, попирая тем самым все кодексы дружбы, что скоро заставило их перейти к угрозам убить друг друга. Свою триумфальную победу в суде над Гибридой Марк Целий отпраздновал тем, что арендовал у Клодия роскошные апартаменты на Палатине. Там он и познакомился с Клодией. Остроумный, симпатичный и знаменитый ритмом своей жизни Целий оказался героем романа вдовицы. Честолюбивому Целию не нужно было никаких дополнительных соображений, чтобы вступить в близкие отношения с представительницей семейства Клавдиев, а Клодия, только что похоронившая мужа, явно нуждалась в утешении. Впрочем, ее личный стиль траура не мог вызвать ничего другого, кроме поднятых в удивлении бровей. Дела этой знатной дамы оставались предметом постоянного интереса римских сплетников, как и постоянной темой оскорбительных лозунгов на Форуме. Однако, что бы там ни орали против него самого и сестры, Клодий всегда мог заглушить недовольные голоса. Обвинения в аморальности только подталкивали его к еще более откровенным выходкам. Разъяренное ханжество сограждан лишь увеличивало в его глазах степень забавности всего происходящего. Посему обвинения Помпея в распутстве не прекращались.

Конечно же, Клодий не был бы Клодием, если бы смог отказать себе в удовольствии проверить, насколько далеко ему будет позволено зайти. В августе, когда Помпеи пересекал Форум, направляясь на заседание Сената, из храма Кастора донесся лязг металла о камень. Один из рабов Клодия преднамеренно уронил кинжал. Помпеи, полагавший, что жизни его грозит опасность, немедленно вернулся домой и забаррикадировался за входной дверью. Банды Клодия преследовали его и остались караулить снаружи. Трибун угрожал обойтись с Помпеем таким же образом, как с Цицероном: захватить его дом, сравнять с землей и соорудить на его месте храм Свободы. В отличие от Цицерона Помпеи не ударился в бегство, однако оказался в блокаде, не имея возможности выйти из дома, — потрясающий оборот судьбы для величайшего деятеля Республики. И вновь Сенат наблюдал за происходящим, пребывая в самодовольном удовлетворении. Красе, с которым Клодий постарался сохранить превосходные отношения, естественным образом разделял общее блаженство. Ну а для Клодия это было мгновение пьянящего, немыслимого триумфа. Защитник аристократии, покровитель трущоб, он казался себе правителем Рима.

Однако мгновение это оказалось недолгим. Исчерпав до предела возможности, предоставляемые уличным насилием, Клодий проложил путь, которым уже приготовились пройти другие. В декабре 58 года истек срок полномочий Клодия. Одним из новых трибунов оказался грубый и жесткий сторонник Помпея Тит Анний Мил он. Побуждаемый к действиям своим патроном, Милон официально обвинил Клодия в использовании силы, причем более справедливого обвинения на свете еще не существовало. Обратившись к своему братцу Аппию, являвшемуся в тот год претором, Клодий сумел замять дело, после чего отдал приказание своим бандитам в отместку ограбить дом Милона. Однако новый трибун, полагавшийся на неисчерпаемые средства Помпея и понимавший, что может считать себя покойником, если не ответит на насилие силой, отказался подчиниться запугиванию. Он стал нанимать собственные отряды, укомплектованные не как у Клодия — корыстными «любителями» из трущоб, а хорошо вооруженными и обученными тяжеловесами из поместий Помпея, прикупая к ним гладиаторов, чтобы укрепить ряды сталью. Монополия Клодия на уличные бесчинства немедленно завершилась — и это был вызов, на который прежний трибун ответил с вполне предсказуемым рвением. Война банд день ото дня приобретала все больший размах. Скоро она сделалась настолько жестокой, что все правительственные учреждения на Форуме, включая суды, были вынуждены прекратить работу. Ежедневно все общественные заведения Рима заполняли приливы и отливы анархии.

Этими отчаянными мерами Помпеи вернул себе власть над городом, в котором только что вынужден был провести несколько месяцев практически под домашним арестом. Однако ему еще только предстояло подчинить и Сенат, и улицы собственной воле — следовало дать и Клодию, надменному и наглому Клодию, попробовать собственного лекарства. Очевидное «орудие» для достижения этой цели все еще ломало руки, охваченное высокой печалью по другую сторону Адриатического моря. Помпеи, в прошлом году отказавшийся сделать небольшое усилие, чтобы спасти Цицерона, начал объезд Италии, добиваясь поддержки для его возвращения. Клиенты его в сельских краях и провинциальных городах получили приказание явиться в Рим. Все лето 57 года они стекались в столицу. Тем временем находившегося в далекой Галлии Цезаря с трудом уговорили согласиться на возвращение Цицерона; Сенат поддержал это предложение, проголосовав со счетом четыреста шестнадцать против одного. Голос «против», конечно, принадлежал самому Клодию. В августе на Марсовом поле состоялось долгожданное публичное голосование. Милон, чьи отряды весь день дежурили возле Овиле, с презрительной легкостью отразил все попытки Клодия помешать изъявлению воли народа. Цицерон был настолько уверен в его результате, что отплыл в Италию, как только голосование началось, и известие о своем официальном возвращении из ссылки получил уже в Брундизии. Дальнейшее его путешествие в обществе Туллии, его обожаемой дочери, было подобно сну наяву. Приветствующие сторонники выстроились вдоль Аппиевой дороги. Когда Цицерон приблизился к Риму, навстречу ему хлынула толпа. Всюду, куда бы он ни пошел, его сопровождали аплодисменты. «Я не просто вернулся домой, — скромно отмечал он, — но вознесся на небо».[192] Однако даже Цицерону не хватило самомнения, чтобы не понять, что истинным триумфатором является Помпеи. Более чем когда-либо прежде привычное хвастовство оратора наполняла вызванная страхом пронзительность. Любой римлянин считал невозможным оказаться в долгу перед кем бы то ни было, а теперь Цицерон был обязан своей карьерой Помпею и Цезарю. Этим и объясняются его излияния в Доме Сената. Воздав хвалу завоеваниям Цезаря, он предложил, чтобы контроль за всеми запасами зерна в Риме передали в руки Помпея. Предложение было принято, хотя Клодий с полной ненависти логикой точно указал сенаторам на последствия этой меры: Помпеи получит возможность подкупить голодающие трущобы хлебом, а Цицерон, самозваный гонитель демагогии, выступит теперь в качестве ее агента. Прямолинейность этих брошенных в лицо обвинений не делала их менее справедливыми. Цицерону оставалось только брызгать слюной и извиваться.

Стычка в зале Сената показала, что Клодий нисколько не смущен возвращением своего врага. Когда Цицерон сумел убедить римских жрецов в том, что особняк на Палатине можно вернуть ему, не нанося при этом ущерба богине Свободы, Клодий обратился к неприкрытому терроризму. Рабочих Цицерона прогоняли со строительной площадки; дом его брата подожгли; на самого Цицерона было совершено нападение на Виа Сакра. Одновременно уличные бои между отрядами Клодия и Милона достигли нового размаха, и оба предводителя, открыто угрожавшие друг другу убийством, также попытались обратиться к судебной защите. Милон снова обвинил Клодия в применении насилия, и снова, потянув за нужные веревочки в Сенате, Клодий сумел избежать суда. В феврале 56 года, с ханжеством удивительным даже для него самого, Клодий выдвинул аналогичное обвинение в адрес Милона. Цицерон и Помпеи, выступив на защиту своего человека, приготовились свидетельствовать в пользу Милона. Вид троих его смертельных врагов, соединившихся против него, привел Клодия в исступление. Когда Помпеи поднялся, чтобы произнести свою речь, Форум буквально захлестнула волна воплей и насмешек. Клодий со скамьи обвинителя принялся дирижировать своими бандитами. Как и прежде, он шевелил складками тоги, управляя таким образом своими сторонниками, выкрикивавшими оскорбления. Вскоре они начали плеваться в сторону подручных Милона, затем в ход пошли кулаки и камни. Люди Милона ответили соответствующим образом. Клодия стащили с ростры, началась подлинная баталия. Разразившийся пандемониум заставил забыть о процессе.

Потрясенный и избитый Помпеи вернулся с Форума бледным от ярости. Он не сомневался в том, кто именно организовал мятеж, — и это был не Клодий. Три года Помпеи состоял в союзе с Крассом, и тем не менее он всегда был готов обвинить прежнего соперника во всякой своей неудаче. Впрочем, в данном случае, его подозрения кажутся достаточно обоснованными. Начиная с осени 57 года и своего назначения контролером над запасами зерна Помпеи добивался нового восточного главнокомандования. То же самое делал и Красе. До мятежа общность интересов отодвигала на второй план их соперничество, однако Клодий типичным для него образом сумел сорвать вуаль. «Кто хочет съездить на Восток?» — вопил он своим парням. «Помпеи!» — громогласно отвечали ему братки. «А кого хотим там видеть мы с вами?» Оглушительный ответ был рассчитан на апоплексический удар у Помпея: «Красса!»[193] Через несколько дней Помпеи сообщил Цицерону о том, что обвиняет своего партнера по триумвирату в организации бунта, в поддержке Клодия и во всем прочем. А уж заодно, добавил он, в том, что Красе замышлял его убийство.

Новость распространилась подобно лесному пожару. Триумвират распался. Во всяком случае, это было ясно всем. И если кто-то мог выразить удивление, так только относительно того, что он просуществовал так долго. В конце концов, как весна сменяет зиму, так меняется и хватка великих людей за власть. Наступила весна 56 года до Р.Х. Зашевелились, выходя из спячки, старинные враги триумвирата — Бибул и Курион. Сенат официально осудил бунт на Форуме как «противоречащий интересам Республики»,[194] возложив ответственность за него не на Клодия, а на Помпея. Новое оскорбление, нанесенное его чести, вызвало очередную вспышку раздражения у великого человека, и, естественно, он опять обвинил в происшедшем Красса. Однако, хотя это событие заставило Помпея встряхнуться, свидетельство его непопулярности в Сенате стало настолько очевидным, что его нельзя было проигнорировать. Все самые светлые мечты Помпея — его стремление купаться в похвалах и признании равных, возглавить новый блестящий поход на Восток, — оказались бесперспективными фантазиями. Дни славы Помпея Великого, как могло показаться, подошли к концу. И когда ярость оставила полководца, он погрузился в глубокое уныние.

Смердящий трупный запах его неудачи парил над Римом. «Падальщики» в Сенате скулили от нетерпения. И пока Помпеи беспомощно барахтался в грязи на мелководье, общее внимание обратилось к перспективам охоты на следующего по размерам зверя. Враги Цезаря понимали, что лучшего мгновения, чтобы прикончить его, им не представится. Три года они дожидались этого мгновения — и вот наконец-то один из них приготовился к прыжку.

Луцию Домицию Агенобарбу не надо было занимать отваги. В его случае она была неотличима от высокомерия, развитого в степени, граничащей с глупостью. Богатый до неприличия, в такой же мере родовитый, он подпадал под определение тонко чувствовавшего подобные вещи Цицерона, называвшего таких людей рожденными для консульства. Весной 56 года Домиций вознамерился потребовать то, что принадлежало ему по праву рождения. Являясь родственником Катона и кровным врагом Помпея, казнившего его брата в мрачные дни гражданской войны, он занял вполне определенную сторону. Объявив о своем намерении баллотироваться в консулы, он открыто провозгласил, что в случае избрания отзовет верховное командование Цезаря. В качестве замены он, понятно, предлагал себя самого. Трансальпийская Галлия была завоевана его дедом, и он считал эту провинцию своей по праву наследования. За его спиной истеблишмент заходился одобрительным лаем. Сперва Помпеи, а потом Цезарь — конечно же, эти везунчики, эти будущие тираны обречены!

Четыре с половиной столетия история Республики выносила подобным людям такой приговор. Традиция сильнее любого триумвирата. Если один поскользнулся, его место займет другой. Так было всегда. Да сгинут Помпеи, Цезарь и все их преемники! Чтобы ни произошло, Республика будет жить.

Так, во всяком случае, утверждало общее мнение.

Глава 9

Крылья Икара

Красс теряет голову

Триумвират распался, и прочая, более мелкая рыбешка, занялась своей отчаянной борьбой. В начале апреля Марка Целия заставили предстать перед судом. Его прошлое, пестрящее темными пятнами, не выдерживало внимательного взгляда. Бесспорно, у обвинителей не было особых сложностей при установлении присущих подсудимому пороков и совершенных им преступлений, среди которых самыми серьезными было нападение на посольскую делегацию и убийство ее главы. Скандальный оттенок придавало процессу другое обвинение: в совершенной Целием попытке отравить свою любовницу Клодию Метелл. Взаимоотношения у этой пары явно не сложились.

Кстати, обвинители не касались этой стороны дела. Поскольку подробности его в равной степени подрывали репутацию и Целия, и Клодии, они посчитали, что защита будет молчаливой. Однако в расчет не взяли Цицерона. Его отношения со старым учеником давно уже сделались неустойчивыми, и он не стал пренебрегать отличной возможнотью провести наступление на Клодия по всему фронту. И вместо того чтобы закрыть глаза на любовную интрижку, Цицерон решил сделать ее центром всей защиты. «Предположим, что потерявшая мужа женщина распахивает настежь свой дом для всякого нуждающегося в сексуальном облегчении мужчины, и публично ведет жизнь проститутки, предположим, что ей ничего не стоит отправиться на пиршество, устраиваемое полным незнакомцем, предположим, что она одинаковым образом ведет себя в своих римских увеселительных садах, и на оргиях в Байях, — громыхал он, — тогда разве есть в связи с ней что-либо скандальное и позорное для такого молодого человека, как Целий?»[195] Конечно же нет! В конце концов, она всего лишь уличная девка, и этим все объясняется! Судьи, внимавшие подобным определениям королевы римского шика, были поражены. Впрочем, они не сумели заметить, что Цицерон за выпадами в адрес сестры своего врага спрятал все действительно серьезные обвинения против своего клиента. Стратегия оказалась удачной: Целия оправдали. Цицерон мог довольно мурлыкать, завершив превосходно исполненное надувательство.

Зрелище оказалось настолько увлекательным, что отодвинуло в тень речь, произнесенную на суде другим опекуном Целия. Не то чтобы Красе был задет происходящим. Своим участием в защите Целия он преследовал другую цель — внести свой вклад в будущее молодого человека; и цель эта была достигнута при минимальных политических вложениях с его стороны. Действительно, он был заинтересован в устранении Клодия, однако даже Клодий, редко стеснявшийся, когда вопрос касался защиты семейной чести, остерегался нападать на Красса. При всей изощренности и скрытности собственных методов, а также репутации человека, которому свойственны были скорее высказанные шепотом намеки и посулы, чем открытые угрозы, он тем не менее оставался самой грозной фигурой в Риме. И теперь, весной 56 года, Красе, наконец, решил проверить, насколько высоко способна вознести его эта зловещая репутация. Выступая на суде над Целием, он был занят совершенно другими мыслями — готовился беспрецедентный политический ход.

В предыдущем месяце Красе посетил Равенну, город, находившийся сразу за границей римской Италии, внутри управляемой Цезарем провинции Галлии. Там его ожидали два других борца за власть. Одним из них был сам Цезарь, другим — высокомерный старший брат Клодия, Аппий Клавдий. После тайного совещания «тройки» Красе возвратился в Рим, а Аппий, оставшийся с Цезарем, направился на запад. В середине апреля оба заговорщика оказались в приграничном городе Луке, как и Помпеи, отправившийся на север из Рима. Здесь было проведено второе совещание. И вновь его точное содержание осталось неизвестным, однако слух о нем распространялся настолько быстро, что Помпея уже сопровождали две сотни сенаторов. На улицах Лукки можно было видеть одновременно более сотни связок фасций. Поглощенные собственной карьерой сенаторы чуяли запах власти и добивались повышения. Гомон этих аристократических просителей нес угрожающие вести их более принципиальным коллегам, оставшимся в Риме. Оказывалось, что Сенат снова теряет власть. Быть может, триумвират все-таки не умер?

Тем не менее казалось маловероятным, чтобы Помпеи и Красе могли возобновить свой союз. На какую сделку они могли пойти? И какую роль играет Цезарь в этом темном деле? Чего он теперь добивается? Одним из первых разобрался в ситуации Цицерон. Отрезвленный опытом пережитого изгнания, он не питал более иллюзий относительно того, что сможет выстоять против соединенных сил триумвирата. Против Клодия и Клодии — да; но тут другое дело, эти трое неизмеримо превосходят его «ресурсами, военной поддержкой и просто силой».[196] Он пал, когда Помпеи чуть надавил на него. Уязвимый и нервный, красноречивый и уважаемый Цицерон представлял собой великолепное орудие. И его немедленно приставили к делу. Летом в Сенате ему пришлось подняться и предложить, чтобы провинции Галлии, на которые с таким вожделением взирал Домиций Агенобарб, оставались за Цезарем, и только за ним одним. Домиций, озадаченный подобным разворотом, немедленно взорвался. Чего, собственно добивается Цицерон? Почему он высказывается в пользу того, что недавно осуждал как недопустимое? Или он утратил всякий стыд? Наедине с собой подобные вопросы повергали Цицерона в тоску. Он понимал, что его используют, и ненавидел себя за это. На публике он тем не менее выставил напоказ весьма искусный аргумент, заключавшийся в том, что, меняя стороны, он на самом деле демонстрирует государственный подход. «Жесткая и неизменная позиция никогда не считалась в Республике большой добродетелью, — напоминал Цицерон. И он не пытается балансировать между двумя партиями, а просто следует веянию времени».

Аргумент оказался малоубедительным — прежде всего для самого Цицерона. Страдая от презрения к себе самому, он попытался приободриться, занявшись тем, что было ему позволено, — кровной враждой с Клодием. На высотах Капитолия до сих пор находилась бронзовая табличка, повествующая о его изгнании. В сопровождении Милона Цицерон снес постамент, забрал табличку и спрятал ее в своем доме.[197] Клодию хватило духа не только обвинить его в нарушении конституции, — эту жалобу менторским тоном поддержал Катон, — но и выставить на Палатине доски объявлений с длинным перечнем преступлений Цицерона. Даже посреди вечно меняющих свои очертания «песков Республики» кое-что оставалось неизменным.

Однако пока эта собачья грызня принимала тот или иной оборот, оба занятых ею деятеля вдруг ощутили, что их связывает нечто большее, чем взаимная ненависть. Аппий решил, что пришло его время стать консулом, и поехал в Равенну и Лукку — на встречу с триумвирами. За поддержку его кандидатуры на выборах 54 года он предложил им собственные услуги — и услуги своего младшего брата. Это был воистину богатый подарок, в особенности для Помпея, которого Клодий два года травил и унижал. Несравненные дарования величайшего руководителя римской черни теперь перешли в распоряжение триумвиров. И если Цицерона использовал в качестве своего орудия Цезарь, то Клодия приставили к защите интересов Помпея и Красса. Его трибуны и предводители шаек получили соответствующие приказы. Началась кампания устрашения, имевшая своей целью отсрочку консульских выборов до 55 года. По городу прокатилась волна насилия, возникавшая всякий раз, когда дело касалось Клодия. Группа сенаторов попыталась преградить ему вход в Дом Сената; сторонники Клодия ответили угрозами поджечь здание. Тем временем выборы задерживались, а Рим постепенно наполнялся клиентами триумвиров; отмечался настоящий наплыв ветеранов Цезаря из Галлии, получивших для этого специальный отпуск. Разъяренные сенаторы облачились в траур. Жуткие подозрения туманили их умы. Наконец вопрос, занимавший римлян уже не один месяц, был поставлен в открытой форме перед Помпеем и Крассом, которые старались, как подобает истинно высоким государственным деятелям, остаться над схваткой. Намереваются ли они выставлять свои кандидатуры на консульство 55 года? Как всегда скользкий Красе ответил, что поступит в интересах Республики, однако Помпеи, прижатый к стене настойчивыми расспросами, наконец, выдал истину. Миру открылась перспектива разделения власти, позволившая им забыть про соперничество.

Непримиримая оппозиция родилась мгновенно. Оба кандидата были озадачены. Отложив выборы, чтобы наполнить город ветеранами Цезаря, они теперь запаниковали, опасаясь неудачи. Начались полуночные визиты в дома потенциальных соперников. Напрягались мышцы, выкручивались руки. Отказался отозвать свою кандидатуру один лишь Домиций. Однако уже наступил январь. В первые недели 55 года в городе не было консулов, и выборы нельзя было откладывать далее. За несколько часов до открытия голосования Домиций и Катон попытались занять место на Марсовом поле. Там их встретили вооруженные головорезы; они убили факелоносца, ранили Катона и обратили в бегство их людей. На следующий день Помпеи и Красе были должным образом утверждены во втором совместном консульстве. Однако даже теперь они не перестали подтасовывать результаты выборов. Когда Катон был избран претором, Помпеи аннулировал результаты голосования. Посты эдилов были бесстыдным образом разделены между их сторонниками; общее возмущение было таким, что на Полях разразилась новая потасовка. На сей раз Помпеи попал в самую гущу ее, и тога его оказалась забрызганной кровью.

Покрытую алыми пятнами одежду отнесли домой, где его беременная жена в тревоге ожидала новостей. Увидев на тоге мужа запекшиеся кровавые пятна, Юлия потеряла сознание… и ребенка. Никто не удивился тому, что вид Помпея Великого, забрызганного кровью сограждан, вызвал выкидыш у его жены. Подобными знаками боги объявляют свою волю. Гибла сама Республика. Цицерон в конфиденциальном послании к Аттику горестно шутил, утверждая, что в записные книжки триумвиров, вне сомнения, уже занесены «результаты будущих голосований».[198] Современники воспринимали власть Помпея и Красса как преступную и даже граничащую со святотатством. Если прежде, в 59 году, они воспользовались услугами Цезаря, то теперь уже сами осквернили священное учреждение консульства. И зачем? Конечно же, оба они уже добились достаточной славы. Так неужели они прибегли к таким незаконным и насильственным мерам лишь для того, чтобы стать консулами во второй раз?

Ответ последовал достаточно скоро, и Помпею и Крассу хватило ума на инсценировку. Когда «ручной» трибун выступил с предложением предоставить обоим консулам пятилетнее командование в Сирии и Испании, оба достойных мужа изобразили полное неведение, однако никого не смогли обмануть. При более тщательном рассмотрении законопроекта выявились еще более позорные условия. Оба проконсула имели право набирать дополнительные войска и объявлять войну и мир, не спрашивая мнения Сената или народа. Отдельный законопроект даровал подобные же привилегии Цезарю, подтвердив его главнокомандование и продлив его срок на следующие пять лет. Итак, эти трое поделили между собой прямой контроль над двадцатью легионами римского войска и наиболее важными провинциями Республики. Город часто слышал в своих стенах крики о тирании — однако никогда они не были столь справедливы, как в то время.

С первых дней существования Республику постоянно терзал один и тот же кошмар: предвидение того, что ее собственные идеалы могут быть обращены против нее же самой. «Возмутительно, — размышлял Цицерон, — что люди, наделенные гением и блеском, снедаются стремлением к бесконечным магистратурам и военным командованиям, жаждой славы и власти».[199] Не он первым выражал такое мнение. Римляне всегда считали, что самые великолепные, на их взгляд, качества гражданина могут стать и источником опасности. Это мнение и было причиной того, что за столетия возникло столько ограничений на свободное изъявление амбиций. Законы и обычаи, прецеденты и мифы образовывали ткань Республики. Никто из граждан не мог вести себя так, будто этих правил не существует. Нарушение их было чревато падением и вечным позором. Помпеи и Красе как истинные римляне впитали их в свою кровь. Потому-то Помпеи, одерживающий победы на суше и на море, тем не менее добивался уважения такого человека, как Катон. Потому-то Красе мог внушать всем согражданам страх и все же скрывать свою власть под покровом. Однако теперь одни только принципы не могли более сдержать их. В конце концов, чтобы добиться своего повторного консульства, Помпеи едва не убил Катона. А Красе во время обсуждения его проконсульского командования разгорячился настолько, что ударил сенатора по лицу.

В самом деле, все отмечают, насколько нервным сделался этот прежде сдержанный человек летом 55 года. Красе стал непостоянным и хвастливым. Выиграв наместничество в Сирии по жребию, он не переставал говорить о нем. Подобное поведение считалось бы неподобающим, даже если бы он не перевалил на седьмой десяток лет. Люди вдруг начали за глаза осмеивать его. Прежде такого не случалось. И чем более погружался Красе в трясину непопулярности, тем более меркло его зловещее обаяние. Оказалось, что в толпе его могут толкнуть, а иногда ему приходилось поджимать хвост и просить протекции у Помпея. Такими вот унижениями римский народ наказал Красса за измену Республике. И когда наступило время его отправления в провинцию, оно не было отмечено праздником, народ не вышел проститься с ним. «Какой же он негодяй!»[200] — восклицал Цицерон, злорадствуя по поводу того, что при отъезде Крассу не воздали никаких почестей. Однако самым худшим для проконсула было не отсутствие бодрящих проводов. Выезжая из городских ворот на Аппиеву дорогу, он увидел на ее обочине поджидавшего его трибуна. Этот самый человек недавно попытался арестовать Красса, и выпад этот был воспринят с полным пренебрежением. Теперь он стоял рядом с курильницей. Поднимавшиеся с нее облачка ароматного дыма зимний ветерок относил к могилам древних героев. Не отводя взгляда от Красса, трибун затянул речитатив. Древние, вышедшие из употребления слова понять можно было с трудом, однако в общем смысле сомневаться не приходилось: Красе был проклят.

И под этот аккомпанемент он отбыл из Рима принимать восточное командование. Ничто не могло лучше напомнить Крассу о той цене, которую он уплатил за него. Самая большая его прежняя драгоценность, его престиж, разлетелся вдребезги. Нечего удивляться тому, что во время своего консульства он явно нервничал. Тем не менее это не было свидетельством, как намекали его враги, старческой слабости и утраты прежней хватки. В «гроссбухе» разума Красса цены и затраты находились, как и прежде, в циничном балансе. Лишь ни с чем не сравнимая добыча могла заставить его пожертвовать своим кредитом в Республике. Сама по себе Сирия едва ли могла послужить достойной компенсацией. В обмен на свое доброе имя Красе хотел получить никак не меньше чем богатства всего мира.

В былые времена он часто осмеивал подобные фантазии. Его горчайший соперник во время своего третьего и наиболее велеречивого триумфа вез за собой огромную повозку с изображением всего мира. Тем не менее Помпеи Великий был слишком нервным для роли Александра, слишком почтительным к обычаям города, чтобы отдаться ей всем сердцем. Понимавший это Красе, утверждавшийся тем самым в своем презрении к бахвальству и самонадеянности Помпея, прежде не ощущал потребности играть роль завоевателя мира. Однако ее вдруг взялся исполнять Цезарь, за короткие два года сумевший накопить богатства под стать помпеевым. Холодный и расчетливый Красе немедленно понял, каковы могут быть последствия. И к поездке в Равенну, заключению соглашения с Помпеем и Цезарем, началу брутальной избирательной кампании его подталкивали жадность и страх, буйная алчность и боязнь остаться в стороне от дел. Проблемы, порождаемые новым порядком, он видел, быть может, куда более отчетливо, чем его сообщники по преступлению. Нескольким удачникам — возможно, двоим, но Красе надеялся, что троим, — доставалась власть, настолько превышающая возможности остальных сограждан, что сам Рим должен был целиком погрузиться в их тень. В конце концов если Республика владеет миром, то для людей, которые осмелятся захватить власть над ней и по собственной воле распоряжаться ее ресурсами, не может быть никаких пределов — кроме неба, конечно, — но никак не ниже.

Весной 54 года до Р.Х. Красе прибыл в свою новую провинцию и направился к ее восточной границе. За рекой Евфрат великий торговый тракт уходил в просторы пустыни и терялся в дымке у горизонта. Но Красе знал, куда ведет эта дорога. Вглядываясь в диск восходящего солнца, в своих фантазиях он угадывал ароматы специй, блеск оникса, сердолика и жемчуга. О сказочных богатствах Востока рассказывали многое. Говорили, что посреди Персии высится гора чистого золота; что в Индии целая страна огорожена «стеной из слоновой кости»;[201] и что в Китае, стране серов, шелковые ткани ткут создания, всего в два раза превышающие ростом жуков. Конечно, ни один разумный человек не мог поверить столь сладостным басням, однако тот факт, что они передавались из уст в уста, свидетельствовал о несомненной и ослепительной истине: овладевший Востоком проконсул сделается неизмеримо богатым. Нечего удивляться тому, что Красе обращал свой взгляд к востоку и погружался в мечты.

Конечно, если ему предстоит донести нормы и обычаи римского народа до берегов Внешнего Океана, тогда сперва придется разделаться с теми варварами, которые находятся возле его порога. Сразу за Евфратом начиналось Парфянское царство. О нем известно было немногое, и сведения практически ограничивались тем, что жители его — подобно всем людям Востока, — изнежены и коварны. Лукулл и Помпеи заключали с ними мирные договоры — однако Красе не имел ни малейшего желания уважать столь несущественную подробность. Летом 54 года он переправился через Евфрат и захватил несколько приграничных городов. Парфяне с негодованием потребовали, чтобы он убирался восвояси. Красе отказался сделать это. Спровоцировав войну, он мог выжидать. Первый год его наместничества прошел в доходных грабежах. Иерусалимский храм наряду со множеством прочих храмов был разграблен дочиста. «Дни протекали над весами».[202] Благодаря доскональному учету, Красе сумел набрать армию, воистину достойную его амбиций: семь легионов, четыре тысячи легкой пехоты, столько же всадников. Среди кавалеристов — экзотическая подробность — тысяча галлов. Ими командовал Публий, младший сын Красса, с успехом служивший под командованием Цезаря и теперь мечтавший отличиться уже под руководством отца. Все было готово. И весной 53 года Красе вместе со своим войском вновь переправился через Евфрат. Начиналось великое приключение.

Поначалу пустыня как бы осмеивала масштаб предпринятых Крассом приготовлений. На востоке перед его войском только дрожал от жары воздух на горизонте. Потом, наконец, авангард наткнулся на отпечатки копыт, следы крупного конного войска. Сворачивая с дороги, следы терялись в пустыне. Красе решил идти по ним. И вскоре легионы оказались на унылой равнине, где не было ни ручья, ни куста, ни былинки, только одни бесконечные пески открывались взгляду. Римляне дрогнули. Способнейший из помощников Красса, квестор по имени Кассий Лонгин, уговаривал своего полководца повернуть назад, однако Красе, мастерски владевший искусством отступления на политической арене, не желал слушать ни о чем подобном. Легионы шли вперед. А потом пришла весть, на которую и рассчитывал Красе. Парфяне были рядом — не конный отряд, а целая армия. Стремясь не упустить врага, Красе приказал своим легионам наступать. Теперь они находились посреди раскаленной песчаной пустыни. Впереди показались пропыленные всадники в каких-то малахаях. Легионеры сомкнули щиты. И тогда парфяне сбросили свои плащи, явив укрытые ими сверкающие доспехи, в которые были одеты даже лошади. В то же самое мгновение вся равнина взорвалась барабанным боем и звоном колоколов, грохотом «подобным рыку диких и хищных зверей, казавшимся слуху подобием удара грома».[203] Для слуха римлян грохот этот казался не имеющим ничего общего с человеком, — галлюцинацией, рожденной пляской жары. От прокатывавшихся над раскаленной пустыней звуков мороз пробегал по коже.

И весь тот долгий день стал подобием скверного сна. Парфяне уклонялись от всякой попытки завязать сражение и каждый раз исчезали за дюнами, однако, ударяясь в бегство, пускали снабженные стальными наконечниками стрелы в малоподвижные ряды потных и мучимых жаждой легионеров. Когда Публий повел своих галлов в погоню, их окружила и уничтожила тяжелая конница парфян. Самому Публию отрубили голову, и парфянский всадник, подняв ее на копье, проскакал мимо римских шеренг, осыпая насмешкам и оскорблениями легионеров и самого Красса. Теперь легионы оказались в окружении. Весь день парфяне осыпали их дождем смертоносных стрел, и весь день легионы героически держали оборону. С наступлением благословенной ночи потрепанные остатки великой экспедиции Красса начали отступать по собственным следам в Карры, город, ближайший к месту событий, оттуда под изобретательным руководством Кассия кое-кому из уцелевших удалось перейти римскую границу. За спиной их на поле боя осталось двадцать тысяч убитых и еще десять тысяч пленных соотечественников. Потеряны были семь орлов.[204] Столь катастрофического поражения римская армия не знала со времени Канн.

Красса, ошеломленного полной гибелью всех надежд, парфяне заманили на переговоры. Человек, обманувший столь многих, закончил свою жизнь в ловушке. Его зарубили в стычке. Смерть избавила Красса от унизительного испытания. По недоразумению оставшиеся без главной добычи парфяне заставили одного из пленников исполнить роль Красса. В женской одежде, в сопровождении ликторов, чьи прутья были украшены денежными мешками, а топоры — головами легионеров, во главе толпы издевающихся проституток, его провели, разыгрывая жестокую пародию на триумф. Парфяне явно знали о военных традициях римлян больше, чем тем было известно о них самих.

Тем временем голову настоящего Красса доставили ко двору парфянского царя. Она прибыла в тот самый миг, когда прославленный актер Ясон из Тралла исполнял сцену из великой трагедии Еврипида Вакханки. Благодаря мрачному совпадению в пьесе этой присутствует отрубленная голова. И Ясон, наделенный сообразительностью истинного профессионала, схватив кровавый трофей, сымпровизировал уместный в данном случае монолог. Неудивительно, что зрелище головы Красса в качестве «реквизита» в его собственной трагедии имело колоссальный успех.

Трудно придумать более логичный конец для человека, метившего так высоко и павшего столь низко.

Видимо, так ссудили небеса.

Ad astra[205]

Римляне свято верили в то, что являются самым высоконравственным народом на свете. Иначе чем еще можно объяснить величину их империи? И все же они превосходно знали, что величие Республики сопряжено с некоторыми опасностями и нарушение правил чревато гневом богов. Отсюда исходило стремление римлян отвести от себя всякие обвинения в развязывании войны, и настоять на том, что свою империю они обрели исключительно в порядке самозащиты. Народы, по которым прокатился стальной каток легионов, могли считать подобное утверждение смешным, однако римляне зачастую искренне верили в него. Затеянная Крассом война с Парфией встретила в самом Риме жесткую оппозицию. Всем было известно, что ей не может быть никакого оправдания, что она затеяна из одной только алчности. Пропитанные римской кровью пески Карр доказали, что богам тоже было это известно.

И все же Красе был не единственным среди римлян, кто мечтал о распространении власти Республики до краев мира. Нечто менялось в настроении граждан великого города. Воздух был пропитан глобалистическими фантазиями. Держава начинала «появляться» на монетах и на триумфальных повозках. Прежнее подозрительное отношение к империи быстро исчезало. Оказывалось, что заморские владения можно заставить приносить доход. С этим потихоньку смирялись даже самые консервативные элементы в Сенате. В 58 году Катон отправился из Рима на остров Кипр с целью аннексировать его. Первоначально он был яростным противником этой меры, в немалой мере потому, что она была предложена Клодием, планировавшим использовать полученные оттуда доходы для оплаты своей огромной доли зерна. Однако когда трибун с присущим ему злорадным хитроумием предложил, чтобы наиболее праведного среди его противников отправили управлять новым владением Рима и Сенат с энтузиазмом одобрил такую меру, Катон ощутил себя обязанным исполнить долг. Прибыв на Кипр, он приступил к делу с привычной педантичностью. Киприоты получили мир и хорошее правительство, а римский народ — сокровище старого наместника. Катон возвратился домой с грузом серебра и целой библиотекой бухгалтерских книг. Сенат был настолько восхищен проявленной им честностью, что Катону была предоставлена привилегия, позволяющая постоянно носить тогу с пурпурной каймой — излишество, которое он отверг с подобающей строгостью.

Однако при всем том Катон гордился своими свершениями на Кипре — не только ради Республики, но и ради самих провинциалов. Ему казалось очевидным, что правление видного римского администратора существенно предпочтительнее той жалкой анархии, в которой Кипр пребывал до его приезда. Следствием этого стало колоссальное достижение: самый несгибаемый среди традиционалистов Сената начал согласовывать древние римские добродетели с новой мировой ролью своей державы. Греческие интеллектуалы, конечно, давно добивались этого — как было превосходно известно Катону, большому знатоку философии, которую он изучал со всей свойственной ему серьезностью. Именно Посидоний, любимый «гуру» всякого римлянина, выдвинул положение о том, что покоренным народам надлежит приветствовать завоевание их Республикой, поскольку это является шагом к построению общечеловеческого содружества. И теперь сами римляне научились ценить этот аргумент. Стали расхожими идеи, абсолютно немыслимые еще несколько десятилетий назад. Энтузиасты империи утверждали, что Рим исполняет цивилизаторскую миссию; что его ценности и институции очевидным образом выше присущих варварам, и Рим должен распространять их; что когда вся вселенная подчинится его власти, возможен всеобщий мир. Нравственность не только непосредственно связывалась с имперской экспансией, но и требовала ее продолжения.

Сему способствовало, конечно же то, что империя даровала Риму красочность и оживление, приносила вести о завоеваниях в неведомых и далеких землях, проливала на его улицы золотые потоки. В 60-х годах до Р.Х. римляне связывали подобные удовольствия с именем Помпея. Теперь же, в 50-х, они могли снова наслаждаться ими благодаря Цезарю. Даже в самых промозглых уголках Галлии проконсул никогда не забывал о своих остававшихся дома сторонниках. Цезарь буквально осыпал их благодеяниями. Он всегда получал удовольствие, расходуя свои деньги на других — одно из тех качеств, за которые его любили, — и теперь, наконец, ему не нужно было ни у кого занимать на это деньги. Награбленные в Галлии ценности перекочевывали на юг. Цезарь был щедр с друзьями, с людьми, способными оказаться полезными, и со всем Римом. Начались приготовления к значительному расширению Форума, и имя его было у всех на устах. Однако, стремясь польстить своим согражданам огромными мраморными сооружениями, Цезарь также хотел и развлечь их, заставить восхититься великолепием его собственных достижений. Отправлявшиеся им с мест событий депеши представляли собой шедевры военного репортажа. Ни один римлянин не мог прочесть их, не ощутив при этом прилив волнения и гордости. Цезарь умел заставить своих сограждан ощутить уважение к самим себе. Как часто бывало прежде, он вновь ставил спектакль — и ареной представления служила вся огромная и самобытная Галлия.

Конечно, если бы в марте 56 года до Р.Х. он не проявил сообразительность и дипломатические способности, то мог бы утратить провинцию; пришлось бы передать ее Домицию Агенобарбу. Риск заставил его действовать быстро. Именно Цезарь устроил встречи в Равенне и Лукке с Крассом и Помпеем. Он не испытывал никакой ревности к устремлениям своих партнеров по триумвирату. С его точки зрения, они могли добиваться всего, что им угодно, только бы он сам следующие пять лет пребывал на посту наместника Галлии.

Занимаясь дипломатией в Равенне и Лукке, чтобы обеспечить себе желаемое, Цезарь знал, что крайне необходимо его присутствие в Британии. У зимовавшего там легиона подошли к концу съестные припасы, и командир его был вынужден разослать фуражиров. Некоторые из занимавшихся реквизициями офицеров оказались на территории местного племени венетов и были похищены. Венеты, вынужденные предыдущей осенью предоставить римлянам заложников, надеялись на благополучный обмен, однако предложение это, казавшееся им вполне разумным, выдавало прискорбное непонимание собственного врага. Венеты наивно полагали, что римляне ведут военные действия согласно принятым правилам межплеменных войн, признававшим быстрые набеги и засады, пустяковые стычки и взятие заложников. С точки зрения римлян, однако, подобная тактика представляла собой чистейший терроризм, и как таковая была наказуема. Цезарь приготовился преподать венетам жестокий урок. Поскольку они являлись племенем мореходов, он приказал одному из самых одаренных своих офицеров, Дециму Бруту, построить военный флот. Застигнутые врасплох суда венетов были уничтожены. Племени не осталось другого выбора, кроме капитуляции. Старейшины были казнены, а всех остальных продали в рабство. Цезарь, обыкновенно гордившийся своим милосердием, решил на этот раз «дать пример врагу, чтобы в будущем варвары обнаруживали большее уважение к правам посланников»[206] — под каковым определением, он, конечно, разумел своих фуражиров. Такой поворот событий выдавал его истинную цель. Галлам надлежало осознать новую реальность: отныне правила будет устанавливать только он, Цезарь. Племенные раздоры и восстания отходят в прошлое. Стране предстоит жить в мире — установленном по воле и правилам Рима.

Обрушившаяся на венетов жестокая кара возымела желанный эффект. Той зимой всей Галлией овладело настроение угрюмой покорности. Большинство племен не успело еще помериться силой с римлянами, однако слухи делали свое дело: повсюду стало известно о появлении неведомого прежде страшного народа, оказывавшегося непобедимым всякий раз, когда дело доходило до сражения. Правда, слухи эти не успели дойти до глухих чащоб Германии. И весной 55 года до Р.Х. два племени совершили трагическую ошибку, перейдя через Рейн в Галлию. У Цезаря уже не хватало терпения на непоседливое население. Пришельцев выкосили под корень. И чтобы обитающие за Рейном варвары получили четкое предупреждение, Цезарь сам перешел реку. Он сделал это не в лодке — ибо подобный способ передвижения показался ему «унизительным для собственного достоинства»,[207] — но по специально построенному мосту. Инженерное искусство его строителей вкупе с железной дисциплиной легионов настолько красноречиво свидетельствовали о силе римской державы, что находившиеся на противоположном берегу германцы растворились в лесах, увидев встающее из бурных вод внушительное сооружение. Сказочные леса Германии были предметом многочисленных историй. Рассказывали, что в них обитают странные существа, а сами леса эти простираются не зная предела — иди хоть два месяца, а все равно не оставишь их за спиной. Заглянув под их тенистый покров, Цезарь не стал испытывать судьбу и проверять на деле истинность подобных историй. Оставив германцев, укрывшихся в лесных чащобах, он пожег их жилища и урожай, а затем вернулся назад в Галлию. Сооруженный с таким мастерством и старанием мост он приказал разобрать.

Цезарь всегда был наделен особой склонностью к актам разрушения. Всего десять лет назад он сравнял с землей свою новую виллу и тем самым заставил говорить о себе весь Рим. Этот железный телом полководец, ограничивавшийся в походах солдатским рационом, способный вдохновить целые легионы собственной отвагой, разделявший все трудности и опасности, которым подвергал своих людей, спавший на мерзлой земле, завернувшись только в собственный плащ, оставался прежним, склонным к броским выходкам Цезарем. Выработанный им в годы бурной молодости вкус к величественным и волнующим жестам, теперь пронизывал его стратегию как проконсула римского народа. Он как всегда стремился ошеломить, ослепить. Строительство и разборка моста через Рейн лишь отчасти удовлетворили его аппетит к еще более эффектным поступкам. Поэтому, едва возвратившись в Галлию, Цезарь повел своих людей на север, к берегам сегодняшнего Ла-Манша.

Там, посреди ледяных вод его ожидал сказочный остров Британия. Он утопал не только в дождях и туманах, но и великой тайне. Там, в далеком Риме, нетрудно было найти людей, полностью отрицавших его существование. Даже разного рода купцы и торговцы, часто служившие для Цезаря источниками информации, могли предоставить ему лишь самые поверхностные сведения. Однако проявленное ими нежелание путешествовать по всему острову едва ли можно было назвать удивительным. Было прекрасно известно, что по мере продвижения на север населявшие его варвары становятся все более дикими и соблюдают самые отвратительные обычаи, такие, скажем, как каннибализм. Научить их чтить имя Республики стало бы достижением воистину небывалым. Для Цезаря, никогда не забывавшего напомнить о том, что родословная его восходит к временам Троянской войны, искушение стало непреодолимым.

В своем отчете Сенату он попытался оправдать нападение на Британию тем, что тамошние туземцы пришли на помощь восставшим венетам, ну а, кроме того, страна эта богата серебром и оловом. Объяснение оказалось не слишком убедительным — если бы та или другая причина действительно доминировала в голове Цезаря, то он кампании на острове отвел бы целый сезон. А так римский флот оставался в гавани до июля. Поход и в самом деле оказался в известном смысле путешествием во времени. На утесах Кента захватчиков ожидала сцена из легенды: воины разъезжали по берегу в колесницах — прямо как Гектор с Ахиллесом на равнине под стенами Трои. Экзотики добавляло и то, что бритты носили на лице густую растительность и красили кожу в голубой цвет. Легионеры были настолько ошарашены, что замерли в своих судах, пока, наконец, орлоносец не спрыгнул в воду, прижав к себе своего орла, и не побрел по волнам к берегу. Пристыженные камрады посыпались в волны следом. После кровопролитного сражения удалось захватить прибрежный мыс. Состоялось еще несколько стычек, римляне сожгли несколько деревень, взяли заложников. А потом, в связи с наступлением плохой погоды, Цезарь велел своим людям собираться и вернулся в Галлию.

Этим налетом ничего достигнуто не было, однако в Риме известие о том, что армия Республики пересекла воды Рейна и Океана, произвело сенсацию. Безусловно, горстка закоснелых зануд, подобных Катону, принялась твердить, что Цезарь еще более чудовищным образом преступил пределы своих полномочий, и обвинила его в военных преступлениях. Однако большинство населения не имело никакого желания обращать внимание на это нытье. Охвативший общество бурный энтузиазм не смущало даже отсутствие награбленного добра. «Теперь можно считать определенным, что во всей Британии не найдется и унции серебра, — вещал Цицерон по прошествии нескольких месяцев, — там нет и другой добычи, кроме рабов. И даже тогда, — презрительно фыркал он, — трудно рассчитывать на получение из Британии раба, пристойным образом разбирающегося в литературе и музыке, не так ли?»[208] Однако такое высокомерное жеманство не могло никого обмануть. Цицерон пребывал в таком же восторге, как и все остальные, и в 54 году, когда за Проливом развернулась вторая летняя кампания, следил за событиями с лихорадочным интересом — как и все остальные. Рим ждал новостей с нетерпением. По своему воздействию на общество экспедиции Цезаря в Британию вполне можно сравнить с высадками на Луну: «Это было эпическое достижение из области превосходящей всякое воображение, подвиг одновременно технологический и находящийся в области приключенческих рассказов».[209] Мало кто сомневался в том, что скоро весь остров подчинится власти Республики. Один лишь Катон не поддался военной лихорадке. Укоризненно качая головой, он трезво предупреждал о возможном гневе богов.

И действительно, Цезарь зашел слишком далеко и слишком быстро. Когда он переправлялся через Темзу в поисках уклонявшихся от сражения бриттов, из Галлии ему принесли скверные новости: ее поразил неурожай, назревает восстание; необходимо было личное присутствие Цезаря. Над Проливом уже пронесся один сильный шторм, и легионеры с ужасом ожидали, что второй уничтожит флот и обречет их на зимовку в Британии. Цезарь решил подсчитать потери и для приличия заключил мир с местным вождем. Мечту о достижении края света приходилось отложить на потом. И хотя Цезарь постарался по возможности скрыть неприятную истину от своих сограждан, оказалось, что он превзошел собственные возможности. Речь ныне шла не о покорении Британии, но о самом будущем римской Галлии. Той зимой и следующим летом опасность исходила от бунтовавших по отдельности племен, изолированных очагов возможного лесного пожара. Попал в осаду гарнизон одного легиона, и галлы вырезали его весь — погибло почти семь тысяч человек. Другой, также обложенный со всех сторон, Цезарь успел спасти буквально в последнее мгновение. Проконсул, опасавшийся того, что пламя восстания может распространиться на всю страну, находился сразу повсюду; перемещаясь по всей провинции, он затаптывал «искры». Иногда он возлагал обязанности пожарных на самих галлов, предоставляя соседям возможность грабить в земли мятежных племен. Разделяй и властвуй — принцип этот действовал безотказно. Так прошло лето 53 года до Р.Х. — и всеобщий пожар не разразился. Цезарь ощутил возможность расслабиться. В предыдущем году ему пришлось вести кампанию зимой, но теперь об этом не могло быть и речи. Следующий год он встретил в Равенне за планами относительно завершения своего наместничества и славного возвращения в Рим. Встревоженным согражданам он снова объявил об умиротворении Галлии.

В январе 52 года до Р.Х. снег шел не переставая. Особенно глубоким слоем он лег в горных ущельях. Легионы Цезаря, расквартированные на самом севере страны, были отрезаны от своего полководца. Однако плохая погода скоро сделалась для них наименьшей из проблем. Невзирая на глубокие снега, галлы, как оказалось, могли превосходно общаться между собою. На равнинах страны начинали скапливаться вооруженные отряды. Казалось, вопреки всему, огромные орды племен Северной и Центральной Галлии начали соединяться, хороня собственные раздоры перед лицом общего врага. Организатором этого альянса и его бесспорным лидером был импозантный и знатный галл, носивший имя Верцингеторикс. «В качестве командующего он проявил предельное внимание к мелочам и дисциплине, ибо намеревался таким образом кнутом придать решимость колеблющимся».[210] Подобные качества мог и должен был уважать даже Цезарь — ибо они являлись качествами подлинного римлянина. Верцингеторикс ненавидел захватчиков, однако усердно изучал их, чтобы овладеть тайной успехов Рима. Приказав каждому племени предоставить ему определенную долю воинов, он следовал методике римских администраторов и сборщиков налогов, представлявших собой орден, охватывавший не только Галлию. Мир уменьшался в размерах. И галлы не могли изменить этого ни своей победой, ни своим поражением. Их новое единство было рождено одновременно и отчаянием, и глобальной хваткой Рима. Именно Цезарь научил галлов ощутить себя народом. И собственное достижение теперь грозило ему смертельной опасностью.

Во всяком случае, так казалось. Однако на самом деле, хотя именно союза всех галльских племен Цезарь отчаянно старался избежать уже шесть лет, образование такового давало полководцу заманчивую возможность — сокрушить сопротивление раз и навсегда. Как обычно, Цезарь немедленно устремился прямо к самому уязвимому месту противника. С учетом того, что армия Верцингеторикса собиралась на границе старой римской провинции, угрожая положить конец власти Республики над всей заальпийской Галлией, Цезарь бросился в самый центр мятежа. Для этого ему пришлось пробиться через заваленные на два метра снегом перевалы и с минимальным эскортом проехать сквозь глухую и враждебную территорию. Отвага его была вознаграждена. Цезарю удалось добраться до своих легионов. Однако теперь и он сам был отрезан от Италии. Римляне голодали, так как Верцингеторикс уговорил своих союзников сжигать собственные запасы, но не позволять ненавистному врагу овладеть ими. Отчаянно стремившийся запастись провиантом Цезарь взял приступом один город, однако был вынужден отступить от другого, потерпев тем самым первое за шесть лет своего проконсульства поражение в открытом сражении. Весть об этом заставила еще больше племен вступить в союз с Верцингеториксом. Начинали отчаиваться даже некоторые из помощников Цезаря: они советовали своему полководцу попытаться пробиться в безопасное место, сохранить то, что еще было возможно сохранить, и покинуть Галлию.

Цезарь отказался. «Это будет и позорно, и унизительно»[211] — а, следовательно, немыслимо. Каковы бы ни были его собственные сомнения, какой бы ни была усталость, внешне он сохранял все ту же царственную уверенность. В энергичности Цезаря угадывалось нечто демоническое и возвышенное. В своей отваге, непоколебимости и стремлении быть первым он являл собой дух самой Республики в его наиболее вдохновенном и смертоносном облике. Неудивительно, что подчиненные боготворили его, ибо они также были римлянами и воспринимали возможность разделить великое приключение своего полководца как привилегию. Закаленные в боях и походах, они не паниковали даже в столь серьезной ситуации. Вера в Цезаря и собственную непобедимость не оставляла их.

Когда Верцингеторикс попытался прикончить римлян, войска Цезаря заставили его кавалерию отступить с тяжелыми потерями. Решив дождаться подкреплений, Верцингеторикс отступил в город Алезию — крепость, расположенную к северу от современного Дижона, настолько неприступную, что ее никто и никогда не брал штурмом. Цезарь, на которого редко производили впечатление какие-либо прецеденты, с ходу осадил ее. Колоссальная линия земляных укреплений почти в пятнадцать миль длиной заперла Верцингеторикса вместе с его людьми в городе. Провианта в Алезии было запасено на тридцать дней, однако месяц прошел, а крепость все держалась. Галлы начали голодать. Верцингеторикс, решивший любой ценой сохранить силы своих воинов, решил удалить из города всех, кто не был способен сражаться. Женщин и детей, стариков и больных изгнали за городские стены. Цезарь, однако, отказался пропустить их, хотя они уже умоляли взять их в рабство. Напротив, решив заставить Верцингеторикса впустить беженцев обратно в Алезию, он оставил их на открытом месте, где они ели траву и медленно умирали от болезней и голода.

И тут, наконец, пришла весть, к которой давно готовил себя Цезарь. Двести тысяч галлов спешили на выручку к своему предводителю. Цезарь немедленно приказал строить вторую линию укреплений. Волна за волной орущих, размахивавших мечами воинов разбивалась об укрепления. Римские бастионы продержались весь день. Сумерки принесли с собой только передышку. Галлы испытывали блокаду, пытаясь найти слабое место в обороне римлян, — и отыскали его. Против северной части города, возле которой стояли лагерем два легиона, непосредственно над укреплениями нависал холм, и именно оттуда на рассвете галлы возобновили свой натиск. Забросав рвы, они хлынули через палисады, а перед ними в тылу римлян уже раздавались ответные воинственные крики людей Верцингеторикса. Попавшие в клещи легионеры сопротивлялись с отчаянной свирепостью. Обе стороны понимали, что наступил решающий момент. Римлянам — едва-едва — удалось оборонить свою позицию. И пока галлы с воодушевлением пытались повалить крючьями палисады и обрушить сторожевые башни, из глоток занимавших бреши легионеров вырвался приветственный клич. Вдалеке, на вершине холма, угрожавшего их позиции, мелькнула алая ткань, плащ их полководца. Цезарь, весь день галопировавший вдоль линии укреплений, подбадривая своих людей и контролируя ритмы отчаянной битвы, наконец, решил пустить в ход свои оставшиеся резервы. Незаметно выскользнувшая из римского стана кавалерия понеслась с холма, застав галлов врасплох. Легионеры, орудуя мечами, вышли из укреплений навстречу им. Теперь в клещи попали уже галлы. Жуткое побоище завершилось полной победой римлянин. Воины Верцингеторикса, устрашенные предсмертными криками своих соотечественников, отступили в Алезию. Существенно уступая в численности осажденной им армии и во много раз превосходящему, осадившему его самого войску галлов, Цезарь победил и тех и других. Он одержал величайшую, самую удивительную за свою карьеру победу.

На следующее утро Верцингеторикс выехал из Алезии в сверкающих доспехах и склонился к ногам победителя. Цезарь, не испытывавший в тот день желания проявлять милосердие, велел заковать его в цепи и бросить в тюрьму. Война не была еще закончена, хотя ее следовало уже считать выигранной. Победа досталась ему страшной ценой. Между стенами Алезии и римским палисадом лежали трупы изможденных женщин и детей. Над ними ковром расстилались тела зарубленных легионерами воинов, а позади, вокруг внешнего ряда укреплений, миля за милей вокруг всей Алезии грудами были навалены бесчисленные трупы; конечности лошадей соседствовали с человеческими, кровавая грязь покрывала поля, ставшие местом казни галльской свободы. Тем не менее битва при Алезии была не единственной. Завоевание римлянами дорого обошлось Галлии: погиб один миллион человек, еще миллион галлов попал в рабство, приступом были взяты восемьсот ее городов — так, во всяком случае, уверяли древние авторы.[212]

Цифры эти практически свидетельствуют о геноциде. Какова бы ни была их точность — а некоторые историки считают их вполне правдоподобными,[213] — они отражали общее мнение современников Цезаря, уверенных в том, что война его против галлов была событием исключительным, одновременно и ужасным и величественным безмерно. С точки зрения римлян, не существовало более истинной меры человеку, чем способность его переносить кровавые испытания, требовавшие предельного напряжения всех сил. Цезарь доказал, что является самым выдающимся гражданином Республики. Он твердо исполнял самую жесткую обязанность гражданина: никогда не сдаваться, никогда не отступать. И если исполнение этого правила потребовало войны почти неизвестного прежде размаха и ужаса, тем большей была честь и самому полководцу, и Риму. В 51 году до Р.Х., через год после Алезии, когда Цезарь вновь решил дать урок другому мятежному городу, отрубив руки всякому, что поднимал на него оружие, он мог быть уверен в том, что «милосердие его настолько известно, что никто не сочтет столь суровую меру праздной жестокостью».[214] Он был прав. Цезарь действительно славился — среди римлян — своей мягкостью. Однако еще более он был знаменит своей любовью к славе, заставившей обагриться кровью всю Галлию и земли, лежавшие за ней.

Тем не менее, великое дело было завершено, и наступил мир. Республика была многим обязана Цезарю. Срок его полномочий приближался к концу, и в Риме его ожидали величайшие почести. Восторги благодарных сограждан, великолепный триумф, новая магистратура? В конце концов, кто сможет найти основания отказать в них ему, Цезарю, победителю Галлии?

После целого десятилетия отсутствия он, наконец, приготовился к возвращению домой.

Жалко слоника

В Риме оставался человек даже более знаменитый и богатый, чем Цезарь. Помпеи Великий не мог находиться в тени кого бы то ни было, и тем более в тени Цезаря, в котором Помпеи всегда видел собственного протеже. Несомненно, с подобающей первому полководцу Рима снисходительностью, он был горд достижениями своего тестя — но не более того. Сама мысль о том, что Цезарь может сделаться его соперником и даже превзойти его, никогда не приходила в голову великому человеку.

Некоторые отчаянно пытались открыть ему глаза. Еще в 55 году до Р.Х., пока Красе готовился к экспедиции на Восток, а находившийся в далекой Галлии Цезарь обращался мыслями к Британии, в дверь Помпея постучался неожиданный гость. Катон только что пережил несколько весьма неприятных для себя месяцев. В январе, во время попытки заблокировать второе консульство Помпея и Красса, он был жестоко избит подручными Помпея. После этого он непрестанно вел отважную борьбу против предоставления обоим консулам пятилетнего командования, но опять безуспешно. И теперь Помпеи хотел, чтобы Цезарю было предоставлено такое командование. Поправ собственную гордость, Катон пришел к своему противнику, чтобы умолять его отказаться от такого намерения. Разве не видит он, какое чудовище взращивает на собственных плечах? Настанет такое время, когда Помпею не хватит сил ни на то, чтобы стряхнуть Цезаря со своей шеи, ни на то, чтобы и дальше терпеть его вес. И когда это произойдет, положение их, сомкнувшихся в смертельной схватке, пошатнется, и оба они рухнут. А что будет с Республикой? Под тяжестью двух таких колоссов она, несомненно, рассыплется в пыль.

Помпеи не счел нужным отреагировать на эти уговоры. В 55 году он как никогда ощущал полную уверенность в собственных силах и удаче. Рабочие, трудившиеся все эти годы над возведением его великого театра на Марсовом поле, наконец, убрали леса. И потрясенным очам римского народа явился в высшей степени впечатляющий комплекс зданий, какого еще не знала история их города. Посреди прекрасного парка располагался не только зрительский амфитеатр, но и общественный портик, палата Сената и новый дом самого Помпея. Комплекс венчал собой храм Венеры, постройкой которого Помпеи оправдывал все свое предприятие и который предусмотрел как защитную меру против разрушительных инстинктов своих ревнивых соперников.

Предосторожность эта была вполне оправданной, ибо весь комплекс воспринимался как открытый вызов, брошенный зависти. Помпеи не жалел денег. В садах благоухали редкие растения, навевая полководцу утешительные воспоминания о его триумфальном восточном походе. Между колоннами портика были развешены шитые золотом занавеси, а вокруг из множества фонтанов изливались певучие ручейки. Стыдливо пристроившаяся в тени богиня в прозрачных облачениях добавляла обаяния этому уголку, буквально за одну ночь сделавшемуся самым романтическим в Риме. Все выставленные здесь изваяния и картины являлись прославленными шедеврами, старательно отобранными крупным знатоком Аттиком вкупе с целым коллективом экспертов, ибо Помпеи пожелал, чтобы его выставка несла на себе печать высочайшего, абсолютного качества. Однако самым импозантным объектом здесь был не какой-либо греческий шедевр, а выполненная по специальному заказу статуя самого Помпея. Со стратегическим расчетом помещенная в новом здании Сената, она обеспечивала эффект присутствия великого человека, даже когда он лично не имел возможности посетить заседание.

Зачем же меценату такого размаха гоняться за варварами, чтобы доказать им собственное превосходство? Действительно, на севере назначенной ему провинции Испании дикари до сих пор требовали укрощения, однако эта «мелкая живность» едва ли заслуживала внимания покорителя мира. Не то чтобы Помпеи подумывал отказаться от командования или от предназначавшихся ему легионов, скорее он намеревался управлять Испанией издалека, руками своих помощников. Пусть Красе воюет с парфянами, а Цезарь — с галлами, он, Помпеи, уже совершил победное шествие по трем континентам. Теперь, после завершения строительства театра, он получал возможность ознакомить римский народ со своими многочисленными, одержанными во славу Республики победами в виде зрелищных спектаклей. Для Помпея Великого — никаких более походов на край света. По его приказу пусть края света сами сойдутся в Риме.

И зрелища эти будут жестокими. Еще двадцатилетним, не по годам молодым полководцем Помпеи уделял время львиной охоте, оторвавшись ради нее от «стирания в порошок» ливийцев. «Даже обитающие в Африке дикие животные, — провозгласил он, — должны научиться уважать силу и доблесть римского народа».[215] Вдоль всех границ республиканской империи, вдали от мерцающих костров легионеров, по ночам свирепствовали львы; так было от начала мира: первобытные символы ужаса всегда смущали человека. И теперь, на шестом десятке лет, желая отпраздновать открытие своего театра, Помпеи мог приказать доставить этих зверей в Рим, и приказание его было исполнено. Привозили не только львов. Столетие спустя флотилии, тяжело груженные подобной экзотической живностью, можно будет назвать идеальным символом новой глобальной власти Республики. «Мягко-ступающий тигр, привезенный в золотой клетке, лижущий человеческую кровь, окруженный овациями толпы». Так писал Петроний, церемониймейстер Нерона, давая характеристику своему веку.

Для целей Помпея было важно, чтобы привезенные им звери не только развлекали римлян, здесь имел место и поучительный аспект. Именно поэтому животных редко содержали в зоопарках. Лишь продемонстрировав их в бою, выставив чудовище против человека, мог Помпеи показать своим согражданам, чего это стоит — быть правителем мира. Иногда урок оказывался непосильным для граждан. Когда на двадцать слонов (беспрецедентное доселе количество) напали копейщики, горестные трубные голоса животных буквально повергли в слезы всех зрителей. Присутствовавший на представлении Цицерон был озадачен общей реакцией. Как может быть, удивлялся он, чтобы столь впечатляющее зрелище совершенно не вызвало восхищения?

Он обратился к собственным чувствам. Сцены насилия не приносили радости и не вызывали в нем отклика. Растерзанные львами узники, поднятые на копья гордые и великолепные звери — подобного рода развлечения не могли доставлять культурному человеку особого удовольствия. И все же, если что-то и угнетало в них Цицерона более остального, то это размах зрелищ. Убийство двадцати слонов попросту представляло собой апофеоз представления, которое он называл «самым расточительным и великолепным зрелищем всех времен», — не имевшей равных демонстрацией величия Республики. Помпеи наполнил свой театр чудесами, свезенными со всех концов империи: там были не только львы, тигры и слоны, но и леопарды, рыси, носороги и оленьи волки, не говоря уже о доставленном из Эфиопии загадочном цефосе,[216] существе с руками и ногами человека, настолько редком, что в Риме его ранее не видели. И тем не менее Цицерон, гражданин, пылко гордившийся достижениями своего города, самый красноречивый пропагандист всемирной роли Рима, которого только породила Республика, ощущал скуку и уныние на устроенных его героем игрищах: «Если таковые зрелища надлежит видеть, тогда вы видели их множество раз».[217] Избыточное количество глушило всякое удовольствие и волнение. Цицерон не мог более ощущать тех чувств, которые хотел вызвать в его душе Помпеи. Игры, целью которых было прославление Республики, прославляли только самого их устроителя. На бойню кротко взирали установленные по периметру театра четырнадцать изваяний, каждое из которых изображало покоренный Помпеем народ.[218] Кровь и мрамор — самореклама, не имевшая равных в истории Республики. Никогда еще римлянам не приходилось ощущать себя столь ничтожными рядом с человеком, который, как бы то ни было, оставался гражданином — таким же, как и сами они. Не поэтому ли смертный ужас слонов тронул их сердца больше, чем мастерство копейщиков? По окончании игр, вместо того чтобы «приветствовать полководца и благодарить его за устроенное им в их честь щедрое представление, римляне поднялись на ноги и принялись сквозь слезы призывать проклятия на его голову».[219]

Конечно, нрав римского народа был переменчив: гнев его на Помпея редко затягивался надолго. Тем не менее подозрительность — к его величию, к его щедрости — осталась. Игры Помпея состоялись в сентябре 55 года до Р.Х.; спустя несколько недель сограждане полководца отправились к избирательным урнам. Несмотря на новый театральный комплекс, высившийся неподалеку — а может быть и благодаря ему, — они дали щедрому спонсору «полный отлуп». В предыдущем году Помпеи заблокировал избрание Домиция Агенобарба и Катона; теперь же, в 54 году, избранными оказались оба: Домиций — в консулы, а Катон — в преторы. Конечно, уверенно победил и кандидат, поддерживавшийся Помпеем, и никак не менее чем на консульскую должность — Аппий Клавдий; однако невзирая на его участие в состоявшемся в Лукке заговоре, едва ли он мог считаться надежным союзником. Невозмутимый и эгоистичный, он исполнял только собственные желания. Он не имел возможности построить театр, однако обладал внушительной родословной, что, с его собственной точки зрения, значило существенно больше.

Результаты голосования заставили Помпея ощутить полнейшую двусмысленность собственного положения. По любым критериям он являлся первым гражданином Республики. Помпеи только что завершил свой второй консульский срок; он являлся наместником Испании, командующим ее армией; он удивлял своей щедростью Рим. И тем не менее чем сильнее пытался он упрочить собственную власть, тем более она ускользала сквозь его пальцы. Каждая его попытка укрепить свое доминирующее положение заканчивалась сокрушительным поражением. Все более укреплявшийся в своих криминальных методах, Помпеи оставался в мечтах истинным конформистом. Консульства Аппия и Домиция, прискорбно известных своим высокомерием, насмешливо подчеркивали его положение выскочки, как — в еще более обидной форме — и преторство Катона. Этот упрямый, занудливый и противный, но неординарный человек не обладал легионами, у него не было огромных богатств на подкуп сограждан. По своему положению он уступал даже консулам, не говоря уже о Цезаре или Помпее, и тем не менее обладал авторитетом, не меньшим, чем каждый из них. Даже занимая места в театре Помпея или тайком принимая присланные из Галлии подношения, сенаторы по-прежнему отождествляли себя с Катоном, с его принципами и убеждениями. За прошедшие годы он как будто бы стал воплощением законности — и едва ли не самой Республики. Цезарь мог фыркать в ответ на подобные претензии из своей далекой Галлии. Однако Помпеи, в сердце своем еще мечтавший об одобрении Катона, не был способен на это.

И подобное одобрение, как и прежде, оставалось недостижимо далеким. Жестокость действий Помпея при захвате консульского поста не могла оказаться так просто забытой. Армия его несла в себе постоянную угрозу. Помпеи не намеревался также отказываться ни от одного из своих легионеров. И все же, не переставая устрашать истеблишмент, Помпеи не оставлял мечты завоевать его сердце. Ибо гражданин Римской Республики не мог даже представить себе одиночества, видя в нем одновременно нечто возмутительное и абсолютно непонятное. Истинно познать его могли только преступники — или цари. Поэтому-то Помпеи, невзирая на все обиды, нанесенные равным себе, по-прежнему добивался их расположения. Его любили слишком долго и слишком пылко, чтобы он мог перестать нуждаться в любви и добиваться ее.

А потом, по жестокой иронии судьбы, как раз тогда, когда он вновь приступил к обольщению Сената, личная жизнь, являвшаяся для него таким источником счастья и утешения, вдруг омрачилась. В августе 54 года до Р.Х. его обожаемая жена Юлия была в тягости. Беременность вновь закончилась выкидышем, но на сей раз она не пережила утраты ребенка. Ее муж и отец были в равной степени сокрушены утратой. Со стороны Цезаря, однако, к горю примешивалась тревога. Любовь, которую оба они питали к Юлии, соединяла их связью, достаточно прочной, чтобы выдержать любые политические напряжения. Теперь эта связь исчезла. Занятый восставшей Галлией Цезарь всеми силами добивался, чтобы его позиции в столице не ослабли. Он нуждался в Помпее больше, чем Помпеи в нем, и оба они знали об этом. Общая утрата могла на короткое время сохранить прежнюю связь, но только не навсегда. Как долго Помпеи останется холостым? Возможность связать себя брачными узами представляла собой ценное достояние — слишком ценное, чтобы им можно было пренебречь. Возвращение Помпея на рынок женихов давало ему возможность маневра. И именно это более всего и тревожило его партнера по триумвирату.

Тем не менее Помпеи был по-прежнему связан обещаниями. И пока грозная фигура Красса еще маячила на горизонте, он боялся задеть Цезаря. Взаимный страх, а не привязанность представляли собой тот цемент, которым был скреплен триумвират. Ни один из его партнеров не мог в открытую выстоять против двоих других. Вот почему, разделяя между собой империю Республики, три заговорщика постарались так прочно переплести источники своей силы. Делая так, они обеспечивали себе защиту не только от внешних врагов, но и друг от друга. Однако через год после смерти Юлии, в середине 53 года до Р.Х., из Карр пришло известие о гибели Красса. Для Цезаря она стала сокрушительным ударом, однако можно усомниться в том, что Помпеи пролил много слез. В конце концов, что делает успех слаще, чем неудача противника? Пусть трепещет римский народ — победа парфян послужит напоминанием о том, что победу над восточными варварами никогда нельзя считать заранее гарантированной. И если ситуация на границе действительно примет скверный оборот, то соотечественникам Помпея прекрасно известно, к кому следует обратиться. Разве что только парфяне предпримут наступление на Сирию… Так и случилось. Помпеи получил возможность расправить плечи и порадоваться этому новому ощущению. Злобная тень ушла из его жизни. Никогда больше она не затмит его, не будет ограничивать и мучить. Красса более нет в живых.

И тут сразу все как будто бы специально стало складываться в пользу Помпея. Моральный авторитет Сената подвергся «коррозии». Консульства Аппия и Домиция завершились великим скандалом, когда их обоих уличили во взяточничистве перед будущими консульскими выборами. На них было выдвинуто четыре кандидата, и все четверо оказались под судом. В атмосфере слухов о еще более темных сделках выборы были отложены на шесть месяцев. Скандал стал огромным ударом для Домиция и дела сенаторской респектабельности, поборником которой он являлся. Как лукаво отмечал Цицерон, Аппий не обладал репутацией, которую можно было бы потерять, «однако коллега его уподобился переломленной тростинке, он полностью дискредитирован».[220] Началась такая свистопляска, что, казалось, порядок может навести лишь один человек. Ручные собачонки Помпея уже начали тявкать о том, что его пора возвести в диктаторы. Когда Катон взорвался (что никого не удивило), узнав о подобном предложении, Помпеи — напоказ — отверг его. Однако шепотки заглушить было нельзя. Они гуляли по всей пребывающей в лихорадочном возбуждении столице: зданию Сената, Форуму, трущобам. Республика рушится. Нужен сильный человек. На эту роль подойдет только Помпеи. Однако сам Помпеи помалкивал, изображал скромность и ждал своего момента.

Стратегия эта была идеальной. По мере углубления кризиса настроения в Республике принимали ожесточенный характер и дурно попахивали. Отчаявшись найти достаточный противовес Помпею, Катон остановился на неожиданной кандидатуре. Его кандидатом на консульских выборах 52 года стал не кто иной, как старинный «спарринг-партнер» Клодия, буйный уличный задира Мил он. Некогда свирепый боец Помпея, Милон был бесцеремонно брошен великим человеком и потому мог с радостью соединить свою судьбу с партией Катона. Помпеи посоветовал своему прежнему протеже не высовываться, а когда Милон отказался, стал всем своим весом поддерживать других кандидатов. Однако ярость его была совершенно несравнима с той, которую испытывал смертельный враг Милона. Три года Клодий вел себя самым лучшим образом, пытаясь вопреки своей прежней репутации зарекомендовать себя надежным и трезвым государственным деятелем, однако перспектива иметь дело с Милоном в качестве консула была для него попросту невозможна. И подобно возвращению к бутылке «завязавшего» алкоголика, Клодий возвратился на улицу. Воскресли его прежние банды. В качестве ответной меры Милон приобрел несколько школ гладиаторов. И к концу 53 года до Р.Х. Рим погрузился в анархию, а вместе с ним — и Республика. За четыре года выборы были перенесены трижды, на сей раз потому, что председательствующий на них чиновник был выведен из строя ударом кирпича. Все общественные дела временно прекратились, по улицам бродили ребятки с кистенями, а законопослушные граждане прятались, кто где мог.

Казалось, что уж хуже-то быть не может. Но 18 января 52 года до Р.Х. события приняли еще более скверный оборот. Клодий и Милон встретились лицом к лицу на Аппиевой дороге. Последовал обмен оскорблениями; один из гладиаторов Милона бросил дротик; Клодий был ранен в плечо. Его телохранители повлекли своего раненого вождя в близлежащую таверну, однако бросившиеся следом за ним сподвижники Милона оказались сильнее. Клодия вышвырнули из таверны на дорогу, где поспешно прикончили. Искалеченный и нагой труп его остался в пыли возле святилища Доброй Богини. Казалось, что богиня наконец, отомстила ему.

Однако дружки Клодия придерживались иного мнения. После того как тело его было найдено и доставлено в Рим, весть об убийстве побежала с перекрестка на перекресток. В трущобах зазвучали горестные вопли. Скоро возле дома Клодия на Палатине собралась большая толпа. Фульвия вынесла к людям израненное тело своего мужа, старательно показывая на каждую нанесенную ему рану. Толпа взвыла от горя и ярости. На следующий день труп народного героя перенесли с Палатина на Форум и уложили на рострах. Тем временем в соседствовавшим с местом событий здании Сената переворачивали скамьи, разбивали столы, крали конторские книги. После этого, на полу палаты сложили погребальный костер. Клодия положили на него, принесли факел. Прошло более тридцати лет после разрушения храма Юпитера на Капитолии, предупредившем римский народ о приближающейся катастрофе. И вот Форум снова озарился багровым пламенем. Его неровный свет придавал новый и пьянящий вкус вседозволенности баталиям между партизанами Клодия и его убийцами. Пламя ярилось, и когда здание Сената превратилось в обугленные руины, огонь перекинулся на соседнее — Базилику Порция. Именно на этом месте был построен первый постоянный суд Рима — причем предком Катона. Здание также погибло, явив символическое зрелище. В ту ночь партизаны Клодия справляли поминки по своему погибшему предводителю на пепле власти Сената.

Теперь, наконец, пришел час Помпея. С этим вынужден был смириться даже Катон, увидевший обугленные руины прародительского монумента. Все что угодно было предпочтительнее анархии. Катон по-прежнему не мог заставить себя признать диктатуру, однако предложил, чтобы в порядке компромисса Помпеи на один год стал единственным консулом. Парадоксальная природа подобного назначения как ничто иное свидетельствовала о чудовищности положения дел. Сенат собрался в театре Помпея и по предложению Бибула пригласил великого человека спасать Республику. Помпеи повиновался с истинно военной быстротой и решимостью. Впервые после гражданской войны в Рим вошли вооруженные войска. Банды Клодия и Милона не могли сопротивляться легионерам Помпея. Милона в спешным порядке предали суду. Поскольку обвиняли его в убийстве Клодия, Цицерон ухватился за шанс стать защитником. По такому поводу он надеялся произнести речь, которая стала бы шедевром всей его жизни. Возможность представилась ему в последний день суда. Утром он направился из своего особняка на Палатине в суд. Над городом царило странное, необычайное безмолвие. Все лавки были закрыты. На каждом перекрестке стояла стража. Сам Помпеи находился возле суда, прикрытый стальной стеной легионеров, на шлемах которых играло солнце, — и все это творилось на Форуме, в самом сердце Рима. Цицерон, повергнутый этим спектаклем в недоумение, утратил отвагу. Он произнес свою речь, как сообщает один из источников, «без обыкновенной уверенности».[221] Другие источники утверждают, что он едва выдавливал из себя слова. Милона сочли виновным и на той же неделе отправили в ссылку в Марсель. Аналогичным образом обошлись и с другими предводителями народных банд. В течение какого-то месяца на улицы Рима вернулся порядок.

Даже Катон вынужден был признать, что Помпеи прекрасно справился с задачей, хотя и сделал все, как всегда — без изящества. Когда Помпеи отвел его в сторонку, чтобы поблагодарить за поддержку, Катон суровым тоном ответил, что поддерживает не Помпея, но Рим. «Что касается совета, он охотно даст его в частной обстановке, если его попросят об этом, а если не попросят, даст в любом случае публично».[222] При всей оскорбительности этого предложения Помпеи принял его с благодарностью. Десять лет после своего возвращения с Востока он дожидался этого мгновения. Катон, пусть и против воли признал его статус первого гражданина. Наконец-то Помпеи обрел и власть и уважение — одновременно.

Не стоит удивляться тому, что когда в том же наступившем году Цезарь, напрягавший мозги в поисках подходящей невесты для своего партнера, наконец, остановился на своей внучатой племяннице Октавии, Помпеи отклонил это предложение. Он не намеревался дать этим отказом знак об окончании дружбы, просто давал понять, что отныне на него нельзя полагаться во всем. Теперь, когда респектабельность его была восстановлена в глазах сенаторского истеблишмента, находились и другие претендентки на его руку, способные предложить больше, чем Цезарь. Помпеи уже присматривался к дочерям самого верхнего слоя сливок общества. Его заинтересованный взгляд в особенности привлекла одна из них. После гибели при Каррах молодого Публия Красса его жена Корнелия осталась вдовой. Прекрасная и хорошо воспитанная, она обладала также прекрасными связями. Родословная ее отца, Квинта Цецилия Метелла Пия Сципиона Назики, находила прекрасное выражение в звучном перечне его имен. Тот факт, что Метелл Сципион представлял собой всего лишь злобное ничтожество, получившее известность в качестве постановщика порнографических представлений, не имел абсолютно никакого значения. Главное заключалось в том, что он был главой рода Метеллов, находившихся в тесном родстве едва ли не со всеми видными патрициями и происходившего от тех самых Сципионов, которые нанесли поражение Ганнибалу и захватили Карфаген. Собственные достоинства Корнелии прилагались ко всему этому в качестве премии. Сделав перерыв в зачистке улиц Рима, Помпеи украсил себя свадебными венками. Подобная возможность предоставлялась ему в пятый раз. Теперь он был в два раза старше своей новой невесты, однако отмахнулся от всех легко предсказуемых в таком случае насмешек. Супружеская жизнь вполне устраивала его. Кроме того, он обретал утешение: отступала тоска по Юлии. Счастливая пара скоро эпатировала окружающих — оказалась влюбленной.

Мужчина, попавший в объятия Корнелии, оказывался в лоне самой аристократии. Этому приятному достижению еще более прибавлял сладости тот факт, что Катон, некогда посчитавший Помпея недостойным руки своей племянницы, сам получил в свое время отказ от матери Корнелии. Старые раздоры пускают глубокие корни, и между Катоном и Метеллами Сципионами не было никаких симпатий. Однако когда Помпеи отменил чрезвычайное положение в Риме и пригласил своего тестя разделить с ним консульские обязанности — до конца 52 года до Р.Х., Катону нечего было возразить. В конце концов, Помпеи поступал в точном соответствии с буквой конституции. Республика пережила тяжелый недуг и сейчас выздоровела. Все стало таким, каким было прежде.

Сограждане Помпея лихорадочно пытались в это поверить. Даже те, кто давно испытывал подозрения относительно его амбиций, теперь не могли не признать превосходство Помпея. Надменные аристократы, увидевшие, чего может достичь Помпеи, когда тот женился на дочери «великого порнографа» Метеллы Сципиона, начали смирять свой норов. Катон мог сколько угодно затыкать уши, когда Помпеи говорил что-нибудь неконституционное, однако в целом впервые был готов выслушать своего старинного противника. Кроме того, приходилось считаться с Цезарем. Из далекой Галлии, посреди крови и дыма Алезии, партнер Помпея все еще искал его дружбы. Все множество различных, подчас противоречивых интересов Цезаря было обращено к одному-единственному человеку.

Факт этот не имел прецедента в истории Республики, и не стоит удивляться тому, что Цицерон не переставал восхищаться «способностям и удаче Помпея, которые позволяли ему добиваться того, чего никто еще не умел достичь».[223] И все же, пока великий человек восторгался собственным первенством, каждая из домогавшихся его внимания группировок стремилась уничтожить все остальные и вынудить Помпея стать именно на ее сторону. Кто и кого эксплуатировал? Вопрос этот едва начинал находить решение. Однако скоро оно было получено.

Взаимно гарантированное уничтожение

Искусство сооружения театров отнюдь не сошло на нет после возведения Помпеем своего мраморного чудища. Напротив, оно поднялось на новые высоты изобретательности, когда честолюбивые богачи начали закладывать фундаменты не из камня, а из симпатий римского народа. Самым экстраординарным среди них был театр, построенный Курионом, блестящим и юным наперсником Клодия. В 53 году до Р.Х. скончался отец Куриона. Тот находился в это время в Азии, на провинциальной должности, но перед своим возвращением в Рим стал обдумывать сценарии поистине впечатляющих погребальных игр. Когда театр, построенный для их постановки, наконец, открылся, публика с волнением обнаружила, что также является участницей представления. Были сооружены две различные сцены, укомплектованные рядами сидений и установленные на вращающемся шарнире. На них можно было одновременно исполнять две различные пьесы, а потом, в середине дня, когда представления завершались, обе сцены под треск и скрежет машин поворачивались и соединялись в одну. «Там-то и сражались гладиаторы, хотя римскому народу, крутившемуся на своих сиденьях, угрожала большая опасность, чем гладиаторам». По прошествии более чем одного столетия Плиний Старший мог только с удивлением покачивать головой, разглядывая конструкцию. «И это еще не было самым удивительным! — восклицал он. — Куда более невероятным было безумие народа, сидевшего в полном довольстве на готовых предательски рухнуть сиденьях!»[224]

В этом столь чувствительный к предзнаменованиям Рим усматривал диво, чреватое бедой. Последующие поколения легко отождествляли Республику с амфитеатром Куриона — такая же величественная и такая же шаткая. Бесспорно, воспоминание о нем сохранилось именно по этой причине. Но если хоть кто-нибудь из зрителей, рисковавших свернуть шеи, занимая места, и осознавал опасную природу своего поступка, то память об этом не дошла до нас. Нрав Республики был переменчивым, но отнюдь не апокалиптическим. И собственно, с какой стати могло быть иначе? Система правления Римской Республики просуществовала почти пятьсот лет. Она принесла своей державе величие, которое не мог превзойти ни один царь мира. Более того, она давала каждому из сограждан сознание того, что он был не вещью или рабом, но человеком. Римлянин был способен представить падение Республики не в большей мере, чем вообразить себя египтянином или галлом. И при всем своем страхе перед богами он не мог опасаться невозможного.

Итак, в скрежете театра Куриона некому было услышать знак наступающего катаклизма. Скорее напротив: в скрипе этом избиратели угадывали знакомый ритм. Курион метил в трибуны. И театр его был сооружен не только в честь усопшего отца, но и в подкрепление собственных амбиций. А в таком случае, следуя моде (невзирая на слезы, пролитые по помпеевым слоникам), полагалось проливать кровь экзотических животных. Курион специализировался на пантерах, разделяя эту склонность с Целием, который всегда тормошил своих знакомых в провинции, требуя присылать этих зверей. Обоим было прекрасно известно, насколько это важно — угодить электорату. Как это делал до них Цезарь, они устраивали собственное будущее, делая колоссальные долги. Прежде подобный факт автоматически помещал их в разряд легковесов, а теперь — делал восходящими звездами.

Так поступали и другие, в большей степени проверенные временем дарования. Республика, как и прежде, бурлила амбициями, взаимной ненавистью и интригами, однако Курион и Целий умело справлялись с плаванием по столь предательским течениям, зная, когда следует спустить паруса, а когда их можно подставить свежему ветру. Принципы редко мешали им заметить личную выгоду. Таковой служил уже сам их союз. Каждый видел в другом полезного союзника, вопреки тому факту, что в опасные дни, последовавшие за убийством Клодия, когда Республика оказалась на грани анархии, они находились во враждующих лагерях. Курион, старинный союзник Клодия, оставался верным памяти своего убитого друга и столь активно утешал вдову Клодия Фульвию, что утешение завершилось браком. Целий, напротив, с полной невозмутимостью продолжал враждовать с Клодией и ее братом, и в 52 году до Р.Х., являясь трибуном, воспользовался всеми ресурсами своего положения, действуя в качестве руководителя группы скандирования Милона. Впрочем, всего через год, когда у Целия вдруг закончились пантеры, Курион без сожалений предоставил ему два десятка своих. Как бывало всегда — сделка оставалась мудрейшим политическим курсом для политика.

Однако в области самых серьезных и неразрешимых проблем текущего дня курс этот становился все более опасным. По иронии судьбы именно Целий вынес этот вопрос на рассмотрение. В середине 52 года в Рим пришло известие о победе Цезаря при Алезии. Город уже наполняли мрачные предчувствия относительно ситуации в Галлии, и осознание того, что военные отрады мстительных варваров после всего произошедшего не хлынут на юг, принесло всеобщее облегчение. Сенат проголосовал за двадцать дней благодарения, а Целий, исполнявший обязанности трибуна, предложил собственный законопроект. Согласно его условиям Цезарю даровалась уникальная привилегия: вместо того чтобы лично являться в Рим для выдвижения своей кандидатуры в консулы — как ему пришлось поступить в предыдущем десятилетии, — он получал право баллотироваться, оставаясь в Галлии. Целия поддержали все девять его коллег по трибунату. Билль должным образом превратился в закон.

Однако это решение едва ли могло послужить разрешению вопроса. Напротив, оно вызвало разделение в Сенате, которое ширилось с каждым месяцем, постепенно, в опасной степени поляризуя мнения, и, наконец, превратилось в такую зияющую пропасть, что весь римский народ в ужасе обнаружил себя у края настоящей бездны. В эпицентре кризиса находился очевидный факт: если позволить Цезарю беспрепятственно проследовать прямо из Галлии во второе консульство, он ни на мгновение не становился частным лицом. Многие считали это недопустимым — ибо только частное лицо можно было привлечь к суду. И как только билль Целия оказался принятым, Катон разразился громами и молниями. Преступные действия Цезаря во время первого консульства нельзя было ни забыть, ни простить. Почти десятилетие враги ожидали своего часа, чтобы отдать его под суд. И теперь, когда час это близился, они не испытывали ни малейшего желания отказаться от своей добычи.

Многие пытались примирить непримиримых. На выдвижение законопроекта Целия подвиг Цицерон, считавший себя другом как Цезаря, так и Катона. Конечно — что еще более важно, — к этому приложил руку и Помпеи. Несколько напряженных месяцев он умудрялся находить равновесие между интересами своего старого союзника и ратью его противников, не ограничивавшуюся одним Катоном. Наконец добившись несомненного лидерства, к которому он всегда стремился, Помпеи не имел ни малейшего желания ставить его под угрозу из-за необходимости выбирать между двумя блоками собственных сторонников. Тем не менее сколь упорно ни закрывал он глаза на эту дилемму, она не желала исчезать. В дебатах относительно будущего Цезаря ни одна из сторон не была готова пойти хотя бы на малейший компромисс. Обе стороны непоколебимо верили в собственную правоту.

С точки зрения самого Цезаря, застрявшего в кровавой галльской грязи, было прямым оскорблением то, что он, проконсул римского народа, должен защищать свою спину от махинаций подобных Катону ничтожных домоседов. Почти десятилетие совершает он титанические усилия во славу Республики — и вот награда за это: суд и бесчестье? Осуждение Милона являлось для него мрачным прецедентом — вариантом будущей участи: охваченный стальным кольцом Форум, устрашенная защита, поспешное осуждение… И если суд найдет его виновным, все совершенные им великие деяния не будут стоить ровным счетом ничего. Под одобрительные вопли ничтожеств, никогда не спешивших на выручку попавшему в окружение легиону, не выносивших римских орлов к берегам ледяных северных морей, не побеждавших в одном сражении сразу две колоссальные орды варваров, он будет вынужден отправиться в изгнание, чтобы проводить остаток жизни в обществе таких людей, как Веррес, и свет марсельского солнца будет падать на его увядшие надежды.

Однако чем больше Цезарь подчеркивал обоснованность своих претензий, тем в большее негодование приходили его многочисленные враги. Впрочем, требования Цезаря безмолвно подкрепляла его армия, закаленная в пламени испытаний, усиленная незаконно набранными наемниками. И если Цезарь вернется домой в качестве консула, тогда он без всякого труда пробьет в законодательстве брешь, которая обеспечит его ветеранам хозяйства, а ему самому такую вооруженную поддержку, которая не снилась даже Помпею. И чтобы не допустить этого, Катон и его союзники готовы были на все. Бесконечные диспуты относительно командования Цезаря вышли на первое место в числе тем, обсуждавшихся Сенатом на каждом заседании. Сколько легионов можно позволить ему сохранить за собой? Когда будет назначен преемник? Когда сам Цезарь оставит свой пост? «Тебе известна форма, — говорил Целий, обращаясь к Цицерону. — Относительно Галлии должно быть принято какое-то решение. Потом кто-то встает и выражает свое недовольство им. Потом встает кто-то другой… и рассмотрение тянется — становясь долгой и сложной игрой».[225]

И хотя дебаты часто затягивались, изображавшаяся Целием скука была явным преувеличением. Являясь столь же проницательным знатоком людских причуд и амбиций, как и все римляне, он начинал понимать: приближается катастрофа такого масштаба, что в это трудно даже поверить. То, что начиналось как обыкновенные разногласия, всегда имевшие место в Республике — и даже составлявшие суть ее политики, — превращалось теперь в едкое недовольство и противостояние, выходившие далеко за пределы двух соперничавших группировок. Катон, намеревавшийся раз и навсегда уничтожить Цезаря, вновь обратился к своей излюбленной тактике, отвергавшей всякие намеки на компромисс, строившейся на изоляции противника и противопоставлении его закону и самому имени Республики. Цезарь со своей стороны щедрой рукой отсыпал деньги в Рим, льстил своим согражданам и обхаживал их со всем своим непринужденным обаянием. Впрочем, в большинстве своем римляне стремились соблюдать нейтралитет. Ссора эта была чуждой для большей части народа. Тем не менее ставки были таковы, что приливы и отливы аргументов не могли никого оставить равнодушным. День за днем, месяц за месяцем римский народ разделялся на два лагеря. Вновь зазвучали зловещие слова, редко произносившиеся после мрачных дней правления Суллы: гражданская война.

Не все считали ее неизбежной, однако все ожидали победы над Помпеем и победы в споре. Сам великий человек, отчаянно пытавшийся сохранить контроль над ситуацией, находился в нерешительности. По-прежнему не желая отталкивать от себя ни одну из сторон, он одной рукой давал Цезарю «авансы», а другой — отбирал. Недостатком этой стратегии, как отмечал Целий, было то, что «ему не хватало хитрости скрывать свои подлинные взгляды».[226] К лету 51 года до Р.Х. взгляды эти начинали все более и более обретать четкость. Суровые предостережения Катона возымели должный эффект. Поскольку в основе власти Цезаря лежала армия, Помпеи не мог воспринять ее иначе, как вызов себе самому. Честь и тщеславие равным образом обязывали его упираться «копытами» в землю. Величайший среди полководцев Рима не мог обнаружить боязни перед галльскими легионами. И в конце сентября он, наконец, вынес недвусмысленный вердикт: следующей весной Цезарь должен сложить с себя командование. До консульских выборов в этом случае оставался не один месяц, и Катон и иже с ним получали достаточно времени для судебного преследования. «Но что если Цезарь подговорит трибуна наложить вето на такое предложение и попытается добиться консульства, не оставляя армии?» — спросили Помпея. В негромком ответе крылась несомненная угроза: «Спроси еще, что делать, если мой сын решит замахнуться на меня палкой?»[227]

Разрыв между двумя прежними союзниками сделался неминуемым. Помпеи, зять Цезаря, заявил претензии на страшные права римского родителя — над своим тестем. С покорителем Галлии намеревались обойтись — и возможно, наказать его — как со взбунтовавшимся ребенком. Выпад этот был вдвойне непростительным, поскольку был направлен равным образом как против собственного достоинства Цезаря, так и против его интересов. Однако для того чтобы продолжать битву, ему были необходимы новые сторонники. И в первую очередь он нуждался в трибуне, в истинном тяжеловесе, обладающем достаточной отвагой и силой духа, чтобы выстоять против предложений, теперь находивших полную поддержку у Помпея. Цезарь понимал, что может считать себя конченым человеком, если ему не удастся наложить на них вето.

Однако, когда были обнародованы результаты выборов 50 года до Р.Х., оказалось, что ситуация приняла для него еще более скверный оборот. Самым способным и харизматическим среди новых трибунов оказался не кто иной, как Курион, пожинавший награду за свой необычайный театр. Он являлся любимцем римского народа почти целое десятилетие, после лета консульства Цезаря. Тогда еще двадцатилетним, он посмел пренебречь угрозами консула, вызвав тем самым одобрение улиц. За девять последних лет отношения между ними еще более ухудшились. И в результате можно было не сомневаться в том, кому придется в большей степени опасаться энергии пылкого нового трибуна. Люди начинали надеяться, что Цезарь вынужден будет пойти на попятную и что кризис закончится.

Той зимой Риму так и казалось. Город, по мнению Целия, съежился и онемел от холода, впал в летаргию. Но что более удивительно, Курион ничем не проявлял себя в качестве трибуна. Как с легким сожалением писал Целий Цицерону, «он замерз». Однако в середине письма он вдруг начал отказываться от своих слов: «…беру назад все, что писал выше, когда говорил, что Курион все воспринимает с прохладцей — потому что он вдруг начал согреваться — и как!».[228] Новость была удивительной, ей с трудом можно было поверить. Курион встал на сторону своего прежнего врага. Человек, от которого ожидали твердой поддержки Катона и сторонников конституции, сделал как раз противоположное. Цезарь заполучил все-таки собственного трибуна.

События приняли сенсационный оборот. Сам Целий приписывал «кульбит» своего друга его безответственности, хотя сам же и признал впоследствии несправедливость этого мнения. Прочим оставалось предполагать, что Курион был куплен галльским золотом, что было вероятнее всего, но опять-таки невозможно было учесть все факторы, побудившие его пойти на этот шаг. На самом деле трибун исполнял классическую роль. Пытаясь обойти противодействие Катона, он надеялся сделать для Цезаря то, что сам Цезарь сделал для Помпея, — и получить соответствующую награду. Высоких принципов тут не усматривается, однако в маневрах Куриона не было ничего нового.

Подобным образом поступали и Катон, и Помпеи, и даже Цезарь. В течение всех столетий истории Республики ее великие люди пытались добиться славы и погубить врагов. Ничто не переменилось за прошедшие годы, за исключением масштаба предлагаемых возможностей и степени предполагаемого ими взаимного уничтожения. Римляне последующего века, оплакивавшие гибель своей свободы, видели это со всей трагической ясностью. «Теперь, — писал Петроний о последнем поколении Республики, — победоносный римлянин получил в свое распоряжение весь мир, море, сушу, движение звезд. Однако он по-прежнему хотел большего».[229] И поскольку он хотел большего, то больше и брал; а взяв, хотел иметь еще больше. В рамках древних обычаев и морали удовлетворить столь чудовищный аппетит было невозможно. Помпеи и Цезарь, величайшие завоеватели Рима, захватили ресурсы, находившиеся за пределами воображения предшествовавших им поколений. И последствия деяний столь недостойной власти открывались теперь во всей их мрачной очевидности. Каждый из них располагал силой, способной уничтожить Республику. Ни тот, ни другой не хотели этого, однако политика сдерживания, если она имела какую-то ценность, обязывала обоих готовиться к худшему. Поэтому Цезарь и завербовал Куриона. Ставки сделались настолько высокими и настолько хрупким стало равновесие власти, что деятельности одного-единственного трибуна, как надеялся Цезарь, могло оказаться достаточным, чтобы изменить этот опасный баланс между почетным миром и немыслимой катастрофой. Так считал и Курион.

Однако их враги сохраняли прежнюю решимость и намеревались осуществить свой блеф. И пока Курион блокировал всякую попытку устранить Цезаря от командования, посыпались требования, чтобы Помпеи исполнил свое обязательство и заставил проконсула «отыграть» назад. Помпеи отреагировал — улегся в постель. Была ли его болезнь дипломатическим ходом или нет, она, безусловно, вызвала тревогу по всей Италии. В каждом городе, во всех уголках страны совершались жертвоприношения ради выздоровления великого человека. Болящий, безусловно, был в высшей степени удовлетворен происходящим. Ко времени окончательного выздоровления он ощутил полную уверенность в собственной популярности, уверенность, необходимую для приготовления к крайней мере — войне. Когда взволнованный сторонник спросил Помпея о том, какие силы сможет он вывести на поле, если Цезарь решится на немыслимое и поведет войска на Рим, тот невозмутимо улыбнулся и велел не беспокоиться. «Мне достаточно просто топнуть ногой, и по всей Италии из земли восстанут легионеры и конница».[230]

Однако многие не испытывали в этом уверенности. Целию, например, казалось очевидным, что армия Цезаря несомненно превосходит ту, что может собрать Помпеи. «В мирное время, — писал он Цицерону, — занимаясь домашней политикой, всего важнее поддерживать правую сторону — но во время войны предпочтение следует отдавать сильнейшей».[231] И он отнюдь не был одинок в этом своем циничном суждении. В основе его лежал тот же самый расчет, к которому прибег Курион: оказанная Цезарю поддержка может стать прямым путем к власти. Стремящееся к скорой поживе поколение полностью отворачивалось от законности. Между ретивой молодью и старшими государственными мужами Сената, облаченными в достоинство возраста и чины, всегда существовала некоторая напряженность, но теперь, при всех разговорах о войне, взаимная неприязнь начинала превращаться в нечто воистину зловещее.

Неудачные выборы, вознесшие на вершину надменное воплощение истеблишмента Домиция Агенобарба, с одной стороны, и юного Марка Антония — с другой, сделали это очевидным для всех. Скончался Гортензий, он оставил после себя крупнейший частный зоопарк Италии, десять тысяч бутылей вина и пост авгура. Республика явно приближалась к несчастью, и было неразумно сохранять вакантной должность в коллегии авгуров — ибо всякий раз, когда римские магистраты, изучая полет птиц, вид молний, или выбор священными курами корма, пытались истолковать волю богов и назначить способы их умилостивить, именно авгуры подтверждали правильность сделанного выбора. Поскольку положение авгура считалось невероятно престижным, Домиций, безусловно, полагал его принадлежащим себе по праву. Его молодой соперник был не согласен с такой точкой зрения. Конечно, легкое облачко легкомыслия еще цеплялось к повесе, самым неразумным образом связавшемуся с Курионом и конкурировавшему с Клодием в борьбе за милости его жены, однако дни бурной молодости Антония давно миновали. За время службы в Галлии он покрыл себя славой, и теперь, пребывая в Риме, считался одним из наиболее блестящих офицеров Цезаря. Домиций, которого всем своим весом поддерживал сенаторский истеблишмент, оставался безусловным фаворитом, однако Антоний, побывавший не только при Алезии, но и в других местах, привык использовать даже малейший шанс. Так вышло и на этот раз. Одержав истинную викторию, которую можно поставить наравне с победой Цезаря на выборах великого понтифика, он завоевал пост авгура. Домиций воспылал гневом, и пропасть между двумя партиями в Республике сделалась еще чуточку шире.

Теперь начинало казаться, что всякая политическая стычка заканчивается подобным результатом. Подавляющее большинство населения, не имевшего симпатий ни к той, ни к другой стороне, было в отчаянии. «Я симпатизирую Куриону, — стенал Цицерон. — Я хочу, чтобы Цезарю воздали должные почести, и я готов отдать свою жизнь за Помпея, однако истинно важна для меня только сама Республика».[232] Однако ни сам он, ни люди, мыслившие подобным образом, не могли ничего предпринять. Сторонников мира все чаще называли потатчиками. Соперничавшие партии шли навстречу своей судьбе. Казалось, что когда они заглядывают в пропасть, головокружение искушает их прыгнуть в нее. Зимний воздух наполняла собой жажда крови, и все разговоры были только о войне.

В декабре 50 года до Р.Х. один из двух консулов, Гай Марцелл, с полагающейся по чину помпой прошествовал от своего дома до виллы Помпея на Альбанских холмах. Его коллега, начинавший год своих полномочий противником Цезаря, подобно Куриону — и вне сомнения по тем же мотивам, — переменил партию. Однако Марцелл, презрев всякие увертюры, оставался непоколебимым в своей вражде с Цезарем. Теперь, когда пребывать на высоком посту ему оставались считанные дни, он ощутил, что настало время укрепить решимость в Помпее. Под надзором сенаторов и напряженной и взволнованной толпы Марцелл вручил своему ратоборцу меч. «Мы посылаем тебя против Цезаря, — торжественно провозгласил он, — чтобы спасти Республику». «Я сделаю это, — ответил Помпеи, — если нельзя найти иного пути».[233] И он принял меч вместе с командованием над расквартированными в Капуе легионами. Кроме того, Помпеи приступил к набору новых наемников. Все это полностью выходило за рамки закона, за что немедленно уцепились сторонники Цезаря. Сам он, располагавшийся с 13-м легионом в опасной близости от Рима — в Равенне, узнал об этом от Куриона, завершившего срок своих полномочий и не имевшего желания оставаться в Риме, чтобы попасть под суд или дождаться чего-либо похуже. Тем временем в столице его место в качестве трибуна занял Антоний, весь декабрь посвятивший кровожадным нападкам на Помпея и накладывавший вето на все, что только могло быть выдвинуто. Напряжение возрастало, но положение оставалось безвыходным.

А потом, 1 января 49 года до Р.Х., невзирая на противодействие новых консулов, подобно Марцеллу занимавших жесткую, направленную против Цезаря позицию, Антоний зачитал Сенату письмо. Его привез сам Курион, а написал собственной рукой Цезарь. Проконсул рисовал себя сторонником мира. После долгого перечисления собственных великих свершений он предложил, чтобы они с Помпеем сложили командование одновременно. Сенат, опасавшийся того эффекта, который это послание могло произвести на общественное мнение, не стал обнародовать его. После этого поднялся Метелл Сципион и нанес смертельный удар всем последним, робким надеждам на компромисс. Он назвал дату, к которой Цезарю надлежало сложить с себя командование легионами, иначе его объявят врагом Республики. Предложение немедленно выставили на голосование. Против высказались только двое сенаторов: Курион и Целий. Антоний как трибун немедленно наложил на него вето.

Для терпения Сената это стало последней каплей. 7 января было объявлено чрезвычайное положение. Помпей немедленно ввел войска в Рим, и трибунам сообщили, что безопасность им гарантировать никто не сможет. Антоний, Курион и Целий, как в дешевой мелодраме, переоделись в рабов и, скрывшись в фургонах, бежали на север, к Равенне. Там их ожидал Цезарь — по-прежнему с единственным легионом. Известие о полученных Помпеем чрезвычайных полномочиях добралось к Цезарю 10 января. Он немедленно послал отряд на юг, захватить ближайший к границе городок на территории Италии. Сам же, отправив своих людей, провел день сперва в бане, а потом на пиру, за беззаботной беседой с гостями, словно не было у него никаких других забот. Лишь в сумерках поднялся он с ложа. Спеша в повозке темными и извилистыми обходными дорогами, он сумел, наконец, догнать своих солдат на берегах Рубикона. Пережив жуткое мгновение неуверенности, он переправился через вздувшиеся воды речки на территорию Италии, в направлении Рима.

И хотя в тот момент этого никто еще не знал, наступали последние дни существования 460-летней Римской Республики.

Глава 10

Мировая война

Блицкриг

Ведя в Галлии войну против варваров, Цезарь предпочитал, не считаясь с риском наносить жестокие и быстрые удары в самом неожиданном месте. Теперь, затеяв самую опасную за всю свою жизнь партию, он намеревался воспользоваться той же самой стратегией против своих сограждан. Не дожидаясь подхода из Галлии всех своих легионов, на что рассчитывал Помпеи, Цезарь сделал ставку на устрашение и внезапность. За Рубиконом ему никто не противостоял. Его люди «умасливали» Италию подкупом. Едва он появлялся перед воротами приграничных городов, они сразу же открывались. Основные ведущие к Риму дороги было легко поставить под контроль. Однако из столицы никто не шел. Цезарь продолжал наступление на юг.

Известие о блицкриге принесли в Рим толпы беженцев. Результатом их прибытия стал поток беженцев уже из самого города. Вторжение с севера было исконным кошмаром Республики. Цицерон, с нараставшим ужасом следивший за сообщениями о продвижении Цезаря, удивлялся: «О ком мы говорим, о полководце римского народа или о Ганнибале?»[234] Однако возникали и другие призраки — деятелей менее отдаленных времен. Селяне, работавшие в полях возле гробницы Мария рассказывали о том, что суровый старый воин встает из гробницы… а посредине Марсова поля, где был сожжен труп Суллы, являлся его дух, произносивший «мрачные пророчества».[235] Прошла военная лихорадка, еще несколько дней назад возбуждавшая уверенность и радостный подъем. Запаниковавшие сенаторы, которых Помпеи уверял в том, что победа станет легкой прогулкой, начинали прикидывать, насколько скоро их имена могут появиться в вывешенных Цезарем проскрипционных листах. Сенат поднялся с места и всем составом осадил своего генералиссимуса. Один из сенаторов открыто обвинил Помпея в том, что он обманул Республику и навлек на нее беду. Другой, Фавоний, близкий друг Катона, насмешливо требовал топнуть ногой и явить обещанные легионы и кавалерию.

Однако Помпеи уже отказался от Рима. Сенат издал приказ об эвакуации. Всякого, кто останется в городе, Помпеи заранее объявлял изменником. Сам он отправился на юг, предоставив столицу собственной участи. Его ультиматум окончательно и бесповоротно разделил Республику. Любая гражданская война разъединяет друзей и семьи, однако римское общество всегда обнаруживало особенную чуткость в своих проявлениях верности и презирало грубое разделение. И многие граждане считали выбор между Цезарем и Помпеем столь же немыслимым, как и прежде. Некоторые усматривали в нем особенную жестокость. В результате взгляды всего общества были обращены к ним обоим. Что, например, следует делать такому человеку, как Марк Юний Брут — честному, исполненному чувства долга и вдумчивому, но преданному обоим соперникам? Суждение его будет иметь особенный вес. В какую же сторону решит повернуть Марк Брут? Многое призывало его в лагерь Цезаря. Его мать Сервилия была любовью всей жизни Цезаря, поговаривали даже, что сам Брут был плодом их связи. Какой бы ни была правда, законный отец Брута стал одной из многочисленных жертв молодого Помпея в первой гражданской войне, и общее мнение полагало, что он просто обязан предпочесть любимого человека матери убийце своего отца. Однако Помпеи, прежний «юный мясник», теперь выступал в качестве поборника Республики, и Брут, интеллектуал, наделенный редкой неподкупностью и честью, не мог заставить себя стать на сторону нарушителя закона. При всей возможной привязанности к Цезарю он был в гораздо большей степени привязан к Катону, одновременно являвшемуся его дядей и тестем. Брут исполнил приказ Помпея — покинул Рим. Таким же образом поступили, после ночи сомнений и выкручивания рук, и почти все сенаторы. Осталось только самое «охвостье». Никогда еще город не был в такой степени лишен магистратов. Прошла всего неделя после того, как Цезарь перешел Рубикон, а мир уже перевернулся.

Помпеи, конечно, мог утверждать, что сдача столицы обусловлена непререкаемыми военными соображениями — и таковые действительно имелись. Тем не менее, оставив Рим, он совершил трагическую и роковую ошибку. Республика не могла существовать в качестве абстракции. Ее жизненная сила питалась улицами и общественными учреждениями Рима, дымом, курящимся над черными от времени храмами, ритмом ежегодных выборов. Как вырванная с корнем Республика могла оставаться верной воле богов, как можно было узнать волю римского народа? Своим бегством из города Сенат отсек себя от всех тех — от подавляющего большинства сограждан, — кто не мог позволить себе упаковать вещи и покинуть дома. В результате было предано чувство общности, привязывавшее даже беднейшего из граждан к идеалам государства. И не стоит удивляться тому, что представители высшей знати, покидая свои родовые дома, опасались грабителей и ярости трущоб.

Быть может, если бы война оказалось короткой, как это обещал Помпеи, эти соображения не имели бы никакого значения, однако было уже ясно, что один только Цезарь может надеяться на молниеносную победу. Помпеи отступал на юг Италии, и преследователь его увеличивал шаг. Казалось, что разобщенные легионы, призванные на защиту Республики, ждет та же самая участь, что и армию Спартака, зажатую в каблуке полуострова. Лишь полная эвакуация могла избавить их от подобного кошмара. Сенат начал обдумывать немыслимое: полное перебазирование за море. Провинции уже были розданы его вождям: Сицилия — Катону, Сирия — Метеллу Сципиону, Испания оставалась за самим Помпеем. Отныне и далее вершителям судеб Республики предстояло править явно не в том городе, который наделил их властью, а сделаться военными предводителями среди далеких и злобных варваров. Власть их будет определяться силой, и только силой, И чем же в подобном случае отличались они от Цезаря? Как намеревались возродить Республику в результате победы какой-либо стороны?

Вопрос этот являлся мучительным даже для тех, кто был в наибольшей степени связан с делом истеблишмента. Катон, обдумывавший результаты своего величайшего и абсолютно провального гамбита, ничем не мог приободрить своих сторонников, ибо, облачившись в траур, он оплакивал вести о каждой вооруженной стычке, чем бы она ни заканчивалась, победой или поражением. Людям нейтральным не хватало даже утешительного сознания того, что Республика была погублена ради благого дела. Цицерона, послушно покинувшего Рим по приказу Помпея, выезд из столицы поверг в граничащую с истерикой растерянность. Неделю за неделей он мог только писать жалобные письма Аттику, спрашивая его о том, что ему делать, куда отправиться и на чью сторону стать. Сторонников Цезаря он считал бандой головорезов, а Помпея — преступно некомпетентным. Не будучи человеком военным, Цицерон тем не менее с абсолютной ясностью осознавал, какой катастрофой стало то, что был оставлен Рим, и видел в ней причину падения всего, что было ему дорого, начиная от цен на недвижимость и кончая самой Республикой. «Таким образом, мы скитаемся по дорогам вместе с женами и детьми, и все наши надежды основываются на человеке, опасно заболевающем один раз в году, и это притом, что никто не изгонял нас из своего города, но напротив, нас призывали возвратиться в него!»[236] Всегда одна и та же тоска, та же горечь, рожденная незаживающей раной. Цицерон уже знал то, что еще предстояло понять его собратьям по Сенату: находящийся в изгнании гражданин таковым не является.

На ведущем от Рима пути негде было даже остановиться. Единственная попытка задержать Цезаря завершилась разгромом. Домиций Агенобарб, полный искренней ненависти сразу и к Помпею, и к Цезарю, напрочь отказался отступать. Его вдохновляло отнюдь не великое стратегическое озарение, а собственные тупость и упрямство. Пока Цезарь шел по Центральной Италии, Домиций решил «закупориться» в расположенном на перекрестке дорог городе Корфинии. За сорок лет до этого мятежные италики провозгласили этот самый Корфинии своей столицей, и память о напряженной схватке еще не совсем отошла в историю. При всех полученных избирательных правах многие италики по-прежнему были враждебно настроены к Риму. Дело Республики не имело для них особого значения — в отличие от Цезаря. В конце концов, он являлся наследником Мария, великого покровителя италиков — и врагом Помпея, приверженца Суллы. Заново вспыхнувшая старая ненависть обрекла Домиция на поражение. Бесспорно, жители Корфиния не намеревались сопротивляться до последней капли крови: город сдался сразу, как только Цезарь появился под его стенами. Необученные наемники Домиция, оказавшись перед армией, теперь состоявшей из пяти великолепных легионов, поторопились присоединиться к горожанам. К Цезарю были отправлены посланцы, и он принял капитуляцию милостиво. Домиций впал в бессильное бешенство.

Собственные офицеры приволокли его к Цезарю, и Домиций молил о смерти. Цезарь отказался казнить его. Он отослал Домиция прочь. Жест этот лишь внешне можно было назвать милосердным. Для гражданина не могло быть большего унижения, чем знать, что ты обязан собственной жизнью милости другого гражданина. Домиций, получивший возможность продолжить борьбу, покинул Корфинии униженным и обессиленным. Не стоит принижать милосердие Цезаря, считая его обусловленным чисто политическими соображениями — Домиций, окажись он на месте своего противника, безусловно, предал бы его смерти, — однако оно превосходно послужило целям великого полководца. Такое решение не только удовлетворило присущее Цезарю чувство превосходства, но и помогло уверить тех, кто занимал нейтральную позицию, в том, что на него не следует смотреть как на второго Суллу. На прощение и пощаду, в случае капитуляции, могли рассчитывать даже самые злейшие его враги. Цезарь не намеревался вывешивать на Форуме проскрипционные списки.

Намек был с радостью понят. Мало кто из граждан обладал гордыней Домиция. Набранные им войска, не говоря уже о людях, чей город он занял, без промедления выразили восхищение снисходительностью завоевателя. Известие о «прощении Корфиния» распространялось быстро. Отныне стало невозможным народное восстание против Цезаря, исчезла вероятность того, что Италия станет на сторону Помпея и выручит его. После перехода новобранцев Домиция на сторону врага армия Республики стала еще малочисленнее, чем прежде, и единственной опорой ее сделался Брундизий, крупный порт, служивший воротами на Восток. Там оставался Помпеи, лихорадочно конфискующий корабли и готовившийся к переправе в Грецию. Он понимал, что пока еще не может идти на прямое столкновение с войсками Цезаря, который прекрасно знал, что, захватив Брундизий, сумеет одним ударом прекратить войну.

Теперь оба противника вступили в отчаянную гонку со временем. Торопившийся на юг от Корфиния Цезарь получил известие о том, что половина неприятельской армии под командованием обоих консулов уже отплыла в Грецию, однако вторая половина во главе с Помпеем оставалась в тесном порту — приходилось дожидаться возвращения флота из Греции. Подойдя к Брундизию, Цезарь немедленно приказал своим людям перекрыть понтонами устье гавани и перебросить через него волнолом. Помпеи ответил сооружением на палубах купеческих кораблей трехэтажных башен, с которых можно было обстреливать инженеров Цезаря. Несколько дней продолжалась борьба — битва метательных снарядов, деревянных сооружений и пламени. А потом, когда волнолом не был еще достроен, в море показались паруса.

Флот Помпея возвращался из Греции. Прорвавшиеся внутрь гавани корабли причалили, и началась эвакуация из Брундизия. Операция была проведена с привычной для Помпея эффективностью. Уже в сумерки весла его транспортных кораблей легли на воду. Предупрежденный своими сторонниками из города Цезарь приказал штурмовать стены — однако они ворвались в Брундизий слишком поздно. Корабли Помпея один за другим уходили в ночь через узкое горлышко, оставленное им оборонительными сооружениями. Вместе с ними исчезала и последняя надежда Цезаря на быстрое окончание войны. Прошло чуть больше двух с половиной месяцев с того дня, когда он перешел Рубикон.

Утренний рассвет лег на простор пустынного моря. Паруса флотилии Помпея исчезли за горизонтом. Будущность римского народа теперь определялась не в его собственном городе, и даже не в Италии, а за ровным и обманчивым горизонтом, в варварских странах, далеких от Форума, здания Сената и избирательных урн.

Республика пошатнулась, и сотрясение отозвалось по всему миру.

Победное пиршество Помпея

Восток, в отличие от Рима, помнил царей. Суровые нюансы республиканской власти ничего не говорили людям, не представлявшим себе другой власти, кроме монархии, а иногда даже почитавших своих правителей в качестве божеств. Вполне понятно, что римляне находили подобные суеверия достойными презрения. Тем не менее их магистраты давно занимали почетное место в пантеонах подданных Республики: хвалы им возносились к небесам в густых клубах благовоний, изображения их помещались в храмах неведомых Риму богов. Для гражданина Республики, в которой ревность и подозрительность сопровождали всякое проявление величия, подобные удовольствия оказывались головокружительными — и опасными. Остававшиеся в Риме соперники торопились развенчать любые намеки на царственные иллюзии. «Помни, что ты всего только человек»,[237] — такое предупреждение нашептывал раб на ухо Помпею в мгновение, когда тот в наибольшей степени уподобился божеству, — покоритель Востока в третий раз проезжал триумфатором по улицам Рима. Враги его, однако, не могли допустить, чтобы столь важная для будущего здоровья Республики весть исходила из уст одного раба. Зависть их к Помпею была так велика, что своими интригами они буквально загнали его в союз с Цезарем. Теперь те же самые враги стали его союзниками по изгнанию. Теснившийся в Фессалонике Сенат был вынужден «проглотить» собственное неприятие богоподобия Помпея. В конце концов, сенаторы нуждались в его репутации хотя бы для того, чтобы с ее помощью вернуться домой.

К счастью для Сената «новый Александр» еще пользовался популярностью. Собрав легионы со всех восточных провинций, Помпеи разослал властные приказания различным правителям, которым в свое время помогал занять трон или укрепиться на нем. Энтузиазм, с которым эти царьки поспешили к нему, свидетельствовал о том, что это Помпеи, а не Республика, держал великолепный Восток в повиновении. К расположенным в Греции легионам римлян присоединялись многочисленные и экзотически выглядевшие вспомогательные войска, возглавляемые князьями, носившими славные, но совсем не римские имена: Дейотар из Галатии, Ариобарзан из Каппадокии, Антиох из Коммагены. Неудивительно, что Помпеи, в учебный лагерь которого, расположенный возле Фессалоники, стекались сии важные персоны, начинал приобретать облик не римского проконсула, а скорее восточного царя царей. Так, во всяком случае, прозвал его Домиций. Прозвание звучало особенно обидно в устах человека, потерпевшего поражение при Корфинии; кстати, это печальное обстоятельство ничуть не смирило его норов. Тем не менее оно попало в цель. Давно была известна привязанность великого человека к Востоку. Некогда Цицерон за спиной обозвал его именем Sampsiceramus,[238] варварские слоги которого вполне подобали персидскому деспоту. Но тогда это была сатира, и сатира высказанная с веселой страстью. А теперь, оставаясь в Кампанье, погрузившийся в горестные раздумья Цицерон более не видел повода для веселья. Он начинал понимать, что защитник Республики самым неутешительным образом становится слишком похожим на Митридата. Он признавался Аттику в том, что Помпеи открыл перед ним свои планы относительно приведения Цезаря к повиновению, и планы эти были ужасны. Следовало оккупировать провинции, прекратить поставки зерна, оставить Италию во власти голода. После этого следовало кровопролитие. «С самого начала Помпеи намеревался ограбить весь мир и его моря, кнутом возбудить ярость в варварских царях, высадить вооруженных дикарей на берегах Италии и мобилизовать огромные армии».[239] Здесь под пером самого красноречивого из пропагандистов Республики звучали отзвуки пророчеств по крайней мере вековой давности. Воображение Цицерона подцепило «апокалипсическую лихорадку», давно ставшую эндемичной среди покоренных Римом народов. Разве Сивилла не предсказывала, что Италия подвергнется насилию со стороны собственных сыновей? И не говорил ли сам Митридат, что с востока придет победоносный и великий монарх, который подчинит себе мир? Нечего удивляться тому, что, когда в Италию приходили новые вести о приготовлениях Помпея, народ ее содрогался в отчаянии за Республику.

Тем не менее страх перед одним полководцем немногим увеличивал обаяние другого. Действительно, Цезарь был гениальным пропагандистом: он блестяще пресек слухи о якобы подготавливаемом им кровопролитии и старательно пытался согласовать собственные претензии с правами ошельмованного и разъяренного народа. Однако вся его изобретательность не могла отменить того факта, что он был повинен в серьезнейшем преступлении. В конце марта, когда Цезарь, наконец, вступил в Рим, его встретил угрюмый и неприветливый город. И сколько бы зерна ни раздавал он народу, римляне отказывались подчиниться его обаянию. Еще менее склонным к общению было оставшееся в столице «охвостье» Сената. Когда Цезарь официально собрал сенаторов, чтобы ознакомить их с собственными оправданиями, пришли считанные единицы.

У горстки собравшихся Цезарь потребовал права использовать существовавший на случай чрезвычайного положения фонд. В конце концов, заметил он, отныне не существует никакой угрозы вторжения галлов, и кто может заслуживать этого сокровища в большей степени, чем он, покоритель Галлии? Запуганные и взволнованные сенаторы не стали сопротивляться. Однако трибуну Цецилию Метеллу хватило смелости, чтобы наложить вето на использование фонда. Терпение Цезаря кончилось. Теперь не до защиты прав народа. И потому его войска вступили на Форум, открыли храм Сатурна и захватили общественное сокровище. Когда упрямый Метелл решил пресечь это святотатство, Цезарь вновь взорвался. Он велел трибуну отойти под угрозой смерти. За девять лет Цезарь привык к тому, что выполняется каждый его приказ, и у него не было ни времени, ни достаточной сдержанности, чтобы отказаться от своих командирских привычек. Метелл отошел. Цезарь взял золото.

Проведя две неприятных недели в Риме, он с облегчением возвратился к своему войску. Цезарь, как обычно, торопился. В Испании стояли легионы Помпея, предстояла новая кампания. Вместо себя командовать в ненадежной столице в качестве претора он оставил вполне здравомыслящего политика, Марка Лепида. Сенат был полностью обойден его вниманием. То обстоятельство, что сам Лепид был голубой крови и являлся к тому же избранным магистратом, никак не могло скрыть неконституционности этого назначения. Естественно, последовал взрыв недовольства. Цезарь пренебрег им. Конечно, он считался с видимостью законности, но предпочитал реальную власть.

Однако все остальные, те, кто видел в законе опору своей свободе и гаранта соблюдения традиций, пришли в смятение. Что следует делать в таком случае почтенному гражданину? Никто не мог сказать этого наверняка. Старые рекомендации направляли по опасным маршрутам. Гражданская война превратила Республику в запутанный лабиринт, в котором знакомая дорога вполне могла вдруг окончиться тупиком, а известный ориентир превратиться в груду развалин. Цицерон, например, наконец сумевший набраться необходимой отваги, чтобы явиться в лагерь Помпея, все еще пребывал в растерянности. Отведя новоприбывшего в сторонку, Катон заявил, что считает его приезд ужасной ошибкой и что он принес бы «больше пользы своей стране и друзьям, если бы остался дома, соблюдая нейтралитет».[240] Даже сам Помпеи, обнаружив, что единственным вкладом Цицерона в подготовку к войне стали лишь полные пораженческого настроя остроты, публично пожелал ему отправляться в стан врага. Но Цицерон вместо этого погрузился в скорбное бессилие и хандру.

Однако такое отчаяние являлось привилегией состоятельного интеллектуала. Позволить его себе были в состоянии немногие из граждан. Большинство искало другие пути приведения в порядок воцарившегося хаоса. Для римлянина не было ничего страшнее утраты чувства содружества, ощущения товарищества, и чтобы исправить такое положение, он готов был пойти на любые крайности. Однако кому в гражданской войне может отдать гражданин свою верность? Не своему городу, не алтарям предков, не самой Республике, ибо на все это претендовали обе конфликтующие стороны. Впрочем, он мог связать свою судьбу с судьбой полководца и, безусловно, найти товарищей в рядах его армии, мог обрести принадлежность к отраженной славе имени командира. Вот почему легионы Галлии захотели перейти Рубикон. После девяти лет походов что значили для них традиции далекого Форума по сравнению с братством военного лагеря? И что представляла собой Республика в сравнении с их полководцем? Никто не умел вызвать в войсках более пылкую преданность, чем Цезарь. И посреди смятения войны этот фактор, быть может, стал самой точной мерой его величия. Прибыв в Испанию летом 49 года до Р.Х., где ему противостояли три армии ветеранов Помпея, он смог заставить своих солдат напрягать силы до предела и переносить крайние лишения, чтобы за несколько месяцев полностью уничтожить врага. Неудивительно, что, располагая подобной стальной предстанностью, Цезарь посмел пренебречь правами других граждан, а иногда и пределами человеческих возможностей. «Твой дух, — впоследствии говорил ему Цицерон, — никогда не удовлетворялся теми узкими рамками, которые отвела для нас природа».[241] Как и души следовавших за его звездой людей: «Мои легионы, — хвастал Цезарь, — готовы опрокинуть сами небеса».[242]

И в этом соединении душ Цезаря и его войск а просматривался облик нового порядка. Узы взаимной верности всегда образовывали основу, саму ткань римского общества. Это же можно было сказать и о времени гражданской войны, только без учета прежних сложностей и нюансов. Куда проще следовать гласу трубы, чем вихрю противоречивых обязанностей, всегда определявших жизнь гражданина. И тем не менее эти обязанности, созданные вековыми запретами и традициями, было не так уж просто отвергнуть. Без них умерла бы сама Республика, — во всяком случае в том виде, который она приняла за столетия. Меры и разновесы, всегда умирявшие присущую римлянам любовь к славе и направлявшие ее в нужное для города русло, могли вот-вот исчезнуть. Древнее наследие обычаев и законов могло оказаться утраченным навсегда. И губительные последствия подобной катастрофы стали очевидными уже в первые месяцы гражданской войны. Политическая жизнь еще существовала, но в виде мрачной пародии на себя. Искусство убеждения все в большей и большей мере замещалось насилием и устрашением. Амбиции магистратов, более не зависевшие от результатов голосований, оплачивались теперь кровью сограждан.

Неудивительно, что многие сторонники Цезаря, освободившиеся от ограничений и запретов, от утомительных условностей, испытывали чувство опьянения миром, в котором на первый взгляд не было возможных пределов их достижениям. Однако некоторые из них заходили слишком далеко и чересчур быстро — и платили за это. Курион, как всегда горячий и порывистый, погубил в Африке два легиона; презирая бегство, он погиб со своими людьми, которые обступили его столь плотно, что трупы их остались стоять подобно снопам на поле. Целий, по-прежнему увлеченный интригами, возвратился к своим политическим корням и попытался провести в жизнь старую программу Катилины в отношении отмены долгов. Будучи изгнан из Рима, он учинил в сельской местности помпеянский бунт, был схвачен и убит… жалкий конец. Из троих бежавших к Цезарю друзей ухитрился не споткнуться только Антоний. Это стало следствием не столько того, что он прочно стоял на ногах, сколько увлеченности другими делами. Когда Цезарь оставил его командовать в Италии, Антоний потратил большую часть своей энергии на устройство на постой у сенаторов своего гарема из актрис, на блеф в общественном собрании, или — любимое развлечение на пиршествах — управление запряженной львами колесницей в маскарадном облачении бога вина Диониса. Тем не менее в бою ему не было равных, а Цезарь умел прощать стали и натиску любую вульгарность. Следствием этого стало быстрое продвижение Антония. Как офицер он был достоин тех людей, которыми командовал. Когда в начале 48 года до Р.Х. Цезарь, наконец, взялся за самого Помпея и в середине зимы переплыл с войсками через Адриатическое море, Антоний, презирая шторма и флот Помпея, привел к нему в качестве подкрепления четыре легиона. И когда армии принялись нервно прощупывать друг друга, совершая взаимные уколы и налеты, он всегда оказывался в самой гуще событий, — стремительный, как молния, не знающий усталости, самый блестящий и известный участник событий.

Некоторая часть чудовищной энергии Цезаря как будто бы передалась всем его солдатам. Казалось, подобно духам усопших, они подкрепляют свои силы кровью врагов. Старый соперник Цезаря Марк Бибул, командовавший Адриатическим флотом Помпея, «спал на борту корабля даже в самый разгар зимы, напрягал до предела свои силы, отказываясь от всего, чтобы только скорее вступить в соприкосновение с врагом»,[243] однако Цезарь сумел организовать блокаду, оставив разбитого Бибула умирать от лихорадки. Когда Помпеи в последовавшей войне «на измор», пытался взять противника голодом, легионеры Цезаря выкапывали коренья и пекли из них хлебы. Их они, в знак непокорности, перебрасывали за неприятельские частоколы. Неудивительно, что люди Помпея «приходили в ужас перед лицом свирепости и неприхотливости своих врагов, которые казались скорее дикими животными, чем людьми[244]»; да и сам Помпеи, когда сторонники показали ему испеченный солдатами Цезаря хлеб, приказал им не распространяться об этом.

Однако наедине с собой Помпеи оставался уверенным в себе. Он знал, что ничьи солдаты, и даже солдаты Цезаря, не способны вечно питаться корнями. Ободряемый Катоном, продолжавшим оплакивать смерть каждого из сограждан, вне зависимости от того, на чьей стороне тот находился, он ожидал, что армия Цезаря развалится сама собой. Стратегия его как будто бы оправдалась в июле 48 года до Р.Х., когда Цезарь после острой неудачи на нейтральной территории между двумя армиями, вдруг оставил обжитую позицию на Адриатическом побережье и отошел на восток. Наступило мгновение, когда Помпеи — будь он действительно тем самым тираном из предчувствий Цицерона, — мог, не встречая сопротивления, переправиться в Италию, однако он предпочел избавить родную страну от ужасов вторжения. Вместо этого Помпеи также покинул свои береговые укрепления. Оставив в них лишь небольшой гарнизон под командованием Катона, он устремился на восток следом за Цезарем. Повторяя все маневры противника, Помпеи вышел из балканской глуши на просторы Северной Греции. Здесь, возле города Фарсалы, находилась идеальная для битвы равнина. Цезарь отчаянно стремился навязать решительное сражение своему противнику, и легионы его подошли к лагерю Помпея. Тот, однако, не пожелал брать наживку. Помпеи знал, что когда дело касалось важных факторов — денег, провианта, поддержки местных жителей, — время работало на него. Изо дня в день Цезарь предлагал сражение — изо дня в день Помпеи оставался в своем лагере.

Однако на его военном совете бушевали баталии. Находившиеся в обозе Помпея сенаторы требовали перейти к действиям и разделаться с Цезарем и его войском. Что случилось с генералиссимусом? Почему он избегает сражения? За порожденным долгими десятилетиями вражды и зависти ответом не нужно было далеко ходить: «Они жаловались на то, что Помпеи ведет себя слишком властно и извлекает удовольствие, обращаясь с бывшими консулами и преторами как с собственными рабами».[245] Так писал его не лишенный сочувствия соперник, имевший возможность отдавать своим подчиненным любые приказы, не выслушивая за это укоров. Но так было, потому что Цезарь, что бы он там ни изображал, сражался не за дело Республики. Другое дело — Помпеи. Титул защитника Республики значил для него все. И теперь коллеги великого человека, как всегда ревниво воспринимавшие избыточное на их взгляд, величие Помпея, потребовали, чтобы он продемонстрировал свою пригодность к руководству ими, подчинившись воле большинства, требовавшего раз и навсегда сокрушить Цезаря! Помпеи согласился — против собственной воли. Были разосланы приказы. Сражение назначили на следующий день. Помпеи Великий, поставив собственное будущее рядом с будущим Республики, рассчитывая на один единственный бросок, наконец доказал, что является настоящим гражданином.

Но в ту же самую ночь, пока сенаторы отдавали распоряжения относительно подготовки победных пиршеств, украшали лавровыми ветвями свои шатры, и ссорились, определяя, кто из них унаследует после Цезаря сан великого понтифика, Помпею приснился сон. Он увидел, что входит в свой великий театр на Марсовом поле, поднимается по ступеням к храму Венеры и там под приветствия и овации римского народа посвящает богине трофеи своих многочисленных побед. Этого было достаточно для того, чтобы он проснулся в холодном поту. Другого человека такое видение могло бы и приободрить, однако Помпеи помнил, что род Цезаря восходил к Венере, а потому имел полное право опасаться, что все его лавры и величие навсегда отойдут от него к сопернику.

Так и оказалось. На следующее утро, невзирая на двукратное численное превосходство, армия Помпея была разбита. Цезарь отдал приказ своим людям не бросать дротики, но действовать ими как копьями, стараясь попасть в лицо вражеских всадников: кавалерия Помпея состояла из людей благородных и потому не безразличных к собственной внешности. Цезарь, некогда являвшийся неподражаемым денди, нашел идеальную тактику. Кавалерия Помпея повернулась и обратилась в бегство. После этого солдаты Цезаря вырубили легко вооруженных пращников и лучников Помпея. Командовавший правым крылом Домиций был убит, когда фронт его легионов прогнулся. Люди Цезаря охватили армию Помпея с фланга и ударили в тыл. К полудню битва была закончена. В тот вечер Цезарь пировал в шатре Помпея, вкушая яства, приготовленные поваром своего соперника, с его же серебряной тарелки.

Однако когда сгустились сумерки и в глубине ночного августовского неба вспыхнули звезды, он поднялся и возвратился на поле брани. Вокруг него лежали груды тел мертвых римлян, стоны раненых раздавались над Фарсальской равниной. «Они сами этого хотели»,[246] — молвил Цезарь, со смесью горечи и скорби обозревая место побоища. Он ошибался. Никто не хотел смертоубийства. В этом-то и заключалась трагедия. И она не завершилась этим сражением. Цезарь одержал сокрушительную победу, однако агония Республики продолжалась еще долго. Рим и весь мир попали в руки завоевателя. Так, во всяком случае, казалось. Но что он будет делать с ними? И что мог он сделать? Что и как мог восстановить Цезарь после подобной катастрофы?

К оставшимся в живых сподвижникам Помпея он проявил свое прославленное милосердие. Из тех, кто принял его, никто не доставил Цезарю такой радости, как Марк Брут. После сражения Цезарь направил специальный отряд на поиски сына услады своего сердца, опасаясь за его жизнь. Но Брут был обретен целым и здоровым, и Цезарь пригласил его в круг своих ближайших советников. Решение это свидетельствовало не только о личной приязни, но и говорило о тонком расчете. Брут пользовался всеобщим уважением, и Цезарь надеялся, что привлечением его на свою сторону подтолкнет к примирению других, более упрямых соперников. И он не был разочарован. Цицерон, которого не было на Фарсальской равнине, поскольку он оставался с Катоном на Адриатическом побережье, среди прочих решил, что на этом войну можно считать оконченной. За это его едва не убили — лишь вмешательство Катона помешало возмущенным помпеянцам проткнуть оратора мечом. Сам Катон, безусловно, отказался даже думать о капитуляции. Погрузившись со своим отрядом на корабли, он отправился в Африку. Уже этот факт говорил о том, что война будет продолжаться. И в качестве свидетельства собственной непреклонности Катон объявил, что в знак скорби не только перестанет стричь волосы и бороду, но и никогда не возляжет за трапезой. Для римлянина это действительно было признаком воистину мрачной решимости.

Потом, конечно, нельзя было сбрасывать со счета и Помпея. Он также оставался на свободе. После поражения при Фарсалах он выехал на коне из задних ворот своего лагеря и поскакал к Эгейскому побережью, а оттуда, избегая наемных убийц, которые уже деловито жужжали за его спиной, переправился на корабле в Митилену. Там, в тени театра, послужившего образцом для его собственного и напоминавшего о более счастливых днях, он оставил Корнелию. Удрученный первым в его жизни поражением, Помпеи нуждался в том утешении, которое могла дать ему только жена. И она оправдала его ожидания. Корнелия, получив известие о Фарсальском сражении, в точности знала, что ей надлежит делать. Короткое беспамятство, вытертые с лица слезы, пробежка по улицам Митилены, — и она в объятиях мужа. «Представление» ободрило привычного к роли античного героя Помпея настолько, что он тут же ответил на него собственным действом, прочитав жене строгую лекцию о том, как важно никогда не оставлять надежду. Возможно, он и сам верил собственным словам. Да, битва была проиграна, но не Восток и не вся война. Действительно, многие из обязанных Помпею своими престолами царей были при Фарсалах и погибли там или сдались, но не все. Особо заметным было отсутствие одного из них, правившего самым богатым деньгами, провиантом и кораблями царством во всем Средиземноморье. Более того, он еще не вышел из детского возраста, и сестра его, добивавшаяся трона для себя самой, открыто бунтовала против брата, что делало их страну легкой добычей для владыки всего Востока. Во всяком случае, на это надеялся Помпеи. Прозвучал соответствующий приказ, и небольшой флот его отправился на юг. Через какой-то месяц после фарсальского поражения Помпеи оказался возле равнинных берегов Египта.

К царю послали гонцов. И через несколько дней ожидания на якоре возле песчаных мелей, 28 сентября 48 года до Р.Х., Помпеи увидел небольшую рыбацкую лодочку, на веслах продвигавшуюся к кораблю. Его приветствовали сперва на латыни, а потом на греческом языке и пригласили спуститься в лодку. Помпеи так и поступил, предварительно обняв и расцеловав на прощание Корнелию. По пути к берегу он попытался занять своих спутников разговором, однако никто ему не ответил. Встревоженный Помпеи поглядел в сторону берега. Там его ожидал царь Птолемей XIII, мальчик в пурпурной мантии и диадеме. Помпеи успокоился. Когда киль лодки заскрипел по песку, он поднялся на ноги. И тогда некий римский изменник обнажил меч и нанес ему удар в спину. Замелькали другие клинки. Под градом ударов «Помпеи обеими руками прикрыл свое лицо тогой и вынес их, не произнеся ни единого недостойного слова, не произведя ни единого недостойного действия, и только испустив слабый стон».[247] Так погиб Помпеи Великий. Застывшая на палубе триремы Корнелия видела все. Однако ни она, ни экипаж триремы не могли ничего сделать, даже когда египтяне на их глазах отсекли голову еще недавно самому великому человеку Римской Республики и оставили его тело на берегу. Сторонникам его пришлось развернуть судно и бежать в открытое море, оставив лишь одного из вольноотпущенников Помпея, следом за своим господином спустившегося в ту самую рыбацкую лодку, готовить погребальный костер. Согласно повествованию Плутарха, к нему присоединился старый солдат, ветеран первых походов Помпея; и оба они вместе завершили благочестивое дело. Над местом погребения была набросана в качестве знака груда камней, однако дюны скоро поглотили ее, изгладив всякую память. Рядом не осталось никакого ориентира. И только бесконечная и нагая песчаная равнина разбегалась во все стороны.

Царица космополиса

Береговая линия дельты Нила всегда являлась местом коварным. Низменная и лишенная ориентиров она никоим образом не могла помочь моряку отыскать дорогу. Тем не менее посещавшие Египет мореходы не были все же полностью лишены путеводной звезды. По ночам корабелы еще издали могли заметить звездочку, мерцавшую над самым горизонтом, над берегом Африки. Днем можно было видеть, что на самом деле огонек этот был не звездой, а огромным фонарем, поставленным на огромной башне. Это был Фарос, не только самое высокое из сооруженных греками зданий, но и наиболее известное среди них благодаря воспроизведению на множестве «туристических сувениров». Являвший собой триумф пытливой и изобретательной научной мысли великий маяк служил идеальным символом города, его рекламой — не просто города, а мегалополиса, самого потрясающего на всей земле.

Даже гости из Рима вынуждены были признавать, что Александрия — это нечто особенное. Когда Цезарь через три дня после убийства Помпея проплывал мимо острова, на котором располагался Фаросский маяк, он приближался к городу более крупному,[248] более космополитическому и, безусловно, более прекрасному, чем его собственный. Если Рим, корявый и похожий на запутанный лабиринт, являлся свидетельством неотесанных добродетелей деревенской Республики, то Александрия всем видом своим говорила о том, чего может достигнуть царь. И притом не всякий царь. Гробница Александра Великого по-прежнему оставалась талисманом основанного им города, а план его улиц — сетка, обрамленная сверкающими белизной колоннадами, оставалась такой же, какой увидел ее три века назад победоносный македонец, вслушиваясь в шум волн у пустынного побережья. И теперь на том месте, где прежде не было ничего, кроме песка и круживших над ним чаек, простирался роскошный городской ансамбль. В этом городе впервые появилась нумерация домов. Банки его питала торговля с востоком и западом, пристани заполняли привезенные со всего мира товары. Прославленная библиотека могла похвалиться семью сотнями тысяч свитков и была построена во исполнение высокого замысла: все написанные когда-либо книги должны оказаться собранными в одном месте. В граде этом даже существовали жетонные автоматы и механические двери. Все в Александрии было достойным в превосходной степени. Неудивительно, что Цицерон, считавший все, что находилось за пределами Рима, «нищим захолустьем»,[249] вынужден был сделать исключение для города, соперничавшего с его собственным в претензии на звание центра мира. «Да, — признавался он, — я мечтаю, и давно мечтал увидеть Александрию».[250]

Он не был единственным среди римлян, кого звал к себе этот город. Земля Египта обладала несравненным плодородием, и покоривший Александрию проконсул получил бы в свои руки житницу всего Средиземноморья. Подобная перспектива давно отравляла и без того ядовитый водоворот римской политики, питая бесконечные интриги и скандалы по поводу взяточничества, однако, никто, ни Красе, ни даже Помпей, не сумел добиться египетского главнокомандования. Согласно неписаному соглашению столь ослепительный приз оставался недоступным. С точки зрения большинства сограждан было проще и выгоднее предоставить правящей династии оплачивать издержки по управлению страной. Сменяли друг друга монархи, и каждый из них идеально справлялся с ролью карманной собачки Республики, обладая достаточной силой, чтобы досуха выжимать своих подданных в пользу римских патронов, и тем не менее оставаясь слабыми в той мере, чтобы не представлять для Рима какой-либо угрозы. На столь унизительных основаниях позволено было влачить свое существование последнему из независимых греческих царств, некогда основанному полководцем Александра и представлявшему величайшую силу на Востоке.

Однако самих царей Египта следовало считать победителями в борьбе за существование. Тот Птолемей, на глазах которого посреди волн прибоя зарезали Помпея, являлся тезкой длинного ряда монархов, всегда готовых проглотить любое бесчестье и оскорбление, чтобы сохранить свою власть. К жадности, злобе и чувственности, характерным для всех греческих династий Востока, Птолемеи добавили собственный грех, унаследованный от бывших фараонов Египта: систематический инцест. Результатом инбридинга стал не только убийственный характер местных дворцовых интриг, но и вырождение, чрезвычайное даже по меркам современных им династий. Римляне открыто считали Птолемеев чудовищами, и как граждане Республики считали своим долгом при любой возможности дать им как следует прочувствовать это. Если царь был тучен и изнежен, то гостящий в Египте проконсул мог заставить его хорошенько промяться по улицам Александрии, и тот пытался угнаться во взмокших, хотя и прозрачных, одеждах за сухощавым римлянином. Граждане Римской Республики находили и более яркие способы выражения своего презрения. Катон, которого Птолемей посетил во время пребывания его на Кипре, приветствовал царя Египетского во время эффектов воздействия слабительного и всю аудиенцию просидел на горшке.

Так случилось, что Цезарь, попавший в самую гущу свирепой династической борьбы со своими четырьмя тысячами легионеров, более чем восполнил свой недостаток в войсках — за счет предрассудков соперничавших сторон. Свой подлый характер Птолемеи подтвердили в тот самый миг, когда он ступил на берег. В качестве приветственного дара ему поднесли засоленную голову Помпея. Цезарь прослезился: пускай в сердце своем он, может быть, и обрадовался кончине соперника, однако смерть зятя расстроила его, тем более когда он узнал обо всех обстоятельствах, отягчающих это преступление. Получалось, что Помпеи Великий пал жертвой злодейского подковерного заговора, организованного главными министрами Птолемея: евнухом, наемником и ученым. С точки зрения Цезаря, ничего более оскорбительного и неримского просто не могло быть. Тем не менее основной организатор преступления, евнух Потин, рассчитывал на благодарность и поддержку Цезаря в войне против сестры царя. Однако застрявший в Александрии из-за отсутствия попутного ветра Цезарь немедленно начал действовать так, как если бы сам был здесь царем. Нуждаясь в каком-либо крове, он, конечно, выбрал царский дворец, просторный комплекс укрепленных строений, распространявшийся вширь от века к веку, пока, наконец, не стал занимать едва ли не треть города, являя еще один пример превосходных достоинств Александрии. Окопавшись в этой твердыне, Цезарь выдвинул непомерные экономические требования и милостиво заявил, что готов уладить усобицу между сестрой и братом — не в качестве сторонника Птолемея, но как арбитр. Он приказал обоим молодым людям распустить свои армии и явиться к нему в Александрию. Птолемей, не отпустивший от себя ни единого солдата, подчинившись уговорам Потина, возвратился во дворец. Сестра его Клеопатра, не имея свободного прохода в столицу, осталась за линией войск Птолемея.

Но потом, однажды вечером, под покровом сгущавшихся Александрийских сумерек, к пристани возле дворца прошмыгнула лодчонка. Из нее выбрался некий сицилийский торговец, перекинувший через плечо запакованный в мешок ковер. Принесенный Цезарю ковер этот самым любопытным и восхитительным образом оказался Клеопатрой. Цезарь, как и рассчитывала молодая царица, был восхищен этим соир de theatre. Она всегда умела создавать нужное ей впечатление. И если Клеопатра и не была той легендарной красавицей, какой ее представляет предание — во всяком случае, если судить по ее изображениям на монетах, женщина эта была чрезмерно длинноносой и костлявой, — в умении обольщать ей отказать было трудно. «Ее женственная привлекательность, совместно с умением обаять собеседника разговором и харизмой, проявлявшейся во всем, что она делала и говорила, делала ее, попросту говоря, неотразимой»,[251] писал Плутарх. И кто сможет усомниться в этом, просматривая ее «послужной список»? Нельзя сказать, чтобы Клеопатра была готова улечься с кем придется. Напротив, милости ее были самым дорогим товаром в мире. Одна только власть служила ей подлинным афродизиаком. Женщины рода Птолемеев всегда были намного опаснее мужчин: умные, беспощадные, честолюбивые, наделенные сильной волей. И теперь все эти жесткие качества сконцентрировались — в Клеопатре. И именно такая, она идеально отвечала потребностям Цезаря: после более чем десяти лет «солдатчины» общество умной женщины должно было показаться ему редкостным удовольствием. Делу помогало и то обстоятельство, что Клеопатре исполнился всего лишь двадцать один год. Цезарь переспал с ней в ту же самую ночь.

Узнав о победе своей сестрицы, Птолемей впал в бешенство. Выбежав на улицу, он бросил свою царскую диадему в пыль и принялся призывать граждан выступить на его защиту. Жители Александрии и без того были склонны к мятежам и возмущениям, а крутые финансовые запросы Цезаря не добавляли чужеземцу популярности. И теперь, когда Птолемей попросил толпу напасть на римлян, она с восторгом повиновалась. Ненавистных чужеземцев осадили во дворце, и положение Цезаря оказалось настолько опасным, что ему пришлось не только признать Птолемея соправителем Клеопатры, но и вернуть обоим египетским властителям Кипр. Но даже такие уступки не смогли выручить его. Через несколько недель к осаждавшим римлян бунтовщикам присоединилось все египетское войско, примерно двадцать тысяч человек. Цезарь понял, что ситуация из просто скверной превращается в отчаянную. Он оказался запертым в душной теплице египетского дворца, в окружении коварных евнухов и пораженных инцестом царственных особ, полностью отрезанным от внешнего мира. Остававшаяся далеко за светильником Фаросского маяка Республика по-прежнему воевала с собой — однако Цезарь не мог переправить в Рим даже письмо.

Последовавшие за этим жуткие события превратили былые подвиги Цезаря в фарс. Сжигая египетский флот в гавани, библиофил Цезарь случайно спалил складские помещения, забитые бесценными книгами;[252] пытаясь захватить Фарос, он был вынужден перепрыгнуть на корабль, оставив свой командирский плащ врагу. Однако, вопреки всем недоразумениям, Цезарю удалось не только удержать за собой контроль над дворцом и гаванью, но и закрепить свою власть другими способами. Он отправил на смерть злокозненного Потина, оплодотворил Клеопатру, побив таким образом все рекорды Помпея в области создания царей. К марту 47 года до Р.Х., когда в Египет, наконец, прибыли подкрепления, округлившаяся талия царицы являла миру свидетельство благосклонности Цезаря. Птолемей в панике бежал из Александрии и, отягощенный весом золоченого панциря, утонул в Ниле — самым удобным образом освободив для Клеопатры место на троне. Цезарь вновь поддержал победителя.

Но какой ценой? Весьма дорогой, как могло показаться. Когда коммуникации были восстановлены и Цезарь вновь вошел в соприкосновение со своими агентами, они завалили его самыми неприятными новостями. Александрийская эскапада обошлась Цезарю в потерю существенной части преимуществ, завоеванных на Фарсальской равнине. Наместничество Антония вызывало в Италии широкое недовольство; в Азии царь Фарнак, сын Митридата, доказал, что яблоко от яблони недалеко падает, захватив Понт; в Африке Метелл Сципион и Катон собирали свежую и внушительную армию; в Испании помпеянцы начали поднимать волнения. Война шла по всему миру — на севере, востоке, юге и западе. Трудно было найти такое место, где не было бы необходимо срочное появление Цезаря. Однако он задержался в Египте еще на два месяца. Раздиравший Республику раскол повергал в анархию всю империю римского народа, а Цезарь, беспокойным честолюбием своим развязавший гражданскую войну, находился возле своей любовницы.

Не стоит удивляться тому, что многие римляне усмотрели в женственном обаянии Клеопатры нечто демоническое. Превратить столь известного своей энергией гражданина в праздного бездельника, отвлечь его от предписываемого долгом пути, удержать вдалеке от Рима и судьбы, которая во все большей степени казалась назначенной богами, — тема эта была достойна великого и мрачного поэтического произведения. И непристойных выкриков. Темперамент Цезаря давно было источником веселых насмешек среди его подчиненных: «Запирайте своих жен, — пели они, — наш командир не подарок. Пусть он лыс, однако трахает все, что движется».[253] Прочие шутки неизбежно напоминали о старинной истории с Никомедом. Даже тем людям, которые прошли со своим полководцем немыслимые трудности, его сексуальные способности казались в какой-то степени женственными. Цезарь уже продемонстрировал величие и стальную закалку тела и ума, но моральный кодекс Республики не знал пощады. Гражданин не имел права поскользнуться — на его тоге навсегда оставались пятна грязи.

Именно страх перед подобными насмешками помогал римлянам оставаться мужественными. Величайший ученый времен Цезаря писал, что обычай представляет собой «образ мыслей, преобразуясь, становящийся постоянным примером[254]»: разделенный и принятый всеми гражданами Республики, он создал Риму самое надежное основание его величия. Насколько иначе жила Александрия! Заново построенный на песчаных берегах город не имел глубоких корней. Нечего удивляться тому, что в глазах римлян он имел репутацию распутного. Без обычая не может быть стыда, а когда нет стыда, становится возможным все. Народ, утративший свои традиции, становится жертвой самых отвратительных и низменных привычек. И кто мог лучше иллюстрировать это положение, чем сами Птолемеи? Едва похоронив одного брата, Клеопатра вышла за другого. Вид находящейся на сносях царицы, берущей в мужья своего десятилетнего брата, способен был посрамить все подвиги Клодии. Имевшая греческое происхождение, принадлежавшая к культуре, которая составила нерушимую основу римского образования, Клеопатра была в то же время фантастически, невероятно чужой в глазах римлянина. И Цезарь как человек, наделенный необыкновенным темпераментом и склонностью к нарушению запретов, воспринимал такую комбинацию как нечто интригующее.

И все же, хотя Клеопатра предоставила ему восхитительную эротическую интерлюдию, возможность на пару месяцев отвлечься мыслью от суровых требований, предъявлявшихся к римскому магистрату, Цезарь был не из тех людей, которые способны забыть о собственном будущем, о будущем Рима. Должно быть, пребывание в Александрии дало ему богатую пищу для размышлений на эти темы. Подобно своей царице, город представлял собой смешение знакомого с необычным. Библиотека и храмы делали его совершенно греческим — более того, столицей греческого мира. Иногда, впрочем, когда менялось направление ветра, более не веявшего на его улицах морской свежестью, на Александрию ложилось облако песка, принесенного из раскаленных южных пустынь. Исконные земли Египта были слишком обширными и древними, чтобы их влияние можно было проигнорировать. Они превращали свою столицу в странное сновидение, в сложное слияние культур. Широкие улицы Александрии украшали не только точеные изваяния работы греческих скульпторов, но и скульптуры, привезенные с берегов Нила: сфинксы, боги с головами животных, фараоны с загадочными улыбками на устах. Столь же удивительными — и на взгляд римлянина, неестественными — казались некоторые городские кварталы, в которых нельзя было найти ни одного изображения богов. Александрия являлась родным домом не только греков и египтян, но и многих евреев; можно не сомневаться, что их там насчитывалось больше, чем в самом Иерусалиме. Они полностью доминировали в одном из пяти административных районов города, и хотя им приходилось полагаться на греческий перевод Торы, во многом оставались демонстративно не ассимилированными. Евреи посещали свою синагогу, сирийцы толпились у подножия статуи Зевеса, на тех и других бросал свою тень вывезенный из исконных египетских земель обелиск — так выглядел этот космополитический город.

Неужели и Риму предстоит подобная участь? Бесспорно, многие из граждан страшились этого. Перспектива растворения в болоте варварских культур всегда служила для римлян причиной паранойи. С особенным недоверием относились к иноземным влияниям правящие классы, так как боялись ослабления Республики. Господин мира — да; мировой центр — нет: таким по своей сути был всегдашний «приговор» Сената в отношении Рима. Потому-то евреев и вавилонских астрологов постоянно выставляли из города. Как и египетских богов. Даже в те отчаянные месяцы, которые предшествовали переходу Цезаря через Рубикон, один из консулов нашел время, чтобы с топором в руке начать уничтожение храма Исиды. Однако евреи и астрологи всегда находили способ вернуться, а великой богине Исиде, божественной матери и царице небесной, не стоило никакого труда поддержать своих сторонников в городе. Консул был вынужден занести на богиню топор лишь потому, что желающих исполнить эту работу в городе не находилось. Рим менялся, волны иммигрантов захлестывали его, и Сенат мало чем мог изменить ситуацию. Новые языки, новые обряды, новые религии: таковы были плоды собственного величия Республики. Отнюдь не случайно все дороги теперь вели в Рим.

Цезарь, никогда не страшившийся неизведанного и давно являвшийся практически чужаком в собственном городе, видел все это с ясностью, недоступной многим его современникам. Быть может, он всегда понимал это. В конце концов, евреи соседствовали с ним еще с детства, и он предлагал им покровительство собственного семейства. Его не тревожило присутствие иммигрантов в Риме — лишь укрепляло его самомнение. Теперь, как победитель в Фарсальской битве, он мог позволить себе оказывать покровительство целым народам. По всему Востоку каменосечцы деловито стесывали из надписей имя Помпея и заменяли его именем Цезаря — о Республике, естественно, нигде не упоминалось. Город за городом провозглашал потомка Венеры живым богом, а в Эфесе его нарекли никак не меньше, чем спасителем человечества. Головокружительная перспектива даже для человека, наделенного безжалостным интеллектом Цезаря. Ему незачем было проглатывать подобную лесть целиком, чтобы определить, какова она на вкус. Однако роль спасителя человечества плохо согласовывалась с конституционным устроением Республики. И если Цезарь стремился найти источник вдохновения, ему следовало оглядеться по сторонам. И неудивительно, что, задерживаясь в Александрии, он так внимательно присматривался к Клеопатре. В образе молодой египетской царицы он угадывал искаженное и неясное отражение собственного будущего.

В конце весны 47 года до Р.Х. счастливая пара отправилась в путешествие вверх по Нилу. Это было странствие из одного мира в другой. В конце концов, сколь удивительной ни казалась бы Александрия римским гостям, полностью чужой назвать ее они не могли. Граждане Александрии, как и сами римляне, гордились собственной свободой. Кроме того, Александрия оставалась вольным городом, и отношение ее монарха к греческим соотечественникам определялось понятием первый среди равных. Здесь еще почитали унаследованные от классической Греции традиции гражданственности, и сколь бы туманные очертания ни обрели эти предания, Клеопатра не могла позволить себе полностью игнорировать их. Однако за пределами своей столицы, на лодке, скользившей мимо пирамид или великих пилонов Карнака, она становилась совершенно иной. Роль фараона принадлежала к числу тех, которые Клеопатра исполняла с предельной серьезностью. Среди представителей своей греческой династии она первой овладела египетским языком. Во время войны с братом она обратилась за поддержкой не к Александрии, а к своим подданным, в провинцию. Она была не только почитательницей древних богов, но и одной из них — обретшим плоть божеством, воплощением самой небесной царицы.

Клеопатра сразу была и первой гражданкой Александрии, и новой Исидой. И тогда, когда Цезарь брал богиню на свое ложе, заботы по устроению далекой Республики, возможно, казались ему мелочными и приобретали еще более провинциальный масштаб, чем прежде. Поговаривали, что если бы не воспротивились его солдаты, он доплыл бы со своей любовницей до самой Эфиопии. Эта сплетня касалась не только пикантных подробностей взаимоотношений любовников — она намекала на опасную и понятную игру. Цезарь действительно начал свое путешествие в края еще не отмеченные на карте. Но сначала, однако, следовало победить в гражданской войне, и чтобы приступить к делу, Цезарь в конце мая завершил свое путешествие по Нилу и отправился вместе со своими легионами к новым подвигам и сражениям. Но что делать после победы? Проведенное с Клеопатрой время предоставило Цезарю возможность для размышлений. От плодов их зависело слишком многое: не только его собственное будущее, но и будущее Рима — и всего мира, простирающегося за пределами Республики.

Anti-сато[255]

Стоял апрель 46 года до Р.Х. Солнце опускалось за стены Утики. В двадцати милях отсюда, вдоль побережья, остатки руин Карфагена прятались в сумерках, но на усыпанное наполненными беженцами кораблями море уже легла ночь. Ждали Цезаря. Многократно уступая противнику в численности, он дал сражение и вновь одержал победу. Армия Метелла Сципиона, набранная за те долгие месяцы, когда Цезарь находился в Египте и Азии, бежала, понеся огромные потери. Африка оказалась в руках Цезаря. Защитить от него Утику было невозможно. Катон, ведавший обороной города, теперь был уверен в том, что Республика обречена.

Хотя именно Катон предоставил разбитым остаткам армии Сципиона корабли для спасения, сам он не намеревался воспользоваться ими. Это было не в его правилах. После поражения при Фарсалах он перестал обнаруживать какие-либо признаки беспокойства в подобных обстоятельствах. Так было и в тот вечер; за ужином имя Цезаря даже не упоминалось. За очередной чашей вина разговор коснулся философских вопросов. Прозвучала тема свободы и, в частности, предположение о том, что истинно свободным может быть только хороший человек. Один из гостей, обратившись к тонким и искусным аргументам, принялся доказывать противоположное, однако разволновавшийся Катон отказался его слушать. Лишь это стало свидетельством его беспокойства. Заставив общество умолкнуть, он постарался побыстрее сменить тему. Катон не хотел, чтобы кто-то догадался о его чувствах — или сумел предугадать его намерения.

Той же ночью он направился в свою спальню, немного почитал — и закололся. Катон был еще жив, когда адъютанты нашли его на полу, но пока врачи лихорадочно пытались перевязать его рану, Катон оттолкнул их и рванул свои внутренности, после чего быстро умер от потери крови. Войдя в Утику, Цезарь обнаружил, что весь город погружен в траур. С горечью обратился он к человеку, столь долго бывшему его немезидой, только что положенному, как и Помпеи, в могилу на берегу моря: «Как позавидовал ты, Катон, моей возможности пощадить тебя, так завидую я твоей смерти».[256] Цезарь не принадлежал к числу тех людей, которых обрадовала бы перспектива лишиться возможности сделать благородный жест. Не было человека, более отождествляемого с кремниевым духом римской свободы, чем Катон, и простить его — значило разрушить ту железную хватку, с которой он овладел воображением Республики. Напротив, кровавая и героическая кончина еще более укрепила его власть над умами римлян. Даже после смерти Катон оставался самым упорным среди врагов Цезаря.

Кровь, честь и свобода — самоубийство Катона соединило в себе все близкие римлянам понятия. И Цезарь, мастерски умевший манипулировать массами, прекрасно понимал это. Вернувшись в Рим в конце июля 46 года до Р.Х., он был готов отодвинуть своих мертвых врагов туда, где, по его мнению, им надлежало быть — в тень. При всей театральности смерти Катона Цезарь намеревался превзойти ее эффект. В том сентябре сограждане полководца получили приглашение принять участие в праздновании его побед. За последние годы римский народ успел пресытиться экстравагантными зрелищами, однако организация и зрелищность устраивавшихся Цезарем представлений позволил ему опровергнуть закон насыщения рынка. Потрясенная толпа с открытыми ртами взирала на жирафов и военные колесницы бриттов, шелковые занавеси и баталии на искусственных озерах. Даже Помпеи не сумел представить ничего подобного; не отпраздновал он и четыре триумфа подряд, как это теперь сделал Цезарь.

Галлы, египтяне, азиаты и африканцы — все эти плененные варвары прошли в цепях перед ликующими римлянами. Цезарь не мог удержаться от едкой насмешки.

Уделив время — в промежутке между египетской эскападой с Клеопатрой и победой в Африке — разгрому царя Фарнака, Цезарь похвастал своей победой, тремя словами охарактеризовав ее стремительность: «Пришел, увидел, победил».[257] Теперь записанная на щите, пронесенном по улицам Рима во время триумфальной процессии, фраза эта «подгоняла» и Помпея под общий размер — ибо это Помпеи придавал такую важность победе над отцом Фарнака, Митридатом. И все же если призрак одного из соперников знающие люди могли увидеть шагающим в пыли, поднятой колесницей Цезаря, была и другая тень — так и не познавшая цепей завоевателя. Цезарь победил Помпея, но так и не сумел одолеть Катона, и неудача эта заставила полководца совершить редкий для него пропагандистский ляп. В четвертом триумфе, предлогом для которого послужила его победа в Африке, Цезарь приказал, чтобы по улицам провезли повозку, на которой разыгрывали сцену самоубийства Катона. Он оправдывал это тем, что Катон и сражавшиеся вместе с ним граждане якобы стали рабами африканцев и погибли как коллаборационисты. Римский люд не согласился с ним. Граждане плакали при виде этой повозки. Ненависть Цезаря не могла прикоснуться к Катону. Однако сама Республика благополучно попала к нему в руки. Сенат, ошеломленный масштабом достижений Цезаря и трепещущий перед размахом его власти, постарался придать законный характер его победе и каким-то образом согласовать ее с прославленными традициями прошлого. Старания эти стали для конституционалистов очень болезненными. Цезарь уже дважды получал диктаторские полномочия: сперва на одиннадцать дней в конце 49 года до Р.Х., когда проводил собственное спешное избрание в консулы, и второй раз в октябре 48 года, когда был назначен диктатором на год. Теперь, весной 46 года, он стал диктатором в третий раз, причем на не знавший прецедента срок — десять лет. Уже являясь консулом, Цезарь также получил право назначать всех магистратов Республики и был провозглашен, к всеобщему веселью, «префектом нравственности» города Рима. Никогда еще, даже при Сулле, не происходило такой концентрации власти в руках одного человека. Тем не менее пример Суллы предполагал по крайней мере проблеск надежды. Десять лет диктатуры — срок долгий, однако это не вечность. Горькие лекарства уже не раз оказывались полезными. А кто, в конце концов, станет отрицать, что Республика действительно очень больна?

Для человека, взвалившего на свои плечи труды по ее исцелению, находилась даже нотка симпатии. «Мы его рабы, — писал Цицерон, — но сам он находится в рабстве у века сего».[258] Но никто не знал, какие планы вынашивает Цезарь в отношении Республики, поскольку трудно было понять, каким образом может она исцелиться от ран, нанесенных гражданской войной. Тем не менее даже некоторые из его врагов питали надежду на то, что если кому-то и суждено найти выход из кризиса, то этим человеком окажется Цезарь. Блеск и милосердие его явно не имели себе равных. Не находилось ему теперь и достойного соперника: Помпеи, Домиций и Катон были мертвы. Скоро к ним присоединился и Сципион, попавший в бурю и погибший возле берега Африки. Конечно, у Помпея остались два сына — Гней и Секст, однако они были молоды и пользовались плохой репутацией. Когда зимой 46 года до Р.Х. им удалось поднять в Испании опасное восстание и Цезарь спешно покинул Рим, чтобы подавить его, даже бывшие сподвижники Помпея искренне желали удачи старому врагу. Типичный пример являл собой Кассий Лонгин, лучшим образом проявивший себя при Каррах, сделавшийся самым блестящим из флотских командиров Помпея и прощенный Цезарем после Фарсальской битвы. «Я скорее предпочту нашего старого и милостивого господина, — признавался он Цицерону, когда оба они обсуждали известия об успехах Цезаря в Испании, — чем рискну сменить его на нового и кровожадного».[259] Но при всем том в голосе Кассия угадывалась горечь. Хозяин остается хозяином, сколь бы милостивым он ни казался. Большинство сограждан радовались тому, что остались живы после стольких лет гражданской войны, и были слишком утомлены ею, чтобы обращать на это внимание. Однако среди знати, считавшей себя ровней Цезаря, свирепствовала зависть, которой способствовали бессилие и унижение. Лучше умереть, чем быть рабом: этот урок римлянин впитывал в себя вместе с материнским молоком. Можно покориться диктатору, можно быть благодарным ему, но про стыд забыть невозможно. «Для свободных людей, признавших привилегии Цезаря, оскорбительным было уже то, что он получил возможность предъявить их».[260] И еще более оскорбительной была память о том, что произошло в Утике.

Призрак Катона еще тревожил совесть Рима. Прежние его сподвижники, покорившиеся Цезарю и получившие за это награду, не могли не видеть в его смерти укор себе. И никто не мог ощущать этот укор более остро, чем Брут, племянник Катона, первоначально осудивший самоубийство дяди с общефилософских позиций, однако приходивший во все большее и большее смущение, вдумываясь в этот пример стойкости. При всей своей искренности и высоком настрое Брут не желал, чтобы его воспринимали в качестве коллаборациониста. По-прежнему не сомневаясь в том, что Цезарь в сердце своем остается конституционалистом, он не видел противоречия в том, чтобы поддерживать диктатора и оставаться верным памяти дяди. И чтобы насколько возможно подчеркнуть это, Брут посчитал необходимым расстаться с женой, и место ее заняла Порция, дочь Катона. Поскольку до этого мужем Порции был Марк Бибул, менее приятную Цезарю невестку трудно было представить. Брут сделал свой намек.

Однако он не остановился на этом. Желая увековечить память дяди, Брут взялся сочинять некролог. Он также попросил Цицерона, величайшего римского писателя, последовать его примеру. Предложение было лестным, однако Цицерон, принявший его после некоторых раздумий, покорился не только тщеславию, но и стыду. Он слишком болезненно понимал, что ничем не отличился в прошедшей войне, а прощение, полученое им от Цезаря, лишь подтвердило его репутацию приспособленца. И оказавшись перед лицом всеобщего пренебрежения, Цицерон предпочел изобразить себя бесстрашным борцом за республиканские добродетели, однако на самом деле, после примирения с Цезарем, отваги его хватало лишь на случайную ядовитую шутку. Впрочем, теперь, вознося публичную хвалу утикскому мученику, он отваживался высунуть шею чуточку дальше. Катон, как писал Цицерон, принадлежал к числу тех немногих людей, что оказались выше своей собственной репутации. Колкое суждение это было направлено не только против диктатора, но заодно и против всех, кто склонился перед его властью, — включая в первую очередь и самого автора.

Находясь в далекой Испании, посреди пыли и разжиревших на крови мух, Цезарь тем не менее следил и за литературной жизнью Рима. Сочинения Цицерона и Брута не доставили ему ни малейшего удовольствия. И едва им было дано — и выиграно — решающее сражение всей кампании, он немедленно приступил к полному оскорблений ответу. Катон, утверждал он, отнюдь не был героем, а являлся презренным пьяницей, безумным и абсолютно бесполезным спорщиком. Памфлет Цезаря, названный Anti Cato, переправили в Рим, где он развеселил всех, настолько не соответствовала карикатура своему образцу. Добрая память о Катоне, не претерпевшая никакого ущерба в результате нападок Цезаря, только упрочилась.

Цезарь был огорчен и разочарован. Уже сам ход испанской кампании обнаруживал признаки того, что его казавшийся прежде безграничным запас терпения истощается. Война оказалась особенно жестокой. Не желая проявлять к мятежникам своей обыкновенной снисходительности, Цезарь отказался даже признавать их гражданами. Трупы их использовали как строительный материал, а отрубленные головы выставляли на шестах. Хотя Секст, младший сын Помпея, сумел избежать отмщения Цезаря, старший брат его Гней был взят в плен и казнен; голову его выставили в качестве военного трофея. Зрелище было вполне достойным галлов. И хотя даже сам Цезарь превратился в охотника за головами, он отказывался признать собственную вину в превращении своих солдат в варваров. Истинная вина лежит на его противниках — коварных и безрассудных. Сама Судьба отдала судьбы римского народа в его руки. И если враги по собственному упрямству отказались позволить ему перевязать их раны, тогда всей пролитой крови не хватит, чтобы умилостивить разгневанных богов. Рим, а вместе с ним и весь мир поглотит накатившаяся волна тьмы, и варварство станет всеобщим уделом.

И что значат перед лицом столь апокалиптический перспективы чувства Цицерона или Брута? И что, кстати, представляла собой Республика? Нетерпимость Цезаря к традициям, по-прежнему остававшимся священными для его сограждан, день ото дня становилась все более ощутимой. Абсолютно не стремясь возвратиться в столицу, чтобы проконсультироваться с Сенатом или сделать сообщение народу о своей деятельности, он засиживался в провинциях, размещал колонии ветеранов, предоставлял дополнительные права привилегированным туземцам. Засевшая в Рима аристократия, ежась, выслушивала очередные новости. Шутили, что галлы, мол, стянув с себя вонючие штаны, облачаются в тоги и спрашивают, как им пройти к Сенату. Вполне понятно, ксенофобия всегда считалась правом и привилегией римлянина. Можно сказать по определению, лица, наиболее гордившиеся свободами Республики, оказывались и самыми высокомерными снобами. Цезарь презирал таковых. Идеи традиционалистов более не интересовали его.

Да и сам он не проявлял интереса к традициям. И это было вполне логично, ибо его политика делала неуместными вопросы относительно будущего Республики. Если даже жителям Италии было бы неудобно собираться в Риме для голосования, то для населения далеких, заморских провинций это являлось попросту невозможным. Цезарь отмахнулся от этой проблемы — было не до пустяков. Ему предстояло заложить основы истинно универсальной империи, а вместе с ними, отнюдь не случайно, собственной высшей власти. Каждый получивший право голоса туземец, каждый поселенный колонист становился кирпичиком его нового порядка. Римский аристократ всегда распоряжался своими клиентами, но покровительство Цезаря должно было распространиться на весь мир — от ледяных до песчаных пустынь. Сирийцы и испанцы, африканцы и галлы — все население устрашенного мира будет отныне отдавать свою верность не Республике, а одному человеку. И ничто не символизировало это будущее более откровенно, чем планы Цезаря в отношении Карфагена и Коринфа. Городам этим, снесенным с лица земли гневом мстительных легионов, предстояло подняться заново, сделавшись памятниками всеобщего мира и славы их собственного патрона. Утике, расположенной неподалеку от Карфагена, предстояло навсегда уйти в тень. Будущее должно было быть воздвигнуто на обломках прошлого. Впервые гражданам Рима придется ощутить то, что они являются не только господами, но и частицами единого мира.

Это отнюдь не означало того, что Цезарь намеревался пренебречь собственным городом. У него были крупные планы в отношении Рима: он намеревался основать библиотеку; высечь в скале Капитолия новый театр, превосходящий театр Помпея, построить на Марсовых полях самый большой в мире храм. Предстояло даже направить по новому руслу Тибр: Цезарь решил, что течение реки мешает его строительным планам. Ничто не способно было лучше проиллюстрировать удивительную природу его власти: он мог строить не только то, что хотел, и там, где хотел, словно бог прикасаясь кончиком пальца к ландшафту, он приказывал топографии города измениться. Десяти годам диктатуры Цезаря предстояло навсегда преобразить облик Рима. Город, своим ветхим видом всегда демонстрировавший свою приверженность древним свободам, должен был скоро стать совершенно иным — похожим на греческие города.

И в особенности на Александрию. Намек на это можно усмотреть в именах гостей, принимаемых Цезарем у себя дома. В сентябре 46 года до Р.Х., как раз во время, чтобы понаблюдать за триумфами своего любовника, в Рим прибыла Клеопатра. Разместившись в особняке Цезаря на противоположном берегу Тибра, она начисто отказалась соблюдать какие бы то ни было республиканские условности, в полном объеме исполнив роль царицы Египта. Она привезла с собой не только своего мужа-брата и свиту из евнухов, но и наследника, годовалого царевича. Цезарь, уже женившийся, отказался признать своего незаконнорожденного сына, однако Клеопатра, не смущаясь этим, подчеркнула очевидное, назвав мальчика Цезарионом. Рим, естественно, был потрясен такой наглостью. И не менее естественно то, что всякий, кто хоть что-то из себя представлял, отправился на другой берег Тибра — поглазеть. Манера, с которой Клеопатра привечала гостей, в точности соответствовала ее представлению об их значимости: с Цицероном, например, нашедшим ее неприятной, она обошлась самым высокомерным образом. Однако глаза царицы искали только одного человека. И в августе 45 года, когда Цезарь окончательно возвратился в Италию, она поспешила навстречу ему.[261] И они устроили себе праздник за городом, на приволье. Лишь в октябре Цезарь наконец возвратился в Рим.

Он обнаружил, что город переполнен самыми дикими слухам. Говорили — с полной убежденностью — что он намеревается перенести столицу империи в Александрию. Лица, наделенные меньшей фантазией, утверждали, что он намеревается жениться и на Клеопатре, невзирая на жену. Цезарь не стал опровергать слухи, но поставил в храме Венеры золоченую статую своей любовницы, оказав ей тем самым беспрецедентную, неслыханную честь. А поскольку богиня Венера самым тесным образом отождествлялась с Исидой, знак этот был намеком на новый, еще более громкий скандал. Если Клеопатре предстояло находиться в самом сердце Республики в качестве богини, то какую роль ее любовник предусмотрел для себя любимого? И потом, отчего рабочие возводят вокруг его дома подножие, словно у храма? И правда ли то, что великим понтификом назначен Антоний? Цезарь, не скупясь, разбрасывал намеки.

Богиня-невеста и самообожествление: он знал, что сограждане придут в ужас. Однако не все: восточные подданные империи удивляться не станут. Рим мог склониться перед Цезарем, однако на карте мира еще оставались места, не думавшие подчиняться Риму. И самой упорной среди подобных держав оставалась Парфия, всадники которой, воспользовавшись гражданской войной в Республике, посмели перейти границу Сирии. Следовало также отомстить за Карры, вернуть потерянных орлов, и обязанность эта требовала внимания диктатора. Тем не менее новая война, затеянная так скоро после его возвращения в Рим, оставила бы город униженным, едва ли не оскорбленным. Казалось, что проблемы Республики только докучали человеку, призванному разрешать их, что сам Рим сделался слишком тесной сценой для его амбиций. На Востоке это понять могли. На Востоке уже почитали Цезаря как бога. На Востоке существовали традиции, куда более древние, чем традиции Республики, — говорившие о божественности царской плоти, о власти царя царей.

В этом и крылась подоплека, смущавшая встревоженных римлян. В конце 45 года до Р.Х. Сенат объявил, что отныне Цезаря надлежит титуловать как divus Iulius: Божественный Юлий. Кто теперь усомнится в том, что он решился нарушить строгий запрет и возложить на свою голову царский венец? Основания для подобного подозрения, безусловно, существовали. В начале 44 года Цезарь начал появляться на людях в высоких красных сапогах, какие некогда носили цари из легендарного прошлого; примерно в то же самое время он с яростью отреагировал на исчезновение диадемы, таинственным образом появившейся на одной из его статуй. В обществе нарастала тревога. И Цезарь как будто бы понял, что зашел слишком далеко. Пятнадцатого февраля, облаченный в пурпурную тогу, с золотым венком на голове, он демонстративно отверг предложенную Антонием царскую корону. Дело происходило во время праздника, и Рим был полон народа. Когда Антоний повторил предложение, «над Форумом пронесся стон».[262] И Цезарь вновь отказался принять корону, на сей раз с твердостью, не допускающей дальнейших противоречий. Быть может, если бы толпа разразилась одобрительными криками, он и принял бы предложение Антония, однако это кажется маловероятным. Цезарь знал, что римляне никогда не признают царя Юлия. Впрочем, в конечном итоге это было ему безразлично. Облик его величия имел относительный характер и менялся в зависимости от того, среди какого народа он находился. Этому научило его пребывание в Александрии. И если Клеопатра была фараоном для египтян и македонской царицей для греков, то и Цезарь мог одновременно быть живым богом для азиатов и диктатором для римлян. Зачем оскорблять чувства сограждан исключительной Республики, когда, как говорят, по словам самого Цезаря, она превратилась в «ничто, в одно только имя, не имеющее плоти и сущности»?[263] Истинную значимость имела не форма, но реальность власти. И Цезарь, в отличие от Суллы, не имел намерения отказываться от нее.

За несколько дней до того, как Антоний предложил ему корону, Сенат официально назначил Цезаря пожизненным диктатором.[264] Это судьбоносное решение погасило последние слабые надежды на то, что Цезарь однажды вернет Республику ее гражданам. Однако встревожит ли это римлян? Согласно расчетам Цезаря — едва ли. Народ он убаюкал играми, благосостоянием и миром, Сенату заткнул рот, не открытыми угрозами, а страхом перед возможными последствиями своего устранения: «Незаконный тиран лучше гражданской войны».[265] Такого мнения придерживался Фавоний, самый верный среди восторженных поклонников Катона. И его суждение имело много сторонников. Понимая это, Цезарь мог пренебречь ненавистью аристократии. Он отказался от отряда охраны численностью в две тысячи человек. Он открыто ходил по Форуму в сопровождении только положенных ему по должности ликторов. А когда информаторы донесли ему о готовившемся убийстве и предложили немедленно принять меры против заговорщиков, Цезарь отмахнулся от их уговоров. «Он скорее умрет, чем позволит себе устрашиться».[266]

Конечно, Цезарь не намеревался долго задерживаться в Риме; 18 марта ему предстояло отправиться в Парфию. Действительно, предсказатель советовал ему опасаться мартовских ид, в том месяце выпавших на пятнадцатое число, однако Цезарь никогда не обнаруживал особенной склонности к суевериям. Лишь иногда, в приватных беседах, позволял он себе высказывать мысль о том, что так же, как и другие, смертен. Вечером четырнадцатого числа, через месяц после назначения пожизненным диктатором, Цезарь обедал в обществе Лепида, патриция, перешедшего на его сторону в 49 году до Р.Х. и служившего его заместителем, официально занимая пост «начальника конницы». Уверенный в обществе друзей, Цезарь оставил предосторожности. На вопрос «Какой род смерти следует назвать самым сладким?», Цезарь ответил: «Тот, что приходит без предупреждения».[267] Предупрежденный боится; бояться — значит утратить мужество. В ту ночь жену Цезаря мучили кошмары, она умоляла его не посещать заседание Сената, но он только рассмеялся в ответ. Утром в своих носилках он заметил предсказателя, который предупреждал его опасаться мартовских ид. «День, о котором ты предупреждал меня, наступил, — промолвил Цезарь с улыбкой, — а я еще жив». На что тот мгновенно ответил: «Да, иды наступили, но не прошли».[268]

Собрание Сената в то утро было назначено в большом зале Помпея. В соседнем театре шли игры, и, сходя со своих носилок, Цезарь, скорее всего, слышал рев римской толпы, возбужденной кровавым зрелищем. Однако шум должен был скоро умолкнуть за холодным мрамором портика, в зале, ожидавшем его. Над местом совещания сенаторов по-прежнему высилась статуя Помпея. После Фарсальской битвы ее поспешно убрали, но Цезарь, как обычно, сделал широкий жест — приказал вернуть изваяние на прежнее место, как и прочие изображения Помпея. «Старается в расчете на будущее, — с насмешкой заметил Цицерон, — чтобы его собственную не убрали». Шутка вышла злой и несправедливой. У Цезаря не было никаких причин бояться за будущее своих изваяний, за себя самого, — когда он в то утро вошел в зал собраний и увидел сенаторов поднявшихся чтобы приветствовать его.

Едва он уселся в свое позолоченное кресло, толпа просителей приблизилась к нему, припадая с поцелуями к его одежде. И вдруг с плеч его потянули тогу. «Что это за наглость![269]» — воскликнул он. И в тот же самый миг по шее его полоснуло огнем. Обернувшись, он увидел кинжал, обагренный собственной кровью.

Его окружали тесным кольцом примерно шестьдесят человек. Все они извлекли кинжалы из-под своих тог. И все они были знакомыми Цезаря. Среди них он видел врагов, получивших его прощение, но еще больше оказалось друзей.[270] Среди заговорщиков были офицеры, служившие под его командованием в Галлии, а среди них Децим Брут, командовавший флотом, уничтожившим венетов. Но самой горестной изменой, той, которая, наконец, заставила Цезаря замолчать и прекратить попытки спастись, стал измена куда более близкого человека. В круговороте нападавших Цезарь заметил нож, направленный в его бедро рукой другого Брута, — Марка, возможно, являвшегося его сыном. «И ты, мой мальчик?» — прошептал он и упал на землю. Не желая, чтобы нападающие видели его предсмертные муки, Цезарь прикрыл голову краем тоги. Лужа его крови растеклась под статуей Помпея. Мертвое тело диктатора осталось лежать в тени его великого соперника.

Однако любая символика, которую можно было бы здесь усмотреть, является иллюзорной. Цезарь не был принесен в жертву делу какой-то партии. Действительно, одним из двоих предводителей заговорщиков являлся Кассий Лонгин, один из бывших офицеров Помпея. Но когда Кассий предложил убить не только Цезаря, но и Антония вместе с Лепидом, чтобы тем самым уничтожить весь диктаторский режим, с ним не согласились. Брут, другой предводитель заговора, являвшийся его совестью, отказался даже слушать об этом. Ими намечена казнь, возразил он, а не грязный маневр в политической борьбе. И мнение Брута одержало верх. Ибо Брут являлся человеком достопочтенным, достойным роли представителя Республики и мстителя за нее.

Вначале были цари, и последний среди них стал тираном. Тогда человек по имени Брут изгнал его из города и установил власть консулов, а с нею и все институции свободной Республики. И теперь, по прошествии 465 лет, другой Брут, его потомок, поразил второго тирана. Уводя соучастников заговора из величественного сооружения Помпея, он споткнулся, а затем — в восторге побежал по Марсовым полям. С гордостью воздев к небесам окровавленный кинжал, он бросился на Форум. Там, на месте народных собраний, он объявил счастливую весть: Цезарь мертв; свобода восстановлена; Республика спасена.

Но с другой стороны Полей до него донесся гневный ответ — кричала толпа. Зрителями в театре Помпея овладела паника, клубы дыма там и сям уже поднимались в воздух; грабители вламывались в лавки. Издалека уже доносились горестные стенания — римские евреи оплакивали человека, всегда оказывавшего им покровительство. Следом за новостью по городу распространялось безмолвие. Отнюдь не стремившиеся на Форум, чтобы принести свои хвалы освободителям, горожане разбегались по домам и плотней запирали двери.

Республика была спасена. Но что представляла теперь собой эта Республика? Тишина ложилась на город, и в ней не слышно было никакого ответа.

Домиций Агенобарб.

Портрет принадлежит одному из главных врагов Цезаря или его сыну. В 56 г. до Р.Х. честолюбивое стремление старшего Домиция сменить Цезаря на посту наместника Галлии спровоцировало возобновление триумвирата, имевшее фатальные последствия для Республики. Денарий, отчеканенный между 42-м и 36 г. до Р.Х.

План великого театра Помпея.

Начатый в 61 г. до Р.Х. и завершенный в 55 г., он стал первым построенным в Риме каменным театром

Аппиева дорога в десяти милях от Рима.

Именно здесь в январе 52 г. до Р.Х. Клодий встретил свой насильственный и вполне соответствующий всей карьере конец

Верцингеторикс складывает оружие к ногам Цезаря.

Изображенная в 1899 г. Лайонелем Ройером победа Цезаря при Алезии в 52 г. до Р.Х. явилась наиболее удивительной во всей его карьере полководца и практически положила конец восстанию галлов

Юлий Цезарь.

«Твой дух, — говорил ему Цицерон, — никогда не удовлетворялся узкими рамками, возложенными на нас природой»

«Мартовские иды». Художник Эдвард Джон Пойнтер, 1883

Изображение в полный рост римского полководца, найденное в эпоху Ренессанса на месте театра Помпея; в течение столетий считалось, что Цезарь погиб именно под этим изваянием. К сожалению, в наше время в это никто не верит

Клеопатра, греческая царица и египетский фараон, совершает приношение богине Исиде

Антоний и Клеопатра.

Две стороны серебряной тетрадрахмы, отчеканенной около 34 г. до Р.Х. Нельзя было выказать большего пренебрежения ценностями Республики, чем отчеканить на одной монете портреты римлянина и гречанки, триумвира и царицы

Божественный Цезарь Август

Найденная в Помпее мозаика.

Череп балансирует на бабочке и колесе: смерть преследует жизнь и фортуна бесконечно переменчива

Глава 11

Смерть республики

Последний бой

Кризис, однако, не мог отменить времени года. Весна, цветущая и прозрачная, всегда выгоняла светское общество из города. Апрель 44 года до Р.Х. не отличался от остальных. В недели, последовавшие после убийства Цезаря, Рим начал пустеть. Многие из тех, кто прятался за закрытыми ставнями, с облегчением оставляли трепещущий, пораженный паникой город. Не то чтобы в сельском краю не было собственных неприятностей. Цицерон, например, явившись на свою любимую виллу, расположенную к югу от Рима, обнаружил ее целиком занятой строителями. Он решил продолжать свой путь и направился на юг, к Неаполитанскому заливу, где его немедленно осадили землемеры. Оказалось, что унаследованный им розничный рынок в Путеолах рассыпается на глазах. Две лавки уже рухнули. «Выехали даже мыши, — вздохнул Цицерон, — не говоря уже об арендаторах». После сего, обратившись за вдохновением к примеру Сократа, землевладелец выразил высшую степень пренебрежения к собственной недвижимости: «Бессмертные боги, какое отношение ко мне имеет вся эта ерунда?»[271]

Однако даруемое философией утешение имело свои пределы. Временами Цицерон признавался, что пребывает в постоянном раздражении. «Старость, — жаловался он, — заставляет меня пребывать во все большем унынии».[272] Теперь, разменяв седьмой десяток, он ощущал себя неудачником. Рухнула не только его политическая карьера, рассыпалась за последние несколько лет и его семейная жизнь. Сперва, после множества попреков и взаимных измен, он развелся с женой, с которой прожил более тридцати лет, и направил стопы к одной из своих богатых и юных подопечных. На насмешливые вопросы, зачем ему в его-то годы жениться на девственнице, Цицерон с похотливой усмешкой ответил, что долго девицей она не останется. Однако она недолго пробыла и его женой. Всего лишь через несколько недель после брака Цицерона его дочь Туллия умерла от послеродовых осложнений. Цицерон был сокрушен горем. Юная жена, превратившаяся из ценного трофея в помеху, была отправлена назад к матери, в то время как Цицерон упорно лелеял свое горе. Умная и любящая Туллия была самым близким другом своего отца. Лишившийся ее Цицерон был безутешен. Друзья, возмущенные столь неподобающим мужчине проявлением эмоций, пытались напомнить оратору об обязанностях гражданина, однако прежние лозунги, некогда рождавшие вдохновение, лишь углубляли в нем чувство отчаяния. С болезненным старанием он пытался объяснить своему доброжелателю: «Было время, когда я мог найти в собственном доме прибежище от несчастий публичной жизни. Но теперь, угнетенный своими домашними несчастьями, я не могу обратиться к противоположности — не могу найти прибежища в делах государственных и того утешения, которое они прежде предлагали мне. И поэтому я держусь подальше и от Форума, и от дома».[273] Отраженная в зеркале цицеронова горя Республика приобретала облик его дочери: молодой женщины, подобной богине, любимой… и мертвой.

А потом были мартовские иды. Подняв к небу обагренный кровью Цезаря кинжал, Брут выкрикнул имя Цицерона и поздравил его с обретением свободы.

Удивленный и восхищенный Цицерон в ответ провозгласил заговорщиков героями, а убийство Цезаря объявил славным событием. Но это было всего лишь начало — и, быть может, Цицерон уже скоро пожалел о своих словах. Брут и Кассий сумели убить Цезаря, однако они даже не попытались уничтожить его режим. В итоге между убийцами диктатора и его подручными было заключено шаткое перемирие, в результате чего заговорщики с каждым днем теряли преимущество. Угрозы настроенных процезариански демагогов уже заставили Брута и Кассия бежать из Рима. Цицерон, требовавший от них большей решимости и жесткости, назвал такую стратегию «абсурдной». Рассказывали, что заговорщики отказались принять его в свои ряды, опасаясь, что возраст сделал его нерешительным. Теперь старик отплатил им той же монетой. Он сетовал, что к священному делу спасения Республики конспираторы отнеслись «с мужской решимостью, и с детской непредусмотрительностью».[274]

Естественно, от роли пожилого и знающего государственного деятеля Цицерон просто не мог отказаться, да и немногие стали бы отрицать его права на нее. Прежний парвеню из Арпины сделался для младших поколений объектом для поклонения, самим воплощением традиций, живым свидетелем исчезнувшего времени гигантов. Невзирая на радость, с которой он отнесся к убийству диктатора, Цицерон оставался объектом любопытства даже для сторонников Цезаря. Один из них, особенно примечательный, светловолосый и ясноглазый молодой человек, лет восемнадцати, явился, чтобы выразить почтение Цицерону, еще отдыхавшему возле Путеол. Всего лишь месяц Гай Октавий, внучатый племянник диктатора, провел на Балканах, в экспедиционном корпусе, готовившемся к походу в Парфию. Получив известие об убийстве Цезаря, он немедленно отплыл в Брундизий. Там он узнал о своем официальном усыновлении из завещания Цезаря, превращавшего его в Гая Юлия Цезаря Октавиана, и выслушал приветствия ветеранов своего приемного отца. Возгласы их еще звучали в его ушах, когда он выехал в Рим; юноша не стал прямиком отправляться в столицу, а сделал круг, чтобы нанести визиты на берегах Неаполитанского залива. Объезжая виллы, он консультировался у различных, обладавших собственным весом сторонников Цезаря и совершил паломничество к Цицерону. Достопочтенный республиканец в данном случае не поддался на лесть и отказался подчиниться обаянию молодости. В конце концов священный долг велит Октавиану как наследнику Цезаря преследовать убийц своего приемного отца. Но как может подобный мститель сделаться добрым гражданином? «Это невозможно, — фыркнул в ответ Цицерон».[275] Он подчеркнуто обращался к молодому человеку по его первоначальному имени, Октавий, а не так, как предпочитал себя теперь называть Октавиан — Юлий Цезарь.[276] С точки зрения Цицерона, и одного Юлия Цезаря для Рима было более чем достаточно.

Однако при всем том перспективы молодого Октавиана едва ли могли серьезно встревожить его. Молодой человек выехал из Путеол, располагая всего лишь магией своего имени и решимостью востребовать все полагающееся ему наследство. В римском гадючнике достоинства эти не относились к числу самых главных. Признанные цезарианцы, не говоря уже о врагах полководца, могли посчитать их попросту вызывающими. Пусть диктатор и назвал Октавиана своим законным наследником, однако его помощники, доверенные люди, занимали ответственные посты и также присматривались к наследству своего покойного господина. Теперь, после смерти Цезаря, амбиции видных людей Рима снова вырвались на простор, однако едва ли в той манере, которую предполагали Брут и Кассий. «Свобода восстановлена, — отмечал недоумевающий Цицерон, — но Республики нет, как и не было».[277]

Это являлось, как отмечал он далее, «беспрецедентным» — и рождало жуткие перспективы. Возможно ли, чтобы старинные правила, древние традиции, отравленные гражданской войной, сгинули безвозвратно? Но если так, значит, близко установление нового, кровожадного и непонятного порядка, в котором магистратура всегда окажется менее значимой, чем армия, и легитимность уступит свое место неприкрытому насилию. К лету 44 года до Р.Х. общие контуры такого порядка уже начали прорисовываться. Будущие полководцы объезжали колонии, в которых Цезарь поселил своих ветеранов, предлагая всяческие милости и деньги. Даже Брут и Кассий постарались присоединиться к этому действу. Ветераны Цезаря, как и следовало ожидать, принимали их достаточно прохладно. Так что к концу лета оба героя пришли, наконец, к мнению, что оставаться в Италии для них небезопасно — и втихаря исчезли, направившись, если верить слухам, на Восток. Для людей, претендовавших на звание освободителей, любое изгнание свидетельствовало о жестокой катастрофе.

Несчастьем стало оно и для тех, кто рассчитывал на их руководство. Теперь, после отбытия Брута и Кассия, для того чтобы оставаться в Риме, для того чтобы защищать Республику именно там, где это было наиболее важно, в городе, ставшем местом рождения ее свобод, перед лицом Сената и народа Рима, требовалась еще большая отвага. И кто же способен возглавить сопротивление? Взгляды обратились к Цицерону — однако, будучи сугубо штатской персоной, поддавшись панике, он также бежал из Рима. После долгих и мучительных колебаний он решил направиться в Афины. Там его сын, вместо того чтобы учиться, приобретал репутацию первого пьяницы университета, и Цицерон намеревался наставить своего отпрыска на путь истинный. Однако не успел встревоженный отец выйти в море, как непогода загнала его обратно в порт, и уже там, дожидаясь прекращения шторма, он узнал, каким образом было воспринято его путешествие в Риме. «Отлично! Бросай родную страну!»[278] — написал ему обычно невозмутимый Аттик. Цицерон был оскорблен и унижен. Стыд и тщеславие укрепили его трепещущие нервы; присоединялось и сознание того, что он обязан стоять на своем до последнего и бросить вызов полководцам в их собственном логове. Багаж его извлекли из трюма. Укрепившись духом для предстоящих баталий, Цицерон отправился обратно в Рим.

Это было самое смелое решение за всю его жизнь — не совсем безрассудное. Действительно, Цицерон не привел с собой легионов, готовых принять участие в смертельной схватке между вооруженными и плотоядных хищниками, — однако при нем оставались непревзойденное ораторское искусство, отточенное мастерство привычного к политическим сварам бойца и престиж. Известие о его прибытии в Рим заставило выйти на улицы с приветствиями толпы сограждан, кроме того, у него имелись связи даже в самом высшем эшелоне грандов-цезарианцев. Цицерон надеялся, что если ему удастся привлечь некоторых из них к защите дела конституции, все может закончиться благополучно. Конкретно он имел ввиду двоих: Авла Гиртия и Вибия Пансу. Эти два видных офицера-цезарианца были назначены диктатором консулами на следующий, 43-й год до Р.Х. Естественно, с точки зрения Цицерона, сам факт, что магистратуры были распределены заранее и без учета мнения электората, являлся вопиющим нарушением конституции, однако в данный момент он был готов закрыть на это глаза. Если судить по нормам смутного времени, Гиртий и Панса были людьми скромными до такой степени, что даже попросили Цицерона дать им уроки выступления перед публикой. Бесспорно, среди цезарианцев имелись персоны, которых Цицерон куда более охотно исключил бы из консулов. И самым опасным среди них являлся Марк Антоний, уже занимавший консульский пост и имевший в своем распоряжении армию и казну Цезаря.

В той мере, в какой это затрагивало Цицерона, даже самые привлекательные черты характера Антония — отвага, обаяние и щедрость — лишь превращали его в большую угрозу, как и его симпатии к женщинам: давно добивавшийся благосклонности вдовы Клодия Фульвии Антоний наконец был вознагражден. Как любитель удовольствий и эксгибиционист, Антоний казался Цицерону достойным преемником на ложе Клодия, и в таковом качестве явной опасностью для общества. Однако за плечом Антония таился другой призрак, еще более мрачный. «Почему на мою долю выпала такая участь, — размышлял Цицерон, — что за последние два десятилетия у Республики не было такого врага, который не оказывался бы и моим врагом?»[279] Вне всякого сомнения, призрак Катилины расхохотался бы, услышав этот вопрос. Что-что, а самомнение Цицерона в 44 году до Р.Х. возросло даже по сравнению с годом его консульства. Осуждая Антония, он, по сути дела объявлял войну не открытому мятежнику, каким был Катилина, а человеку, являвшемуся главой государства. Однако Цицерона это не смущало. Он полагал, что как в случае с Катилиной, так и сейчас с Антонием имеет дело с чудовищем. И Республика сможет вернуть себе хотя бы половину здоровья лишь после того, как с плеч его слетит голова. Таким вот образом Цицерон, проповедник законности, готовился добиться низвержения консула.

Как и во время многих прежних кампаний, нападение великого оратора на Антония оказалось в равной мере и вдохновенным, и ярким. Последовательностью зажигательных речей, произнесенных перед Сенатом, Цицерон стремился вывести сограждан из оцепенения, вызванного отчаянием, дать им наставление в их величайших идеалах, напомнить о том, какими они были и какими еще могут стать снова. «Жизнь заключается не в одном дыхании. Раб не может жить подлинной жизнью. Все остальные народы способны терпеть рабство — но только не люди нашего города». В этих словах Цицерона звучит достойный реквием римской свободе: возвышенное утверждение героического прошлого Республики и яростное сопротивление угасанию ее света. «Столь славно обретение свободы, что лучше умереть, чем уклониться от возвращения ее».[280]

Утверждению этому были свидетелями прошедшие поколения, и, поставив на него свою жизнь, Цицерон, наконец, показал себя достойным тех идеалов, которые всегда стремился защищать. Однако существовали и другие не менее древние традиции, которые он отразил в своих речах. В общественной жизни Республики партийная принадлежность всегда принимала свирепый характер, и «трюки» политической риторики оказывались непростительными. В нападках Цицерона на Антония подобные «трюки» достигли своего апофеоза. Возвышенные призывы к оружию чередовались с грубейшими оскорблениями, рассыпанными по речам Цицерона карикатурами на пьяного Антония — блюющего мясом, гоняющегося за мальчиками, лапающего актрис. Нападки были злобными, мстительными, несправедливыми — однако помеченными печатью свободной Республики, утверждавшей за каждым гражданином право говорить все, что заблагорассудится. Дело в том, что Цицерон давно ощущал, что ему затыкают рот. И теперь, исполняя свою лебединую песню, он пел, не зная стеснения. Пел так, как умел лишь он сам: взмывая к высотам и — прямо в следующее мгновение — срываясь с них в грязь.

Однако его слова, подобно несомым ветром искрам, еще нужно было раздуть — а на это Цицерон мог надеяться, только прибегнув к темному и освященному временем искусству политической интриги. Полководцев Цезаря следовало перессорить между собой и натравить на Антония, — так делалось на протяжении всей истории Республики, когда знать поднималась на тех, кто добивался чрезмерного могущества. Гиртию и Пансе, и без того уже завидовавшим Антонию, особого поощрения не требовалось, однако Цицерон не был удовлетворен обращением на свою сторону назначенных консулов, но и вербовал еще более впечатляющего союзника. Всего лишь несколько месяцев назад он прохладно встретил Октавиана; теперь, на исходе 44 года до Р.Х., немногие — а тем более Цицерон — могли так рисковать.

Даже боги благословили молодого Цезаря внушительным свидетельством своей милости. Когда Октавиан под безоблачным небом впервые въезжал в Рим, вокруг солнца появилось радужное гало. Потом, по прошествии трех месяцев, произошло еще более знаменательное явление. Когда Октавиан проводил игры, посвященные памяти убитого отца, над Римом заблистала комета. Взволнованные зрители называли ее возносящейся к небесам душой Цезаря. Сам Октавиан, усмотревший в появлении кометы предзнаменование собственного величия, публично признал это. Так и следовало поступить: стать сыном бога значит получить недурное повышение в чине — даже для наследника Цезаря. «Ты, парень, обязан всем собственному имени»,[281] — ехидничал Антоний. Однако если фортуна действительно баловала Октавиана, то он обнаруживал умение мастерски распоряжаться ее дарами. Переигранным оказался даже такой прожженный популист, как Антоний. Он воспротивился требованию передать казну Цезаря для выплаты обещанных людям сумм; в то время как Октавиан, не колеблясь, продал несколько своих поместий и заплатил требуемое из полученных средств.

Наградой ему послужила особенная популярность — не только среди горожан, но и среди ветеранов Цезаря. Занявшись набором воинов вместе с Антонием, Октавиан скоро получил в собственное распоряжение личный — и полностью нелегальный — отряд телохранителей численностью в три тысячи человек. С помощью этого войска он на короткое время оккупировал Форум, и хотя ему скоро пришлось отступить перед существенно превосходящими силами Антония, он оставался ощутимой угрозой для планов своего соперника.

Но год уже подходил к концу, заканчивался и срок полномочий Антония. В отчаянной попытке сохранить за собой основу власти, консул отправился на север и, перейдя Рубикон в обратном направлении, вступил в Галлию, где объявил себя наместником провинции. Путь его перекрывал один из убийц Цезаря, Децим Брут, также претендовавший на этот пост. Вместо того чтобы уступить провинцию Антонию, Децим предпочел забаррикадироваться в Модене и пересидеть там зиму. Продвигавшийся вперед Антоний вознамерился голодом изгнать его из города. Так началась столь долго назревавшая новая гражданская война. А пока два прежних подручных Цезаря бодались, наследник диктатора обретался в их тылу. Не отдавая предпочтения ни одной из сторон и скрывая свои амбиции, он являл собой угрожающий и непредсказуемый фактор.

Сам он открыл свою душу одному лишь Цицерону. Октавиан не перестал обхаживать старого государственного деятеля после первой их встречи. И Цицерон, по-прежнему подозрительно относившийся к столь лестному вниманию, мучительно боролся с тем искушением, которому подвергал его Октавиан. С одной стороны, он стенал, обращаясь к Аттику: «Только посмотри на его имя, на его возраст!»[282] Как мог Цицерон принять наследника Цезаря как такового, когда молодой авантюрист посылал ему бесконечные просьбы о совете, именовал «отцом» и настаивал на том, что и он, и его сторонники служат Республике? Но с другой стороны, если положение и так стало настолько отчаянным, то что еще можно потерять? К декабрю, получив известия с севера о начале войны, Цицерон наконец решился. Двадцатого числа он выступил с речью в зале Сената, до отказа заполненном людьми, и, продолжая настаивать на уничтожении Антония, законного консула, потребовал, чтобы Октавиан — «да, еще молодой человек, почти мальчишка»[283] — получил право набирать личную армию и был удостоен лестных общественных почестей. На сомнения сенаторов, бесспорно весьма удивленных таким предложением, Цицерон возразил, что Октавиан уже предоставляет Республике блестящие перспективы. «Гарантирую вам это, отцы-сенаторы, обещаю и торжественно клянусь!» Конечно же, как превосходно знал и сам Цицерон, возражения его были чрезмерными. Тем не менее даже в приватной обстановке он не проявлял особого цинизма в отношении перспектив Октавиана. Кто мог сказать, как проявит себя молодой человек, сидевший у ног его, внимавший его мудрости, впитывавший древние идеалы Республики? А если Октавиан, невзирая на все старания Цицерона, окажется его недостойным учеником, тогда всегда найдется способ разделаться с ним, когда представится соответствующая оказия. «Молодого человека следует похвалить и прославить — а потом вознести до небес».[284] В точности, как Цезаря, иными словами.

Конечно же, это была неосторожная шутка, из тех, за которые в прошлом Цицерона уже отправляли в самое пекло. Она передавалась из уст в уста, и в итоге достигла ушей Октавиана. Цицерон, однако, просто пожал плечами: в конце концов, Октавиан являлся всего лишь одним из членов собираемой им коалиции, причем даже не самым важным. В апреле 43 года до Р.Х. оба консула римского народа, Авл Гиртий и Вибий Панса, наконец, выступили против Антония. Октавиан с двумя легионами шел в качестве их помощника. В двух последовавших друг за другом битвах Антоний потерпел поражение и был вынужден отступить за Альпы. Известие о двойной победе, пришедшее в наполненный ожиданием Рим, казалось, окончательно оправдывало рискованную политику Цицерона. Великий оратор, как и в год его консульства, был провозглашен спасителем своей отчизны. Антония официально объявили врагом народа. Казалась, что Республика спасена.

Однако новые гонцы принесли в Рим и горькие вести. Оба консула погибли: один — в сражении, другой — от ран. Вполне понятно, что Октавиан отказывался от любого примирения с Децимом Брутом. Антоний ускользнул, воспользовавшись всеобщим смятением. Армия его теперь уходила вдоль побережья, за Альпы, в провинцию другого помощника Цезаря, Марка Лепида. Армия «начальника конницы», насчитывавшая семь легионов, представляла собой внушительную силу, и то, чью сторону она примет, становилось, по мере приближения Антония, поводом для самого серьезного, даже отчаянного беспокойства. В письмах к Сенату Лепид уверял его лидеров в своей безграничной верности — однако его люди, закаленные цезарианцы, уже решили иначе. Братание между армиями Антония и Лепида 13 мая завершилось формальным заключением союза между двумя полководцами и соединением их сил. Децим Брут, оказавшись перед лицом противника, имевшего огромное численное превосходство, попытался бежать, но был предан вождем галлов и убит. Армии Сената растаяли с удивительной быстротой. Положение Антония, еще несколько дней назад считавшегося беглецом, еще более укрепилось. Теперь Рим от него закрывал лишь молодой Цезарь.

Чью же сторону примет Октавиан? Столица гудела, подогреваемая слухами, и пыталась угадать ответ. Ждать пришлось недолго. В конце июля в Доме Сената вдруг появился центурион из войска Октавиана. Он потребовал от собрания предоставить еще свободный пост консула своему полководцу. Сенат отказался. Тогда центурион откинул назад свой плащ и положил руку на рукоять меча. «Если вы не хотите сделать его консулом, — предупредил он, — тогда ему поможет вот это».[285] Так и случилось. Цезарь вновь перешел Рубикон. Но теперь армия Октавиана насчитывала восемь легионов, и противостоять им было некому. Охваченный мукой при виде погибели всех надежд, Цицерон вышел вместе со всем Сенатом приветствовать победителя. В отчаянии он предлагал Октавиану новые идеи и планы. «Октавиан, однако, не ответил, если не считать насмешливого замечания, что Цицерон последним из друзей вышел приветствовать его».[286]

Получив разрешение — а может приказ — оставить Рим, оратор удалился на свою любимую сельскую виллу. Строительные работы на ней были завершены, однако ничего более не могло поправить погибшую карьеру ее владельца. Она была закончена — и не только она одна. Цицерон с немым отчаянием следил за возвышением своего протеже. 19 августа еще не достигший двадцатилетия Октавиан был официально избран консулом. После этого, добившись осуждения убийц Цезаря как предателей, он оставил Рим и отправился маршем на север, прямо навстречу наступавшей армии Антония и Лепида. Между соперничавшими предводителями цезариан, сделавшимися безусловными господами всего запада империи, войны не произошло. Напротив, Антоний и Октавиан встретились на речном острове возле Модены, перед своими армиями, выстроившимися на обоих берегах реки; полководцы обнялись и расцеловались. А потом вместе с Лепидом они уселись делить мир и провозглашать смерть Республики.

Безусловно, цель свою они замаскировали благовидными и знакомыми словами: утверждали, что не произносят некролог Республики, а восстанавливают в ней порядок. Но на самом деле они казнили ее. В результате проведенной на острове встречи, при всеобщем согласии, был провозглашен новый триумвират, но не свободный и переменчивый, как между Помпеем, Цезарем и Крассом. На сей раз он был создан на официальной основе и наделен грозными полномочиями. В течение пяти лет триумвирам была предоставлена проконсульская власть над всей империей. Они имели право по собственной воле предлагать и аннулировать законы, не интересуясь мнением Сената или римского народа. Военное законодательство было распространено на священную территорию самого Рима. Так закончились более чем четыре века римской свободы.

Кончина Республики подобающим образом была скреплена и подписана кровью. Триумвиры объявили политику милосердия, которую проводил когда-то их погибший предводитель, ошибочной и обратились за вдохновением к его предшественнику-диктатору. Возвращение в Рим проскрипционных листов предваряли мрачные и многозначительные предзнаменования: собаки выли по-волчьему, волки пробегали по Форуму; с неба доносились громкие крики, звон оружия и топот незримых копыт. Списки были повешены через несколько дней после вступления триумвиров в город. Присутствие в них тех или иных имен определялось бесстыдными сделками среди триумвиров. Решения их, более прочих, определял один-единственный фактор: триумвират отчаянно нуждался в средствах, необходимых на содержание более шестидесяти легионов. В результате богатство, как это было при Сулле, вновь стало причиной смерти. В списки попадали даже изгнанники, такие как Веррес, наслаждавшийся своими неправедными приобретениями в солнечном изгнании; его убили, как говорили тогда, за его «коринфские бронзы».[287] Некоторых убивали по партийным соображениям, чтобы устранить потенциальных противников нового режима, другие становились жертвами личных ссор и раздоров. Самым ужасным образом, в качестве доказательства своей преданности триумвирату, Антоний, Лепид и Октавиан принесли в жертву людей, которых в других условиях обязаны были бы спасти. Так случилось, что Антоний согласился на преследование своего дяди, Лепид — брата, а Октавиан тем временем занес в списки имя человека, которого некогда звал «отцом».

Однако Цицерон вполне мог спастись. Известие о его внесении в проскрипционные списки пришло к нему раньше наемных убийц. Тем не менее по своему обыкновению он запаниковал и принялся раздумывать о том, что теперь делать. И вместо того, чтобы немедленно отправиться под парусом к Бруту и Кассию, собиравшим на востоке внушительную освободительную армию, он принялся в отчаянии метаться с виллы на виллу, преследуемый уже знакомой ему тенью изгнания. Как учил его Катон, в конце концов существуют худшие кошмары, чем смерть. Застигнутый, наконец, палачами, Цицерон высунулся из носилок и подставил горло под меч. Это был жест гладиатора, которым он всегда восхищался. Потерпев поражение в величайшей и самой смертоносной из всех игр, великий оратор бестрепетно принял свою судьбу. Он умер так, как, вне всякого сомнения, хотел умереть: отважным мучеником свободы и борцом за свободу слова.

Это понимали даже его враги. Когда наемные убийцы принесли его отрубленные голову и руки, Фульвия, вдова Клодия и жена Антония, поторопилась позлорадствовать. Схватив зловещие сувениры, она наплевала на голову Цицерона, и, вытащив язык, проткнула его булавкой для волос. И только всласть поиздевавшись над мертвецом, она передала голову, чтобы ее выставили перед народом. Руку, писавшую великие речи против Антония, также пробили гвоздями. Умолкший и пронзенный язык, выставленный напоказ перед римским народом, тем не менее оставался красноречивым. Цицерон был несравненным политическим оратором Республики — а век ораторов и свободной политики пришел к своему концу.

Все достается победителю

Через год после учреждения триумвирата последние надежды на восстановление свободной Республики погибли под македонским городом Филиппы. Загнанная в угол Балканской равнины и едва не умирающая от голода армия цезарианцев вновь сумела спровоцировать врагов на сражение, имевшее фатальный исход. Брут и Кассий лишили Восток легионов, захватили власть над морем и заняли неприступную позицию; подобно Помпею на Фарсальской равнине, они могли спокойно дожидаться более выгодной для себя ситуации. И тем не менее оба они предпочли сражение. После двух невиданных по масштабу в римской истории битв сперва Кассий, а потом Брут пали на собственные мечи. В побоище погибли и другие знаменитые люди: Лукулл, Гортензий, Катон. Последний, сняв с головы шлем, устремился вглубь цезарианского войска, вслед за своим отцом предпочтя смерть позору рабства. Так поступила и его сестра. Остававшаяся в Риме суровая и добродетельная Порция ждала вестей из Филипп. Получив их и узнав, что и брат ее, и муж Брут погибли, она вырвалась из рук подружек, опасавшихся, как бы она чего не натворила, подбежала к жаровне и проглотила горячие угли. Эта женщина, в конце концов, также была римлянкой.

Быть римлянином. Но что это значило в государстве, лишенном свобод? Конечно, прежде по определению считалось, что свободу надлежит чтить превыше всего, даже больше жизни. А теперь даже героический (хотя и «неаппетитный») поступок Порции не нашел большого числа подражателей. Те, кто хранил верность идеалам Республики, теперь, когда тишина вновь воцарилась над Филиппами, по большей части пребывали в числе убитых. Утрату таких граждан невозможно было восполнить, и прежде всего из-за огромных потерь среди представителей высшей знати. По мнению римского народа, в жилах наследников знаменитых родов текла сама история города. Вот почему пресечение существования знатных семейств всегда считалось поводом для общей скорби — и именно поэтому гибель целого поколения знати, выкошенного или руками палачей, или мечами солдат в пыльной и обильной мухами Македонии, стала сокрушительным ударом для Республики. Пролита была не только кровь — утрачено нечто большее…

Среди победоносных триумвиров с наибольшей ясностью это ощущал Антоний. Он стал взрослым в ту пору, когда слово «свобода» было еще чем-то большим, чем простой лозунг, и поэтому вполне мог оплакивать ее смерть. Разыскав на поле брани при Филиппах труп Брута, Антоний почтительно прикрыл его плащом, приказал кремировать, а прах отослал Сервилии. Теперь, добившись власти, он не стремился ставить ее под сомнение новыми кровопролитиями. И чтобы не возвращаться в пораженную горем Италию как старший партнер в триумвирате, он предпочел оставаться на Востоке и исполнять роль Помпея Великого. Путешествуя по Греции и Азии, он предавался традиционным среди проконсулов Республики развлечениям: изображая поклонника греческой культуры, грабил греков, оказывал покровительство местным князькам, сражался с парфянами. Твердокаменные республиканцы воспринимали такого рода деятельность как вполне знакомую и обнадеживающую, и в месяцы и годы, последовавшие за Филиппами, остатки разбитой армии Брута постепенно стянулись к Антонию. С ним, пребывавшим на Востоке, отождествляли себя сторонники легитимности.

Только в Риме можно было надеяться восстановить свободную Республику — а Рим находился в руках человека, казавшегося главным ее врагом. Холодный и мстительный Октавиан был тем самым человеком, которого потерпевшие поражение у Филипп считали главным убийцей свободы. Уходя в цепях с поля битвы мимо своих победителей, плененные республиканцы приветствовали Антония, но проклинали и осмеивали молодого Цезаря. Репутация Октавиана не стала менее зловещей и по прошествии нескольких лет после поражения при Филиппах. После того как Лепид был отправлен своими двумя коллегами в Африку, а Антоний перебрался владычествовать на Восток, на долю младшего из членов триумвирата выпала самая хлопотная обязанность: предоставление земли вернувшимся с войны ветеранам. Поскольку земельных участков ожидали триста тысяч закаленных в сражениях бойцов, Октавиану нельзя было медлить с выполнением программы; однако активность его действий не могла не вызвать в сельских краях бедствий, подобных настоящей социальной революции. Уважение к частной собственности всегда являлось одним из краеугольных камней Республики, однако теперь, после ее кончины, частную собственность можно было секвестрировать по прихоти комиссара. Крестьяне, без компенсации изгнанные с собственных земель из-за отсутствия прочих средств к существованию, могли оказаться в отведенных рабам бараках или попасть в разбойники. Как и во времена Спартака, они буквально наводнили Италию. Вооруженные банды совершали налеты даже на маленькие города; в селениях вспыхивали восстания, порожденные бессильными вспышками страдания и отчаяния. Неспокойная обстановка не способствовала развитию сельского хозяйства. Гибли урожаи. Село погружалось в анархию, и Рим начинал голодать.

Голоду способствовало уже знакомое «заболевание». Более двадцати лет назад Помпеи очистил море от пиратов, но теперь они вернулись — и на сей раз главой их стал собственный сын Помпея. Секст Помпеи, сумевший избежать мести Цезаря в Испании, воспользовался всеобщим смятением для того, чтобы утвердиться в качестве владыки Сицилии и командующего двумястами пятьюдесятью кораблями. Перерезав транспортные артерии, он скоро взял Рим за горло. Граждане тощали от голода, плоть города распадалась: лавки заколачивались, храмы приходили в запустение, памятники лишались позолоты. Повсюду то, что еще недавно служило признаком роскоши, обращалось на военные нужды. Даже в Байях, веселых и блестящих Байях, раздавался стук молотков строителей Октавиана. На соседнем Лукринском озере строилась военная верфь, как раз над сказочно знаменитыми устричными отмелями — достойное этого времени надругательство. Скукожилась сама история; а эпос, твердящий знакомые строчки, съежился до пародии. Помпеи снова вступил в сражение с Цезарем, однако рядом с величественными отцами оба они казались сцепившимися мелкими жуликами. Пират и гангстер: два полководца, вполне соответствующие лишившемуся свободы городу.

И все же, хотя Секст и представлял собой постоянную угрозу и вполне мог причинить своей стране значительные неприятности, он никогда не достигал такого уровня, чтобы стать смертельной опасностью для цезариан. Куда большую угрозу, бросавшую свою тень на весь мир, представляло распадение триумвирата — чем закончился первый триумвират, тем же мог завершиться и второй. В 41 году до Р.Х., всего через несколько месяцев после возвращения Октавиана из-под Филипп, опасность эта стала вполне реальной. Пока Антоний отсутствовал на Востоке, жена его, сварливая Фульвия, подняла восстание в Италии. Октавиан, отреагировавший с быстрой и расчетливой свирепостью, едва сумел подавить его. Месть его самой Фульвии, однако, ограничилась оскорбительными стихами на тему ее нимфомании. Власть Октавиана в Италии оставалась непрочной, и он не мог рисковать, конфликтуя с Антонием. Фульвии было позволено отправиться на Восток, к мужу.

Впрочем, женщина благополучно скончалась в пути. И в сентябре 40 года до Р.Х. агенты Антония и Октавиана встретились на переговорах в Брундизии. После взаимных препирательств и торга пакт между обоими был подтвержден. И чтобы закрепить его, Октавиан отдал вдовцу руку своей любимой сестры Октавии. Римская империя явно и аккуратно распадалась на две части. Разделению этому препятствовали только Секст и Лепид — и их скоро сбросили с игральной доски.

В сентябре 36 года до Р.Х. Октавиан, наконец, сумел уничтожить флот Секста, бежавшего на восток и принявшего смерть от рук людей Антония. В то же самое время Лепид стал возражать против того, что его так долго держат на заднем плане, и тогда его официально лишили полномочий триумвира; причем унизительная операция эта была проведена Октавианом без каких-либо консультаций с третьим членом триумвирата. Младший Цезарь, теперь утвердившийся в Риме прочней, чем когда-либо удавалось его приемному отцу, уже мог позволить себе пренебречь неизбежными в таком случае протестами Антония. В свои двадцать семь лет он успел многого достигнуть. Не только Рим, не только Италия, — целых полмира признавали его власть.

Тем не менее власть его — как и власть Антония — оставалась властью деспота. Поспешное возобновление триумвирата в 37 году (после упразднения его в предыдущем), не было вызвано необходимостью, а становилось объяснимым лишь благодаря усталости и горестям римского народа. Чувство безысходности, которое Республика всегда возбуждала в других народах, теперь обратилось против нее самой. Еще в 44 году до Р.Х., после убийства Цезаря, один из его друзей писал, что проблемы Рима являются неразрешимыми — «ибо если наделенный подобным гением человек не сумел найти выхода из них, то кто же отыщет его теперь?».[288] С той поры римскому народу пришлось испытать еще большее количество бурь, еще большую беспомощность. Исчезли путеводные звезды обычая, и ничто не могло заменить их.

Неудивительно, что отчаяние и растерянность начинали порождать в гражданах Республики странные фантазии:

Вот, воцаряется век последний из песни Сивиллы;

Наново нам сочтена череда несравненных столетий.

Время пришествию Девы, возврату царства Сатурна;

Ныне иное с небес нисходит к нам поколенье.

Ты одна, Лукина, рожденью младенца, с которым

Канет железный век, и племя взойдет золотое.[289]

(Пер. Алексея Лукина)

Строки эти были написаны в 40 году до Р.Х., в самый разгар страданий Италии. Автор их, Публий Вергилий Марон или просто Вергилий, был родом из плодородной долины реки По, местности, в которой земельные комиссары действовали особенно активно. В своих поэмах Вергилий упрямо описывал горести обездоленных, и его собственное представление об Утопии было рождено не меньшим отчаянием. Масштаб катастрофы, обрушившейся на римский народ, оказался настолько огромным, что неопределенные пророческие упования, подобные тем, что давно были популярны среди греков и евреев, стали единственным доступным римлянам утешением. «Песни Сивиллы» были вовсе не теми песнями, которые хранились в Капитолии. В них не содержалось наставлений по поводу того, чем можно смягчить гнев богов, не было никакой программы действий по восстановлению мира в Республике, — всего лишь пустые мечтания и ничего более.

Тем не менее самовластцы могли обратить в свою пользу и видения. Чтобы там ни говорил Вергилий по поводу посланных небом младенцев-мессий, в действительности на роль спасителя были лишь два кандидата — и если выбирать из них двоих, именно Антоний, а не Октавиан, обладал наиболее надежной опорой в традиции. Восток, добела обескровленный последовательно сменявшими друг друга сторонами в гражданских войнах Рима, жаждал нового начала еще более пылко, чем Италия. Апокалипсические видения наполняли воображение греков и египтян, сирийцев и евреев. Митридат уже показал, каким образом честолюбивый военный предводитель может использовать подобные чаяния; но всякий, кто поступал подобным образом до сих пор, неизбежно становился врагом Рима. Представить себя в качестве бога-спасителя, давно предсказанного восточными оракулами, — более чудовищного преступления гражданин Республики просто не мог и вообразить. Теперь уже более столетия проконсулы, разъезжая по Востоку, слышали, как их называют божественными, и, подражая Александру, раздавали короны — и всегда опасались пройти этим путем до конца. Сенат не позволил бы этого; римский народ запретил бы подобное. Но теперь Республика умерла, и Антоний как триумвир не был ничем обязан ни Сенату, ни римскому народу. И искушение явилось к нему в облике великой и чарующей царицы.

Клеопатра, завоевавшая сердце Цезаря тем, что спряталась в ковре, завоевала Антония пышным спектаклем. Она давно знала этого триумвира — его любовь к пышности, удовольствиям, переодеваниям в Диониса — и точно рассчитала, чем сможет завоевать его сердце. В 41 году до Р.Х., во время путешествия Антония по Востоку, она направилась навстречу ему из Египта, причем весла ее корабля были сделаны из серебра, корма крыта золотом, пажи одеты купидонами, служанки — морскими нимфами, а сама она — Афродитой, богиней любви. Антоний самым бессовестным образом унизил ее, приказав явиться к нему. Однако Клеопатра, впорхнув через порог ставки Антония под изумленными взглядами его ошеломленных подручных самым чудесным образом переменила ход представления. Она была не настолько глупа, чтобы слишком долго привлекать внимание только к себе самой, и потому немедленно предоставила Антонию собственную роль в спектакле. «И прошло повсюду слово о том, что Афродита явилась, чтобы пировать с Дионисом ради общего блага всей Азии». Никакая другая роль не могла бы в такой мере раззадорить фантазию Антония и другая партнерша в постели — тоже. Антоний, как он и намеревался, немедленно сделал Клеопатру своей любовницей и провел с ней в Александрии восхитительную зиму. Римские матроны могли славить египетские методы контроля за рождаемостью, но Клеопатре — во всяком случае, когда она ложилась с повелителями мира, — было не до крокодильего помета. Так что скоро она забеременела и от Антония. Когда-то наделившая Цезаря сыном, Клеопатра на этот раз проявила, большую щедрость. Афродита подарила Дионису близнецов.

Здесь перед отцом их встало блистательное, но и опасное искушение — основать или нет царскую династию? Подобный поступок находился под строжайшим, даже смертельным запретом. И не стоит удивляться тому, что Антоний отверг его. Четыре года — вопреки слухам, утверждавшим, что он опьянен Клеопатрой, — Антоний избегал общества своей любовницы. Октавия, прекрасная, умная и верная, обеспечила его соответствующей компенсацией, и Антоний, на время переселившийся в Афины и посещавший там лекции вместе со своей интеллектуальной супругой, превратился в образец идеального мужа. Однако даже рядом с Октавией он не мог забыть о тех, куда более блестящих перспективах, которые открывала перед ним Клеопатра. Начали ходить скандальные истории: рассказывали, что Антоний устраивал оргии в театре Диониса, одетый подобно богу — в шкуру пантеры; что он возглавлял факельные шествия к Парфенону; что он с пьяных глаз досаждал богине Афине брачными предложениями. Все это в высшей степени компрометировало римлянина — и передача подобных сплетен из уст в уста несомненно не улучшала их содержания. Тем не менее это не приводило к крупному скандалу в Афинах или среди подданных Антония, скорее, напротив: на Востоке в первую очередь ожидали, что правитель должен быть богом.

К 36 году до Р.Х., когда Антоний и Октавиан стали двумя владыками римского мира, не имеющими других соперников, характер их власти в большей степени определялся различными традициями ее основ. Перед обоими стоял один и тот же вызов, требовавший утвердить легитимность своей власти не только мечом. И тут Октавиан как правитель Запада обладал важнейшим преимуществом. Они с Антонием оба были римлянами, но только Октавиан владел Римом. Когда Октавиан возвратился в столицу после победы над Секстом, его впервые приветствовали с подлинным энтузиазмом. Консерватизм, внутренне присущий его согражданам, пережил утрату ими свободы, и теперь, испытывая благодарность к Октавиану, принесшему им мир, они выразили его на языке своих старинных прав: предложили завоевателю священную привилегию — неприкосновенность трибуна. Она могла иметь какой-либо смысл только в возрожденной Республике, и Октавиан, принимая ее, намекнул на возможность подобной перспективы. Это не давало какой-либо гарантии — к этому времени римляне научились не доверять пышной риторике. Однако, потопив флот Секста и отправив Лепида в бесславное изгнание, Октавиан мог, наконец, приступить к реализации своих претензий на то, что действует в интересах мира. Были отменены налоги, возобновлены поставки зерна, в сельские края отправили комиссаров — восстанавливать там порядок. Демонстративно были сожжены все документы, связанные с гражданской войной. Ежегодные магистраты начали возвращаться к исполнению своих обязанностей. Поистине — назад в будущее.

Безусловно — пока что — не до конца. Октавиан не имел намерения отказываться от власти триумвира, пока Антоний сохранял за собой подобные полномочия, а для Антония, обретавшегося вдали от родного города, реставрация Республики едва ли являлась первостепенным делом. Честолюбие его, напротив, обратилось в совершенно другом направлении. Триста лет, прошедших со времени Александра, мечты об универсальной империи бродили в воображении греков и в конце концов были унаследованы Республикой. Однако она сохраняла к ним подозрительное отношение, и даже величайшие среди ее граждан — Помпеи и сам Цезарь — опасались следовать им до конца. Так поступил и Антоний, бежавший от искушений македонской царицы, чтобы стать мужем скромной римской матроны. Однако прошло четыре года, наполненные такой властью, какой гражданин никогда не получал на Востоке, а искушения так и не оставляли его. И в итоге Антоний оказался слишком самонадеянным, слишком увлеченным собственными амбициями, чтобы противостоять им. Октавия — оставшаяся до конца верной памяти своего мужа, — была отослана в Рим, а Афродита — вновь призвана к новому Дионису.

На сей раз пути назад уже не оставалось. В Риме разразился скандал. С тех пор как Республика начала принимать участие в делах Востока, ничто не считалось более ужасным нарушением ее нравственного кодекса, чем гражданин, превращающийся в туземца, а Антоний, если верить свидетельствам, проделывал этот путь с ужасающей быстротой. Ужасное моральное падение его не имело предела: он пользовался золотым ночным горшком, укрывался от мошек москитной сеткой и даже массировал ноги своей любовницы! Экстравагантность, женственность, услужливость — список обвинений был знаком каждому римскому политикану. Антоний, изображавший пренебрежение ко всему миру, предпочел с презрением отвергнуть их. «Ну и что из того, что я сплю с царицей? — жаловался он Октавиану. — Какая разница в том, куда ты суешь свой хрен?»[290]

Преступления Антония не ограничивались сексуальной сферой. И обвинения не следовало отвергать только по этой причине, хотя слухи, клеймившие Клеопатру званием шлюхи, относились к области римской нелюбви к женщинам. Враги по праву опасались этой женщины и не доверяли ее неотразимым чарам. Речь шла не о предоставляемых ее телом наслаждениях, как утверждали наиболее примитивные пропагандисты, а о чарах, куда более таинственных и опасных. Из тех слов, что Клеопатра нашептывала на ухо Антонию, самыми сладостными были не слова плотских удовольствий, а обещания обетования будущего божественного достоинства и универсальной империи.

И Антоний, сокрушенный такими мечтами, вступил на тропу, которой побоялся даже сам Цезарь. Недавно отвергнувший династические амбиции, он начал открыто демонстрировать их. Для начала он признал своих детей от Клеопатры. А потом дал им «провокационные», даже «поджигательские» титулы: Александр Гелиос, «Солнце», и Клеопатра Селена, «Луна». Имена эти, в которых божественное смешивалось с династическим, вполне соответствовали духу Александрии, однако в Риме они могли вызвать только свирепое рычание. Что ощущал при этом Антоний? Сограждане, наблюдавшие за тем, как он расцветает под приветствиями услужливых греков и прочих восточных людей, негодовали и хмурились. А когда казалось, что ничего более возмутительного придумать уже невозможно, последовал его — и Клеопатры — самый явный «прокол».

В 34 году до Р.Х. народ Александрии был приглашен присутствовать при рождении ослепительного нового мирового порядка. На церемонии председательствовал Антоний, римский триумвир и новый Дионис. Возле него восседала Клеопатра, македонская царица и египетский фараон, облаченная в великолепный наряд новой Изиды, царицы небес. Перед ними в столь же экзотических национальных одеждах стояли дети Клеопатры от Цезаря и Антония. Этих принцев и принцесс представили александрийцам в качестве богов-спасителей, наследников зарождающейся универсальной гармонии, давно обещанной, и, наконец, наступающей. Юному Александру, одетому как персидский царь царей, была обещана Парфия и все страны за нею. Другие дети получили более скромные дары — земли, уже находившиеся под властью Антония. Тот факт, что некоторые из них являлись доверенными полководцу провинциями Республики, не смог ограничить его щедрость. Отчасти это было следствием того, что на самом деле никакой щедрости Антоний проявлять не собирался и не имел ни малейшего намерения передавать управление римскими провинциями собственным детям, и в этом смысле церемония представляла собой всего лишь спектакль и ничего более. Однако шоу это имело свой смысл — и то, что хотел сказать им Антоний, можно было видеть также на его серебряных монетах, звякавших в кошельках по всему Востоку. Его профиль был отчеканен на одной стороне монеты, а профиль Клеопатры — на другой: римлянина и гречанки; триумвира и царицы. Брезжила заря нового века, в котором правление римлян обретет предсказанный Сивиллой характер: божественно предопределенный синтез Востока и Запада, при ликвидации всех различий под властью всемирных императора и императрицы.

Однако что в Александрии — мясо, то в Республике — отрава. Остававшиеся в Риме друзья Антония — которых было еще довольно много, — пришли в ужас. Сам Антоний, осознав масштаб общественной катастрофы, поспешно отправил письмо Сенату, в котором с величественной снисходительностью, но несколько неопределенно высказывал свою готовность сложить полномочия триумвира — и восстановить Республику. Увы, слишком поздно. По сверкающей белизной тоге сторонника конституции уже расплывалось грязное пятно. Увлекшись своими грандиозными восточными мечтаниями, Антоний обратил свой взгляд к Риму, чтобы обнаружить там самое неприятное зрелище: наследника Цезаря, авантюриста и террориста, в величественной позе защитника Республики, поборника ее традиций и древних прав народа, причем не только принимающего эту позу, но и с блеском исполняющего эту роль.

Впрочем, манера исполнения молодым Цезарем роли конституционалиста могла убедить далеко не каждого — да и маска подчас спадала с лица. В 32 году до Р.Х., решив навести страх на консулов, являвшихся сторонниками Антония, Октавиан вошел в дом Сената с вооруженной охраной, которую поставил за креслами первых лиц государства. Демонстрация силы возымела желаемый эффект: противники режима Октавиана немедленно ударились в бегство. Оба консула устремились к Антонию на Восток, а с ними — почти треть Сената, примерно триста сенаторских душ. Многие из них были ставленниками Антония, однако некоторые, наследники потерпевшего поражение дела, занимали более принципиальную позицию, не позволявшую им воспринимать Цезаря как паладина Республики. Например, одним из двоих бежавших к Антонию консулов был Домиций Агенобарб, сын старого врага Юлия Цезаря. Также в лагере Антония — что вполне понятно — оказался и внук Катона.

Октавиан осмеивал сделанный ими выбор. Такие-то люди закончат свой жизненный путь в качестве придворных царицы! На самом деле Домиций взял за правило при любой возможности проявлять высокомерие по отношению к Клеопатре и постоянно убеждал Антония отправить ее со всем багажом в Египет… Однако всегда умел мастерски наносить удары ниже пояса Октавиан. Летом 32 года до Р.Х., по навету изменника, он даже предпринял в высшей степени святотатственный налет на храм Весты, в котором Антоний хранил свое завещание, и забрал этот документ из рук дев-весталок. Содержание его, подвергнутое тщательному анализу, как и предполагал Октавиан, имело подрывной характер. С суровым лицом цензора он довел его основные пункты до сведения Сената. Признать законным сыном Цезариона; наградить детей Клеопатры крупными состояниями; похоронить самого Антония рядом с Клеопатрой. Все это шокировало — и было подозрительным.

И все же, если в пропаганде Октавиана и допускались какие-то выдумки, то были для нее и серьезные основания. Связь Антония с Клеопатрой, ставшая официальной в 32 году, после его развода с Октавией, была понята большинством римлян именно как то, чем она являлась на самом деле, — изменой глубочайшим принципам и ценностям Республики. Республика была уже мертва, однако присущие ей предрассудки не лишились свойственной им свирепости. Подчиниться тому, что недостойно гражданина, — именно этого всегда и больше всего опасались римляне. И поэтому утративший свободу народ находил лестным для себя позорить Антония, называя его обабившимся рабом чужеземной царицы. В последний раз римский народ мог опоясать себя мечом, считая, что и Республика, и его честь, в конце концов, еще не полностью умерли.

По прошествии многих лет Октавиан будет хвастать: «Вся Италия, без понуждения, присягнула на верность мне, и потребовала, чтобы я повел ее на войну. Провинции Галлия, Испания, Африка, Сицилия и Сардиния также дали подобную клятву».[291] Здесь в облике плебисцита, охватившего половину мира, проступало нечто вовсе не имевшее прецедента: проявление универсализма, сознательно рассчитанного на то, чтобы отодвинуть в тень Антония и Клеопатру, и опиравшегося на традиции не Востока, а самой Римской Республики. Неоспоримый самодержец и поборник самых древних идеалов своего города — в таких двух качествах Октавиан отправился на войну. Сочетание это оказалось удачным. И когда в третий раз за менее чем двадцать лет две римские армии опять встретились лицом к лицу на Балканах, торжество снова выпало на долю Цезаря. Летом 31 года до Р.Х., когда флот Антония гнил на мелководье, а войско страдало от какой-то болезни, он был заблокирован на восточном побережье Греции. Стан его начал пустеть — самым позорным образом среди дезертиров оказался даже Домиций. Наконец, не имея более сил переносить сгущавшийся запах неотвратимого поражения, Антоний решил сделать отчаянный последний бросок. 2 сентября он приказал своему флоту попытаться прорваться мимо мыса Актий в открытое море. Большую часть дня оба огромных флота неподвижно стояли друг против друга в тихих кристально чистых водах залива. После полудня началось движение: эскадра Клеопатры рванулась вперед и, прорвав рубеж Октавиана, выскользнула на свободу. Антоний, сменивший свой огромный флагманский корабль на более быстрый, последовал за ней, однако большая часть его флота осталась позади — вместе с легионами. Они сдались быстро. В этой короткой и бесславной баталии погибли все мечты Антония и все надежды новой Изиды. Не один день после этого волны выбрасывали на берег золото и пурпур.

Целый год после победы при Актии Октавиан готовился к последнему броску. И в июле 30 года до Р.Х. его легионы появились под Александрией. На следующую ночь, когда сумерки, сгустившись, приближались к полуночи, звуки незримой процессии музыкантов прошествовали по городу, а потом поднялись к звездам. «И когда люди принялись размышлять об этой тайне, они поняли, что Дионис, бог, которому всегда стремился подражать Антоний, покинул своего любимца».[292] На следующий день Александрия пала. Антоний, совершивший самоубийство на манер Катона, умер на руках своей любовницы. Клеопатра последовала за ним через девять дней, узнав о том, что Октавиан намеревается провести ее в цепях во время своего триумфа. Как подобает фараону, она умерла от укуса кобры, яд которой, по мнению египтян, дарует бессмертие.

Тот испуг, в который Клеопатра повергла Рим, стоил существования ее династии. Цезариона, ее сына от Юлия Цезаря, втихаря казнили, династию Птолемеев официально низложили. В храмах всего Египта скульпторы принялись ваять образ нового царя — самого Октавиана. Отныне стране предстояло стать не самостоятельным царством, и даже не римской провинцией — хотя новый фараон предпочитал изображать дело иначе, — а личным владением. Впоследствии Октавиан будет хвастать своим милосердием: «Когда было безопасно прощать чужеземные народы, я предпочитал сохранить им жизнь, чем истреблять».[293] Александрия стала величайшим городом среди всех, что попадали в руки римских полководцев со времен Карфагена, однако участь ее оказалась совершенно иной. Беспощадный в борьбе за власть, Октавиан пользовался ею с холодным цинизмом. Александрия была слишком богата, — слишком сладок был этот горшок с медом, чтобы разбивать его. Неприкосновенными остались даже изваяния Клеопатры.

Впрочем, подобное милосердие было прерогативой господина, свидетельством его величия и власти. Весь мир попал в руки Октавиана, и теперь, когда у него более не было соперников, кровопролитие и жестокость оказались излишними. «Не хочется называть милосердием то, — писал Сенека почти век спустя, — что было всего лишь истощением жестокости».[294] Однако даже если Октавиан действительно утомил себя, показывать это он ни в коем случае не был намерен. Посетив гробницу Александра, он случайно повредил нос трупа. Аналогичным образом он оспаривал и репутацию завоевателя. Величайшим достижением, строго указывал Октавиан, является не завоевание империи, но приведение ее в порядок. Мнение его было обоснованно — именно такое задание поставил он перед собой. Не убивать, но щадить; не сражаться, но даровать мир; не разрушать, но восстанавливать.

Такие цели, отплывая домой, с удовольствием видел перед собой Октавиан.

Республика возрожденная

Январские иды 27 года до Р.Х. Сенат охвачен ожиданием. Теснящиеся на скамьях сенаторы увлеченно перешептываются между собой. Все ждут исторического заявления. Оно не только уже широко известно, но некоторым из членов Сената, его ведущим представителям, уже намекнули, какая реакция ожидается от них. Дожидаясь момента, когда консул начнет свою речь, они стараются изобразить на лицах удивление, втихую припоминая заготовленные реплики.

И вдруг голоса смолкают. Консул, еще стройный, тридцатипятилетний, поднимается с места. Наступает полная тишина, сейчас заговорит молодой Цезарь, спаситель отечества. Как всегда сдержанно он обращается к палате. Речь его размерена, холодна и — отягощена важностью момента. Он говорит, что гражданская война закончена; дарованные ему полномочия — пусть и по общему согласию, но тем не менее незаконно, — более не являются обоснованными; миссия его завершена; Республика спасена, и теперь, наконец, после самого жестокого и мучительного кризиса в ее истории, настало время возвратить власть тем, кому она принадлежит: Сенату и народу Рима.

Он садится, и по залу пробегает недовольный ропот. Вожди Сената начинают протестовать. Почему, избавив римский народ от уже казавшейся неизбежной гибели, Цезарь намеревается покинуть его именно сейчас? Да, он объявил о восстановлении конституционных ценностей, и Сенат испытывает подобающую случаю благодарность. Но разве отсюда следует, что ради нового процветания традиций Республики Цезарь должен отказаться от своей роли хранителя государства? Неужели он хочет обречь свой народ на вечную анархию и войны? Ибо такова без него будет общая участь!

Быть может, он выслушает контрпредложение, чтобы не подвергать Республику несчастью? Цезарь объявил незаконными любые из своих действий и почестей, которые противоречат конституции, — очень хорошо, тогда пусть, как всякий консул получит в свое управление провинцию, правда такую, которая принесет ему двадцать с лишним легионов, и будет включать Испанию, Галлию, Сирию, Кипр и Египет, но тем не менее будет считаться провинцией. И пусть она останется за ним в течение десяти лет: в конце концов, такой срок не является неслыханным, разве не десять лет отец Цезаря, великий Юлий, правил Галлией? Республика будет процветать, и Цезарь будет исполнять свои обязанности перед Римом, и боги будут улыбаться и городу и человеку. По Сенату прокатился одобрительный ропот.

И кто такой Октавиан, чтобы отвечать отказом на подобную просьбу? Раз Республика нуждается в нем, то с любезностью, подобающей всякому гражданину, он готов подставить свое плечо под общее бремя. Благодарность Сената становится беспредельной. Какое великодушие — столь же большое, как и заслуженные Цезарем исключительные награды. За них должным образом проголосовали. Было решено, что дверные косяки его дома увьют лавровыми листьями, а над дверью поместят гражданский венец. В Доме Сената будет помещен золотой щит с упоминанием о проявленных им отваге, милосердии, справедливости и чувстве долга — проверенных временем римских добродетелях. А потом была предложена последняя почесть, новая и высшая, и единственная подобающая его заслугам. Было определено, чтобы Цезарь отныне именовался «Августом».

Такой стала для человека по имени Гай Октавий кульминация всей его карьеры, потраченной на собирание впечатляющих имен. Став Цезарем в возрасте девятнадцати лет, он всего лишь через один-два года после официального обожествления его приемного отца получил право называться Divis Filius — «сыном бога». При всей экстраординарности подобного имени оно явно получило божественное одобрение, ибо успех никогда не разлучался с карьерой Цезаря Divis Filius'а. Теперь в качестве «Августа» он еще больше возвышался над простыми смертными. Титул наделял его светом неземной власти. «Ибо титул этот подразумевал, что он представляет собой нечто высшее, чем человек. Все наиболее священное и достойное определяется словом «august»»[295] — и теперь, сделавшись Августом, Октавиан предъявил свои права и на нее. Заново основать Рим — таково было его жизненное предназначение, и, произнося его имя, сограждане должны всякий раз вспоминать об этом. Искусная, почти подсознательная природа такой ассоциации была просчитана с абсолютной точностью. Октавиан отверг предлагавшееся ему и, по логике вещей, более подходящее имя «Ромула»: первооснователь города был царем и братоубийцей… неблагоприятные знаки. Теперь, добившись высшей власти, Октавиан строгой рукой подавлял любые воспоминания о том, каким путем добыл ее. В предыдущем десятилетии уже были расплавлены восемьдесят серебряных статуй, изготовленных в его честь по указанию угодливого Сената. В официальном описании его карьеры годы между Филиппами и Актием зияют пробелом. И что наиболее важно, конечно, имени «Октавиан» надлежало кануть в забвение. Август Цезарь прекрасно понимал все значение переименования.

И понимал он это потому, что понимал римский народ. Август разделял его глубочайшие чаяния и мечты. Именно это в конце концов и позволило ему завоевать целый мир. Последний и величайший среди сильных людей Республики, он подметил злокачественную ржавчину, разъедавшую самые благородные идеалы его родного города, — и никогда не переставал использовать ее. «Сражайся всегда отважно, и властвуй над остальными», — советовал Посидоний Помпею, следуя непререкаемому авторитету Гомера. Однако век героев миновал, и стремление отважно сражаться и властвовать над остальными могло теперь повлечь за собой гибель Рима. Ставки сделались настолько высокими, настолько возросли ресурсы, доступные честолюбцам, настолько смертоносными и опустошительными сделались открывшиеся им методы правления, что все это вместе взятое поставило Республику и ее империю на грань уничтожения. Не являясь более полисом граждан, связанных общими убеждениями и ограничениями, Рим превратился в общество анархических охотников за головами, в котором добиться успеха могли только жестокие братоубийцы. Таковы были охотничьи угодья, на которые в девятнадцать лет вступил Октавиан, — и не следует сомневаться в том, что он с самого начала своей карьеры ставил себе целью захватить высшую власть в государстве. Однако добившись ее, когда соперники его были мертвы или укрощены, а народ утомлен, он оказался перед лицом глобальной проблемы: либо продолжать попирать традиции и прошлое собственного города и откровенно поддерживать свою власть мечом, в качестве военачальника, как делал его приемный отец, либо в качестве бога, как Антоний, или позиционировать себя как наследника традиции. Приняв имя «Августа» он обозначил свой выбор. Он не станет нарушать ни малейшего обычая Республики, а поставит их себе на службу. Он преподаст своим соотечественникам древний урок: честолюбие, если оно не служит общему благу, может оказаться преступлением. А сам он, как «лучший хранитель народа Ромула»,[296] возобновит гражданские идеалы, чтобы впредь их невозможно было преступить, поставив общество на грань дикости и гражданской войны.

Безусловно, это было ханжество воистину олимпийского размаха, однако народу Ромула было не до нюансов. Граждане теперь считали свою судьбу неизбежной.

Чего не портит пагубный бег времен?

Отцы, что были хуже, чем деды, — нас

Негодней вырастили; наше

Будет потомство еще порочней.

(Пер. Н.С. Гинцбурга)

Пессимизм этот был рожден не просто усталостью от войны. Прежняя уверенность, которую давало право называться римлянином, оказалась отравленной, и испуганный и пребывающий в смятении народ разочаровался в том, что некогда связывало его воедино: в чести, в любви к славе, в военной доблести. Свобода их предела Республика утратила свою свободу, хуже того — душу. Этого, во всяком случае, боялись римляне.

И Август оказался перед вызовом — и великой возможностью — убедить их в противоположном. Надо было добиться этого, и тогда основы его режима сделались бы прочными. Гражданин, который сумеет вернуть своим собратьям не только мир, но также их обычаи, прошлое и гордость, будет воистину достоин высокого звания августа. Однако он не мог сделать это чисто законодательным путем: «зачем нужны пустые законы без оживляющих их традиций?»[297] Одни только декреты не способны воскресить Республику. Это может сделать только римский народ, показав себя достойным трудов Августа, — и в этом заключались гениальность и величие его политики. Новую эру можно было представить моральным вызовом такого рода, с какими часто встречались римляне в прошлом и какие преодолевали. Август, не претендующий на власть большую, чем подобает ему согласно достижениям и престижу, призывал своих соотечественников разделить с ним труды по восстановлению Республики. Короче говоря, он предлагал им вновь ощутить себя гражданами.

Программа по обыкновению была оплачена золотом побежденных. На реализацию мечты Августа ушли доходы, полученные после падения Клеопатры. В 29 году до Р.Х. Октавиан возвратился в Рим с Востока, доставив в трюмах своих кораблей сказочные сокровища Птолемеев — и немедленно начал расходовать их. В Италии и провинциях были приобретены огромные участки земли: Август ни в коем случае не намеревался повторять чудовищное преступление свое молодости — расселение ветеранов на конфискованных землях. Ничто не вызвало большего горя и смятения, ничто не оказало такого жестокого воздействия на самосознание римлян. И теперь Август пытался загладить прошлые грехи ценой колоссальных расходов. «Гарантия прав собственности каждого гражданина» — таким стал долгосрочный лозунг нового режима, во многом способствовавший укреплению широкой популярности Августа. Римляне видели в землевладении в такой же мере моральное благо, как и социальное или экономическое. И люди, облагодетельствованные его возвращением, усматривали в этом провозвестие нового золотого века: «возделывание возвращается на поля, с уважением ко всему священному, освобождая человечество от тревоги».[298]

Конечно, золотой век потребует исполнения некоторых обязанностей от тех, кто будет наслаждаться его благами. В отличие от описанной Вергилием утопии он не будет раем, избавляющим от трудов и опасностей, иначе не вырастить стойких и выносливых граждан. Август тратил сокровища Птолемеев не для того, чтобы сограждане его ленились, как изнеженные люди Востока. Напротив, он представлял себе мир таким, как исстари видели его все римские реформаторы: в обновлении простых и старинных крестьянских добродетелей, в возвращении Республики к своим основам. Он затрагивал нужную струнку, ибо такой была сущность римского мифа: ностальгия по чтимому прошлому, само собой, но в духе строгом и несентиментальном, том самом, что ковал железные поколения граждан и донес штандарты легионов Республики до краев света. «Труд неустанный все победил, да нужда в условьях гнетущая тяжких!»[299] Так писал Вергилий, пока Октавиан на Востоке расправлялся с Клеопатрой и полагал конец гражданской войне. Никакого праздного рая, но нечто более неопределенное, интригующее — и по римским понятиям более стоящее. Почести в Республике никогда не являлись самодостаточной ценностью; в них видели средство достижения бесконечной цели. И то, что можно было сказать о гражданах, естественно, оказывалось справедливым и для самого Рима. Борьба и непоколебимость перед несчастьям всегда были сутью его бытия. Такое утешение даровала история поколению, пережившему гражданскую войну. Бури рождают величие. Из нищеты возникает обновление цивилизованного порядка.

В конце концов, кем являлся сам Цезарь Август, как не потомком изгнанника? Задолго до того, как возник город Рим, князь Эней, внук Венеры и предок рода Юлиев, бежал с небольшим флотом из горящей Трои в Италию, совершив дарованный ему Юпитером путь ради нового начала. От Энея и его троянцев в результате пошел римский народ, который в душе своей до сих пор чувствовал какую-то неприкаянность. Сколь бы ни были довольны римляне тем, что имели, они всегда были готовы бороться и сражаться за большее, ибо такова была судьба граждан Республики — и она освящала Августа и его миссию.

В начале Рима был заложен и его конец. В 29 году до Р.Х., том самом, когда Октавиан возвратился с Востока, чтобы начать свою программу возрождения Республики, Вергилий начал сочинять поэму об Энее. Ей предстояло стать великим эпосом римского народа, исследованием его первородных корней и недавней истории. Подобно призракам, знаменитые имена из будущего посещают видения троянского героя: естественно, Цезарь Август, «сын бога, вернувший золотой век»,[300] а с ним и другие — Катилина, «трепещущий пред ликами Фурий», и Катон, «дающий закон справедливым».[301] Когда Эней, потерпевший кораблекрушение у африканского берега, забывает о своих богом данных обязанностях перед будущим Рима и тешится с Дидоной, царицей Карфагена, читателя волнует то, что случится с потомками троянцев — Юлием Цезарем и Антонием; тает Карфаген и сливается с Александрией, а Дидона — с Клеопатрой, столь же роковой царицей. Ушедшее и грядущее бросают тень друг на друга, встречаются, сливаются и разделяются снова. Когда Эней плывет вверх по Тибру, на поле мычат коровы — там, где через тысячу лет будет находиться Форум Рима времен Августа.

С точки зрения римлян, остававшихся консервативным народом вопреки всем перипетиям неоднократных гражданских войн, не было ничего удивительного в том, что в прошлом может отражаться тень настоящего. Уникальным достижением Августа стал тот блеск, с которым он воспользовался и тем и другим. Его стремление возродить утраченное моральное величие своего города пробуждало в римлянах глубокие чувства и представления, способные и вдохновить самого Вергилия, и вновь сделать Рим священной обителью мифов. Однако эти стремления также служили и другим, более программным целям. Так, например, они поощряли ветеранов оставаться в своих хозяйствах и не докучать своими посещениями Риму; быть довольными своей участью, оставив мечи ржаветь на сеновалах. Они окутывали вуалью фантазии бесконечные сельские поля, остававшиеся собственностью агробизнеса и обрабатываемые закованными в железо рабами.

Блажен лишь тот, кто, суеты не ведая,

Как первобытный род людской,

Наследье дедов пашет на волах своих,

Чуждаясь всякой алчности,

Не пробуждаясь от сигналов воинских,

Не опасаясь бурь морских..[302]

(Пер. А.П. Семенова-Тян-Шанского)

Так с тонкой иронией писал друг Вергилия Гораций, превосходно понимавший, что его представление о доброй жизни не имеет почти никакого отношения к сельскому бытию. И все же представление это не переставало от этого быть для него драгоценным. В гражданской войне Гораций сражался на проигравшей стороне; бесславно бежав из-под Филипп, он обнаружил в Италии, что ферма его отца конфискована. Его политические представления, как и видение жизни на земле, в скромной вилле, были порождены ностальгией — при всей ироничности его произведений. Август, никогда не ставивший Горацию в вину опрометчивые поступки его молодости, предложил великому поэту дружбу и помог реализовать мечты. И распределяя огромные поместья павших сторонников Антония между своими людьми, новый режим устроил Горацию идиллическое существование за пределами Рима, — с садом, ручьем и небольшим лесом. Гораций был слишком чувствителен, слишком независим, чтобы его можно было купить в качестве пропагандиста, однако Август и не требовал примитивной пропаганды ни от него, ни от Вергилия. Поколение за поколением передовые граждане Рима страдали от необходимости выбирать между личным интересом и традиционными идеалами. Август, гениально умевший находить квадратуру круга, ограничился тем, что назначил себя покровителем их обоих.

И он мог сделать это потому, что, как и всякая сценическая звезда, был вправе выбирать среди прочих ролей ту, что была близка его сердцу. Он не был готов признать одну-единственную реальность: Август не хотел закончить свою жизнь в луже крови на полу зала заседаний Сената. И вместо этого, с помощью досужих сограждан, опасавшихся посмотреть правде в глаза, он предпочел облачиться в одеяния, извлеченные из старинного сундука Республики, отказываясь от всякой не освященной прошлым магистратуры, а зачастую вовсе не занимая их. Значение имела лишь власть, а не административная должность… то таинственное качество, которое предоставляло Катулу или Катону их престиж. «Во всех качествах, что составляют человека, — признавался некогда Цицерон, — М. Катон был первым гражданином».[303] «Первый гражданин» — «princeps»: Август дал понять, что не желает более гордого титула. Сына Юлия Цезаря следовало считать и наследником Катона.

И это сошло ему с рук. Неудивительно, что Август хвастался своим актерским мастерством. Лишь великий лицемер мог сыграть столь различные роли с такой тонкостью — и таким успехом. Принцепс носил кольцо с печаткой в виде сфинкса — и всю свою карьеру оставался загадкой для соотечественников. Римляне привыкли к гражданам, хваставшим своей властью, восторгавшимся блеском и шиком своего величия, — но Август был другим человеком. Чем тверже его рука держала поводья государственной власти, тем меньше он стремился афишировать это. Впрочем, Республика всегда была полна парадоксов, и Август, просочившись в самое ее сердце, подобно хамелеону, принял такой же облик. Все двусмысленности и нюансы гражданской жизни, ее двойственность и напряженность, все было поглощено загадкой его собственного характера и роли. Он сам словно бы сделался парадоксом, увенчавшим собой всю Республику.

Во время своей последней болезни Август, будучи достопочтенным семидесятипятилетним старцем, спросил своих друзей о том, хорошо ли он сыграл свою роль «в мимическом представлении жизни».[304] Он сохранил за собой верховную власть в течение более чем сорока лет; и все это время Рим и подвластный ему мир не знал гражданских войн; он не требовал для себя никакого особого чина, кроме тех, что были освящены законом; легионы не окружали его, они находились вдали, среди лесов и пустынь, на границах с варварскими племенами; и умирал он не от нанесенных кинжалом ран, не у подножия статуи своего врага, а мирно, в своей постели. Такую память о себе оставил он среди граждан. Конечно, можно возразить, что Август превосходно изобразил все это. В конце концов, он сделал так, что других сценических звезд, кроме него, в городе уже не осталось.

Август скончался летом 14 года после Р.Х. в Ноле — том самом городе, от стен которого столетием раньше Сулла начал свой судьбоносный поход на Рим. В ту же ночь — во избежание тления — сенаторы доставили его тело в столицу и, как и некогда Суллу, сожгли на огромном костре посреди Марсова поля. Старый диктатор — если дух его до сих пор скитался по этой равнине, — нашел бы, что обстановка самым драматическим образом изменилась по сравнению с той, которую он знал при жизни. С почестями перенесенный из дымящихся остатков костра пепел Цезаря Августа был помещен в мавзолей. Сооружение это было настолько огромным, что даже включало общественный парк; утверждали, что на масштаб его и округлую форму вдохновила создателей гробница Александра Великого. Марсово поле, некогда служившее местом упражнений римской молодежи, теперь превратилось в огромную витрину для демонстрации добродетелей принцепса. Его великодушия — ибо на юге, как и прежде, располагался театр Помпея: имя и трофеи врага Цезаря был сохранены по милости сына Цезаря. Его доброты — ибо там, где некогда граждане Республики собирались, чтобы потренироваться с оружием и отправиться на войну, ныне располагался Алтарь Мира. Его благотворительности — ибо сверкающие портики, протянувшиеся на целую милю — что превосходило в длину театр Помпея, — сделались после завершения строительства в 26 году до Р.Х. основной ареной развлечений, на которой Август ставил наиболее пышные среди спектаклей, разыгрывавшихся в городе. Официально это место оставалось Овиле, залом для голосования, экстравагантным образом преображенным из прежних деревянных загородок в мрамор. Однако теперь здесь редко голосовали. Там, где римский народ прежде собирался, чтобы избрать своих магистратов, ныне сражались гладиаторы и демонстрировались различные чудища — например змеи длиной почти в девяносто футов.[305] А когда здесь ничего не выставлялось, граждане могли собраться около модных лавок.

Республика давно умерла — а теперь она просто выходила из моды.

«Век простоты миновал.

В золотом обитаем мы Риме,

Сжавшем в мощной руке все изобилье земли».[306]

Величие стоило римлянам их свободы, однако оно подарило им весь мир. При Августе легионы Рима продолжали демонстрировать все свои лучшие, славные исстари военные качества — отодвигали границы империи, уничтожали варваров, — однако слова эти для горожанина-потребителя на Марсовом поле оставались просто далеким шумом. Война более не смущала течение его мыслей, как, впрочем и нравственность, долг или прошлое и даже предупреждения небес. «Знамений, — со смущением отмечал современный историк, — в наши дни никто не замечает и не записывает их».[307] Однако для этого находилось самоочевидное объяснение: боги, узревшие опустившиеся на Рим мир и покой, явным образом решили, что теперь им нечего больше сказать.

«Плодом слишком большой свободы становится рабство»,[308] — с прискорбием заключил когда-то Цицерон. И кто дерзнет сказать, что его поколение, последнее поколение граждан свободной Республики, не доказало справедливость этих слов? А как насчет плода рабства? На этот вопрос должно было ответить новое поколение и новый век.

Карты

Римский мир в 140 г. до Р.Х.

Хронология

Все даты, кроме оговоренных, соответствуют эре до Р.Х.

755 Основание Рима.

509 Падение монархии и учреждение Республики.

390 Захват Рима галлами.

367 Отмена законных ограничений на занятие консульских должностей плебеями.

343–40 Первая Самнитская война.

321 Поражение римлян в Кавдинском ущелье.

290 Римляне завершили покорение Самния.

264–41 Первая война с Карфагеном.

219–18 Начало второй войны с Карфагеном. Поход Ганнибала на Италию через южную Галлию и Альпы.

216 Битва при Каннах.

202 Поражение Ганнибала в Африке.

148 Македония становится римской провинцией.

146 Разрушение Карфагена и Коринфа.

133 Трибунат и убийство Тиберия Гракха. Аттал III Пергамский оставляет свое царство Риму.

123 Первый трибунат Гая Гракха (начиная с 10 декабря 124). Подчинение Пергама организованному налогообложению.

722 Второй трибунат Гая Гракха.

121 Убийство Гая Гракха.

118 Учреждение провинции на юге Галлии обеспечивает сухопутный маршрут в Испанию. Вероятный год рождения Лукулла.

115 Рождение Красса.

112 Митридат VI становится царем Понта.

107 Первое консульство Мария. Отмена им имущественных ограничений при призыве в армию.

106 Рождение Помпея и Цицерона.

104–100 Консульства Мария. Победоносные кампании против варваров на севере страны.

100 Рождение Цезаря.

93 Рождение Клодия.

92 Осуждение и изгнание Рутилия Руфа за вымогательство.

91 Вспышка восстания италийцев против Рима.

90 Предоставление гражданских прав верным Риму италикам.

89 Поход Суллы на Самний полагает конец восстанию италиков. Митридат вторгается в римскую провинцию Азия.

88 Сулла занимает пост консула. Марий с помощью трибуна Сульпиция передает командование в кампании против Митридата себе. Сулла совершает поход на Рим. Казнь Сульпиция, удаление Мария в изгнание. В Азии по распоряжению Митридата уничтожают 80 000 римлян и италиков.

87 Консульство Цинны. Сулла отправляется в Грецию на войну с Митридатом. Смерть Помпея Страбона. Марий в силе возвращается в Рим.

86 Консульство Цинны. Смерть Мария. Взятие Афин Суллой.

85 Консульство Цинны. Сулла подписывает мирный договор с Митридатом.

84 Консульство Цинны. Смерть его от рук мятежников.

83 Красе присоединяется к Сулле в Греции. Сулла переправляется в Италию, где к нему присоединяется Помпеи. Сражение у Коллинских ворот, и избиение самнитских пленников на Вилла Публика.

82 Проскрипции в Риме. Цезарь скрывается.

81 Диктатура Суллы. Он проводит крупные конституционные реформы, в том числе включающие меры по ограничению власти трибунов. Первое выступление в суде Цицерона.

80 Консульство Суллы. Цезарь отправляется на военную службу в Азию.

79 Сулла отказывается от властных постов. Цицерон отправляется в двухгодичное путешествие по востоку.

78 Консульство Катула. Смерть Суллы.

77 Помпеи получает главнокомандование в Испании.

75 Квесторство Цицерона. Митридат объявляет войну Риму.

74 Консульство Лукулла. Митридат во второй раз вторгается в провинцию Азия. Марк Антоний получает командование против пиратов.

73 Восстание рабов под предводительством Спартака. Лукулл вытесняет Митридата из Азии.

72 Красе назначен командующим в войне против Спартака. Завершение кампании Помпея в Испании. Лукулл побеждает Митридата в Понтийском царстве. Марк Антоний терпит поражение от пиратов возле Крита.

71 Поражение и смерть Спартака. Возвращение Помпея в Италию. Лукулл завершает завоевание Понтийского царства. Митридат ищет убежище у армянского царя Тиграна.

70 Консульство Помпея и Красса. Восстановление отмененной Суллой полной власти трибунов. Дело Верреса.

69 Битва при Тигранокерте и взятие его.

68 Мятеж в армии Лукулла. Рождение Клеопатры.

67 Помпеи очищает море от пиратов.

66 Помпеи сменяет Лукулла в качестве проконсула Востока. Преторство Цицерона.

65 Эдильство Цезаря.

64 Помпеи превращает Сирию в новую римскую провинцию. Квесторство Катона.

63 Консульство Цицерона. Цезарь становится великим понтификом. Лукулл празднует триумф. Помпеи берет штурмом Иерусалим. Смерть Митридата. Заговор Катилины и казнь его руководителей. Катилина собирает армию на севере Италии. Рождение Октавиана.

62 Преторство Цезаря. Поражение и смерть Катилины. Возвращение Помпея в Италию. Осквернение Клодием обрядов Доброй Богини.

61 Наместничество Цезаря в Испании. Суд и оправдание Клодия. Третий триумф Помпея.

60 Возвращение Цезаря в Рим. Образование неофициального союза между Цезарем, Помпеем и Крассом.

59 Консульство Цезаря и Бибула. «Первый Триумвират». Помпеи женится на Юлии, дочери Цезаря. Клодий становится плебеем и избирается в трибуны.

58 Цезарь выступает против гельветов. Трибунат Клодия. Цицерон отправляется из Рима в изгнание, Катон едет на Кипр.

57 Цезарь воюет с белгами. Уличные стычки между бандами Клодия и Милона. Цицерон возвращается из изгнания.

56 Суд над Целием и оправдание его. Совещание в Лукке и возобновление Триумвирата. Катон возвращается в Рим с Кипра.

55 Консульство Помпея и Красса. Помпеи освящает свой каменный театр. Цезарь переходит через Рейн, возглавляет экспедицию в Британию.

54 Консульство Домиция и Аппия, преторство Катона. Красе отправляется в Сирию. Цезарь совершает вторую экспедицию в Британию. Смерть жены Помпея Юлии.

53 Битва при Каррах и смерть Красса.

52 Убийство Клодия и осуждение Милона. Помпеи исполняет до августа обязанности единственного консула. Женитьба его на Корнелии, дочери Сципиона. Трибунат Целия. Верцингеторикс возглавляет восстание галлов против Цезаря, но терпит поражение при Алезии и сдается в плен.

50 Трибунат Куриона. Смерть Гортензия. Консул Марцелл призывает Помпея «спасти Республику».

49 Цезарь переходит Рубикон. Сенат оставляет Рим. Домиций сдает Корфиний. Помпеи переправляется из Италии в Грецию. Поражение и смерть Куриона в Африке. Цезарь наносит поражение испанским армиям Помпея и избирается диктатором.

48 Смерть Милона и Целия. Фарсальская битва. Убийство Помпея. Цезарь заперт в Александрии.

47 Поездка Цезаря с Клеопатрой по Нилу. Рождение Цезариона. Цезарь побеждает сына Митридата Фарнака, возвращается в Италию, а потом переправляется в Африку.

46 Цезарь побеждает Сципиона. Катон совершает самоубийство, Сципион гибнет на корабле. Цезарь празднует четыре триумфа. Клеопатра прибывает в Рим. Цезарь отъезжает в Испанию.

45 Цезарь побеждает сыновей Помпея и возвращается в Рим. Он публикует свое произведение Anti Cato.

44 Цезарь назначается пожизненным диктатором. Консульство Антония. Мартовские иды, убийство Цезаря. Появление в Риме Октавиана. Брут и Кассий отправляются на Восток. Цицерон произносит несколько речей, направленных против Антония.

43 Консульство Гиртия и Пансы. Их гибель в битве с Антонием. Образование Второго Триумвирата Антонием, Октавианом и Лепидом. Первое консульство Октавиана. Проскрипции. Смерть Цицерона.

42 Обожествление Цезаря. Битва при Филиппах: самоубийства Брута и Кассия.

41 Антоний встречает Клеопатру и проводит с ней зиму в Александрии. Земельные конфискации в Италии. Война между Октавианом и Фульвией.

40 Фульвия оставляет Италию и умирает. Антоний и Октавиан заключают мир, и Антоний женится на сестре Октавиана Октавии. Клеопатра рожает близнецов.

37 Антоний женится на Клеопатре.

36 Лепида исключают из Триумвирата. Побежденный Секст Помпеи бежит на Восток.

35 Смерть Секста Помпея.

34 Антоний наделяет своих детей в Александрии царствами и провинциями.

32 Антоний разводится с Октавией. Октавиан захватывает его завещание и представляет его Сенату.

31 Битва при Актиуме.

30 Cамоубийство Антония и Клеопатры. Октавиан захватывает Александрию и казнит Цезариона. Правлению Птолемеев в Египте приходит конец.

29 Вергилий приступает к работе над Энеидой.

27 Октавиану присваивается титул «Августа». Республика «восстановлена».

19 Смерть Вергилия.

14 г. по Р.Х. Смерть Августа.

Библиография

Древняя…

Классические источники часто получают общий ярлык «первичных», хотя на самом деле они таковыми не являются. Возьмем Плутарха, родившегося в правление императора Клавдия, труд которого считается основным источником для изложения событий времен падения Республики, — с тем же успехом можно считать Карлейля[309] основным автором в области жизнеописания Фридриха Великого.[310] Но даже и в таком случае документы, относящиеся к рассматриваемому в этой книге периоду, дошли до нас, и притом по меркам древней истории, в достаточно внушительном количестве. Большая часть их была написана Цицероном: это его речи, философские работы и письма. Уцелели также и некоторые труды его современников, среди которых наиболее примечательными являются записки Цезаря, две монографии Саллюстия, фрагменты трудов великого эрудита Теренция Варрона, максимы, извлеченные из драм сочинителя мимов Публилия Сира, и произведения двух поэтов, Лукреция и Катулла. Поэма Лукреция О природе вещей представляет собой удивительный контрапункт к письмам Цицерона, так как написана человеком, сознательно удалившимся от шума и дрязг общественной жизни. Катулл, почти бесспорно являвшийся любовником Клодии Метелл и другом Целия — см. Wiseman. Catullus and His World, — предоставляет нам живописные и яркие зарисовки светской столичной жизни, иногда полные пафоса, чаще скабрезные, остроумные и обидные.

О Риме также писали и греческие авторы. Одним из первых это сделал Полибий, которого доставили в Рим в качестве заложника в 168 году до Р.Х., после чего он подружился со Сципионом Эмилианом и стал свидетелем разрушения Карфагена. История Полибия содержит проницательный анализ римской конституции и восхождения Республики к власти над всем Средиземноморьем. От произведений Посидония сохранилось немногое — буквально считанные отрывки в произведениях различных авторов. Более объемистые фрагменты сохранились от Исторической библиотеки колоссального, сорокатомного труда по общей истории, написанного Диодором Сицилийским после падения Республики. Спустя поколение географ Страбон, происходивший из Понта, царства старого Митридата, создал внушительное описание римского мира, включавшее Италию и собственно Рим. Этот труд был дополнен Дионисием Галикарнасским, написавшим свои Римские древности в качестве предисловия к Истории Полибия и использовавшим при этом бесценную информацию, почерпнутую из ранних римских хроник.

В известном смысле всю литературу времен Августа можно считать комментарием к падению Республики; в самых разнообразных толкованиях эта теме пронизывает поэзию Вергилия, Горация и Овидия, а также созданную Титом Ливнем великую историю Рима. Хотя тома этого труда, относящиеся ко времени поздней Республики, оказались утраченными, до нас дошло сокращенное переложение истории Ливия, оставленное в конце первого века н. э. поэтом Флором. Кроме того, до нас дошло свидетельство самого Октавиана, Свершения Божественного Августа — объемистое самооправдание, выставлявшееся в общественных местах всей империи, — в высшей степени великолепный образец подачи фактов выгодным для себя образом.

Римские писатели продолжали обращаться к героическим войнам времен конца Республики даже после смерти Августа. Подробности событий этого периода наполняют оставленный Валерием Максимом компендиум Памятные деяния и изречения и Римские истории Веллея Патеркула, причем оба труда были написаны при наследнике Августа Тиберии. Философ Сенека, наставник и советник Нерона, много размышлял над уроками преданной свободы. Той же теме посвятили свои труды его племянник Лукан, написавший Фарсалию, эпическую поэму о гражданских войнах, и Петроний, автор куда менее возвышенного прозаического произведения под названием Сатирикон. Все трое покончили жизнь самоубийством — единственный жест протеста, доступный республиканцам при власти Цезарей. «Монотонное пиршество падений» — такими словами Тацит, писавший в начале II столетия н. э., характеризовал цепь юридических убийств, пятнавших недавнюю историю его страны. Свобода, древнее наследие Рима, была потоплена в крови. В сочинении Тацита, самого безрадостного из всех историков, заметно, что призрак Республики еще скитается по улицам Рима.

Никто из современников не мог соперничать с Тацитом в ясности и беспощадности изложения исторической перспективы. Напротив, для большинства их история Республики сделалась «месторождением» анекдотов — развлекательных или возвышенных. Естественная история Плиния Старшего содержит наброски характеров Цезаря, Помпея и Цицерона вместе с неистощимым набором более эклектичной информации. Квинтилиан в своем посвященном риторике трактате Об образовании оратора часто обращается к Цицерону и другим ораторам последних лет Республики, предоставляя бесценный источник цитат из произведений авторов, иначе оказавшихся бы совершенно утраченными. Так же поступает и Авл Геллий в своем многословном собрании эссе Аттические ночи. Светоний, автор бойкой Жизни двенадцати цезарей, оставил скандальные портреты обоих обожествленных полководцев — Юлия и Августа. Царем биографов, тем не менее стал Плутарх, чьи портреты деятелей поздней Республики стали наиболее яркими и узнаваемыми среди исторических произведений. Оживляемое поучениями и сплетнями повествование изображает падение Республики не как революцию или распад общества, в манере, присущей древним, а как драму честолюбивых и исключительных людей.

Произведение Плутарха, патриотически настроенного грека, демонстрирует тот пристальный интерес, который история Рима продолжала вызывать среди подчиненных Империи народов. Начиная со II столетия н. э. описывавшие падение Республики историки предпочитали делать это на греческом языке. Самым значительным среди них был александрийский юрист Аппиан, написавший подробную историю Рима и его империи. Его книга Гражданские войны является единственным дошедшим до нас повествовательным источником о событиях, начиная с трибуната Тиберия Гракха и кончая 70-м годом до Р.Х. Начиная с событий 69 года до Р.Х. и далее книга его дополняется произведением другого историка, Диона Кассия, писавшего в начале 111-го столетия н. э., когда римский мир вновь распадался на части. И даже когда Рим пришел к окончательному упадку, граждане умирающей империи продолжали оглядываться на этот период, сделавшийся уже тогда предметом древней истории. Среди последних авторов, затрагивавших историю падения Республики, следует назвать жившего около 400 года н. э. Макробия, чьи Сатурналии изобилуют анекдотами и шутками, с любовью извлеченными из анналов поздней Республики. Через несколько лет друг Блаженного Августина Орозий, описывая историю мира, также коснулся этого периода, однако к этому времени Империи — а с нею и классической традиции, — оставалось жить считанные десятилетия. Ну, а после падения Рима история этого города отошла в область мифов.

…И современные

АРА — The American Philological Association JRS = Journal of Roman Studies

Adcock, F. E.: Marcus Crassus: Millionaire (1966, Cambridge)

Badian, E.: Foreign Clientelae, 264–70 BC (1958, Oxford): «Waiting for Sulla» (1962, JRS 52): Roman Imperialism in the late Republic (1967, Oxford): Lucius Sulla, the Deadly Rejonner (1970, Sydney): Publicans and Sinners: Private Enterprise in the Service of the Roman Republic (1972, Oxford)

Balsdon, J.V.P.D.: Sulla Felix (1951 JRS41): Julius Caesar: A Political Biography (1967, New York)

Barton, Carlin A: The Sorrows of the Ancient Romans: The Gladiator and the Monster (1993, Princeton): Roman Honor: The Fire in the Bones (2001, Berkeley and Los Angeles)

Beard, Mary and Crawford, Michael: Rome in the Late Republic: Problems and Interpretations (1985, London)

Beard, Mary, North, John and Price, Simon: Religions of Rome, Volume I: A History (1998, Cambridge)

Bell, Andrew J. E.: Cicero and the Spectacle of Power (1997 JR.? 87)

Broughton, T. R. S.: The Magistrates of the Roman Republic, 2vols (1951/2, New York)

Brunt, R A: Italian Aims at the Time of the Social War (1962, JRS 52): Italian Manpower, 225 BC — AD 14 (1971, Oxford): Social Conflicts in the Roman Republic (1971, London): The Fall of the Roman Republic, and Related Essays (1988, Oxford) Cambridge Ancient History: The Last Age of the Roman Republic, 146–43 BC, ed. J. A Crook, Andrew Lintott and Elizabeth Rawson (1994, Cambridge) Cambridge Ancient History: The Augustan Empire. 43 BC — AD 69, ed. Alan K. Bowman,

Edward Champlin and Andrew Lintott (1996, Cambridge)

Carney, Thomas E: A Biography ofC. Manus (1961, Assen)

Casson, Lionel: Travel in the Ancient World (1994, Baltimore)

Chauveau, Michel: Egypt m the Age of Cleopatra, trans. David Lorton(2000, Ithaca) Claridge, Amanda: Rome: An Archaeological Guide (1998, Oxford)

Clarke, M. L.: The Noblest Roman: Marcus Brutus and His Reputation (1981, London)

Collins, J. H.: Caesar and the Corruption of Power /1955, Historia 4)

Crawford, M. H.: The Roman Republic (1978, Clasgow): Coinage and Money under the Roman Republic (1985, London)

Dalby, Andrew: Empire of Pleasures: Luxury and Indulgence in the Roman World (2000, London)

D'Arms, John H.: Romans on the Bay of Naples: A Social and Cultural Study of the Villas and Their Owners from 150 BC to AD 400(1970, Cambridge, Mass.): Commerce and Social Standing in Ancient Rome (1981, Cambridge, Mass.) Dixon, Suzanne: The Roman Family (1992, Baltimore)

Dupont, Florence: Daily Life in Ancient Rome, trans. Christopher Woodall (1992, Oxford)

Edwards, Catharine: The Politics of Immorality in Ancient Rome (1993, Cambridge) Earl, D. C: The Mora! and Political Tradition of Rome (1967, London)

Epstein, David F.: Cicero's Testimony at the Bona Dea Trial (1986, Classical Philology 81)

Evans, John K.: War, Women and Children in Ancient Rome (1991, London) Evans, Richard J.: Gains Manus: A Political Biography (1994. Pretoria)

Everitt, Anthony: Cicero: A Turbulent Life (2001, London)

Fagan, Gurrett G. Sergius Orata: Inventor of the Hypocaust? (1996, Phoenix 50) Favro, Diane: The Urban Image of Augustan Rome (1996, Cambridge)

Frederiksen, Martin: Campania (1984, British School at Rome)

Gabba? Emilio: Republican Rome, the Army and the Allies, trans. P. J. Cuff (1976, Oxford)

Galinskv, Karl: Augustan Culture (1996, Princeton)

Garnsey, Peter, Hopkins, Keith and Whittaker, C. R. (eds): Trade in the Ancient Economy (1983, London)

Gelzer, Matthias: Julius Caesar: Politician and Statesman, trans. Peter Needham (1968, Cambridge): The Roman Nobility, trans. Robin Seager (1975, Oxford)

Goudineau, Christian: Cesar et la Caule (2000, Paris)

Grant, Michael: Cleopatra (912, London)

Green, Peter: Classical Bearings: Interpreting Ancient History and Culture (1989, Berkeley and Los Angeles): Alexander to Actium The Historical Evolution of the Hellenistic Age (1990, Berkeley and Los Angeles) Greenhalgh, Peter: Pompey: The Roman Alexander (1980, London): Pompey: The Republican Prince (1981, London)

Griffith, R. Drew: The Eyes ofClodia Metelli' (1996, Latomus 55)

Gruen, Erich S.: The Last Generation of the Roman Republic (1974, Berkeley and Los Angeles): The Hellenistic World and the Coming of Rome (1984, Berkeley and Los Angeles): Culture and National Identity in Republican Rome (1992, New York)

Gurval, Robert Alan: Actium and Augustus: The Politics and Emotions of Civil War (1998, Ann Arbor)

Hallett, Judith P. and Skinner, Marilvn B. (eds): Roman Sexualities (1997, Princeton)

Hanson, J. A: Roman Theater-Temples (1959, Princeton)

Harris, William V.: War and Imperialism m Republican Rome, 32 7–70 ec (1979, Oxford)

Higginbotham, James: Piscinae: Artificial Fishponds in Roman Italy (1997, Chapel Hill)

Hoff, Michael C. and Rotroflf, Susan I.: The Romanization of Athens (1992, Oxbow Monograph 94)

Hopkins, Keith: Sociological Studies in Roman History. Volume I Conquerors and Stoves (Cambridge, 1978)414: Sociological Studies in Roman History. Volume II: Death and Renewal (Cambridge, 1983)

Horden, Peregrine and Purcell, Nicholas: The Corrupting Sea A Study of Mediterranean History (2000, Oxford) Horsfall, Nicholas: The Ides of March: Some New Problems (1974, Greece, Rome, 21)

Hughes, J. Donald: Pan’s Travail: Environmental Problems of the Ancient Creeks and Romans (1994, Baltimore)

Hughes-Hallett, Lucy: Cleopatra Histories, Dreams and Distortions (1990, London) Jashemski, W. F.: The Origins and History of the Proconsular and Propraetonan Imperium (1950, Chicago) Jenkyns, Richard: Virgil's Experience: Nature and History, Times. Names and Places (1998, Oxford)

Kahn, Arthur D.: The Education of Julius Caesar (1986, New York)

Keaveney, Arthur: Sulla: The Last Republican (1982, London): Lucullus: A Life (1992, London)

Keppie, L.: The Making of the Roman Army: From Republic to Empire (1984, London)

Lacey, W. K.: The Tribunate of Curio (1961, Historic! 10): Cicero and the End of the Roman Republic (1978, London)

Lintott, Andrew: Violence in Republican Rome (1968/99, Oxford): Cicero and Milo (1974 JRS 64): The Constitution of the Roman Republic (1999, Oxford)

Lo Cascio, E: State and Coinage in the Late Republic and Early Empire (1981, JRS 71)

Luce, T J.: Marius and the Mithridatic Command (1970, Historia 19)

Machiavelli, Niccolo: The Discourses, ed. Bernard Crick (1970, London) Marshall, B. A: Crassus: A Political Biography (1976, Amsterdam)

Mattern, Susan: Rome and the Enemy (1999, Berkeley and Los Angeles)

McGing, В. C: The Foreign Policy ofMithridates VIEupator, King of Pont us (1986, Leiden)

Meier, Christian: Caesar, trans. David McLintock (1995, London)

Millar, Fergus: The Political Character of the Classical Roman Republic, 200–151 BC. (1984 JRS 74): The Crowd in Rome in the Late Republic (1998, Ann Arbor): The Roman Republic in Political Thought (2002, Hanover)

Mitchell, Thomas N.: Cicero: The Ascending Years (1979, New Haven): Cicero: The Senior Statesman (1991, New Haven)

Mouritsen, Henrik: Plebs and Politics in the Late Roman Republic (2001, Cambridge)

Neraudau, Jean-Pierre: Etre Enfant a Rome (1984, Paris)

Nicolet, Claude: L'Ordre Equestre a I'Epoque Republicain, 2 vols (1966/74, Paris): The World of the Citizen in Republican Rome, trans. P. S. Falla (1980, London) (ed.): Des Ordres a Rome (1984, Paris)

North, J. A: The Development of Roman Imperialism (1981, JRS 71)

Ormerod, Henrv A: Piracy in the Ancient World (1924, Liverpool)

Parke, H. W.: Sibyls and Sibylline Prophecy in Classical Antiquity (1988, London) Patterson, John R.: «The City of Rome: From Republic to Empire» (1992, 1RSS2) Plass, Paul: The Game of Death in Ancient Rome: Arena Sport and Political Suicide (1995, Madison)

Pomeroy, Sarah B.: Goddesses, Whores, Wives and Slaves: Women in Classical Antiquity (1994, London)

Porter, James I.: Constructions of the Classical Body (1999, Ann Arbor)

Raaflaub, Kurt A. and Toher, Mark (eds): Between Republic and Empire (1990, Berkeley and Los Angeles)

Rathbone, D. W.: The Slave Mode of Production in Italy (1983, JRS 71)

Rawson, Elizabeth: The Eastern Clientelae ofClodius and the Claudii (1973, Historia 22): Cicero: A Portrait (1975, London): Intellectual Life in the Late Roman Republic (1985, London)

Richardson, J. S.: The Spanish Mines and the Development of Provincial Taxation in the Second Century BC (1976, JRS 66)

Richardson, Keith: Daggers in the Forum: The Revolutionary Lives and Violent Deaths of the Gracchus Brothers (1976, London)

Robinson, О. F.: Ancient Rome: City Planning and Administration (1992, London) Rosenstein, Nathan: Imperatores Victi: Military Defeat and Aristocratic Competition in the Middle and Late Republic (1990, Berkeley and Los Angeles)

Rousselle, Aline: The Family under the Roman Empire: Signs and Gestures, in A History of the Family, Vol. 1 (1996, Cambridge)

Sacks, Kenneth S.: Diodorus Siculus and the First Century (1990, Princeton) Salmon, E. Т.: Samnium and the Sammtes (1967, Cambridge): The Making of Roman Italy (1982, London)

Nantosuosso, Antonio:.Storming the Heavens (2001, Boulder)

Schiavone, Aldo: The End of the Past: Ancient Rome and the Modern West, trans. Margery J. Schneider (2000, Cambridge, Mass.)

Scullard, H. H.: From the Gracchi to Nero (1959, London)

Seager, Robin).: Pompey: A Political Biography (1979, Oxford) (ed.): The Crisis of the Roman Republic (1969, Cambridge and New York) Sedley, David: The Ethics of Brutus and Cassius (1997, JRS 87)

Shackleton-Bailey, D. R.: Cicero (1971, London)

Shatzman, Israel: Senatorial Wealth and Roman Politics (1975, Brussels)

Shaw, Brent D.: Spartacus and the Slave Wars (2001, Boston)

Sherwin-White, A N.: Violence in Roman Politics (1956 JRS 46): The Roman Citizenship (1973, Oxford)

Skinner, Marilyn B.: Pretty Lesbius (1982, АРА 112): Clodia Metellii 1983,*1 PA 113) Staveley, E. S.: Greek and Roman Voting and Elections (1972, London)

Stockton, David: Cicero: A Political Biography (1971, Oxford): The Gracchi (1979, Oxford)

Syme, Ronald: The Roman Revolution (1939, Oxford)

Tarn, W. W.: «Alexander Helios and the Golden Age» (1932, JRS 22),

Tatum, W. Jeffrey: The Patrician Tribune: Publius Clodius Pulcher 1999, Chapel Hill)

Taylor, Lily Ross: The Divinity of the Roman Emperor (1931, Middletown): Party Politics in the Age of Caesar (1948, Berkeley and Los Angeles)

Tchernia, Andre: Le Vin de I'ltalie Romaine (1986, Ecole Fran§aise de Rome) Ulansey, David: The Origins of the Mithraic Mysteries: Cosmology and Salvation in the Ancient World (1989, Oxford)

Walker, Susan and Higgs, Peter: Cleopatra of Egypt: From History to Myth (2001, London)

Wiseman, T. P.: The Census in the First Century BC (1969/70, JRS 61): Catullus and His World: A Reappraisal (1985, Cambridge)

Woolf, Greg: Becoming Roman: The Origins of Provincial Civilization in Gaulf 1998, Cambridge)

Yakobson, A: Elections and Electioneering in Rome: A Study in the Political System of the Late Republic (1999, Stuttgart)

Yavetz. Zwi: The Living Conditions ofthe Urban Plebs in Republican Rome (1958, Latomus 17): Plebs and Princeps(1969, Oxford). Julius Caesar and His Public Image (1983, London)

Отзывы о книге

«Лучший пример исторического повествования… Оно захватило меня… что там, сделалось каким-то наваждением… Кровавые и запутанные политические интриги и схватки, шедевры ораторского искусства, удивительные завоевания, полные подвигов и жестокостей. Яркий рассказ Холланда о чуждой для нас цивилизации ни на миг не замедляет своего темпа. Автор не пытается делать поверхностных сопоставлений с нынешними временами, однако дает нам ощутить… невыразимую сложность примирения силы и порядка».

Йен Макивэн, Книги Года

«Холланд пишет с удивительной живостью… потрясающе интересное изложение сочетается с высокой ученостью. Едва ли можно представить себе лучшее введение к истории Рима».

Кристофер Мэтьюз, Daily Mail

«Отличное достижение, — книга эта будет оставаться достойной прочтения, даже когда изменится политическая мода… Любой новичок, желающий познакомиться с историей Республики, уставший от раздающихся вокруг воплей о том, что римляне сделали для нас, и стремящийся узнать, что именно (и как) римляне сделали для себя самих, едва ли сможет найти что-либо лучшее».

Питер Стотард, Times Literary Supplement

«Образец той манеры, в которой следует писать популярную историю классического мира… глубокое исследование периода… наиболее занимательная книга о поздней Римской Республике после Римской Революции Рональда Сайма… И если кто-либо скажет мне, что ему-де незачем изучать историю Рима, Рубикон станет одной из первых книг, к которым я направлю этого человека».

Ричард Майлз, Guardian

«Кровопролитная драма последних десятилетий существования Римской Республики… пересказана заново с потрясающим остроумием, живостью изложения и проникновением в суть дела… Какие личности были персонажами этой драмы! Холланд воскрешает их с блеском подлинного романиста, бросая при этом свет не только на тот, ушедший мир, но и на наш, нынешний».

Кристофер Харт, Independent on Sunday

«История о произведенном в Риме эксперименте в области республиканского правления, под руководством таких титанов, как Цезарь, Помпеи, Катон и Цицерон, рассказана с абсолютной свежестью, тонким остроумием и подлинной ученостью».

Эндрю Робертс

«Холланд наделен редким даром делать захватывающим и доступным глубокое исследование. Блестящая, беспредельно увлекающая работа».

А,Н. Уилсон

«Историческое повествование под пером Тома Холланда превращается в захватывающий детектив. Персонажи классической древности, тенями обретающиеся в подсознании таких полуобразованных людей, как я, оживая, выходят на авансцену».

Грифф Рис Джонс, Книги Года

«История Римской Республики на высоте ее славы… Мораль повествования свидетельствует о том, что после достижения вершины — будь то гора, или развитие цивилизации — тропа ведет вниз».

Берил Бейнбридж, Книги Года

«Превосходный и в высшей мере увлекательный рассказ о последних днях Римской Республики».

Джон Бейли, Книги Года

«Древняя история чаще всего доходит до нас либо в виде неприступных академических трудов, либо в облике босоногой и вооруженной мечом киноэпики. Холланд сумел почерпнуть свое из обоих жанров и создать современную, напряженную и продуманную хронику, одновременно увлекательную и просвещающую».

Элизабет Спеллер, Observer

«Республика завоевала империю, погубив при этом саму себя. Том Холланд рассказывает нам о том, как это случилось, причем самым занимательным образом… Слог его столь же понятен и четок, как у Маколея».

Алан Масси, Spectator

«Увлекательно… в живом повествовательном стиле… Подлинно достойный усилий и современный проект — рассказ об основополагающем периоде западной истории, сразу и доступный и не слишком упрощенный».

Гарри Эйрз, Daily Telegraph

«Мастер красноречивых подробностей… Рубикон не знает себе равных в умении распознать обман за сладкоречием и срывает с Юлия Цезаря вместе с его компанией все моральные украшения».

Фредерик Рафаил, Sunday Times

«Проведенное Томом Холландом великолепное новое исследование падения Республики… переосмысливает историю Рима для нового поколения».

Роберт Гаррис, Sunday Times

«Рассказ Тома Холланда о событиях последнего века существования Римской Республики покажется своевременным как специалисту в области современной политики, так и ученому-классицисту. Повествование это позволяет читателю самостоятельно увидеть в неторопливом и кровавом коллапсе системы процесс, не только как по-своему занимательный, но и наделенный моралью… Захватывающее изложение воскрешает ряд полузабытых личностей и событий, придавших современности ее нынешний облик. Учитывая параллели между двумя великими имперскими республиками, книгу эту следует рекомендовать в качестве развлекательного чтения ведущим политикам по обе стороны Атлантики».

Энтони Эверитт, Independent

«Свежо и ярко… Сильная сторона Холланда заключается в том, что не может быть лучшего проводника по запутанной последовательности политических событий 100–44 гг. до Р.Х., чем этот историк и повествователь… Если у древней истории появится новый читатель, путь для него будут мостить книги, подобные этой».

Фрэнк Маклин, New Statesman

«Рубикон… нельзя назвать сухой историей: книга эта невероятно увлекательна, в авторе ее реализовалась редчайшая комбинация авторитетного ученого и умелого повествователя… все персонажи Холланда — реальные и живые люди. Иногда они даже говорят».

Дэвид Висхарт, The Scotsman

«Холланд изображает яркий социальный портрет Римского мира… Идеальная книга, которую можно предложить для вечернего чтения Джорджу Бушу-младшему»

Макс Гастингс, Sunday Telegraph

«Взрывчатое зелье… серьезный и обстоятельный рассказ о времени поздней Республики, настолько близкий к роману, насколько это вообще возможно. Концентрированное на персонажах, спланированное во всех взаимодействиях повествование пульсирует в собственном ритме, обладая напором и красноречием… Эта история предназначена для нашего времени… Просто собственными глазами видишь как современные классицисты, вроде Пола Вулфовица из Белого дома, торопливо хватаются за эту книгу, чтобы узнать из нее, как нужно правильно обращаться с коварными обитателями Среднего Востока… ехидная и интересная книга, резкое описание поздней Римской Республики».

Питер Джонс, BBC History Magazine

«Холланд наделяет полнокровной жизнью имена, присутствующие в тысячах школьных учебников… придавая им сразу личные черты и значимость… Учитывая прозаические достоинства, книгу эту следует рекомендовать для прочтения всем, кто интересуется Древним миром».

Good Book Guide

«Всегда увлекательное и часто прекрасное… необходимое чтение для всякого, кто интересуется древней историей. И тем не менее книга эта больше рассказывает о нашей современной цивилизации, чем многие труды, непосредственно посвященные современным политическим и общественным проблемам… Холланд сдувает пыль с древней цивилизации и доказывает, что прошлое еще многому может научить нас».

Sunday Business Post

«Холланд наделяет жизнью комплект самых разнообразных персонажей, и его описания костоломного, роскошного и нищего Древнего Рима удивительно занимательны».

Evening Herald

«Потрясающе… автор Рубикона великолепно информирован, если судить по любым критериям, и производит чрезвычайное впечатление масштабным, но не излишне большим комплектом персонажей. Реестр далеко не ограничивается неизбежными в данном случае Марием и Суллой, Помпеем и Крассом, Цезарем и Сципионом. В нем обнаруживаются прототипичные метросексуалы, высокопоставленные поставщики устриц, наделенные излишними привилегиями аристократические плясуны, уличные проститутки из темных кварталов и небольшое войско любителей сыграть в политику по маленькой, — к счастью, не во всех случаях названные поименно. Холланд гонит свое повествование вперед со скоростью колесницы».

Кори Бреннан, Newsday

Примечания

1

«Всеми оставленному, столько покоя мне будет, сколько жена с дочкой дадут мне»(лат.).

2

«Люди охотно верят тому, чему желают верить» (лат.). Гай Юлий Цезарь, 100–44 гг. до н. э. Записки о Галльской войне. Книга III, гл. 18.

3

Первый среди равных (лат.).

4

Гай Юлий Цезарь. Записки о гражданской войне. Книга II, гл. 4.

5

Тимофей Сергейцев. «Профиль», № 27 от 16 июля 2007 г.

6

Ипподром «Циркус Максимус» (Circus Maximus) в Риме вмещал до 250 тысяч (!) зрителей. До сих пор на планете не было создано подобного по своим масштабам сооружения

7

Планируются к изданию еще две книги Тома Холланда: следующей в 2008 году выйдет русское издание книги «Персидский огонь».

8

Слова эти, как правило, цитирующиеся на латыни, — «alea iacta est», на самом деле заимствованы из пьесы афинского драматурга Менандра, и были произнесены Цезарем на греческом языке. См. Плутарх, Помпеи, 60, и Цезарь, 32.

9

Гоббс, Левиафан, гл. 29.

10

В рецензии на книгу Hughes-Hallett. Cleopatra: Histories, Dreams and Distortions для New York Times (1990).

11

По всей видимости, имеется в виду книга Simon Shama Citizens: Chronicle of French Revolution.

12

Никколо Макиавелли, Рассуждения на первую декаду Тита Ливия, 3.43.

13

Трагедия «Генрих V».

14

Веллей Патеркул, 2.36

15

Хотя следуя словам Варрона, великого эрудита времен поздней Республики. Сивилла посетила Тарквиния Приска, пятого римского царя.

16

На самом деле консулов первоначально именовали преторами. В сумраке начальных времен истории Рима полно таких недоразумений.

17

Цицерон, О законе Манилия, 19–21

18

Полибий, 10.15.

19

Энний, цит. Цицероном, О государстве, 5.1.

20

Ливии, 40.5.

21

Цицерон, Об аграрном законе, 2.96.

22

Витрувий, Десять книг об архитектуре, 6.1.10.

23

См. в особенности Цицерон, О государстве, 2.10

24

См. Brunt, Italian Manpower, р. 618.

25

Гораций, Оды, 3.29.12.

26

Гораций, Послания, 2.2.72–5.

27

Страбон, 5.3.8.

28

Публилий Сир, 31.

29

Судя по надгробным надписям единственному сохранившемуся свидетельству.

30

Пизон и Ливии не сошлись во мнениях относительно места первого выступления плебеев. Пизон утверждал, что оно происходило на Авентине, Ливии относил его на расположенную неподалеку Священную Гору.

31

Ливии, 4.4.

32

Буквально — власть достойных.

33

Саллюстий, Катилина, 1.7. 17Полибий, 6.11.

34

Цицерон, В защиту Планция, 11.

35

Цицерон, В защиту Мурены, 36.

36

Существует общая уверенность в том — хотя непосредственные доказательства отсутствуют, — что для занятия общественных должностей был необходим имущественный ценз.

37

Сивиллины Книги, 3464–9.

38

Ibid., 3175–80.

39

Ibid… 184–8.

40

Ibid., 182–3.

41

Общеизвестный рассказ о том, что римляне вспахали плугом всю территорию Карфагена и посыпали ее солью, скорее всего является просто побасенкой. Ни один из древних источников не подтверждает его.

42

Аппиан, Пунические войны, 132.

43

Badian, в Publicans and Sinners считает, что publicani орудовали в Пергаме еще в 131 г. (стр. 63). Убедительное опровержение см. в Gruen, The Hellenistic World and the Coming of Rome, рр. 606–8.

44

Кн. Маккавеев, 8.3.

45

Во всяком случае, если верить поэту Катуллу (37 и 39). Вероятно это была всего только шутка, однако она имела воздействие на представление римлян об испанском подходе к личной гигиене.

46

Весь Иберийский полуостров оказался во власти римлян лишь в 23 г. до Р.Х.

47

См. Hughes, Pan’s Travail, р. 127.

48

Валерий Максим, 9.2. К числам следует относиться с некоторым недоверием.

49

Саллюстий, Истории, 4, отрывок 67. Слова едва ли принадлежат Митридату, однако бесценны в том смысле, что отмечают отношение римлян к сожалениям своих врагов.

50

Страбон, 5.4.2.

51

Диодор Сицилийский, 37.15. Теория принадлежит Luce (1970). Противоположную точку зрения см. в McGing, Foreign Policy, р. 76.

52

Диодор Сицилийский, 37.15. Теория принадлежит Luce (1970). Противоположную точку зрения см. в McGing, Foreign Policy, р. 76.

53

Переодетых женщинами мужчин.

54

Цицерон, Об обязанностях, 1123.

55

Плутарх, Сулла, 8.

56

Аппиан, 1.58.

57

Валерий Максим, 9.7.

58

Аппиан, 1.60.

59

Претензия эта могла быть заявлена в любой точке долгой истории Римской Республики. Фактически она была сформулирована Цицероном в его шестой Филиппике (19), когда свободному государству оставалось жить всего несколько месяцев.

60

Цицерон, О законах, 1.53.

61

Ливии, 31.44.

62

Посидоний, отрывок 36.

63

Плутарх, Сулла, 13.

64

Цицерон, Об обязанностях, 1.25.

65

Валерий Максим, 6.2.

66

Веллей Патеркул, 2.26.

67

Плутарх, Катан Старший, 16.

68

Валерий Максим, 2.9.

69

Плутарх, Сулла, 30.

70

Лукан, 2220.

71

Аппиан, 2.95.

72

Плутарх, Сулла, 31.

73

Cаллюстий, Катилина, 51.34.

74

Аппиан, 1.99.

75

См. Цицерон, О законах, 3.23.

76

Цицерон, О пределах блага и зла, 5.2.

77

Аппиан, 1103–4.

78

Плутарх, Сулла, 36.

79

Цицерон, Письма к Аттику, 9.10.

80

Аппиан, 1106.

81

Лукреций, 5222–5.

82

Цицерон, О пределах блага и зла, 5.55.

83

Цицерон, Тускуланские Диспуты, 1.39.

84

Цицерон, О пределах блага и зла, 5.55.

85

Тацит, Диалог об ораторах, 28.

86

Полибий, 6.53.

87

Саллюстий, Югуртинская война, 4.5.

88

Цицерон, Об обязанностях, 1139.

89

Светоний, Божественный Юлий, 56.

90

Плутарх, Цезарь, 4.

91

Цицерон, Филиппики, 14.17.

92

Лукреций, 2.11–13.

93

Цицерон, Против Верреса, 2.5180.

94

Цицерон, В защиту Мурены, 16.

95

Например, Цицерон, б защиту Планция, 14–15.

96

Цицерон, Об Ораторе, 1197.

97

Цицерон, В защиту Мурены, 29.

98

Квинтилиан, 6.3.28.

99

Авл Геллий, 1.5.

100

Цицерон, Брут, 313.

101

Цицерон, Об обязанностях, 1.87.

102

Посидоний, отрывок 59.

103

Цицерон, Брут, 316.

104

Цицерон, В защиту Планция, 66.

105

Цицерон, Против Верреса, 1.36.

106

Ibid.,1–47.

107

Ibid, 2.4.47.

108

Ibid., 2.3207.

109

Квинт Цицерон, Руководство для избирателя; 2. Авторство горячо оспаривается. Однако, невзирая на это, указанное произведение дает настолько исчерпывающее представление о выборах в поздней Республике, что даже если оно является поддельным, то все равно позволяет заглянуть в психологию нового человека на выборах.

110

Цицерон, Против Верреса, 2.4.69.

111

Цицерон, Об обязанностях, 1109. Описание подходит как к Сулле, так и к Крассу.

112

Плутарх, Красе, 7.

113

Сенека, Письма, 2.4.

114

Цицерон, Тускуланские беседы, 2.41.

115

Саллюстий, Истории, 3, отрывок 66 (А).

116

Публилий Сир, 337.

117

Орозий, 5.24.

118

Саллюстий, Истории, 3, отрывок 66 (А).

119

Плутарх, Лукулл, 11.

120

Валерий Максим, 8.14.5.

121

Катон Старший, Об агрикультуре, Предисловие.

122

Плутарх, Тиберий Гракх, 8.

123

Плутарх, Лукулл, 34.

124

Ibid.

125

Аппиан, Война с Митридатом, 92.

126

Цицерон. Об обязанностях, 3107.

127

Аппиан, Война с Митридатом, 93.

128

Веллей Патеркул, 2.31.

129

Дион Кассий, 36.24.

130

Ibid., 36.34.

131

Страбон, 11.1.6. Строка из Гомера — Илиада, 6208.

132

Плиний Старший, 7.99.

133

Плутарх, Лукулл. 41.

134

То есть меты, по-русски.

135

Ливии, 39.6.

136

Варрон, Об агрикультуре, 3.17.

137

Макробий, 3.15.4.

138

Варрон, Об агрикультуре, 3.17.

139

Плутарх, Лукулл, 51.

140

Сенека, Письма, 95.15.

141

Таким кажется наиболее вероятное объяснение сокращения семейного имени Клодии и Клодия. См. Tatum, Patrician Tribune, рр. 247–8.

142

Целий, выступая в собственную защиту на суде над ним в 56 г. до Р.Х… Цитируется Квинтилианом, Об образовании оратора, 8.6.52. Дословно «соат» (коитус) в гостиной и «nolam» (нежелание) в спальне.

143

Лукреций, 4.1268.

144

Цицерон, В защиту Мурены, 13.

145

Цицерон, О законах, 2.39.

146

Цицерон, В защиту Галлиона, отрывок 1.

147

Плутарх, Катан Младший, 9.

148

Ibid., 17.

149

Цицерон, Аттику, 2.1.

150

Катулл, 58.

151

по латыни discinctus

152

Плутарх, Цезарь, 7.

153

Cаллюстий, Война с Катилиной, 14.

154

Цицерон, Об обязанностях, 3.75.

155

Цицерон, В защиту Мурены, 50.

156

Плутарх, Цицерон, 14.

157

Валерий Максим, 5.9.

158

Цицерон, В защиту Целия, 14.

159

Плутарх, Цицерон, 15.

160

Цицерон, Аттику, 1.19.

161

Светоний, Божественный Юлий, 52.

162

Плутарх, Цезарь, 12.

163

Плутарх, Помпеи, 43.

164

Цицерон, Аттику, 1.14.

165

Ibid.

166

Ibid., 1.16.

167

Валерий Максим, 2.4.2.

168

Плутарх, Помпеи, 42.

169

Цицерон, В защиту Мурены. 31.

170

Плутарх. Катан Младший, 30.

171

Цицерон, Аттику, 1.18.

172

Дион Кассий, 38.3.

173

Плутарх, Катан Младший, 22.

174

Аппиан, 2.9.

175

Почти наверняка. Свидетельства не являются полностью исчерпывающими.

176

Цицерон, Аттику, 2.21.

177

Ibid, 23.

178

Плутарх, Цицерон, 29.

179

Катулл, 58.

180

Цицерон, Аттику, 2.15.

181

Точнее, так говорил Цицерон через шестнадцать лет в своих «Филлипиках». Правде редко удавалось преградить путь дарованию Цицерона-обвинителя. Тем не менее вполне возможно, что отношения Антония с Курионом были достаточно тайными, чтобы вызвать скандал

182

Цицерон, Об ответе прорицателям, 46.

183

Цезарь, Записки о Галльской войне, 2.1.

184

Цитируется Страбоном, 17.3.4.

185

Диодор Сицилийский, 5.26.

186

Цицерон, О государстве, 3.16.

187

Цезарь, Записки о Галльской войне, 4.2.

188

Ibid., 1–1.

189

Ibid, 2.35.

190

Цицерон, О консульских провинциях, 33.

191

Плутарх, Помпеи, 48.

192

Цицерон, О его доме, 75.

193

Цицерон, Квинту, 2.3.

194

Ibid.

195

Цицерон, В защиту Целия, 49–50.

196

Цицерон, Друзьям, 1.7.

197

Или уничтожил, свидетельства остаются неясными.

198

Цицерон, Аттику, 4.8а

199

Цицерон, Об обязанностях, 1.26.

200

Цицерон, Аттику, 4.13.

201

Лукреций, 2538.

202

Плутарх, Красе, 17.

203

Ibid, 23.

204

Орел — штандарт римского легиона.

205

К звездам, лат.

206

Цезарь, Записки о Галльской войне, 3.16.

207

Ibid.,4.17.

208

Цицерон, Аттику, 4.16.

209

Goudineau, Cesar, р. 335.

210

Цезарь, Записки о Галльской войне, 7.4.

211

Ibid., 7.56.

212

Плутарх, точнее: Цезарь, 15.

213

См., например, Goudineau, Cesar, рр. 317–28.

214

Цезарь, Записки о Галльской войне, 8.44.

215

Плутарх, Помпеи, 12. 20Петроний, 119.17–18.

216

Цефоса обыкновенно считают разновидностью бабуина. Плиний Старший, 8.28.

217

Цицерон, Друзьям, 7.1.

218

Плиний Старший, 36.41. Возможно, что четырнадцать плененных народов окружали статую Помпея, а не его театр. Латинский текст можно понять двояко.

219

Плиний Старший, 8.21.

220

Цицерон, Аттику, 4.17.

221

Асконий, 42С.

222

Плутарх, Помпеи, 54.

223

Цицерон, В защиту Милана, 79.

224

Плиний Старший, 36 117–18.

225

Цицерон, Друзьям, 8.7.

226

Ibid., 8.1

227

Ibid.,8.8.

228

Ibid., 8.6.

229

Петроний, 119.

230

Плутарх, Помпеи, 57.

231

Цицерон, Друзьям, 8.14.

232

Ibid., 2.15.

233

Аппиан, 2.31.

234

Цицерон, Аттику, 7.1.

235

Лукан, 1581. поэтическое определение, однако точное и уместное.

236

Цицерон, Аттику, 8.2.

237

Эта знаменитая фраза присутствует только в самых поздних источниках, но даже если ее следует считать апокрифической, она полностью соответствует духу и ценностям Республики

238

Латинизированное имя Шамсалькерама, арамейского правителя Эмессы, в 64 г. до Р.Х. по приказанию Помпея убившего последнего Селевкида Антиоха XIII, также являвшееся прозвищем Помпея.

239

Цицерон, Аттику, 8.11.

240

Плутарх, Цицерон, 38.

241

Цицерон, В защиту Марцелла, 27.

242

Аноним, Испанская война, 42.

243

Цезарь, Гражданская война, 3.8.

244

Плутарх, Цезарь, 39.

245

Цезарь, Гражданская война, 3.82.

246

Светоний, Божественный Юлий, 30.

247

Плутарх. Помпеи, 79.

248

Во всяком случае, согласно свидетельству Диодора Сицилийского (17.52), посещавшего и Александрию и Рим: «Населением своим Александрия превосходит все прочие города».

249

Цицерон, Друзьям, 2.12.

250

Цицерон, Аттику, 2.5.

251

Плутарх, Антоний, 27.»

252

А может быть, и всю Александрийскую библиотеку, в коем «достижении» обвиняли также христиан и мусульман.

253

Светоний, Божественный Юлий, 51.

254

Варрон, еще один из учеников Посидония. Он был сторонником Помпея и вместе с двумя другими полководцами был разбит Цезарем во время его первой испанской кампании. Считается величайшим эрудитом Рима. Цитата взята из его трактата «Об обычаях», процитированного Макробием, 3.8.9.

255

Против Катона, лат.

256

Плутарх, Катан Младший, 72.

257

Светоний, Божественный Юлий, 37.

258

Цицерон, Друзьям, 9.15.

259

Ibid., 15.19.

260

Флор, 2.13.92.

261

Источники конкретно не утверждают этого, однако обстоятельства свидетельствуют в пользу такой ситуации.

262

Цицерон, Филиппики, 2.85.

263

Светоний, Божественный Юлий, 77.

264

Примерно между 9 и 15 февраля 44 года до Р.Х.

265

Плутарх, Брут, 12.

266

Веллей Патеркул, 2.57.

267

Плутарх, Цезарь, 63.

268

Дион Кассий, 44.18.

269

Светоний, Божественный Юлий, 82.

270

Во всяком случае так утверждал Сенека. См. О гневе, 3.30.4.

271

Цицерон, Аттику, 14.9.

272

Ibid., 14.21.

273

Цицерон, Друзьям, 4.6.

274

Цицерон, Аттику, 14.21.

275

Ibid., 14.12.

276

Поскольку человек, рожденный под именем Гай Октавий, в начале своей карьеры регулярно менял имена, историки обыкновенно, чтобы избежать путаницы, называют его Октавианом.

277

Ibid., 14.4.

278

Ibid., 16.7.3.

279

Цицерон, Филиппики, 2.1.

280

Ibid., 10.20.

281

Ibid., 13.24–5.

282

Цицерон, Аттику, 16.8.1.

283

Цицерон, Филиппики, 3.3.

284

Цицерон, Друзьям, 11.20.

285

Светоний, Божественный Август, 26.

286

Аппиан, 3.92.

287

Плиний Старший, 34.6.

288

Цицерон, Письма Аттику, 14.1.

289

Вергилий, Эклоги, 4.4–9.

290

Cветоний, Божественный Август, 69.

291

Свершения Божественного Августа, 25.2.

292

Плутарх, Антоний, 75.

293

Свершения Божественного Августа, 3.2.

294

Сенека, О Милосердии, 1.2.2. 23 Дион Кассий, 53.16.

295

Включая и сам Рим. Знаменитая фраза, укорененная в памяти всякого гражданина, уверяла, что город был «основан с августейшими предзнаменованиями»

296

Гораций, Оды, 4.5.1–2.

297

Ibid., 3.24.36–7.

298

Веллей Патеркул, 2.89.

299

Вергилий, Георгики, 1145–6. Пер. С. Шервинского

300

Вергилий, Энеида, 6792–3.

301

Ibid., 8669–70.

302

Гораций, Эподы, 2.1–6.

303

Цицерон, Филиппики, 13.30.

304

Светоний, Божественный Август, 99.

305

Примерно 30 метров.

306

Овидий, Наука любви, 3112–13; пер. М. Гаспарова.

307

Ливии, 43.13.

308

Цицерон, О государстве, 1.68.

309

Томас Карлейль, 1795–1881, английский публицист и философ.

310

Фридрих II, 1712–1786, прусский король.

Content

Том Холланд
РУБИКОН. ТРИУМФ И ТРАГЕДИЯ РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

Выражение признательности

Все дороги ведут в Рим

К читателю

Предисловие

Предисловие к русскому изданию

Глава 1 Парадоксальная республика

Голоса предков

Столица мира

Кровь в лабиринте

Глава 2 Проклятие Сивиллы

Разрушитель городов

Давясь золотом

Труба небесная

Глава 3 Удача — женское имя Соперники

С мыслью о немыслимом

Не поняв шутки

Глава 4 Возвращение коренного римлянина

Sulla redux — Сулла вернувшийся

Sulla felix— Сулла счастливый

Sulla dictator — Сулла диктатор

Глава 5 Слава пришпоривает

Путь патриция

Вновь и вновь вокруг арены

Бык и мальчик

Тень гладиатора

Глава 6 Пир воронам

Проконсул и цари

Война с террором

Новый Александр

Глава 7 Потехе час

Тени в рыбьем садке

Посетители пиршеств

Заговор целия

Скандал

Глава 8 Триумвират

Гамбит Катона

Клодий поднимает ставки

Полоса побед Цезаря

Помпей вновь вступает в игру

Глава 9 Крылья Икара

Красс теряет голову

Ad astra

Жалко слоника

Взаимно гарантированное уничтожение

Глава 10 Мировая война

Блицкриг

Победное пиршество Помпея

Царица космополиса

Anti-сато

Глава 11 Смерть республики

Последний бой

Все достается победителю

Республика возрожденная

Карты

Хронология

Библиография

Отзывы о книге

Примечания