Рубанова Наталья

Коллекция нефункциональных мужчин: Предъявы

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Наталья Рубанова

КОЛЛЕКЦИЯ НЕФУНКЦИОНАЛЬНЫХ МУЖЧИН:

ПРЕДЪЯВЫ

Предъявы

Первый

Все в Игоре Сергеиче казалось Сашеньке необычным: и ходит не как все, и говорит всегда интересное, и пепел стряхивает по-особому.

В Сашенькиной голове гнездилось множество мыслей, не отдающих одна другой полного отчета, но, тем не менее, запутывающих Сашеньку настолько, насколько множество мыслей, не отдающих полного отчета одна другой, могут запутать зеленую душу.

Игорь Сергеич был высок и хорош собою: черноволос, смугл, со щетиной, как у Шевчука, и низким многообещающим баритоном.

Сашеньку представили Игорю Сергеичу случайно — в киноклубе, где Сашенька и Сашенькин друг так же оказались случайно из-за нашумевшего когда-то «Мусульманина».

— Ого, и он здесь! Пойдем, познакомлю, — сказал Сашенькин друг, студент РАТИ, подталкивая Сашеньку к незнакомцу. И что-то, не поддающееся логике, заныло у Сашеньки под ложечкой, заскулило: прям вот так сразу заныло, заскулило, а еще — заскребло, совсем как в бульварном романе. И — как полагается — голос пропал, рука задрожала, а Игорь Сергеич того не заметил, только улыбнулся да протянул визитку, где было напечатано необычным шрифтом: арт-директор, название известного издательства, e-mail и два телефонных номера.

— Звоните, не стесняйтесь. Вы ведь, насколько я понимаю, живописуете? — сказал на прощание Игорь Сергеич, и непонятно было, усмехнулся он или просто попрощался.

Сашенькин друг сказал, что знает Игоря Сергеича давно, что он «свой», и что ему сорок.

…Фильм не шел в Сашенькину голову, хотя был весьма и весьма хорош.

— Эй, ты чего? — толкнул Сашеньку друг уже на улице.

— Так, — взгляд Сашеньки казался грустным и растерянным. — Так.

Номер набирался легко. У Игоря Сергеича был певучий тембр, не искажаемый телефоном, а интонация — теплая.

У Сашеньки задрожали колени, когда Игорь Сергеич предложил «пообщаться на темы современных художеств», — так он это назвал.

…Сашенькины руки долго путались в не отягощенных парадной одеждой дебрях гардероба, пока наконец не нащупали толстый пушистый свитер стального цвета и вельветовые темно-серые брюки.

Они встретились на Крымском Валу и пошли вниз по направлению к Парку культуры.

Было шумно, и в голове у Сашеньки тоже шумело.

— Вы, по-моему, нервничаете. Или чего-то боитесь, — мягко проконстатировал Игорь Сергеич. — Кстати, сколько вам? Двадцать?

Сашенькина голова кивнула, и они пошли дальше. Игорь Сергеич долго рассказывал о своем новом проекте, о поисках единомышленников, о том, что нужны свежие силы и молодая кровь — тогда, типа, дело обязательно выгорит.

На словах «молодая кровь» Сашенькино сердце снова екнуло, а ладони сделались влажными — совершенно, как у тургеневской девушки на роковом свидании в беседке.

— Почему вы не женаты? — сорвался с Сашенькиных губ глупый бестактный вопрос, и Игорь Сергеич рассмеялся:

— Знаете, Саш, не уверен, поймете ли вы, но женщины меня разочаровали. Да, да, и очень уже давно. Я не занимаюсь женщинами, я занимаюсь любовью, — снова рассмеялся Игорь Сергеич и по-отечески похлопал Сашеньку по плечу: — Да вы не расстраивайтесь, у вас еще все впереди. Скажите только, вы согласны участвовать в проекте?

Сашенькина голова снова кивнула, и Игорь Сергеич белозубо улыбнулся, моментально — белозубостью своей — Сашенькин столбняк сняв.

— Теперь, честь имею пригласить… — совсем незаметно они оказались в Камергерском, у очаровательного артистического ресторанчика, где официантки достаточно мило изъяснялись на русском и английском и, казалось, даже за кулисами не баловались двуязычным матом.

Игорь Сергеич заказал кофе, коньяк, жюльен и фрукты, а закурив, как-то чересчур пристально заглянул в Сашенькины глаза.

В ресторане было тихо и уютно; по Сашенькиным жилам равномерно растекались блаженство и коньяк. Дрожь и робость отпустили, Сашеньке захотелось рассказать Игорю Сергеичу вчерашний сон…

Игорь Сергеич внимательно выслушал про сон, про любимого писателя, про детское воспоминание и нараспев пробаритонил:

— А знаете, у меня дома отличный коньяк. Гораздо лучше, чем здесь. А еще — кофе французской обжарки. Здесь, Саша, итальянская, поэтому вкус не тот. Заодно покажу вам кое-что на компьютере. Если, конечно, вы никуда не спешите…

На улице уже стемнело; огни фонарей казались Сашеньке новогодней иллюминацией, а Игорь Сергеич — волшебником из сказки Шарля Перро, до дыр зачитанной в пешкомподстолье.

Игорь Сергеич жил в маленьком переулке за Главпочтамтом; Игорь Сергеич действительно показывал Сашеньке кое-что интересное на компьютере, а потом наливал Martell в большие бокалы с затемненным дном.

Сашеньке было так хорошо с Игорем Сергеичем, что становилось даже страшно. Откуда это полное понимание, нюх, чутье? Почему он так внимательно слушает? А почему сказал, что не занимается женщинами, а занимается любовью? В каком смысле — Любовью? Может, у него была злая жена? Наверное, он одинок, да, да, конечно, он одинок, талантлив и несчастен… — так думалось Сашеньке, а голова плыла, плыла…

Когда в бутылке мало что осталось, а кофе французской обжарки тоже был выпит, Игорь Сергеич взял Сашенькину ладонь и, проведя осторожно по линии Венеры, так же осторожно поднес к губам.

Сашенькины глаза выразили сначала восторг, потом — тут же — протест, но через мгновение радостно и смущенно сдались.

— Мальчик мой, — убаюкивал Сашеньку Игорь Сергеич, гладя по голове. — Хороший мой, единственный, как долго я тебя ждал…

Сашенька слушал его, раскинувшись на широкой двуспальной кровати, и улыбался. Он никогда не подозревал о том, что счастье может быть так возможно, так близко!

Он приподнялся на юные свои локотки, посмотрел на Игоря Сергеича и, потеревшись носом о его висок, как-то снисходительно похлопал по плечу: инициация завершилась первым лучом прохладного осеннего солнца.

Креплёная проза, или коллекция нефункциональных мужчин

Евангелина присела на ободранный, коричневым крытый стул у зеленой стенки и осмотрелась. Напротив обозначилось энное количество самочек с потухшим взором и преимущественно с пакетами, по которым так легко отличить русских за границей.

— Кто последний в девятнадцатый?

— А вы к врачу или на лечение?

— К врачу.

— Тогда за мной; здесь к медсестре — вторая очередь.

— А прием со скольких?

Евангелина зевнула и открыла Пелевина, где прямо перед содержанием курсивилось: «Охраняется законом РФ «Об авторском праве». Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке».

Евангелина опять зевнула и оголила наугад «Желтую стрелу», где было что-то о людях, едущих спиной вперед. Евангелина усмехнулась: последнее время у нее появилась слишком заметная привычка делать это — как, например, вчера, когда, прогуливаясь по вечернему городу, она спросила одного типа нечто по типу Истины и он ответил, будто никогда над этим не задумывался. В тот момент Евангелина вот так же тихонечко усмехнулась и подняла глаза к небу, абсолютно так же, как сейчас, — к потолку кожвен-диспансера.

— Что ж вы зеваете, ваша очередь! — подтолкнула Евангелину сидящая рядом брюнетка.

— Раздевайтесь, — донесся усталый голос из-за ширмы, когда Евангелина вошла в кабинет.

— Прямо здесь?

Из-за ширмы высунулось лицо в очках с нависшими над ними кудряшками, а все остальное упрятывалось в будто белый халат.

— Первый раз?

— К вам — да.

— Так-так, — врач закопалась в амбулаторную карту, постукивая карандашиком по ободранной поверхности стола. — Так-так, Пелевина Евангелина Владимировна… Половая жизнь с каких лет? Замужем? Аборты, беременности? Хронические заболевания? Венерические? Непереносимость лекарств? Последний половой контакт когда? Месячные? Что можете сказать о партнере?

…Евангелина на секунду задумалась, а потом изрекла: «Ничего, люблю я его». Врач удивленно-снисходительно посмотрела на нее сквозь очки, исподлобья и с легкой укоризной:

— Все болезни, деточка, от любви. И реакция Вассермана тоже не от злобы «положительной» может быть. Проходи быстро вон туда, а туфли здесь оставь, у стула.

Евангелина зевнула и полезла на кресло, а оказавшись там, тихонько усмехнулась и одновременно ойкнула от вовсе не нежного прикосновения рук в перчатках и холодного расширителя.

— Результат — послезавтра с восьми до часа. Вот квитанция, оплати в кассе.

Евангелина вышла, цокая шпильками по коридору: «женский» кабинет находился за «мужским», поэтому Евангелина проходила мимо грустного строя своей биологической противоположности: та в большинстве своем стояла или сидела, понурив голову; иная же ее часть — крайне малая, новички или старожилы — наигранно хорохорилась. Почти процокав проблемный ряд, Евангелина собралась уже было повернуть к кассе, как вдруг заметила Дон Кихота. Выглядел он как обычно, только слегка побледнел.

— Эй, Кихот! Неужто и вы здесь?

Дрожь пробежала по его лицу, и он, силясь, поднял глаза:

— Милая Евангелина! Какое чародейство устоит перед вами? Но иное чародейство вольно обрекать меня на неудачи… — он закашлял и прижал платок к опущенным уголкам губ.

— Милый Кихот, Львиный Рыцарь Печального Образа, сам Жуан старается стеречься этого гнилого места!

— И то — правда. Только… — он покачал головой, — я потерял целомудрие, давеча, да, вот так бывает. А дабы Дульсинее не причинять беспокойства, решил не тревожить ее…

— Что ты на это скажешь, Санчо? — усмехнулась Евангелина проходящему мимо толстяку.

— Слава богу, до сих пор никто не преставился; хоть мы и нездоровы, да живы! — резонно заметил Санчо, потерев задницу. — Только от пирогенала сидеть больно, искололи всего, эх…

Дон Кихот самозабвенно шепнул в воздух:

— Там, где блистает сеньора донья Дульсинея Тобосская, не должно восхвалять чью бы то ни было красоту.

— Ах-ха-ха, ах-ха-ха! — затрясся жир на животе Санчо. — Донья Дульсинея Тобосская! Да шлюха ваша Дульсинея, сеньор! Шлюха, к тому же заразная. Мы с вами подлетели, как два в одном; что, не отрекаетесь, любя? Эх, сеньор, сейчас опять вольют вон туда серебро, — он показал вполне определенным жестом чуть ниже живота, — и завтра вольют, и послезавтра, а потом — антибиотики, сеньор. Вызнаете, сеньор, сколько сейчас стоят антибиотики?

Пока Санчо говорил, Дон Кихот наблюдал за тем, как повозка его воображения двинулась своею дорогой, а направляясь к семнадцатому кабинету, жалобно посмотрел на Евангелину:

— Уж верно любо глядеть на всех рыцарей, которые военными и прочими тому подобными упражнениями развлекают и потешают Дам своего сердца. У каждого Рыцаря свои обязанности, — вздохнул он и, поддерживая целлофановый пакетик с болтающимися в нем пирогеналом, одноразовым шприцем и перчатками, скрылся за дверью, где лечили от любви.

Санчо подошел к Евангелине и шепнул:

— Боюсь, боюсь за сеньора, переживает больно! Тем более, как добрый христианин, он не станет мстить за обиду… А вы-то?

Евангелина потрепала его по щеке:

— А я — в кассу. Анализы сдавала.

— А, — почесал за ухом Санчо, — анализы у них дорогие! Это разве больница? Это сонмище весельчаков и затейников! Знавал я в молодости одного лекаря — так его посадили в тюрьму за то, что он двоих укокошил.

— Как укокошил? — удивилась Евангелина.

— А так, по незнанию. Вместо пирогенала мышьяк выписал.

— Разве в твою молодость был пирогенал? — усмехнулась Евангелина.

— Конечно нет, сеньора, — опустил голову толстяк. — Не в обиду скажу — уходите, не к лицу вам место это гнилое. Да, кстати, — он заулыбался, — прежде этого нам надлежит, и притом немедленно, упрятать в черный ящик одного доктора…

— Мне некогда, Санчо, выздоравливай… — отмахнулась Евангелина.

Через пять минут, отдав за анализы немалую сумму, Евангелина зашагала в сторону трамвайных путей.

Она набрала нужные цифры на кодовом замке, поднялась на второй этаж и позвонила. Открыли не сразу.

— Где ты была? — деловито осведомилась с порога Евангелина Вторая. — Полдня жду.

— В кожвене.

— Чего?

— В кожвене была, Кихота с Санчо встретила.

— А… — протянула сквозь сигаретный дым Евангелина Вторая. — Понятно.

— Ну что, что тебе может быть понятно? Сидишь тут, философствуешь, а что ты вообще знаешь?! — закричала Евангелина Первая. — Что?

— Дура, — пожала плечами Евангелина Вторая. — Просто дура, — и отвернулась.

Евангелина обняла ее сзади за плечи:

— Ну, прости, прости же меня… Я помню, что мы с тобой одно, помню, я люблю тебя, потому что мы неделимы, но я ничего не могу с собой поделать… — Евангелина Вторая повернулась, проведя осторожно пальцами по лицу Евангелины Первой. — Не могу же я любить только собственное отражение, пусть даже такое прекрасное.

— Опять Онегин?

— Онегин.

Евангелина Вторая вырвалась из рук Евангелины Первой:

— Иногда мне кажется, что я просто тебя ненавижу. Иногда — наоборот. Что мне делать с этим, неизвестно. Знаю только, что и в «дзэне» и в «дзине» — врут. Просто еще один обман еще одной абстракцией. Тьфу! Понимаешь или нет? Как нет смысла извне, так нет его и изнутри! Обман как снаружи, так и внутри, и именно это особенно трогательно и смешно… Хотя, снаружи обмана гораздо больше.

Евангелина Вторая отрешенно смотрела на Евангелину Первую.

— Не любишь ты меня, нет. Значит, и себя не любишь.

— Что за чушь! Ты пойми — чтобы раскопать себя изнутри, нужно определенное количество Пустоты, незамусоренности себя как собой, так и внешним! — крикнула Евангелина Первая. — И я люблю тебя. Но Онегина — тоже…

— А что, если «истина» открывания Себя внутри себя — очередной громоотвод от Настоящей Истины? — глядя сквозь Евангелину Первую, как бы утвердительно спрашивала Евангелина Вторая.

— А что, если… — Евангелина Первая снова обхватила за плечи свое прекрасное и чудовищное Отражение: «У нас все будет хорошо», — и нащупала под сердцем пульс Евангелины Второй.

Через день Евангелина, выходя из КВД, встретила недалеко от сквера Онегина.

— Ты тоже туда?

— Туда, только у меня денег нет, у меня там блат, — ответил Онегин, отводя глаза, совсем такие же, как у сенбернара жарким летом в средней полосе России, и добавил: — Застрелюсь.

— У тебя глаза, как у сенбернара жарким летом в средней полосе России, — сказала Евангелина. — Несчастные и красноватые с краю.

— Ты, Пелевина, всегда краев не видела, что ты можешь сказать о глазах?

— Только то, что вижу. Ладно, пойдем покурим, ты все-таки меня заразил.

— Сначала ты меня, потом я тебя, какая разница, кто кого, — почесал подбородок Онегин.

— Теперь-то уж никакой, только на меня Евангелина Вторая злится.

— Правильно, я бы тоже злился, если б мог, — рассмеялся Онегин.

— Дурак ты, Онегин. А еще характерным персонажем считаешься. Лечиться надо.

— Надо. Тебе тоже. Как живешь-то? В социум выходишь?

— Выхожу, что ж делать, деньги-то нужны.

— Да, сейчас лекарства…

— Ага, и детское питание. Как деревенская печаль?

— А что ей будет? За генерала вышла, все говорила, не изменит, а сама — видишь — вон чего подцепила.

— Так это от Таньки? Значит, наврал Пушкин?

— Пелевина, не будь наивной. Ларина своего не упустит; что ей с генералом делать ночами?

— Проехали с Лариной. Про себя лучше расскажи.

— Сказку или как?

— Или как…

— Дядька помер… да… А в деревне, Пелевина, тоска жуткая! Сначала ничего, а вот недели через две… Володька разбавил немного хоть.

— Ты же нивелировал его как вид.

— И тебя, что ли, несет, Пелевина? Это все литературный вымысел, Пушкин это… Да чтоб я с Ленским стрелялся? С Володькой?

— А ты не врешь? Дуэль-то была.

— А чего мне врать. Короче, охотились, к Лариным чаи гонять ездили, а дуэли не было.

— И где Володька сейчас?

— В эмиграции, в Нью-Йорке. Сначала, как Эдичка, вэлфэр получал, они в «Винслоу» на одном этаже жили. А потом Ленский каким-то образом высоко полетел, купил себе дом и вот — ведет здоровый образ жизни.

— Все к лучшему.

— Что?

— Ну, что Володька жив. И что здоровый образ…

— Да, это оно, пожалуй… Пелевина, а ты сны видишь?

— Вижу.

— Расскажи.

— Вчера, короче, снится мне, будто лежу я в гинекологическом кресле, по уши в гипсе, и даже голова вся забинтована. И вот врач, Нина Петровна, с бритвой в руке ко мне подходит и начинает срезать родинку над верхней губой. А потом телефон зазвонил, и я не помню дальше…

— Интеллектуальные у тебя сны, Пелевина. А я вот вчера видел, как мне Мартовский Заяц дорогу перебегает.

— Перебежал?

— Не помню.

— Онегин, тебя уже лечат?

— Нет, только диагноз сказали; я вчера напился.

— Зачем деньги тратишь, таблетки бы лучше купил.

— На таблетки все равно не хватит.

— У тебя же блат.

— Блат — только на анализы, а в аптеке блата нет. Застрелюсь.

— Лечиться минимум месяц, Онегин, ты слышишь?

— Слышу. Но я из социума ушел, из литературы ушел, в люди не вышел, денег у меня нет.

— Может, у Пушкина займешь?

— Так он не даст, не верит он мне.

— Не фига себе, столько на романе заработал, жизнь исковеркал, а взаймы не даст?

— Не даст. Может, у бабы его попрошу.

— У Наташки-то?

— У Наташки. Она, кстати, возмущалась все на счет памятника на Арбате. «Не похожи, говорит, и все тут!»

— Наташка может дать.

— Да Наташка только это и может.

— Ты это о чем, Онегин?

— Сама не маленькая, Пелевина. Кстати, мне Кихот десять баксов второй год отдает.

— И не отдаст, он сам лечится.

— Правда?

— Я его около семнадцатого встретила; он с Дульсинеей трахнулся, хламидиоз подцепил. И Санчо подцепил. Я только не поняла, кто кого — первый, или они вместе все.

— Ба… Уж если и Кихот болен…

— Весь мир болен, Онегин.

— Ага. Большой Любовью.

— Забыл про чистую.

— На чистую я забил, Пелевина. Значит, Кихот десять баксов не отдаст?

— Не отдаст.

— Тогда я вообще лечиться не буду, не на что мне.

— Дурак ты, Онегин. Сходил бы в социум, подкалымил на антибиотики.

— Не хочу я в социум, Пелевина, не могу я.

— А я могу, по-твоему?

— Ты — можешь. Ты сильная.

— Я?

— Да, у тебя есть Евангелина Вторая.

…В трамвае Евангелине почему-то резко не хватило воздуха, и она моментально перенеслась к Евангелине Второй.

— Евангелинушка, лапушка, прости. Евангелина Вторая пристально посмотрела в собственное отражение:

— Ты просто устала. А прощать мне нечего.

Онегин выглядел плохо: сенбернаровские глаза, мешки под ними — алкоголь, недосып и безденежье все больше сказывались; единственное, чего он хотел, но в чем боялся себе признаться — так это увидеть Евангелину и постебаться над социумом, но Евангелина куда-то пропала, а может, слишком усердно лечилась.

Онегин занял очередь в семнадцатый и через несколько минут увидел знакомые латы:

— Эй, Кихот!

Латы стерли с себя пыль и обернулись.

— Люди делятся на две категории, — продолжал Онегин. — Те, которые сидят на трубах, и те, которым нужны деньги.

— На трубе сижу я? — спросил Дон Кихот.

Онегин кивнул.

— Коли ваша милость намерена на каждом шагу напоминать мне о долге… — начал было Рыцарь Печального Образа, но Онегин перебил его:

— Да, намерена, наша милость очень даже намерена. Гони деньги, мне хоть трихопол с тинидазолом купить; на антибиотики — с Санчо стрясу.

— Когда кто-нибудь из рыцарей в беде и выручить его может только какой-нибудь другой рыцарь… — Дон Кихот нащупал в латах лаз и достал оттуда две замусоленные бумажки по пять долларов. — Достославный рыцарь Дон Кихот Ламанчский завершил и довел до конца приключение с графиней Трифальди, именуемою также дуэньей Гореваной, что доставило ему несказанное удовольствие.

— Как, и с дуэньей Гореваной? А мне Пелевина говорила, что ты только с Дульсинеей.

— Я — рыцарь. И как раз Этого Самого Ордена, сокращенно — ЭСО. Не верь никому, Онегин. Из жизни этой вывел я аксиому: все несчастья наши — любовного характера!

— Уж не влюблен ли часом сам достославный Кихот? — оживился Онегин, засовывая мятую зелень в карман.

— Пушкин не делал тебя таким циничным. Кто же сделал тебя таким? — участливо поинтересовался член ЭСО в латах.

— Женщины, старина, женщины. В них — корень зла, — патриархально, а потому противоестественно, вздохнул Онегин и поперхнулся словами.

— Но ведь у тебя есть Евангелина.

— Да, у меня есть Евангелина. Только она об этом не знает.

Процедуры Евангелина не любила. Во-первых, сначала нужно было отстоять очередь, во-вторых, залезть на кресло, оказавшись в самой своей беззащитной позе, а в-третьих, подвергнуться вливанию чего-то инородного в самую что ни на есть нутрь. К тому же, наизусть выученная дорога до заведения, приводящая в девятнадцатый кабинет, остохорошела до «мало не покажется», поэтому Евангелина грустила и одиноко пила таблетки. Как-то, сидя в очереди и услышав тихое: «Пелевина!» — она увидела Онегина.

Он был депрессивен, небрит, но не вызывал привычного раздражения.

— Ты долго еще? — спросил он.

— Полчаса, наверное, — ответила Евангелина, не удивившись его внезапному явлению. — Деньги, что ли, появились?

— Кихот отдал, вот еще с Санчо стрясу…

— Онегин, я хотела обои новые поклеить, веришь, нет? Опять на эту рвань смотреть, все деньги просадила…

— Ну, это ерунда, обои какие-то.

— Конечно, ерунда, но невозможно же всю жизнь смотреть на один и тот же рисунок на стенах.

— Почему? Нет никакой разницы.

— Да хрен с ними, с обоями. Больше не капает?

— Вроде нет. Я вчера с Александра Сергеича женой общался.

— С Наташкой, у которой даже имя проститутское?

— С ней. Она сказала, что прозу крепят так: перетягивают канатами в самом горле, а потом в то самое горло вдавливают литр коньяка.

— Вдавливают? А зачем вдавливать-то?

— Да я вот тоже не понял, зачем вдавливать — можно и так.

— А вчера — не поверишь.

— Чего?

— Все-таки Гульд играет Баха с иголочки.

— Еще бы. Но мне Горовиц больше нравится.

— Ах, Онегин, какая разница — Гульд, Горовиц… Опять в это кресло.

— Любишь кататься…

— Ты, кажется, не совсем так сказал.

— Боюсь оскорбить даму.

— Скоро бал, Онегин. И только посмей предложить мне водку!

— Бал? Ты в своем уме?

— Да-с, бал. Как только анализы станут отрицательными, случится бал. Так сказала Евангелина Вторая.

— Йоп твой отец! — выругался азиат.

— Падеж не тот. Правильнее будет «твоего отца!» — поправила азиата захмелевшая Евангелина.

— Йоп твоего отца! — повторил азиат.

— Первый раз было лучше, — заметил Онегин, наливающий водку в грязный хрустальный бокал. — Ну, за здоровье!

— За здоровье! — опять повторил азиат и немедленно выпил.

— Где ты его откопал? — спросила Онегина Евангелина, когда восточный гость вырубился вместе со своей последней песней.

— Так… нашел… — ответил Онегин. — А вообще, Танька попросила; она теперь матерью Терезой заделалась, грехи искупает.

— Ас письмами еще не завязала? В романе ж вроде кольцевая композиция.

— Так это в романе, Пелевина. А утром все иначе.

— Марина Алексеева вчера звонила, в гости зовет…

— Это из «Тридцатой любви…» Сорокина, что ли?..

— Из нее.

— Так она же мужиков не любит, теперь вот и до тебя докопаться хочет.

— Так мне идти к Марине Алексеевой?

— К Сорокину бы лучше сходила, до Марины я сам дойду.

— Нет, это слишком традиционно.

— Ну, ты кадр! — Онегин расхохотался. — Пелевина, тебя надо было убить сразу, до зачатия.

— А ты разве не заметил, что вы все это уже сделали?

— Значит, я разговариваю с мертвой душой? Давай тогда сыграем немую сцену, — сказал Онегин и заткнулся, а Евангелина позвонила Марине в Беляево: «Сейчас приеду».

А потом и вправду был бал. Самый настоящий — в костюмах, с прическами, со свечами и паркетом — все по-взрослому.

На Евангелине Первой великолепно сидело атласное декольтированное платье из розового шелка; черные перчатки по локоть и вуаль-сеточка создавали подобие контраста.

Евангелина Вторая отражалась — розовыми перчатками по локоть, вуалью-сеточкой и декольтированным платьем из черного шелка.

Онегин наконец-то облачился в классический фрак и выкупил из ломбарда цилиндр, сданный туда после последнего проигрыша в трик-трак, окончательно домотавшего дядюшкино наследство.

Ларина держалась чопорно и холодно, общаясь лишь с генералом, зато Гончарова показалась во всей красе: глаза, губы, руки — все горело, все тянулось к противоположному. Александр Сергеич смотрел на все, к чему тянулось, сквозь пальцы, но постоянно приглаживал бакенбарды.

Потом показалась Джульетта-девочка, конвоируемая небезызвестным композитором двадцатого и мифическим литератором рубежа XVI–XVII веков; обожравшийся у Дульсинеи курицей Санчо глушил виски, не внемля увещеваниям Дон Кихота; Дон Жуан высматривал очередную жертву, и она уже легка была на помине; Марина Алексеева шла под руку с Настасьей Филипповной, и это было серьезно; три сестры хором хотели Москву; Обломов появился в новом халате, и это оживило дам; He-точка Незванова выросла; Гантенбайн, назвавшийся Гантенбайном, поправлял темные очки и брал для Лили, любительницы добрых гномов, бокал вина; Русалочка притворялась менструирующей девицей и кровоточила пятками по паркету; Наташа Ростова-I нагло целовалась с Анатолем, оставив Болконского под дубом; Наташа Ростова-II, растолстевшая и озабоченная приплодом, с укоризной смотрела на первую; Гамлет читал монолог Высоцкому; Высоцкий пил; Воланд усмехался; Чжуан-цзы превращался в бабочку, а потом — наоборот; Печорин жег свой дневник; Ася Клячина нагловато помахивала свидетельством о браке; врач Нина Петровна читала ненапряжную лекцию, посвященную заболеваниям, передающимся половым путем, так как бал посвящен был победе над ними — у всех присутствующих.

— В последнее время, — говорила Нина Петровна, — отмечается резкое увеличение заболеваний, передающихся половым путем — ЗППП. Сейчас над классикой любовных болезней (сифилисом и гонореей) превалирует группа негонорейных инфекций урогенитального тракта. Самолечение этих заболеваний не только бессмысленно, но и опасно! Наши методы диагностики позволяют своевременно выявлять заболевания хламидиозом, трихомониазом, уреаплазмозом, гарднереллезом, герпесом, кандидозом, гепатитом и другими. Инкубационный период… В основном… Возбудители этих заболеваний… В связи с малым отличием клинической картины… На приеме работают квалифицированные специалисты…

Нина Петровна выдохнула и после бурных продолжительных аплодисментов выпила бокал шампанского. Хор запел «Многие лета». В это время Евангелина Первая срослась с Евангелиной Второй и посмотрела на Онегина: на радостях он был чертовски пьян, впрочем, как и остальные выздоравливающие.

Спускаясь по лестнице, обе Евангелины заметили, как сжимает прынц хрустальный башмачок Золушки, и как превращается в тыкву карета.

«Но у меня есть Я», — подумали одновременно обе Евангелины.

В это время кучер превратился в крысу и, подбежав к дворцу, пропищал самое последнее крысиное ругательство.

Евангелина нежно погладила крысу, а через несколько дней получила от Онегина письмо, где тот слезно умолял ее приехать — но это уже, как обманывали когда-то сказочники, совсем другая история…

Одеяло

…да что с тобой, Катерина, что ты слоняешься из угла в угол, как неприкаянная? снова ищешь пятый, да? ну ведь пятого не бывает, их всего четыре, запомни, четыре, повтори: четыре — это дважды два, два и два, один плюс один плюс один плюс один — это же такая легкая считалочка, помнишь, когда ты была маленькая, так играли, разве забыла, разве это можно забыть? когда маленькая, мир такой огромный, интересный, дома высокие, у мамы красивая прическа и крашенные розовым ногти, и конфеты в буфете, помнишь, а дверца высоко — нет, не достать конфеты, один плюс один плюс один плюс один: ты лежишь в гамаке, смотришь на облако, оно похоже на большого зайца, ушастого, оно смешное, облако, ты разве забыла, Катерина, откуда в тебе такие глаза? они мутные, как отслоенная в бочке вода, ну они же не такие, Катерина, вспомни свои глаза, почему тебе так скучно? скажи, я все пойму, ну объясни же мне, уже третий час, а ты все не встаешь с кровати, разве у тебя нет сил на это — это же просто — встать с кровати, попробуй, лапочка, один плюс один плюс один плюс один, если складывать числа достаточно долго — получится бесконечность, плюс-минус, такая загогулина симпатичная, ты думаешь, бесконечность не вечна, ты хочешь побыть Каем, складывающим слово из льдинок во дворце Снежной Королевы, но это же только у Андерсена, это только сказка, и даже Андерсен не сразу оценил свой талант именно к сказкам, ты веришь в сказки, ты же раньше верила, ну расскажи же, расскажи же мне, а может, напишешь, если не хочешь говорить, так нельзя жить, а как можно? а можно как-то по-другому, а зачем, так не надо спрашивать; ну надо же мне найти смысл, Макс, ты устал, не надо смотреть на меня, как на больную, не надо лечить меня, но ты же болеешь, чем я болею, Макс, что это за болезнь, как от нее избавиться? ну давай родим ребенка, ребенка — зачем нам ребенок, я не хочу ходить пузатая, но это же недолго, зато потом, ну что, что потом? Макс, ребенок вырастет, а ты мне опять будешь рассказывать про два плюс два, Макс, я не хочу, нет, ладно, давай поедем на море, но ты же хотел купить сканер, ничего, это ерунда, море гораздо лучше, там вода, песок, воздух, ага, и я — больная, нет, лучше купи сканер, тебе нужно, мне ты нужна, а не сканер, Макс, я не люблю тебя, ты же видишь, прости, ничего не могу с собой сделать, я не люблю, я благодарность должна испытывать, но я и на благодарность не способна уже, я же стерва, Макс, ты же знал и раньше, ты любишь до сих пор его? не знаю, я его любила много лет, но он же бесчувственный, Макс, он деревянный, он страшный человек, Макс, почему я полюбила страшного человека? а тебе с нормальными всегда было скучно, мы не виделись два месяца, я не знал, а я не говорила, не хотела расстраивать, спасибо, мы встретились случайно, в парке, я курила на скамейке, у меня еще в пакете потекла рыба для кошки, и я хотела ее выбросить, а он откуда-то шел, Макс, я вся съежилась, я сидела, как Бабка-ежка, Ягая Баба, а он шел, шел прямо на меня, он улыбался, я забыла рыбу на скамейке, что он делал в этом парке, я не знаю, Макс, как ты можешь слушать все это? ладно, говори, и мы куда-то пошли, там было много кого, я почти их не знала, они пили вино, они все были счастливые, пели нестремные песни, я не понимала слов, Макс, мне просто было хорошо, мы спрятались в ванной, Макс, это единственная комната, где никто не ходил, мы разговаривали, я сидела на крышке унитаза, а он на полу, мы смотрели друг в друга, Макс, я не знала, что можно так смотреть друг в друга, он спрашивал, как я живу, а я не знала, что отвечать, Макс, я, кажется, говорила о хорошем, а он? а он говорил, что не все хорошо, и будто он чувствует себя виноватым, а ты? а я говорила, что это глупо — чувствовать себя виноватым, если не чувствуешь любви, а он? а он сказал, что не уверен, что не чувствует любви, и что вообще ни в чем не уверен, потому что нельзя быть в чем-то уверенным и… и — да, конечно, Макс, я не должна говорить так, а как еще я должна говорить, интересно, как можешь, я не могу, я сейчас заору, ори, подожди, еще крик не до конца накопился, подожди, я попозже заору, Макс, он меня целовал, Макс, очень долго это было, а потом кто-то захотел в туалет, и пришлось выходить, и мы ушли из этого дома, где все так хорошо пели нестремные песни и улыбались, мы опять потащились в парк, а потом он сказал, что есть ключи от гаража, а я не знала, что у него есть гараж, купил недавно, там пахло бензином, тряпками, машинным маслом, Макс, я испачкалась, мы трахались на каких-то тряпках, как голодные звери, мы были все мокрые, Макс, ужасно потные, липкие, самые счастливые, он долго вытирал меня носовым платком, он смотрел на меня, как перед нашей с тобой свадьбой, он спрашивал, как ты поживаешь, а я ничего не могла ответить, я в нем тонула, Макс, неужели я никогда его не разлюблю? это ужасно, он же страшный человек, ему никто не нужен, но он выглядел таким растерянным, словно мальчик, потерявший собаку, любимую собаку, а кроме этой собаки мальчику не с кем поговорить, и вообще — не с кем, он потом принес водку, ты пила с ним водку? разве ты пьешь водку? да, я пью водку, я даже не запивала, я потом разревелась, Макс, он вытирал мне лицо, мне казалось, он сам сейчас заплачет, у него была расстегнута рубашка, и я свернулась калачиком у него на груди, он накрыл меня рубашкой, я помню запах кожи, я помню родинку, Макс, зачем я тебе все это… ладно, говори, Макс ты святой, я не святой, нет, ты святой, Макс, что мне делать, ты должен меня за это бросить, я не брошу тебя, но почему? я люблю тебя, Катерина, один плюс один плюс один плюс один, получается четыре, Макс, ты должен меня ударить, нет, ударь меня, Макс, я стерва, нет, ну я прошу тебя, ну, еще, ну же, сильней, еще, убей меня, Макс, ты хочешь, чтобы меня посадили? никогда, ты необыкновенный человек, не говори так, у меня щека горит, тебе больно? нет, хотя да, мне больно, мне очень больно, Макс, это трагедия, ну не Шекспир же, да хуже, Макс, Шекспиру не снилось, вы с ним договорились, он сказал, чтобы я звонила, если что, но я не могу набирать эти цифры, они меня прожигают, жгут на шею накладывают, у меня пальцы немеют, да ты что, Катерина, Макс, прости, я должна была, Макс, ему никто не нужен, кроме его первой неудавшейся любви, она его бросила, он вымещает что-то на женщинах, он ей никак не может простить, он болен, он волк-одиночка, ему хорошо одному, впрочем, я это понимаю, но только я-то из-за него никому не хочу мстить, особенно тебе, послушай, Макс, я купила ему одеяло, одеяло? да, одеяло, такое черно-красное, очень красивое, я отправила ему посылку, просто так, я не хочу, чтобы он мерз, у него дома такое тонкое одеяло, а зима холодная, батареи дурацкие, я выбирала это одеяло долго, я смотрела на них, в супермаркете, а может, еще где-то, даже не помню, где продают одеяла, я никогда не покупала их, и мне запаковали его в целлофан, и я пошла на Главпочтамт, я хотела побыстрее согреть его этим одеялом, знаешь, Макс, он сказал, что я неплохо смотрюсь с мокрыми волосами, как ты думаешь, он поймет про одеяло, думаю, поймет, а ты бы понял, а ты бы мне не купила… Катерина, ты забей на все, это он так говорил, забей на все, ну и забей, мне нечем, купи искусственный, да только и осталось, кстати, Макс, а сколько стоит искусственный, дорого, зато всегда стоит, это мило, Макс, мне наплевать, стоит или не стоит у него, ты глупенькая, я умненькая, Макс, почему ты мне не брат, было бы классно, если бы ты был мне брат, я твой брат, Катерина, правда? конечно, правда, а как же свидетельство о браке? забраковали свидетельство, нет никаких свидетельств, успокойся, Макс, ты, может, правда, брат, а почему мы женаты, да не женаты мы вовсе, значит, мы родные, что ли, да, Катерина, мы родные, брат, как это классно, брат, ему же можно все рассказать, наконец-то у меня появился брат, Макс, ты не врешь, да мы с тобой разве когда друг другу врали? нет, кажется, не врали, я не хочу мужа, я хочу брата, это получится инцест, как интересно — инцест, да уж, нет, это круто — инцест, это не скучно, ты что, не врубаешься, очень даже врубаюсь, только пока не будем делать инцест, ладно? ладно, а что делать будем? а будем картошку жарить, брат, хочешь картошку жареную? хочу, но не уверен, а ты будь уверен, ты всегда во всем будь уверен, если ты не уверен — ничего не выйдет, это он так говорил? это он так говорил, расскажи мне про него, тебе не станет больно? вот глупости, конечно, не станет, я же брат, блин, ты самый классный на свете брат, Макс, скажи, зачем ты женился? я любил одну девушку, она работала в больнице, она ходила в белом халате, у всех были сероватые, а у нее белоснежный, а волосы, Макс, какие у нее были волосы? длинные, Катерина, длинные волосы, совершенно пепельные, блестящие, правда? а глаза? а глаза синие, как у Мальвины, а дальше? она врач, она меня лечила, у нее тонкие щиколотки, знаешь, Катерина, когда у женщины тонкие щиколотки… знаю, а еще — когда узкие запястья, да, когда запястья… а что потом? а потом мы читали в дежурке историю болезни, почему ты помнишь? потому что попал, попал? как интересно, да, и оказалось, что она тоже попала, помнишь? конечно, помню, у тебя были такие глаза, брат, да, у меня тогда были глаза, ну, и как угораздило? а так и угораздило, она сумасшедшая была, эта Катерина, живая, с искорками, что такое «с искорками»? не знаю, забыл, я тоже забыла, ну а потом? а потом — не помню, потом она халат сняла, а куда повесила? она не вешала, она кинула, как это — кинула? а она забила на все, не может быть, может, Катерина, может, и как она теперь живет? а бог знает, как она теперь живет, замуж вышла, но любит другого, Макс, почему другого, а как же ты? а я так — сам по себе, свой собственный, Макс, так же жутко, да, так жутко, Катерина, но мы же родные, да, мы родные, мы же все понимаем, да мы все понимаем, что мы понимаем, Макс, что мы понимаем? что фигня все это, да, фигня все это, моя сестра похожа на Катерину, меня и вправду зовут Катерина, я тоже врач, ты хуже — ты патологоанатом, почему патологоанатом? потому что расчленяешь, и еще берешь работу на дом, брат, ну кого я расчленяю? себя, на куски, на куски? на куски, я страдаю, брат, если б ты знал, как я страдаю, я знаю, Катерина, да я все про тебя знаю, все-все? все-все, и тебе не противно? нет, мне не противно, ты обманываешь, тебе должно быть противно, я забыл это состояние, ты счастливый, да, я счастливый, научи меня, как быть счастливой? будь собой, и все? и все, но, если я буду собой, Макс, знаешь, что я сделаю? что? я ему позвоню, звонить? звони, сейчас? а почему нет? я помню наизусть, алло, как твои дела? почему надо спрашивать про дела? а нет никаких дел, ты что, сильно занят? я занят не сильно, а когда мы увидимся? я не знаю, у меня много работы, какой интересно? да это вовсе не интересно, Катьк, ты мне перезвони, я сейчас не могу разговаривать, извини? ради бога, извиняю, главное, чтоб ты хорошо учился, не понял? да это я так, будь здоров, спасибо, пока, Макс, я дура, почему, вовсе нет, просто это не твой мужчина, а чей это мужчина? а сам по себе, свой собственный, так бывает? так бывает, Макс, как жить дальше? живи — и все, но ради чего? а ради чего-то разве нужно жить? люди об этом почти не задумываются, как жаль, что не задумываются, я хочу задуматься, Макс… твою мать, ты мне брат или не брат? слушай, Брут, я никогда в жизни ни за кем не бегала — веришь? не очень, но продолжай, Брут, ну ты поверь, ладно, верю, так я ни за кем не бегала, почему? ломало, Брут, кроссовки эти все, нет, я любила на шпильках, тебе шло, да, мне шло, Брут, это единственный мужчина, который ничего не хотел, может, из-за этого? может, из-за этого; я в таком случае, его не хочу тоже, почему? да так, объясни, а зачем мне хотеть того, кто меня не хочет? резонно, брат, у него карие, брат, понимаешь, что такое карие? не очень, а я понимаю, брат, у него волнистые, и смуглая, брат, я дохла, брат, я чудом не сдохла, брат, но он где-то, а у меня есть брат, понимаешь? не очень, а я понимаю, Макс, я только ничего сделать с этим не могу — он вот сидит, «работает», что это за «работа», интересно, хотя, Макс, нет, знаешь, не интересно — это скучно, что скучно, Катерина? а то и скучно — он уже несколько лет «не может» — не в смысле «не может», а в смысле «занят» он уже несколько лет, и голос этот в трубке слышать мне не в кайф, Макс, а встречаемся мы по иронии судьбы, только в кино все хорошо кончается, Макс, я не хочу его больше, Макс, я просто не могу его хотеть больше, это же чудовище, чудовище, талантливое чудовище, у него на всех есть время, кроме меня, Макс! он дурак, Катерина, раз у него на всех есть время, кроме тебя, он не дурак, Макс, да, он очень умный, Катерина, он тебя содержит, как собаку на сене, как ты позволяешь? а я не позволяю, это непроизвольно, завтра на работу, еще халат гладить, это ерунда, конечно, ерунда, особенно сейчас, а что сейчас особенного происходит? да ничего, сестра, ты не кисни, сестра, прорвемся, думаешь, прорвемся? а как же иначе, да и зачем он мне, он мне чужой, а ты — не… а я — не… а он — чужой, чужак, а мы с тобой почти родственники, только дальние, да, очень дальние, что сделать с картошкой? сначала помыть, слушай, брат, как ты меня терпишь? не знаю, но, кажется, мы с тобой одной крови, ты и я? ты и я, брат, я не знаю, как называть тебя, Макс, мне не нужен никто, мы поедем на море — обязательно, на следующий год, но сначала ты купишь сканер, ведь купишь? да, Катерина, куплю, а потом, когда-нибудь, я буду ходить пузатая, только не скоро, конечно, не скоро, Макс, ты знаешь, Макс, я самая счастливая женщина в мире, правда? правда, смотри, как я счастлива, и…

Тут я даже не знаю, что случилось, может, галлюцинация — я явственно видела, как он спит под моим новым черно-красным одеялом; я пришла к нему в сон, но ненадолго, совсем-совсем на чуть-чуть, а наутро он звонил, но никто не брал трубку, никого не было дома, и он ходил по парку, и искал на скамейке пакет с подтаявшей рыбой, он грустил, он курил каждые пять, он был красив, загадочен, удивителен, одинок, талантлив — он был. Он есть. Есть ли он?

Он спит под моим одеялом.

Он спит, он дышит, он жив — чую по ветру, слышу шкурой.

Он пишет мне письма и, не закончив, смывает в унитаз. Он борется с собой, дикий. Макс машет на это рукой: ведь Я сплю, Я дышу, Я для него жива. Я счастлива — я умею быть счастливой.

…Того же, кто спит под моим одеялом, зовут долго. Он просыпается, закуривает, что-то вспоминает. Наверное, он тоже счастлив. Только у него нет сестры, только у него больше никогда не будет сестры… ай эль ю бэ эль юбэ ю тэ я… один плюс один плюс один плюс один плюс…

Порно-мальчик и другие архетипы мужчины

А что тут скажешь? Тут и сказать-то нечего, когда выясняется, что кроме перхоти в бровях у своего ближнего не находишь никаких качеств, ибо она абсолютна: перхоть в бровях.

Марина шла по отвратительной узкой дорожке, посыпанной солью, чертыхалась и мечтала поскорее добраться до метро. Марина сбилась со счета: тридцать два, тридцать три? В прошлом году, кажется, Славка Веркин под столом уснул, хотя, нет, в прошлом году Славка с Веркой развелись уже, и Верка прибежала после нового штампика радостная и весенняя, значит… А в позапрошлом как-то не отмечалось, но Верка опять казалась весенней — значит, тридцать три…

О, ч-черт, под ноги смотреть надо… Ишь, королева… Шел бы ты…

«Художественный», собака, нас переживет, — думала Марина. — Все перемрут, а он, как стоял, так и будет…»

Марина тихонько выругалась около перекрестка: серебристая BMW, та самая, ход которой не слышен в салоне, чуть не сбила ее с ног; но через минуту ноги Марины уже спешили по засыпанному снежной солью скользкому асфальту, а еще через пару — шлепали по переходу, и — вот оно! — красное М, как маяк в погоду психозов и скитаний, прикинулось «Арбатской».

Марина, порывшись в сумочке, вытащила проездной и, не в силах идти по эскалатору даже вниз, замерла. Она уже давно перестала смотреть в глаза движущейся массе. Иногда, правда, в ней просыпалось чисто профессиональное любопытство, но ненадолго: окружающие профили походили на некрасивые маски, а гармоничные или безоблачные лица вызывали удивление. Особенно если обладатели их, к тому же, никуда не спешили: Марина понимала, что потихоньку, влегкую так, стервенеет.

«Тридцать три, ну и что, — она ушла в вагон, с удовольствием присев на единственное свободное место. — Хоть сто три», — и раскрыла «Вечерний клуб», но читать не смогла: сплетни о светских тусовках раздражали как никогда, раздражало само строение предложений, раздражали мысли…

Завтра снова начнется следующий день, а она опять ничего не сможет понять, ничегошеньки: «…и не вспомнишь с утра, где деньги, которые еще вчера, а главное — где, с кем и — непонятно зачем — ты пил».

…Тридцать третья весна принесла странное ощущение испачканности в чем-то весьма чужеродном, но не хватало сил на это вот легкомысленное и самое главное: «Ша!», и все катилось к чертям, и Марина каждый вечер заходила в метро «Арбатская» и выходила на «Первомайской», раз в неделю покупая «Вечерний клуб», раз в месяц посещая парикмахерскую, раз в год уезжая куда-нибудь в Джугбу… Вчера, на вечере, посвященном десятилетию окончания института, традиционно сползшем в банальную пьянку, Марина с трудом не расхохоталась, нащупав вместо себя черно-белую фотографию среди цветных. «Но в черно-белой, по крайней мере, есть стиль», — подумала она, и посмотрела с сожалением на экс-звезду курса: Маргаритка Смирнова, в прошлом красавица, когда-то спортсменка и вроде как не дура, продолжила лучшие традиции Наташи Ростовой: куча детей, пренебрежение полное — талией и неполное — всем остальным.

Марина отвернулась, встретившись глазами с Пашкой Казанцевым: лысым, очкастым, в старых ботинках — Пашкой Казанцевым. С ним сидел Женька Никитин с выключенным мобильником, торчавшим из кармана, создавая «Нью-Йорк — город контрастов».

— Еще будешь? — Марина не сразу узнала Леночку Бернстайн в даме, укутанной лисьими лапками назло Green Peace. Марина кивнула и захотела смыться; ощущение чужого праздника не покидало; зачем она пришла сюда, что хотела услышать, к чему все эти разговоры? А по специальности никто не работает — с голоду же можно, если…

Марина опустила голову и улыбнулась кому-то из прошлого уже века:

— Когда нас опять пошлют на Землю, боюсь, Земля нас пошлет.

— Знаешь, вчера мне навстречу шел снег. А другой стоял — под шедшим мне навстречу — с бутылкой пива.

— Давай любить, к черту восток!

— «Он» давно у него. Только любить теперь не получается.

— Тебе совсем… да?

— Да. Давай я буду ходить вся в блестящем и клевать на все блестяшре, как ворона. Из меня ведь получится вот такенная ворона, востоку-западу не снилось! К тому же, я сомневаюсь, нужен ли ты мне уже…

А потом опять не виделись месяцев пять. А потом лет несколько. И Марина никого не любила — сначала месяцев пять, а потом — лет несколько. Да и можно разве кого-то любить, когда кажешься самой себе черно-белой фотографией среди цветных, пусть даже и стильной?! И зачем…

Лицемерие, прикрытое улыбкой, — ничего больше; люди, пытавшиеся урвать у Марины ее саму; потом какое-то странное жужжание, раздавшееся в ней внезапно, и… давайте так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитое Г.\ — вместо тоста. Тридцать три, какая разница, талия шестьдесят четыре, любимые писатели всегда Ерофеевы, достать хинин и плакать; не состояла, состоялось, et cetera, улица 16-я Парковая…

Марина вошла в квартиру и, едва сбросив пальто, открыла горячую воду в ванной, мельком посмотревшись в зеркало: ничего нового, только все еще более устало и запущенно. Она усмехнулась, а стукнувшись о краешек раковины, наклонилась вниз.

На полу почему-то валялась ее детская фотография, где Марине было не больше пяти.

— Привет, как дела? — спросила она.

Маленькая пожала плечами:

— Нормально. А твои?

Марина вдруг заговорила быстро-быстро, очень внимательно вглядываясь в глаза ребенка:

— Понимаешь ты, просто — не могу, примитивно! Сложно — тоже не могу, достало. И вообще, я слишком реалистична для вопросов. Риторические как, на что и зачем не могут содержать ответа изначально — ведь я не знаю той самой половины ответа, чтобы задать нужный вопрос! Иногда мне кажется, будто у «близких» они уже не возникают; да те и не ответят, правда? Ведь никто кроме тебя не ответит?

Маленькая посерьезнела и прошептала:

— Никто.

— Но, видишь ли, я не знаю, на сколько меня при таком раскладе хватит, вдруг лимит закончится раньше?

— А лимит в любом случае закончится раньше, — Маленькая ковырнула в носу. — На то он и лимит. Только ты не рассматривай это как стресс. Ладно, я пошла, а то с тобой старухой недолго стать.

Марина схватилась за сердце: тридцать три… А через секунду раздался звонок в дверь:

— Обои отходят… Воды полквартиры… Сейчас милицию вызовем! — долетали до Марины резкие фразы соседей. Младшие по разуму братья могли причинить немало беспокойств, тем более, вода давно текла через край ванны…

Марина захлопнула дверь и, закрыв краны, стала вычерпывать воду, зная, что, если хотя бы легонько, едва дыша, прикоснется сейчас к клавише stop, то хрупкий и вместе с тем стрессоустойчивый механизм ее биомассы даст сбой, — тогда пиши-пропало.

И вот Марина взяла помаду и написала светло-бежевым на зеркале: «ПРОПАЛА», а телевизионная толстая тетка в парике запела арию Виолетты…

«…Можно ли с ним жить? А если и можно, то — нужно ли? О, ч-черт! Горячо!»

Для чего? Что он может дать ей, кроме спины и идиотской ухмылки на немой вопрос глаз, которые он единственный считал обычным явлением?

Даже если он и любил ее — хотя бы на уровне половых желез, — то никогда в этом не признавался.

Марина тоже не признавалась, но ее непризнание было на пару функциональных порядков выше. Недавно Марина сказала ему: «От тебя нет никакой пользы. Ни моральной, ни материальной. Про физическую вообще молчу. Ну да, от тебя идут, конечно, какие-то флюиды… Только… на х… мне эти флюиды, понимаешь? На х..!»

Кажется, ее мат развеселил его, а Марина всегда любила пировать во время чумы — она видела в этом какой-то определенный изыск, поэтому устроила вскоре вечеринку — этакие «проводы» любимого в холостяки, умноженные на два. Любимый напился, вернулся к мамочке, а Марина теперь в одно лицо боролась с бытом.

Когда, казалось, нигде уже ничего не текло, и даже тапочки были выжаты и чинно поставлены на батарею сушиться, в дверь снова позвонили.

— Кто? — глухо поинтересовалась Марина.

— По вызову.

На пороге стоял юноша лет осьмнадцати, до неприличия красивый, с теми самыми чертиками в глазах, которые сначала поднимают Женщину до небес, а потом сажают на мель, и часто — до климакса.

— Кран сорвался, прокладки старые… — объясняла Марина юноше под осьмнадцать, а тот смотрел непонимающе.

— Вы — Марина? — спросил наконец он.

Марина кивнула:

— А вы — сантехник?

Глаза осьмнадцатилетнего юноши выражали абсолютное недоумение, а потом он расхохотался: «В некотором роде»; назвал ее адрес, имя и дату. Сказал, что любит за деньги. Что был вызов на этот адрес, и что если ей не жаль времени, а за час он получает сто пятьдесят баксов, то…

— Погоди-погоди, — Марина схватилась за голову. — Какие доллары, какие вызовы? Тебе сколько лет? И вообще, я никуда не звонила…

— Но адрес-то ваш, — упорствовал юноша.

— Может, кто-то пошутил? — недоверчиво покачала головой Марина.

— Может, — ответил Порномальчик, — но, если так, я могу взять с вас вполовину меньше…

…Марина села на стул и начала тереть виски.

— Послушай, мне тридцать три, я сегодня вспомнила, понимаешь, вот, тридцать три, мой экс-любимый — моральный урод, я сегодня поняла, ну, что еще, у меня скучная нормально оплачиваемая работа, две несчастных подруги и дрянная сантехника, я ничего не хочу, а тут вот приходишь ты и несешь какую-то чушь…

А Порномальчик вдруг сказал:

— А знаете, я на самом деле подрабатываю. Я ведь в Политехе учусь, а сам с Казани; просто жрать хочется, а баб… ну, женщин… одиноких, много… Вот устроили друзья в агентство…

— И скольких ты за день осчастливливаешь? — безэмоционально поинтересовалась Марина.

— Ну, когда как: обычно — двух, в выходные — до трех-четырех доходит. Четыре уже многовато.

— А-а-а… — протянула она. — Силен. А заразиться не боишься?

— Нет, — улыбнулся Порномальчик. — С этим проблем нет: профилактика. Вообще, если хотите, можно бесплатно — вы мне нравитесь.

— А ты мне — нет. Уходи быстро, — сказала Марина, вставая. — И дорогу сюда забудь. Все ясно?

Когда дверь захлопнулась, Марина забормотала почему-то «Отче наш», но, не получив облегчения, раскрыла окно: там, за стеклом, шел дождь, а под дождем шагал вникуда политехнический Порномальчик. Дождь слушал и небезызвестный Моральный урод, называя его «осадком»; но пели уже какие-то птицы, и Марина знала, что ради этих вот самых штук — разбивающихся вдребезги капель, негромких трелей и волнующих запахов просыпающейся весны — живет то ли на плоской, то ли на круглой, но всегда возлюбленной и влюбленной Земле. И только для этих моментов!

Богемка

В том самом — в стиле ампир — здании, где размещалась раньше богадельня, теперь морг. Неухоженный старый парк с разлапистыми деревьями и необунинскими темными аллеями разделял мир на живых и неживых; за этим разделением и стоял маленький особнячок, чердак (он же — мансарда, флигель, мезонин) которого занимала теперь мастерская Натали, в просторечии — Нуси.

Нуся, приехавшая в Россию из самой что ни на есть настоящей Франции еще в детстве (мама имела неосторожность влюбиться в нашего актера, спившегося лет через семь), получила от предков все прелести двусторонней богемки, как-то: отсутствие денег, хамелеонства, да хрупкую, тонкую красоту. Десять лет назад Нусиного отца, не совсем старого русского, отвезли в морг, что стоял напротив мастерской. Патологоанатом обнаружил у него цирроз печени; мать Нуси долго плакала, умоляя дочь вернуться в теплую Францию, но та не захотела: так и осталась в Москве, получая периодически открытки с видами Эйфелевой да небольшие посылки к Рождеству и именинам.

Я приходила к Нусе смотреть эскизы декораций и костюмов к постановкам нашего совсем зеленого, но уже спешащего дышать Молодежного театра-студии, где играла то первые, то эпизодические роли: по принципу контрастного душа, за гроши. А Нуся была чертовски талантлива, к тому же любила театр: так мы и сошлись.

Мастерская ее не имела ни одного окна — только в узкой кишке, напоминающей коридор, было что-то, дающее возможность определения времени года: впрочем, меньше всего это «что-то» походило на окно.

Нуся открывала дверь с неприедающимся одинаковым приветствием, улыбаясь: «Лапушка пришла!»

И лапушка — то есть я — оттаивала от вечной суеты, так раздражавшей в течение многих лет. Впрочем, речь не обо мне. Как-то я сказала Нусе:

— Если искусство — дар свыше, то художник дарит его другим. Отдает. Бесплатно. Как тебе эта мысль?

Нуся поморщилась:

— Фу-ты! Это очень нехорошая мысль. Потому что даже художники хотят есть. Хотя бы пару раз в день. А ты вообще знаешь, сколько сейчас стоят анилиновые краски?

— Нет, — я пожала плечами.

Нуся достала из шкафа какую-то баночку темно-зеленого цвета и вздохнула:

— Четыреста рэ вот это чудо стоит, — и отвернулась. — Плюс рамы, холсты… Крепдешин для батика — триста двадцать за метр. А ты говоришь — дар, — Нуся махнула рукой и пошла ставить чайник.

На что она жила? Ну да, что-то присылала мать, какие-то работы продавались, но немного, совсем немного, — Нусе жалко было расставаться с картинами, а сидеть с десяти до семи Нуся в конторе не могла — это ведь действительно жутко: с десяти до семи…

Как-то раз я зашла к ней поздно, после спектакля, еще не отошедшая от роли, вся горячая, вся наизнанку.

Нуся открыла молча и почти сразу присела на диван, скрестив одновременно руки и ноги — тогда она была так похожа на кающуюся грешницу — почему, не могу объяснить.

— Нуся, что с тобой? — выдавила я, потому что казнь Марии Стюарт маячила у собственной шеи виртуальным топориком.

— Ничего, лапушка, это пройдет, — куда-то в стенку сказала Нуся. Потом выяснилось, что у нее купили сразу четыре картины: какой-то иностранец отвалил за каждую по девятьсот долларов, так что она теперь «богачка»… — и рассыпала на столе купюры.

— А почему ты расстраиваешься тогда? На три с лишним штуки баксов можно полгода жить в этой стране… в принципе… если не… — я осеклась.

Нуся достала бутылку «Апшерона»: она любила почему-то именно «Апшерон». Мы выпили, и тут она говорит вдруг:

— Слушай, я хочу изменить. Все изменить, понимаешь? Мир изменить. Сначала изнутри, конечно. Потом тогда он снаружи — сам. Но изнутри сложнее всего. Я чувствую, блин, что так и не научилась. Жить. Каждый день учусь, каждую минуту, а не выходит. Не важно, Россия или Франция, главное — что внутри. А внутри — одна сплошная дыра. Че-ор-ная, вот такенная, — Нуся развела руки, обозначая пустоту в воздухе, — видишь? Пустота — это хорошо. Но пустота не должна иметь цвет. А здесь я его вижу, — Нуся налила еще; я странно смотрела на нее — я думала, Нуся счастлива в своих красках, а о подобном если и думает, то очень редко.

— Может, тебе завести роман? — сказала я, и тут же отругала себя за банальность: Нуся нахмурилась и взглянула на меня, как на тяжелобольную.

— Это все ерунда, какая же это все ерунда! И картины мои, и, прости, твои роли, и даже музыка, да, даже музыка, как ты не понимаешь! — она завелась не на шутку. — Мужчины мне вообще теперь не нужны; продолжать род нет смысла, секс без любви — скотство, а любить у меня нет сил.

— Знаешь, — я сделала большой глоток, — тебе просто надо сменить обстановку, устала ты.

— Нет, — Нуся разозлилась. — Ты неужели не понимаешь? Даже ты? — она сделала ударение на «даже». — От перестановки слагаемых… — она усмехнулась. — Я думала: писать картины — это выплескивать себя, отдавать душу — бумаге, как черту, как Богу. Раз все в мире взаимообратимо, то черт, значит — обратная сторона Бога? Ладно, — она набрала полные легкие воздуха. — Но выставку я себе позволить не могу — дорого; продать все, что висит здесь, — тоже, — она обвела глазами стены мастерской. — К тому же, люди сейчас нищие, им не до искусства. Стать среднестатистической женой среднестатистического человечка, чтобы выродить что-то среднее… — она отвернулась. — Господи, как скучно! Жутко как! Тебе от этого разве не жутко, скажи, скажи — не жутко разве? — она заглянула в меня своими большими голубыми глазами: они были такие больные, эти ее глаза!

— Жутко, — нехотя ответила я. — Только я стараюсь не позволять себе так думать. И выплескиваюсь на сцене.

— Почему, почему не позволяешь, лапушка? Почему мы всегда думаем черт знает о чем, только не о самом главном?

— Потому что нельзя постоянно о главном, — нарочито отстраненно сказала я. — Потому что есть еще дни недели, обязанности, работа — причем самая лучшая в мире работа. По крайней мере, у меня. И у тебя. Ты же знаешь о своем таланте!

— О, Господи! — Нуся трагично заломила руки. — Да зачем он нужен вообще, этот талант, если так все это чувствуешь, что и жить невозможно? Искусство ради искусства? А я не хочу — не хочу! — понимаешь? — заниматься искусством! Хочу жить. Просто… Мое искусство меня убивает. Каждый час, — Нуся стукнула кулаком по столу. — Каждый час, — и тут же сникла и налила еще рюмку коньяка.

Я знала, что это такое; я сама не спала когда-то тысячи ночей, разбираясь в чем-то подобном; на мое счастье я научилась совмещать театр с реальностью и бытом; Нуся же, как ребенок, этому упрямилась, — а может, она знала что-то недоступное мне — может, именно это и чувствуют перед тем, как.

— Я сильная, — сказала вдруг Нуся, — сильная. Потому что самоубийца слабым быть не может изначально: это ж какая сила нужна, чтоб себя убить! — она посмотрела вверх. — Но у меня нет приспособления, которое делало бы смерть более-менее безболезненной. Помоги мне, — Нуся почти встала передо мной на колени, и я с трудом подняла ее. — Помоги!

Она рыдала, а я чувствовала, что сейчас же свихнусь, сию секунду.

— Чем помочь? Пистолет, что ли, принести? — дурканула я.

— Да, — захлебывалась слезами Нуся, — пистолет.

— Так, — я встала из-за стола, — а теперь слушай внимательно, — и начала нести всю ту умную и логичную чушь, которая вроде бы должна отвести от греха подальше кого-то другого, но только не себя саму — самой себе своя собственная логичная чушь едва ли поможет!

Нуся слушала, кивала, а потом вдруг рассмеялась:

— Ладно, проехали. Это я репетирую. Мне же в вашем театре Лету из «Сумасшедшего мира» предложили, вообрази?

Я остолбенело посмотрела на нее, а потом растерянно покачала головой и начала спускаться вниз, надеясь доехать до дому на машине — мне не хотелось никогда больше оставаться у Натали, в просторечии — Нуси.

— Пока, лапушка! — махала она мне рукой. — Главное — не переборщить! Не переборщить — главное!!

Я хлопнула дверью, а через день Пашка, бывший Нусин любовник, тоже актер, совершенно без лица вошел ко мне в гримерную:

— Представляешь, Нуся повесилась…

Кисточка от румян выпала у меня из пальцев.

— Но ведь она хотела, чтобы было не больно, — только и смогла пробормотать я.

В том самом здании, где размещалась раньше богадельня в стиле ампир, теперь морг. Там вскрывали Нусиного отца. Вскрывали зачем-то и Нусю. Вскрытие не показало никакой патологии внутренних органов; изменение же такой ненаучной субстанции, как душа, зафиксировать оказалось невозможным.

Неухоженный старый парк с разлапистыми деревьями и необунинскими темными аллеями разделял мир на живых и неживых. Я не знала, к какому из миров отнести теперь себя.

«Безвременно ушедшая талантливая художница», — значилось в черно-белом некрологе.

— Ушедшая на время, — шептала я. — Только на какое-то время, — и, вопреки всему, не думала о плохом.

Потому что так, видите ли, нужно звездам. Зачем-то…

Еще та

@@@

Когда я выходила за него замуж, я ни черта не смыслила, что значит «жить вдвоем». @П Я вышла, скорее, от скуки — и, видимо, дважды-и-так-далее-замужние подруги сыграли в этом не последнюю роль.

— Но! Но! — подгоняли они меня.

В какое-то время на «тпр-ру-у» сил у меня не осталось, и я сдалась. В конце концов! Надо же когда-нибудь кому-нибудь сдаться?! На мое счастье или «не…», мой будущий муж появился «в нужное время в нужном месте»: я рассталась тогда со всеми прежними пиплами и пребывала в состоянии классического одиночества, не сильно, впрочем, от этого страдая, — у меня всегда была Я, а скучать с этой дамой не приходилось — насколько удивляла, настолько же и напрягала она меня почти ежедневно.

— Давай поженимся, — беспафосно сказал мне однажды вечером мой будущий муж.

— Зачем? — удивилась я, и тут же захлопала ресницами, полагая, что в данном контексте просто необходимо хлопать ресницами.

— Ни за чем. Просто будем вместе жить, — и перешел поцелуем в руку в очень девятнадцатый век.

Я думала не долго, точнее — не думала вовсе. Свадьба не была пышной, пьяных драк не наблюдалось, невинности моей тоже.

— Я люблю тебя, — говорил мне мой муж.

Я отвечала ему абсолютно таким же предложением с точки зрения лексики-грамматики и, кажется, действительно любила. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить: хотелось взаимного чуда, хотелось простых и названных кем-то «примитивными» желаний: завтраков вдвоем, легкого покалывания где-то под ключицами, спешки домой по вечерам, и… эти маленькие ненужные подарки, маленькие ненужные подарки, без которых нельзя жить… Хотелось попробовать побыть обычной, без закидонов, женщиной. Женщиной без социальной роли и высоких слов о «призвании» — честно говоря, очень хотелось попробовать, как же все-таки живут нормальные люди, — быть может, это был мой очередной эксперимент. Мой муж предлагал мне покой, уют и защищенность. Он только не учитывал, что все это может в один прекрасный момент съесться безликой рутиной существования, которую ненавидела я так же сильно, как пресловутый уют — ценила.

Моя профессия всегда мешала интиму жизни, каков он есть: журналистика отнимала много сил и времени, но я любила «дело», и никогда не променяла бы его ни на какое другое.

После свадьбы же я неохотно тащилась в командировки и искала причины — полубессознательно, — чтобы вместо меня в некогда желанную тьму-таракань отправили кого-нибудь еще. Я так устала тогда — от всего. Впервые в жизни позволила себе побыть слабой. Хотя, если быть точнее, просто расслабилась, ощутив внезапно забытое, почти архетипическое и уже занесенное в Красную книгу, «сильное плечо»… Мне действительно было в кайф от этого ощущения полубессмысленного безделья, изощренных занятий любовью и бессистемности дней без исчадия великих славных дел.

«К черту! — думала я. — К черту! Я и так сделала достаточно. Могу я хоть немного отдохнуть?» Но муж мой, кажется, считал по-другому.

— Ты личность, — часто повторял он. — Ты не должна замыкаться. Тебе многое дано, — и нес подобную чушь.

Учитывая, что со дня свадьбы едва-едва прошел месяц (действительно медовый), ложка дегтя уже зависала в воздухе, как частенько — мой тогдашний компьютер: мы с мужем сидели на кухне напротив друг друга и пили чай — красный и зеленый; смысл сказанного им не сразу доходил до меня.

А смысл сказанного им, в двух словах, был следующий: «Не слишком ли сильно влюблена девочка и не мешает ли эта любовь ее профессиональному росту?»

«Девочка» ловила пальцами брови и прилагала достаточные усилия для того, чтобы не покрутить пальцами у виска напротив сидящего, показавшегося вмиг незнакомым, человека.

Потом тот человек просил прощения, долго извинялся, еще дольше пытаясь объяснить абсурд сказанного. Я же не понимала, как можно любить «слишком сильно», а он говорил, что боится моего «растворения» в нем; я полночи просидела тогда на кухне с сигаретой и валерьянкой, а утром, чудом не собрав вещи, позвонила подруге дней суровых по университетскому прошлому, договорившись встретиться во «Французской булочной» на Маяковке в половине восьмого.

Мы долго болтали; я тщетно пыталась проанализировать ситуацию, заливая ее французским вином и хрустя круассаном. И, по мере заливания и хрустения, до меня начала доходить банальнейшая такая мысль — еще та банальнейшая мысль.

Всю свою жизнь я стояла за любовью на паперти, только что не протягивая руку. Поэтому мою жажду никто не ощущал, — я казалась слишком сильной и независимой. И вот, когда я уже одурела от собственной силы и независимости, появился мой муж — в нужное время в нужном месте. И я протянула ему руку. А он привык к обратному и испугался. Что в своей любви я утону. Что заброшу журналистику. Перестану быть самодостаточной. Превращусь в «нормальную» женщину. Чего он допустить не мог. Потому что сам всю жизнь простоял на паперти. Только с протянутой. Но ему не очень-то протягивали. А я протянула. И он взял. Но, в силу инерции, не мог сразу привыкнуть к двум. И страдал.

И тут я рассмеялась. Потому что, в сущности, была свободна — даже от себя. Потому что меня не было. Никогда. Потому что Бог и Дьявол создали меня как упрек «нормальности», а не как особь женского пола. Не как самку. Но и как особь женского пола и самку — одновременно. И я расхохоталась — нагло и молодо расхохоталась, — ведь раз меня не было, нечего было терять!

Euifi та мысль показалась мне удивительно забавной, @@@:

Когда я вернулась к мужу, я застала его седым.

— Сколько лет тебя не было?

— Столько не живут, — ответила ему я, тоже седая и осунувшаяся.

Мимо нас проплывали какие-то черные коты и участливо-искусственно мурлыкали.

— Почему ты не пришла раньше? Мне было без тебя страшно одиноко, я не знал, куда деться; пил…

— Много?

Мы обнялись и никогда больше не расставались. О, несколько счастливых недель перед разложением на элементы! Мы же оказались совсем, совсем уже старенькие, два несчастных идиота!

Но перед агонией он напомнил мне давнее счастье; я не знала, много это или мало, и стоило ли ради этого жить?

Иван среднерусский

Женщина делала вид, что не плачет. Ей хорошо это удавалось — благо роль была выучена давно и существовала репризно. Иван подошел к ней со спины и, резко развернув к себе, сказал властно: «Так надо».

Женщина улыбнулась уголками губ; она казалась очень бледной и уставшей, но, переборов себя в очередной раз, кивнула вместо эпилога.

Женщина была потрясающая любовница. Сумасшедшая, необычная, яркая: часы, проведенные с ней, Иван вряд ли забудет. Плюс — низкий голос, миндалевидные глаза и собственная квартира в центре города, уставленная всем тем, что так любит Иван: хорошие книги и удобная мебель.

Он остался в первую же ночь; Женщина не выражала тогда ни согласия, ни его антонима — просто передвигалась босиком по паласу, мягко так, пантерно.

Иван заметил, как блестят перламутрово ногти на пальцах ее ног, и не удержался — поцеловал.

Женщина смотрела на него сверху вниз, как бы оценивая. Тогда. Это длилось не более нескольких секунд; через какое-то мгновение Иван остолбенел, глядя на обнажившуюся, весело играющую глазами, — та действительно была хороша. Иван долго целовал пальцы ее ног — маленькие пальцы с перламутровым лаком. Потом стало жарко, и он грубо навалился на Женщину, а чуть остыв, взял ее лицо в ладони.

Он никогда не видел таких лиц, действительно — никогда! И лоб, и нос, и рот, и глаза — все вроде бы такое же, как у всех, но только… — нет, совершенно другое!» В чем разница? — судорожно думал Иван, глядя в зрачки Женщины. — Как будто она родная», — догадался он, но тут же испугался собственной догадки и отвел взгляд.

Сколько у него их? Считал ли? Было или не было? Как он здесь оказался? В этой квартире? С этой Женщиной? Какая у нее удивительная кожа!

…Он долго целовал ее. Кожу.

Женщина, казалось, не дышала — и только стук сердца напоминал о жизни.

— Как тебя зовут? — спросила наконец Она.

— Иван, — ответил Иван.

— А фамилия?

— Среднерусский.

— Почему «средне…»?

— Потому что не новый.

— Приходи. Когда захочешь. Я в твоем полном распоряжении… — до семнадцатого февраля.

— Почему до семнадцатого?

— Ты любопытный, Иван. Я же сказала: в любое время. До семнадцатого.

— А как я у тебя оказался? — спросил Иван снова.

Женщина рассмеялась:

— О, тебя привели мои друзья… Ты был совершенно… никакой… Говорил, что должен лететь в Мексику. Завтра. А еще сказал, что я красивая.

Иван посмотрел на Женщину и снова ощутил: в глазах у него плывет.

— Какое сегодня число?

— Второе. Второе февраля.

— Еще пятнадцать дней. Иди ко мне.

Женщина подвинулась к Ивану; Иван даже не предполагал, что бывают такие искусные ласки.

— Что ты… что ты делаешь со мной… — вырвалось у него, и он стал похож на ребенка.

Женщина удивилась:

— Как — «что»? Люблю…

Он приходил каждый день. Ближе к ночи. Она встречала его в распахнутом шелковом халате. От нее пахло горьким шоколадом, горькими духами и горькими сигаретами.

— Какое сегодня число? — Но она уже не отвечала ему, а только прикладывала палец к губам.

…Они любили до дрожи: ее лоб покрывался испариной, а Иван не знал имени.

Шестнадцатого февраля Женщина стояла лицом к окну, делая вид, что не плачет.

Иван подошел к ней со спины и, резко повернув к себе, спросил:

— Почему?

Женщина долго молчала, глядя Ивану в глаза, судорожно разглаживая мелкие морщинки около них:

— Потому что круглая Земля. Потому что завтра прилетает Она.

— Кто — «она»? — удивился Иван.

— Неважно, — глухо сказала Женщина. — Ты все равно не поймешь.

— Но почему?! — его поразил не столько сам факт присутствия Ее, сколько то, что он «не поймет».

— Потому что мужчина не умеет понимать, — сказала Женщина, изо всех сил старавшаяся не плакать.

— Ты ее… любишь? — Иван взял Женщину за подбородок, и она не отвела его руки.

— Да, но…

— Что — «но»? — взорвался Иван. — Я не могу терять тебя, особенно теперь!!

— Но Она тем более не может. Она прилетит завтра. Мы вместе уже несколько лет. Я… — Женщина закашлялась… — я даже не думала, что смогу так увлечься… м-м… — мужчиной, прости… Но мне нужна Она, — Женщина опять замялась, — и мне нужен ты… Я схожу с ума, я не знаю, что делать. Ты не поймешь, правда — не потому что не можешь, а просто потому, что ты — мужчина. Ты не знаешь многого, хотя… хотя, кажется, ты, вот именно ты и знаешь. Может быть, самое главное и знаешь… Она спасла мне жизнь. Не важно, как. Спасти жизнь — не значит не дать отцепиться альпинистскому тросу… Спасти можно по-разному. Я живу из-за нее. Ею дышу. Мы как будто одно, понимаешь? Две капли — слившиеся. Спаянные. И тут появляешься ты, и я… — Женщина бросилась к Ивану на шею и уже не делала никакого вида.

— Оставь ее, — только и мог сказать он.

Женщина грустно улыбнулась:

— Это невозможно. Она умрет без меня.

— Аты — с ней, — как-то слишком развязно произнес Иван.

…Вдруг раздался скрежет ключа, и через минуту в комнату вошла высокая шатенка в светлом кожаном пальто и с таким же кожаным чемоданом.

Ивану показалось знакомым ее лицо, и он почему-то спросил:

— Вы счастливы?

Женщина швырнула чемодан на пол, а взглянув на стоящую у окна гетеру, прошептала сквозь Ивана:

— Втроем веселей, — и нервно поднеся к сигарете зажигалку, грязно выругалась.

Марк Аврелий

…Я не знаю, как быть с ней дальше. Она, если не красива и не умна, то все-таки Женщина. Я побаиваюсь с некоторых пор женщин, я даже мог бы объяснить, почему, только в этом смысла нет. Я ей это и говорю: смысла нет, а она делает вид, что смеется. Но я-то вижу, как ей этот смех дается. Она раскрывает глаза: вот глаза у нее — это да, есть куда посмотреть — две красивые серые лужи; я в них наступаю, ей в глаза прямо наступаю, — а она ими спрашивает, глазами, она тактична; она без башни, но тактична; я не знаю, как быть с ней дальше.

Не могу в себе разобраться: мне хорошо с ней, легко, можно не притворяться, даже не бриться, можно все что угодно, но последнее время она молчит, только глазами. Мне от этого немого взгляда убежать хочется — две шикарные серые лужи; правда — шикарные. Но особенно хочется убежать утром, я боюсь у нее задержаться надолго. Она живет если не одна, то преимущественно одна. Она звонит, если только напивается; значит, она напивается как минимум раз в две недели, вот и просит приехать, но не в лоб, а вскользь — типа, у нее сейчас никого нет, вчера была зарплата, она решила устроить праздник, ну, совершенно просто так — праздник; иногда я сдаюсь — еду, и нам бывает здорово, но утром я хочу уйти, а она напивается как минимум раз в две недели; ее жалко, но я не могу себя связывать, я не сделал еще главного. «Что для тебя главное?» — это она когда-то спросила, деланно усмехаясь.

А действительно, что для меня главное?

Хочу стать известным? Хочу, да, но не это главное. А что? Я ей тогда начал нести чушь о высших материях, втирать про несуществующее предназначение, а она улыбалась еле-еле, и глаза — эти две жуткие серые лужи — как у мертвой волчицы. Я видел в лесу мертвую волчицу — на охоте, в октябре, года три назад, — она лежала, серая, как ее два глаза, а в животе лежали волчата, и волчица эта была Женщина, я не забуду ее, волчицу, и вот она — Она тогда смотрела на меня, как неживая.

«А для тебя?» — спросил я.

Она опять усмехнулась зачем-то, зло как-то усмехнулась, и натянула одеяло до подбородка. Потом сказала: «Ну не люблю же я тебя, понимаешь». Думаю, она играла, а потом еще сказала: «Мужики — не главное, детей не хочу, работу терпеть не могу, ориентацию менять хлопотно, а чтобы думать о душе, надо ее хотя бы иметь. Знаешь, для меня главное — опять начать иметь душу, а то все душа меня имеет, я же ее — никак».

Потом мы этот разговор проехали, и она начала ни с того ни с сего жаловаться на своего экс — про занудство, про скуку; я слушал, ее было опять жалко — зачем она два месяца с ним все это проделывала, так и не понял.

Она вообще странная, Ленка. Я ей как-то сказал: «Ну заведи себе нормального кого-нибудь, сколько можно, ты же женщина, тебе это, к сожалению, нужно». А она головой качает: «Не могу, — говорит, — больше, не могу. Все, кого любила, советовали завести нормального».

Что я мог сказать ей? Что сделать? Цветы купить? Купил как-то. Две белые, одну красную.

Оказалось 23 февраля; поржали. Она смешливая, Ленка. Только глазами не смеется, плачет она ими, что ли? Поэтому с утра так хочется уйти. Я боюсь, будто она меня привяжет, а я не могу, хотя у нас веселенькая семейка получилась бы. Иногда я представляю ее в роли жены — только она была бы нетрадиционной женой, это же цирк — Ленка!

Она и йогой когда-то занималась, и вокалом, и птиц каких-то разводила, — а потом всех их выпустила, сейчас только клетки остались.

Как она живет, я стараюсь не думать. Она сама старается не думать.

Она, маленькая, мне по плечо. Она…

Как-то она позвонила — в один из тех запоев — и сказала, что сожгла «Идиота», только что, в туалете, и что унитаз теперь черный, не мог бы я в следующий раз приехать с «Пемоксолью»? А я сказал, что смог бы, я приехал, я испугался, что она спалит всю квартиру. «У тебя болезнь Дауна или кого?» — «Достоевский стал раздражать, представь себе, — так ответила. — Хоть одним идиотом меньше». — «Ленка, ты как Настасья Филипповна», — говорю. «Ты знаком с Настасьей Филипповной?» — спрашивает. «Знаком», — отвечаю. А что я ей мог ответить — пьяной, всем миром неудовлетворенной Ленке?

Она разбила чашку, чтобы издать хоть какой-то звук, а вскоре бросила пить: я ей даже завидовал, — но и звонить перестала.

Потом привык; мне казалось, что чего-то не хватает, а не хватало как раз Ленки; меня все устраивало в этом мире, кроме женщин, я же говорю, я их боялся немного. Боялся их хотеть, боялся, что они могут бросить, или забеременеют, и придется тащиться на аборт или — еще хуже — жениться, боялся разочароваться, боялся забыть ту девочку, с которой до нашей эры гулял на Патриках… Она была пианистка — очень красивая, она играет сейчас в Европе, а мы — мы не Европа; пианистка бросила меня; я боялся, что меня бросят еще раз: это жутко, если любишь, а я любил, мы ездили в Петергоф, у нее бабушка в Питере, мы сидели в центре Дворцовой площади, я был похож на теленка, меня можно было убить: я никогда никого так не любил, а она меня бросила, с тех пор я многого себе не разрешаю, да уже и не нужно; только у Ленки иногда ночую. Неужели она правда меня любит? Ведь говорит — все наоборот…

Бедная Ленка, она же такая классная, какой от нее вред, чего я боюсь? Она не звонит уже давно — значит, правда бросила пить. Я почему-то не могу решиться первым. Точнее, я решил: пусть все идет, как идет. Я уехал, потом вернулся, а она все не звонила; что-то во мне не позволяло сделать это — первым; я не хотел поражений, не хотел привязанностей, не хотел боли. Меня устраивала такая жизнь, хотя… хотя, конечно, иногда я думал о Ленке.

Как-то вечером я наткнулся на книжку Марка Аврелия, она давала мне ее почитать, там было подчеркнуто что-то типа того, будто нужно спокойно думать о смерти и ждать конца, как простого разложения своих элементов.

Я позвонил — просто сказать про Марка Аврелия. Никто не поднимал трубку. Я звонил несколько дней подряд; я подумал: может, она уехала, я знал телефон ее знакомой, я позвонил, мне сказали, что она в реанимации (как — в-ре-а-ни-ма-ци-и?) уже почти неделю, и не приходит в сознание, Ленка, Ленка не приходит в сознание, я побежал, меня не пустили, а потом почти сразу — пустили, она была не похожа на себя, моя Ленка, ее знакомая сказала, что какое-то заражение крови, а вообще — она долго болела, она отдала мне ее дневник — там были письма для меня, теперь я знаю, почему одним «идиотом» — меньше, она любила меня, Ленка, она была Женщина, неотправленные письма для меня, она тоже боялась, боялась, что я сочту ее глупой или банальной, — а она любила меня, а потом — все меньше, а потом внушила себе, что никого не любит, и цели у нее уже не было, она только хотела — душу, у нее же не было ни души, у Ленки…

Душа а-ля рюс

Впервые на очередном Межгалактическом Транспективном Дискусе, посвященном проблемам энергетической подпитки с Третьей планеты Солнечной системы Планетами Более Высокого Полета (ПБВП), обсуждалась неразгаданная модель одного из подвидов земной (человеческой) цивилизации — Психея.

Проблема земной Психеи давно занимала Психею неземную, но вывести ее, как простую формулу, или разложить на элементы, не удавалось целую вечность.

Чем, в конечном итоге, отличается энергоподпитка Третьего мира, обладающая теплой Психеей, от энергоподпитки с холодной Психеей?

Состав Психеи (земной), в сущности, можно подвести под общий знаменатель. Исключение, по новейшим исследованиям различных галактик, составляет только «RUSSIAN PSYCHE» («Русская Психея»), или «Душа а-ля рюс».

(Пояснение: на Третьей планете Солнечной системы — Земле, имеющей «спутницу» Луну — Лилит, на территории, обозначенной аборигенами как Евразия, находится некое государство, где плотно расселен русский дух, имеющий Русскую Психею).

Межгалактический Транспективный Дискус, обобщив все знания, свойственные приступу туризма, полученные путем энергопоиска о Русской Психее, показал следующее:

§ 1. Русская Психея — самая загадочная энергия из всех известных энергий не только Третьей планеты Солнечной системы, но и всех других систем в целом;

§ 2. Русская Психея — самая теплая Психея во всей Вселенной. Она альтруистична, продуктивна и высокопотенциальна, следовательно, служит энергопищей для более продвинутых космических сил;

§ 3. Русская Психея — уникальное произведение, требующее защиты, так как может исчезнуть как вид из-за более низких частот вибраций других Психей;

§ 4. Русская Психея — источник порождения творческой энергии, дающей питание творческой энергии Космоса;

§ 5. Русская Психея — б…

* * *

— Вань, а Вань! Слышь, ты бы, может, поблевал, а?

— Отста-а-ань!

— Вань, а Вань! Поблевал бы, а?

— Уйди, Нюрка, убью!

— Да я, Ванечка, не пристаю, но поблевать, оно, однако ж, легче, по себе знаю.

— Ох-хо-хо, убью, сука!

— Вань, а Вань!

— Ну чего тебе?

— А чего это ты про какую-то Псяхею говорил? Ты откуда знаешь? И про космос? Летал, что ли?

— Темнота ты, Нюрка, а еще — дура. Какая, на хер, Психея? Помираю ж я…

«В деревне Таракановка Смердищенского района Козловской области безвременно скоропостижно скончался комбайнер Иван Иванович Сундуков на 28-м году жизни».

(Из стенгазеты сельсовета)

— A-а, Ванька-то? Да до белки допился, вот и помер. А у нас все Сундуковы до белки допивались. Жалко, душа-человек был.

— Да. Он еще про космос рассказывал тогда. Про Псяхею, — добавила на поминках Нюрка, суетливо утирая платочком залитые водкой глаза. — Про Псяхею…

Несмертные записки

…Утро. Снег валит хлопьями; он похож на белых мух. Очень рано, очень-очень, я совсем не могу спать, а еще тошнит. Меня последнее время постоянно тошнит, я стараюсь не есть, поэтому совсем нет сил. Я лежу постоянно, а иногда перебираюсь в кресло — читаю, но не много.

Надо же, бывает так, что просто — нет сил, и все. Все остальное — есть, все остальное — так же, а сил — нет. Где вы? Я жду вас больше всего на свете. Слышите? Я кроме вас не жду ничего.

Я, наверное, сделала много зла. И много не-зла. Что такое добро, не знаю. Никогда не хотела — его — специально. Хорошо, что можно так вот — лежать, и ничего не делать, никуда не спешить. Неужели так бывает?

Вырвало лапшой, еле дошла до туалета. Совсем нельзя есть; да и не хочется. Какая-то странная болезнь, жуткая слабость. Может, так умирают?

Хочу ли я еще жить? По крайней мере, мне это интересно…

Вокруг ходят тихо, стараются не мешать. А они не мешают. Пусть ходят. Кто они — мне? Кто им — я? Не знаю, ничего не знаю, ничего об этом знать не хочу. Жаль, что мы тогда поссорились, сейчас можно было бы подержаться за руки. Неужели любовь так легко переходит в ненависть? А, может, если не переходит, тогда и не любовь это? Мы ненавидели так же прекрасно, как и любили… Если я прощу, ты ведь тоже простишь, правда?

Какая теперь разница…

Снег, снег, он все сыплется, он не перестает, не утихает, я люблю снег, мы и познакомились в снег, почему я думаю об этом, я не должна, но это же последняя любовь, предпоследняя такой не бывает…

Как мне плохо, никто не знает, как мне плохо, я притворяюсь, никто не знает, никто ничего не знает, никто даже не догадывается, что это было взаимно и самозабвенно, до потери всякого пульса, но умирают всегда поодиночке… Почему-то не страшно… Я всегда думала о смерти хуже, чем та есть.

Где ты… где же ты… Помнишь, как хорошо было? Помнишь?..

Знаю. Теперь помешала дурацкая гордость. Кто ее придумал, «гордость» эту, гадость эту? Сидели бы вместе, держались за руки; ты давно не звонишь, целую вечность, тебе тоже плохо, я знаю, я все о тебе знаю, ведь мы с тобой — две капли, слившиеся в одну…

Какое блаженство — не ходить на работу… Не ходить. Как давно мне хотелось именно этого. Что со мной? Сколько мне лет? Во что я верю? Раньше знала, раньше во всем была уверена. А теперь… — что теперь? После твоего (моего) предательства я ни в чем не уверена, мне стыдно, ведь ты не знаешь о своем (моем) предательстве, для тебя это что-то «в порядке вещей», я строго сужу тебя (себя) лишь потому, что болею.

То, что было у нас, не могло быть.

Зачем бороться за то, что можно с легкостью бросить?

Даже если бы мы были рядом, не знаю, стало бы нам легче?

Не злись, не злись, научись прощать…

Снег, он такой белый, я ничего не вижу, мне белым-бело, меня рвет кровью, тело — сплошная пытка, неужели раньше оно могло приносить счастье? Или действительно — суррогат?

Я хочу избавиться от этой боли, я больше не могу, я вешу сорок пять килограммов, мне больно, мне больно, мне страшно, но почему-то хочется жить — когда «отпускает»…

Что ты делаешь?

С кем ты это делаешь?

Мы никогда уже не сделаем этого!

Сегодня чуть-чуть лучше. Я хочу, чтобы мы все-таки встретились. Там, если не тут. Только надо успеть — мне — умереть и не переродиться, а то — представь, — я умерла, а мою душу спустили опять на Землю, как в унитаз, а когда ты умрешь, — вдруг этого не будет? Тебя вдруг не спустят ко мне?

Почему ты думаешь обо мне плохо?

Я виновата лишь в чувствах.

Так же, как и ты.

Мы любили по-настоящему, ты хоть понимаешь? Как коротко все, как хочется обрести покой! Как не хочется его обретать…

Ты думаешь, я настолько глупа, что ничего не понимаю?

Ты хочешь жить своей жизнью; я тоже не хочу ни с кем делить тебя. Мы так одинаковы и так несхожи! Как мы одиноки с тобой!! Никто из людей так не одинок, как мы друг без друга — ведь мы так долго были одним. Так коротко… Я не знаю, нужно ли глотать таблетки, все равно вырвет… Наверное, нужно уколы… Нужно ли уколы?

Когда-нибудь я не смогу даже писать. Я так любила писать тебе. Я счастлива, что мы были. Ты тоже когда-нибудь поймешь это. Скоро, очень-очень скоро…

Если бы была еще одна жизнь, мы могли бы видеться чаще. Впрочем, хорошо, что ты сейчас меня не видишь, я останусь в твоих глазах сильной… Сильной? Я помню только твои глаза — они, как мои, — такие же странные, только другого цвета. Я любила в тебе больше всего — глаза. В них было больше всего — тебя.

Скорей бы все закончилось, скорей бы…

Забыла единственную молитву, которую знала…

А потом придешь ко мне…

Я ведь должна думать о тех, кто рядом… Почему я думаю о тебе (себе), я устала от тебя (себя), тебя нет, ты — где-то, ты хочешь что-то доказать, а я чувствую конец; только очень коротко…

Меня заметет снег. Скорей бы.

Я уснула. Я вижу Небо. Больше нет рвоты и этого холодного липкого пота. Я это или не? Новая я?

Ок. Ты куришь на кухне. Плачешь. Мне жаль тебя (себя) оттого, что пока тебе (мне) не доступна жалось ко мне (себе). Ты очень искренне ненавидишь. Ничего, и это пройдет…

Это только приснилось, это только сон. Сон с легким покалыванием в кончиках пальцев. Даже не знаю, сколько прошло дней, может, это только сутки? Время тянется; время изнашивает меня, тебя, себя. Я просыпаюсь и не хочу (= не могу) встать, да это уже и не нужно; это совсем никому не нужно, разве что человеку, приносящему таблетки…

Помнишь, мы говорили о параллельных прямых, пересекающихся в бесконечно удаленной точке? Мы думали, будто мы и есть параллельные прямые — с недоступным в реале пересечением. Но оказались иными — скрещивающимися, которые лишь на миг соединяются, врастают, вгрызаются друг в друга, а потом разлетаются в разные стороны, совсем в противоположные…

Не верилось. Не верится. Тошнит каждый час.

Я в больнице. Как «раз». Я не могу больше писать, я боялась — как «два» — этого. Меня увезли вчера; все говорят, что я без сознания, но я почему-то все слышу. Я пишу тебе губами, хотя никто этого не может заметить. Я думаю не только о тебе. Но и о тебе — слишком много.

В вены всажено несколько трубочек с неопознанными мною жидкостями; странно, я совершенно не ощущаю вползания — в себя — иголки, наверное, перестаю чувствовать боль. Физическую. Вот бы и с другой — так.

Ко мне никого не впускают, но я вижу всех — они там, за дверью. Он — тоже. Он сидит на стуле, обхватив руками голову. Он страдает: не знает, что меня здесь уже нет…

Только что сняли все эти трубочки, все эти капельницы; я опять ничего не ощутила. Как сладко потерять навсегда страдание, нет, нет, молчи, ты не знаешь об этом ни-че-го — точно так же, как не знала об этом раньше — я…

Представь: нет жжения, тошноты нет, рук, ног, глаз. Носа нет. Губ. Тела нет. Точнее, оно как бы есть, только совсем незаметное, больше не нужное. Мы искали с тобой когда-то «смысл» — помнишь, вечерами, под длинные — красивые и не очень — разговоры?

Так вот, я нашла его, только теперь без кавычек; ты ждешь, чтобы я рассказала?

Когда-нибудь у тебя тоже не станет рук, ног, глаз. Носа не станет. Губ. Всего тела. Оно где-то будет, только совсем незаметное, тебе — не нужное. Тогда ты внезапно поймешь меня, поймешь тщету поисков «смысла» красивыми длинными вечерами, которые, впрочем, у нас с тобой летели быстро, ах, как быстро! Нам всегда не хватало времени, к тому же мы всегда зачем-то от всех прятались… Телом нельзя заменить смысл. Но, когда человек все еще тело, смысла в одной лишь душе он не найдет: как мы. (Какие мы были неприкаянные!) Я хочу, я желаю тебе быстрее пройти этот срок — в кавычках и без…

Не плачь обо мне, не надо, не привязывай, я тоже мучаюсь, когда ты мучаешься, я вижу тебя, я к тебе прикасаюсь, но ты не можешь знать, не можешь, ты винишь себя во всем, не надо, не надо, никто ни в чем не виноват, мы просто слишком сильно любили, да, это радость, это дар, но очень хрупкий, нам подарили и очень скоро отобрали, а потом у тебя забрали меня насовсем, но не только у тебя, Ему тоже плохо, им всем — тоже, тебе, быть может, в чем-то легче, не страдай, не хочу я этого, не хочу, не хочу, не хочу, никогда не хотела — твоего страдания; иногда — да, делала больно — но затем лишь, чтобы быть уверенной… Самоутверждалась. Людям иногда нужно это. Но мы же друг друга простили, простили — и — расстались. Ты только не бойся слова «навсегда», ведь ничего не бывает навсегда, пойми…

Живи так, чтобы не стыдиться. И чтобы не стыдиться меня. Знаю, знаю, — тебя гнетет именно эта гадина — совесть…

Ты делаешь все правильно; ведь ты — это я, как в банальной песенке; мы же — слившаяся капля, мы даже не расставались никогда; как ты не поймешь, как объяснить тебе; надо ли объяснять тебе?! Ты — здесь, я — там, или — я — здесь, ты — там, мы одно, неделимое, кладбище не является границей; когда ты перейдешь эту черту, мы будем вместе, — если все будет хорошо, — если, если… Я обещаю тебе это; я люблю тебя, я люблю тебя, я же просто очень люблю тебя, только и всего…

Зинаида как она есть

Зинаида проснулась. А как проснулась, так и плюнула: до чертиков знакомое, оплывшее тело мужа было до отвращения изучено и не вызывало ничего, кроме желания пнуть его ногой: ударить, да побольнее, будто тварь какую паршивую. Зинаида спрыгнула с кровати, снова плюнула, да и смахнула с лица злые слезы.

Нет, нет, не такой ей представлялась жизнь, не так она хотела… а как хотела и как представляла — того уж никому не расскажешь. «С жиру бесишься, — говорили ей немногие, кому открывалась случайно непонятная эта изнанка Зинаидиной жизни. — Дурью страдаешь. Смотри, мужик-то у тебя вон какой ладный да круглый, не пьет-не бьет, все в дом…»

Зинаида тоскливо посмотрела на ладного мужика, и проглотила обиду. В школу ужас как не хотелось; еще бы — по холодку-то! До школы пока доплетешься, весь шарф сосульками покроется — даром, не зазвенит. Зинаида посокрушалась-посокрушалась, себя жалеючи, но неудачи-то в коробочку собрала да на замок амбарный и закрыла: нечего, нечего, сейчас вон юбку быстро погладить, да чулки в потемках-то найти, пока этот спит, этого же будить нельзя; устает, «кормилец» херов, да и жалко вроде — хоть и скотинка, конечно, а вроде своя, не важно, что не по крови — да и куда ж по крови-то, раз кровь-то у него непромытая, у самой в жилах стынет от его крови такой!

Зинаида оделась и, попив пустого чаю, вышла на мороз. Эх, мать-перемать, даром, училка английского! А какой английский в глухой деревне для выводка даунов в собственном классе? Они по-русски-то еле могут, а тут: «Good morning, children! Who is on duty today?» Тьфу ты, провались оно все, провались оно все трижды, трижды, трижды!!

Зинаида пробиралась к школе по темной еще тропке и подрагивала — она всегда шла в такую рань со смешанным чувством страха и неприязни; какое там «гуд монинг», сплошное «дьюти» — и так всю жизнь, всю жизнь… За что? И занесло же ее сюда, в дыру эту! А ведь могла бы… могла бы… могла бы что? Mother fucker!! Mother fucker!!! Mother fucker!!!!!!! A-a-a-a-a-a… A?

— Здрасте, Зинаид Сергевн!

Ученик Сальников прошлепал к входной двери, отряхнул снег с валенок, скрипнул чем-то. «Тоска, какая же тоска!» — чуть не в голос взвыла Зинаида, чудом зацепившись о заржавелую ручку, за которой…

— Доброе утро, Нина Петровна, — и надела масочку.

— Доброе, доброе; ты что-то припозднилась, звонок через семь минут, — запела директриса.

«Корова старая, — прошелестело в мозгу у Зинаиды совершенно традиционно, как шелестелело каждое утро в течение двух уже лет, и пошла к классу. — Идиотка».

Уроки тянулись в этот день дольше обычного, просто нестерпимо долго! Зинаида устроила во всех группах контрольные по грамматике, чтобы не разговаривать даже на языке Диккенса: сколько можно, все равно без толку, да и зачем в деревне английский, все равно пропадет добро — ведь только глупые уверяют, будто знаний лишних не бывает, — а они бывают, бывают, еще как!

И угораздило ж за военного! Куда понесло? Зачем? Чего она по гарнизонам не видела? Жен пирожковообразных, жиром заплывающих, обоев безвкусных, храпа моментального, формы вонючей? Эх, жила ведь в городе, жила себе, на инязе училась, могла бы переводчицей… да хоть кем… а тут… деревня, блин, и муж противен уже, так противен, что хоть в петлю, если не к маме…

— Зинаид Сергевн, а обязательно в будущем времени писать?

— Обязательно, — рассеянно отвечала Зинаида, не требуя английских названий времен: какая разница?

Вот бы деться куда отсюда, к чертовой бабушке, куда глаза глядят, где ветер дует… все равно… на кулички.

Внезапно подул ветер. Зинаида широко раскрыла глаза и увидела напротив себя кресло, а в кресле — почти очаровательное, если б не притягательно-страшненькое, существо женского пола в очках и с рожками; неподалеку от «существа» то ли собака, то ли еще кто-то — играл в куличики. Зинаида протерла глаза и, заикаясь, спросила:

— Вы… в-в-вообще — кто?

— Чертова бабушка, — ответило, исполнившись королевского достоинства, существо в очках, показывая неслабым коготком на нечто, принятое было Зинаидой за собаку. — А вот и внучок. Добро пожаловать к черту! На кулички!

— Так-так-так, — судорожно начала соображать Зинаида. — Так-так-так. Но как же я здесь оказалась? К вам ведь ни поездом, ни самолетом — ни чем, ни на чем…

— Эт, ты, голуба, зря. Сама хотела деться «куда-нибудь, все равно куда». Хотела, али нет? Отвечай как на духу!

— Ну, допустим, хотела…

— А раз хотела, нечего и огород городить! — Чертова бабушка приподнялась, чтобы расправить седеющий хвост, и снова села в кресло. — Ну и?..

— Чего — «ну и…»? — Зинаида совершенно не понимала, что же происходит с ней на самом деле.

— Спрашивай по-быстрому, вот чего! Или знаешь про себя все, или боишься? Спрашивай! — Чертова бабушка увеличивалась в размерах.

Зинаида растерялась еще больше; на полу играл в куличики лопоухий глазастый чертенок; к почерневшей печке прислонился доисторический ухват; изба была хоть и закопченная, да вроде чистая, и без следов людоедства. Зинаида вроде осмелела; думает, ладно — спрошу, а не спрошу, так хоть пожалуюсь:

— Что делать мне, бабушка? Что мне, блин, делать-то теперь? От мужа, как в деревню приехали, козлом сразу завоняло; разговаривать противно, да и о чем? Раньше-то, правда, было… и цветы дарил… Школа — убогая-преубогая; дети-дебилы, училки-мучилки, все друг за другом следят, подсиживают; по воскресеньям в клуб ходят, с трактористами чтоб после танцев трахнуться, — мужики-то по школе в дефиците, одни старые девы работают, разведенные да по распределению — дуры гарнизонные вроде меня… А моются раз в неделю, может, и реже… Я уже английский забывать начала; себя забывать начала… Я в ванну хочу… С пеной.

Зинаида посмотрела на Чертову бабушку и спросила глазами: «Ну?»

Но та молчала, прячась за вязанием, молчала, потом вся опять сжалась, да и скажи вдруг:

— Зинаид Сергевн, Зинаид Сергевн, что с вами? — над ней толпились ученики 7 «Г»: негодяи, конечно, но с тревогой на мордах выписанной — неподдельной.

Зинаида обнаружила себя на грязном полу, где меловые крошки не подметались с прошлого года, и привстала; а как привстала, ничего не говоря, побежала в учительскую — об уходе заявление писать. Зоя, мужеподобная физручка с лошадиной челюстью, отговаривала: «Да ты беременная небось, вот и упала в обморок-то. С кем не бывает?»

Через две недели Зинаида швырнула мужу в нос грязное белье, забрала колечки со свитерами, да вернулась в город без отягчающих бракованных — в смысле детей — последствий.

Но каждую зиму виделась ей Чертова бабушка. Виделось, будто говорит она самое главное, пыталась запомнить, но, просыпаясь, все забывала напрочь.

Только однажды утром Зинаида заметила, что сама сидит в кресле. Вяжет. Что на полу играет в куличики чертенок, а очередная училка стоит посреди комнаты, и жалуется на эту скотскую жизнь… Гы-гы!

Проза всей жизни

Композитор: Я композитор.

Ваня Рублев: А по-моему, ты г…о!

Д. Хармс. «Случаи»

* * *

Я иду, иду, иду. Черт его знает, куда иду. Сегодня воскресенье, сегодня — еще день, нормальные люди сидят дома или возвращаются домой черт знает откуда.

Я прохожу переулок Хользунова, сворачиваю к ДК «Каучук» и направляюсь к Плющихе: на Плющихе сплошное солнце прямо в лицо и ни одного тополя. Зачем я иду по Плющихе? Зачем натыкаюсь на магазин «Расстегаи и булки» и читаю: 2й Ростовский переулок?

Во 2м Ростовском вижу скамейку и присаживаюсь покурить. Два каких-то ребенка спрашивают меня, как пройти к Курскому вокзалу, а потом клянчат деньги. Я даю рубль и выпускаю дым.

Я падаю окончательно в собственных глазах и вспоминаю ее. Я часто последнее время вспоминаю ее глаза. Я вспоминаю…

* * *

Она назначала свидания всегда в самых неожиданных местах. Сначала я удивлялся, потом привык.

Любимым местом встреч был пятачок между моргом и пединститутом на Пироговке. Ей там оказывалось почему-то удобнее всего. Я ждал; она редко, впрочем, опаздывала, и мы шли по Хользунова, а, не доходя до ДК, присаживались в парке.

Она училась тогда на филфаке, я же заканчивал Гнесинку. Мы безумно дорожили своей кажущейся независимостью, нам было совсем немного за двадцать, мы смеялись, ходили к друзьям и слушали «Аббу».

* * *

— Сережа, Дима, обедать! — зовет жена на кухню.

Я женился на Ирке, потому что Ирка лучше всех на курсе играла Брамса. Я влюбился в ее 117-й opus. Но не в нее. Она до сих пор об этом не знает.

Ирка сейчас «солистка филармонии», поэтому «обеды» — дело случая; вместо обедов мы видим на кухне Иркины афиши. Ирка действительно умеет играть, это без дураков. Ирка много чего умеет. Вот только свидания назначать на пятачке между моргом и пединститутом на Пироговке ей никогда не пришло бы в голову.

Меня Ирка называет «непризнанным гением» и успокаивает тем, что после смерти обо мне как композиторе узнает весь мир (ее слова).

Димке двадцать; по телефону его постоянно спрашивают разнообразные девчоночьи голоса, но ему, по-моему, наплевать на все, кроме компьютера. Димка ненавидит классическую музыку, даже в музыкалке не доучился — бросил. В этом смысле природа на нем отдохнула.

Ирка сначала из-за этого очень дергалась, а потом плюнула — играет себе Брамса и не жужжит. Мы с Димкой тоже не жужжим насчет «обедов», мы Иркины руки щадим.

Ирка до сих пор в меня по уши, что странно. Еще страннее, что она очень аккуратно это скрывает. Но иногда это прорывается. Тогда мне становится жутко стыдно, и я хватаюсь за голову и за сигарету: я ведь никогда не любил Ирку, я любил 117-й opus Брамса.

* * *

Та, которая назначала свидания на пятачке между моргом и пединститутом, сказала однажды:

— Знаешь, я поняла. Я без тебя могу. Но в то же время, когда я без тебя, я не могу о тебе не думать. Не нравится мне все это, — она ковырнула шпилем зонтика землю.

Если бы она сказала это сейчас!.. А тогда мне было совсем двадцать. Двадцать с совсем маленьким хвостом. Со свинячьим таким хвостом. Я пожал плечами; я дорожил своей независимостью. Я до сих пор не понял, от кого и чего.

…У нее глаза сначала зажглись, а потом потухли — это я хорошо запомнил; я был у нее первый, оказывается — это выяснилось несколькими часами позже в холодной чужой квартире по 2_му Ростовскому переулку, в доме, где сейчас «Расстегаи и булки».

Она была какая-то вся совершенная в тот момент, не побоюсь этого слова. А потом сказала: «Happy end» — и засмеялась, но как-то грустно.

Как пишут в подобных историях, через какое-то время дама оказалась в интересном положении. Конечно, я дорожил своей независимостью больше всего. А времена были комсомольские. Наше последнее свидание на пятачке между моргом и пединститутом закончилось жуткой судорогой в ее глазах и улыбкой.

Потом мне сказали, что она уехала к бабке под Ленинград. Больше я ничего не слышал о ней, а может, мне не говорили.

* * *

Недавно Ирка сообщила, что в зале Чайковского концерт небезынтересной барышни — некой Аллы Смирновой, что какие-то новые интерпретации Гершвина и так далее, что пианистка классная, питерская. «Сходи», — сказала Ирка безоговорочно.

И я пошел.

В зале Чайковского все было, как всегда, только интерпретации Гершвина действительно оказались новыми, и эта Смирнова — на вид лет двадцати пяти — синкопы чуяла шкурой.

Потом, как водится, цветы.

И тут из второго ряда выходит вдруг (кино!) та, которая назначала мне двадцать лет назад свидания между моргом и пединститутом — на пятачке.

Я не поверил, подумал — показалось, а в перерыве подошел туда, к ней; она сильно изменилась, очень похудела, но глаза остались те же — такими же глазами она когда-то слушала «Аббу».

— Что ты здесь делаешь? — спросил я глупо.

— Сижу, — так же ответила она, пожав плечами.

— А тогда?..

Она промолчала.

На ней был узкий серый брючный костюм. Очень узкий. И кольцо на пальце.

— А вы однофамильцы! Играет отлично, — опять сказал глупость я, пытаясь найти тему для разговора.

Та, что назначала свидания между моргом и пединститутом, рассмеялась: «Неужели ты думаешь, что через двадцать пять лет я потребую с тебя алименты?»

— Не может быть!! Алла? — я схватился за голову. — Ты с ума сошла!

— Ты странный тип, — сказала она. — Сделай милость, исчезни. Как тогда.

* * *

Я иду, иду, иду. Не знаю, куда, откуда и зачем. Оказывается, она тогда не пошла в больницу… Ничего не понимаю. А ведь скоро полтинник. И ведь Ирку — не любил!

Но, боже мой, как же наша девочка чувствует Гершвина!

Подумать только… На пятачке…

User

Все было: лужа на асфальте,

Знакомый профиль мусорного бака,

И у забора писана собака

С задумчивой улыбкой на лице…©

Из запомнившегося

Ты кого больше хочешь — мальчика или девочку? В каком смысле «хочешь», что это за вопросы неприличные? Тебя хочу! Да ну тебя! Лишь бы смеяться! А если залечу — мальчика или девочку хочешь? Да не залетишь, уж сколько раз… Тебе легко рассуждать; ладно, а как назовем? Денис, конечно. А если не сын? А если не сын — Дениска. Ах-ха-ха, Дениска! А если Егор, то — Егорка? Ну что ты несешь? Все будет нормально, нормально…

И действительно — все обошлось тогда без последствий; Пашка сиял, я — тоже: дети были ни ко времени, ни к месту, ни к пространству.

«Натали! — офранцуживал он имя. — На-та-ли-и-и-и-и-и!..»

Мы смеялись, мы шли по Таганской улице, чудным образом сворачивали в Малый Дровяной переулок и целовались — легко, почти изящно, красиво, весело. «Натали, — качал он головой. — Что вы со мной делаете?» — и посматривал хитрюще, и руку мою утаскивал к выпуклости (слишком упругой и не подходящей для этого времени суток) своих синих старых джинсов; я делала вид, что краснею…

В Пестовском переулке он спрашивал: «Ты действительно?..»

Я мучила его весь путь до Николоямской набережной и, деланно-серьезно смотря в воду, важно отвечала: «Да, действительно… действительно — что?» — и хохотала, и кружилась, и Пашка догонял меня, а догнав, сжимал плечи так, что они, бедные, почти трещали.

— Признавайся, немедленно признавайся!

— В чем? — прикидывалась я дурой. — В чем признаваться?

Методом негалантным он выуживал, выбивал из меня эти глупые слова: я сопротивлялась, но все же произносила их, а на плече болталась сумка с учебниками и конспектами скучных лекций, на которые мы опять не шли. После ритуала Пашка вроде бы успокаивался, и мы оказывались у Покровки. На подступах же к «Кантри-бару» он останавливался обычно посреди дороги и театрально басил: «Сударыня, не изволите ли пожаловать на дачу к скромному человеку изрядного возраста, весьма потрепанному жизнью? Соглашайтесь, сударыня, соглашайтесь тотчас же!»

…Я соглашалась, и мы садились во дворике на Земляном Валу перекурить событие, оказываясь через пятнадцать минут на Курском: мы ехали к Пашке на дачу, на дачу, на дачу, среди недели, среди метели и толстых привокзальных теток с сумками на колесиках, которые — ай! — того и гляди, переедут тебя…

Тогда на Курском еще не было всех этих ужасных турникетов, и легко можно было проехать зайцем, что мы регулярно и практиковали. Народу в электричку набивалась туча; мы висли друг на друге, ужатые рабклассом — с четырех сторон — до неузнаваемости; «Признавайся!» — требовал Пашка.

«Да, да, да!» — признавалась я на кресле-кровати, у камина, очарованная внезапно свалившейся на душу тишиной и только что свалившимся с моего тела Пашкой; да, я, конечно же, а как ты думал… А я и не думал, я все знал, все-все-все, На-та-ли-и-и, На-та-ли-и-и-и…

И все начиналось сначала: каминные отблески, тени на потолке и эта сладкая боль, сладкая боль, сладкая боль, до судорог, до озноба, до умопомрачения…

Потом шли в лес, — а лес в Купавне — только выматериться от удовольствия! Особенно от сосен. И от снега, набивающегося в мои узконосые маленькие, совсем не зимние — для метро же! — сапожки.

А родители когда приедут? В пятницу вечером. В пятницу вечером! Подумать только! Как долго, как долго, долго! Как умопомрачительно долго! Как же я буду без тебя? Надо потерпеть, Натали, надо потерпеть. Но как можно терпеть, когда любишь, как? Нет, я не доживу до пятницы! Глупая, перестань, все будет хорошо, слышишь? Ага, особенно, когда из института вышибут. Да не вышибут нас; ну, за что нас вышибать? За прогулы. Фигня, прорвемся. Знаю, просто нет сил… Совсем нет сил… — я театрально падаю Пашке на руки, и он несет меня почти до станции на руках; я слышу, как колотится его сердце. Знаю, что так уже не будет, не будет, не будет.

— Зачем ты ревешь?

— От счастья, — я ведь и вправду счастлива: как в сказке…

В электричке холодно; у Пашки в сумке болтается из стороны в сторону суфийская мудрость: «Если кто-то позовет меня пить вино, я отнесусь к нему лучше, чем к тому, кто зовет стремиться к мирскому», — читаю я вслух и говорю: «Позови меня пить вино, ну, позови же! Не надо мирского!!!»

Пашка как-то странно покосился на меня и замолчал до самой Москвы.

Мама, в бигуди, открыла дверь: «Ну почему так долго! И чем это можно, интересно, целый день заниматься? Почему не позвонили?»

Я помахала Пашке рукой: «До завтра!» — а когда дверь захлопнулась, улыбнулась: «Любовью, мам», — за что немедленно получила по не морщинистому еще личику.

Сделав вид, что ничего не произошло, заперлась в своей комнате: часы показывали истекающее время Золушки; сквозь сон я еще долго слышала, как мама жаловалась: «Ничего знать не хочет… и чем думает только… сессия на носу… только этот мальчишка и на уме… вырастил блять… это ты все, ты виноват, твоя кровушка… Сделай что-нибудь!» Отец кипятился: «Перестань, перестань, пожалуйста! Ну, влюбилась девчонка — и хорошо, отстань ты от нее…» Мать заводилась по новой: «Да тебе давно на все наплевать, конечно…» — я засыпала под ее ругань, как под колыбельную, лет уже несколько, только… только знала, слишком хорошо знала, что завтра будет завтра, и… местоимение такое есть: «мы».

Но куда, скажите мне, в какую жопу уходят все эти романы, все эти купавны и любови, а? Кто-нибудь мне ответит или нет? Куда исчезают люди, произносившие по нежнейшим слогам твое имя? Что происходит с ними? С нами? Почему сама не чувствуешь никакого чувства, а одну только тупую болячку теребишь по привычке, и никак ампутировать ее не можешь, не можешь, не можешь?

Тогда на меня свалилась страшная тощища. Еще бы! В двадцать один-то год! Любовь, блин, казалось, прошла, а как жить дальше и все такое прочее, было совершенно неясно. Причем не Пашка разлюбил: во мне что-то разбилось, хрустнуло, надломилось. Мы по-прежнему встречались, но, как мне тогда казалось, уже в силу инерции; мне хотелось чего-то другого, нового, одурительного! А Пашка… — Пашка был моей второй кожей. Моим вторым «Я», моим другом. Верным псом. Сибирской язвой. Ветряной оспой. Да всем подряд!! И — близко. Настолько близко, что я успела к этому привыкнуть и эгоистично перестала замечать его замечательность, наивно полагая, что он будет всегда: встречать, провожать, терпеть, просить прощения легким поцелуем в висок…

И вот я ему, значит, говорю: «Все, мой хороший. Не могу больше. Давай друзьями будем, нет сил на любовь, веришь?» А он голову руками обхватил и раскачиваться стал из стороны в сторону: «Натали, Натали, что ты несешь?» — «Крест несу — безжалостно так отвечаю. — Волоку просто ненормированно».

В общем, сцена еще та, со слезами и потенциальной сединой; а институт уже закончен, а дача в прошлом, а мама мечтает выдать непременно за юриста.

Но что-то у меня свербило внутри, никак не могла в себе разобраться, никак совершенно: долгими вечерами лежала я на диване, запершись в комнате, и пыталась понять, что же произошло. Я никуда не ходила, ничего не читала, даже магнитофон уже не слушала, тщась понять, как же Колобок до всего этого маразма докатился. Глупо! И корвалол. И Пашка ведет себя корректно, другом прикинулся, не звонит часто, и редко — тоже не звонит. И вот уже вообще — номер как бы забыл. А мне тошно: родители ругаются, подруги в замужестве, плюс отпуск в городе, без капли соленой морской воды… Ужас! И хожу я по городу растерянная, по лужам шлепаю, прохожих задеваю, и продолжается это бог знает сколько, и страшно раздражает, и город пустым кажется… без Пашки, потому как ценится преимущественно утерянное, по нормальному-то у меня не получается, чтобы от настоящего момента кайф ловить — нет! — всегда чего-нибудь эдакого подай; и я по электронной ему пишу: «Типа, прости», а он не отвечает; номер его набираю, а никто трубку не берет, и так — в любое время суток. Я звоню его деду: так и так, Николай Иваныч, найти не могу; где?!

А дед отвечает: «Уехал». Я: «Куда?» Дед: «Не велено». Я: «Что «не велено»?» Дед: «Говорить не велено».

Я пугалась, путалась, ездила в Купавну, но все было без толку: Москва без Пашки была удивительно пустой и ненастоящей, как карточный домик. И удивительно ненужной — даже представить то воспоминание страшно.

Так прошел год; мама познакомила меня с сухим нудноватым юристом: мы встречались пару раз в гостях и в театре; мысль о том, что с юристом придется когда-нибудь переспать, приводила меня в бешенство; мы расстались, несмотря на мамины увещевания о стабильной и умной жизни за каменной стеной.

— За каменной решеткой! — крикнула я ей.

— За какой еще решеткой? — не поняла, как всегда, она. — Что ты городишь?

Я раскладывала пасьянсы и вспоминала Пашку; в сущности, я ведь не знала, что он исчезнет. В сущности, я просто ничего тогда не знала о любви: что ее желательно беречь, не перегревать, не давать замерзнуть и просто иногда поить чистым… Как и не знала, что вернется Пашка в грустный день моего зачемточного рождения.

— Где же ты был целый год? Где пропадал? — я висла на его шее, на его родной такой шее. Пахло дешевым табаком.

Он ничего не отвечал, а только вытирал мне щеки: «Глупая». И улыбался — совсем как раньше, когда мы целовались в Малом Дровяном переулке, где до сих пор стройка…

Только вскоре он почему-то сделал мне на новом электронном адресе пароль User, быть может, намекая пользователю любви слишком тонко на что-то; а сына мы назвали Дениска; это так странно — сын Дениска…

Хоттабыч

А росту был невысокого.

Худенький, щупленький, с непропорционально выдвинутой нижней челюстью и вовсе не античным носом. Зимой ходил в огромной шапке какого-то невиданного зверя, наверное, самого йети, и голова от этого казалась неправдоподобно ненужной. Мечтая о большой и чистой, постоянно не на тех попадал: перед Линой его любовью была женщина раннего (сорокапятилетнего) климакса; он устал от скандалов и приливов крови к ее щекам.

Потом долго страдал, читал — мудрых и не очень — философов, философствовал сам, но не запил: не из тех был: чай крепкий заваривал.

Ходил на работу — сантехнику менял; готовил ужины полусумасшедшим родителям: а жили потому что в хрущевке вместе.

Да однажды невмоготу человечине пришлось, и стал он у друга своего закадычного канючить: познакомь да познакомь с кем-нибудь — скучно, тошно, свет белый не мил, женщина нужна — спасу нет. А друг — неформалыцик, пофигист закрученный да разведенный, пьет и покуривает что-то серо-зеленое по случаю, и девица у этого друга — кровь с молоком: щечки розовые, глаза большие, ресницы крашеные, каблучки там всякие, шарфики. И у девицы этой подруга как раз есть: и тоже там — шарфики, каблучки, глаза большие, да будто бы бледна, — в одиночестве полугордом месяц с лишним провела, в любовях больших разуверившись. И вот звонит ей та, что кровь с молоком: так, мол, и так, Линочка, стрелка забита на шесть, пора кончать с холостой — идем в традиционный театр.

А Лина у телефона сидит, Любовь свою Последнюю еще не разлюбившая, да на стрелку все же соглашается, хоть и устала, ох, устала!

Но боевой узор на лицо накладывает и духи английские использует; в зеркало смотрится: и все при ней вроде, кроме Любви большой Последней.

А на улице зима, и снег улицы чудненько так прихорашивает, иней веточки припорашивает… Идет Лина к метро, в шарф кутается, сомневаясь: «На хой?»; но вот в центре зала уже встречает ее небезызвестная троица, и худощавый тридцатилетний мальчик, явно не в ее вкусе, целует руку ей, а остальные — Инка с Женькой — смеются. Мальчика же Толей зовут: Толик-Толик-Анатолик — и Лине это имя кажется безвкусным, бесцветным и воздухонепроницаемым. Анатолик же сияет: да кто бы не просиял, познакомившись с Линой «при параде»: юбка узкая, волосы распущены, шубка распахнута, — а на шее цепочки, шарфики плюс подкрашена идеально настолько, что думаешь — вся она натуральная, вместе с шубкой.

А тут и поезд подходит; а «Юнона и Авось» ленкомовский — не для безработных, но Лину это мало трогает: Лина особа самостоятельная, хоть и чувствительная.

И вспоминает она, сидя в девятом ряду партера, как смотрела это все года четыре назад с Последней своею Любовью; как сидели они на галерке, за руку нежно взявшись, да чуть и не прослезилась под хриплый караченцовский басок…

(Анатолик же периодически наклоняется, косится… Нудно Лине, душно… Тошно!)

А Анатолик, в гардеробе уже, шубку подает, на выходе дверь открывает, вперед пропускает — все чин чинарем, как учили, чтоб даму наповал сразить. А в кафе: коньяк, жюльен, ананасовый салат, и опять — жюльен, коньяк; а сам смотрит лукаво, улыбается, а Лину будто собачка Павлова укусила: «Домой, домой!» — да только не отпускает ее народ-то, и она сдается — и едут все к Женьке: до четырех утра смотрят клипы какие-то и вино пьют, и Анатолик на кухне говорит, что влюблен в нее, уговаривает к нему переехать, а Лина спать хочет смертельно, завтра ей на работу… — и как три сестры стонали: «В Москву!», так и Лина: «Домой!» — стонала.

И в шесть утра благополучно утыкается она носом в родную подушку, и за три часа до пробуждения успевает присниться ей совсем-совсем другой человек.

А потом легкий кошмар начинается: человечище звонит Лине ежедневно, с работы встречает, ласковые нежности всякие говорит, любые желания исполняет, за что прозывается Хоттабычем — а Лина напрягается: не хочет его каждовечерне лицезреть; он же упорно лицезреется: отпуск взял на две недели…

И тошнехонько Лине становится так, что выпивает она бутылку сухого и звонит Любви своей Последней, любимой — до невозможности: «Эй… Это я…» — и голос на другом конце отражает: «Это ты?.. Эй!»

И Лина едет к Любви своей Последней невозможной — и Любовь эта тоже в нетрезвом виде на кухне сидит; а Лина черную лису на пол сбрасывает…

И Любовь Линина смотрит на нее рентгеновским, и Лина голову опускает, а пельмени в кастрюльке выкипают, а Лина с пола подниматься не хочет… А потом — закусывают, а потом — ночь темная, страшная, непроглядная — на подушках цветных, одеялах пестрых, постелях смятых… Страшно!

И тут Лина — черт ее дергает — Любовь свою Последнюю хоттабычевским именем почему-то называет, случайно-пьяно так называет, хоть ни единого Хоттабыча в мыслях нет, и быть не может, — Хоттабыч, он и в Африке Хоттабыч — да только Любовь Линина Последняя встает резко, в другую комнату уходит и слушать ничего не желает — и остается Лина в два часа ночи одна-одинешенька и заснуть не может, и жизнь не мила ей… — а в шесть на кухню идет по сигаретному запаху, отпущения греха просит — и все сначала, только — больнее: подушки цветные, одеяла пестрые…

И ненавидит Лина Анатолика за глянцевое его имя, а в полдень жмет на кнопку лифта.

Вечером же Хоттабыч тут как тут: о любви разглагольствует, домой к себе зовет. И Лина через пару дней к нему отчего-то едет, потому как до Последней Любви — как до Джомолунгмы, а перед тем, как с Хоттабычем лечь, грамм двести беленькой опрокидывает: ну невозможно ей с ним это — трезвой. И все Лине не так: и подушка душная, и одеяло кусачее, и размер не подходящий. И смотрит Лина то на обои, то на лоб хоттабычевский, и зло ее берет, как вспомнит, что в первый раз, в гости шедши, брел Анатолик с большим пакетом, а Лина возьми да и спроси: «Что там?», а он — мило так: «Тапочки, полотенце», — и как Лину от этого передернет!

А сейчас Хоттабыч лежит себе на диване, жизнью довольный и от женщины в восторге, носиком неправильной формы посапывает, одеколоном попахивает — и хорошо ему! Дык.

А утром: курочка с кетчупом, кофе, и посуду сам моет, и спрашивает, что на ужин, и параллельно этому хоттабычевские родители по квартире слоняются, и Лина подруге звонит: «Это хуже пенок на молоке!»

И вот Лина себя на работу проводить уже не разрешает, а Хоттабыч стоит с глазами выпученными, понять ничего не может, и Лина про себя последними словами его уделывает, и «кретин» почти ласково — из ряда вон — выдвигается.

А друзья хоттабычевские от Лины балдеют: недоумевают, как Хоттабычу сокровище такое досталось. И Лина себя мнит лакомым кусочком и на звонки перестает отвечать, и трубку кладет, и нового любовника себе заводит, и жизни почти радуется — и только под вечер под ложечкой у нее подсасывает: о Последней своей Любви безумной печалится, только никто не слышит ее, и сама Любовь не слышит.

Хоттабыч же недоумевает и звонить начинает знакомым Лины, выспрашивая…

А росту был невысокого; о женщинах заботился; посуду мыл; сантехнику менял; книжки философские — пожалуйста; колбасу вместо цветов дарил; щупловат, морда — обтекаемая, но с запросами: чтобы грудь там и всякое такое, а еще желательно талантами обладать, так как сам стихи про гадких утят сочинял: да только лебедем-то не стал ввиду тонкой кишки.

Типа, триптих

Правдивейшая из трагедий — самый обычный день.

Эмили Дикинсон

Мой мальчик играет в индейцев

Этакое утонченное скотство — синдромировать между рафинадными, от которых несет не-бедностью.

Встать с… Ходить. Вокруг да около.

Все куда-то ходят. Куда, зачем — ходят?

По делам. Какие дела? Зачем куда-то ходить?

Встать с дивана. Просиндромировать в утонченном скотстве. Сделать невозможное. Повторить неповторимое. Разгадать тайну. Интеллектуальная сука — звучит гордо. Интеллигентская скука. Элитная пошлятина. Высокохудожественный мат. Но RESUME — на фэйсе. Почему обязательно об тэйбл? Мордой — в салат. Символика русскоязычных свадеб. Как и его не очень прямая речь. Я живу далеко. Я не живу. Недалеко я. Тут. Анна? Тут. Но кто же я, если не тело? Душа. Но она как раз в теле. Посмотрите, в какой она форме! Это «Pedigree». Душа в теле. В черном. В белом. В цветном. As you like. Имеет место быть. Казаться. Мне кажется, что вы больны не мною. Мне кажется, вы больны. Просто. Теперь «трихопол» — панацея. Даже от рака. Если в не очень запущенной форме. С душой пока не слишком ясно — слишком долго запускали. Как змия. Зеленого. И чего искушал, подлый? Ты, ящер хренов, ты че хотел-то? Хочешь лампу вместо солнца? Так бывает чаще — так просто: когда на Альпы денег нет. Когда Альп нет. Альпы занесли в Синюю книгу: Красную пропили, а колготки сдали старьевщику. Пребольшая лужа. Называется красиво. Лежу там. Лижу. Мороженое. A-у! У-a! Лужа — еще то место. Жаль, не столь отдаленное.

Он принес в дождь черного лохматого пса. У пса, вестимо, присутствовала шерсть, и с нее капало. Мне на тапочки. Но не на нервы. Я присела на четвереньки, чтобы быть ближе к природе. «От него пахнет псиной или собачкой?» — «От него пахнет и псиной, и собачкой». Чудная морда, мне нравится, я таю хлеще пломбира под солнечным зайчиком суррогатного светила. Я вспомнила про удивление: есть такое сотое чувство. Его тоже занесли в Синюю книгу, но, оказывается, пропили не до конца. Зачем сдавать колготки старьевщику?

Приоритеты, менталитеты, датчики, алые паруса, бедный Грин, человек в футляре, Homo Involution, суп непременно с клецками, жалюзи, жара, пиво, нет горячей воды, лифт сломан, «но к тебе же пришли, дура», дождь, ливень, слишком мягкая игрушка, «когда теперь», интермеццо, женщина, держащая плод, а пес обтекает, не могу, щекотно, жаль, нет сил, как жаль, ах, ну нет же никаких сил, и это жаль, жаль, жаль… Ужалил бы хоть. Пойдем, пес, ты будешь ведь со мной разговаривать, а, пес? У тебя же морда лошадиная — у кого там еще добрая, может, дельфина завести, дельфину горячая вода не нужна, почему не дельфин я? Что нужно дельфину? Экая рыбина умная, а я еще и на машинке шить умею — только я-то как раз не умею, это дельфин — умный, дельфин умеет. Пес, ну как мы с тобой дальше-то? Послушай, пес, у тебя есть цель? Ну, чего ты таращишься, хватит жрать, поговорил бы хоть… Впрочем, жри, жри! Тебе нравится? Да вижу, не отвечай. А вот про цель мог бы. С тобой теперь гулять. Откуда только тебя он выкопал. Ты — Ископаемый. Я тоже; нас ископали. Пес, ты не сбежишь, а? Это так классно, что ты молчишь. Меня часто спрашивают, почему я не люблю говорящих птичек. Пес, тебе ли не понять меня?

Как докатилась? Послушай: не все просто… Что? Все просто? Да? Ты потрясающая собака, пес! Ты, философ, может, научишь и меня? Смотри, пес — давай сожжем все эти умненькие книжечки, пес, это будет красиво, это будет гореть, и даже Синяя книга сгорит, и мы станем похожи на древних майя в отблесках жертвенного огня. У индейцев есть каменный бог Чак-Мол, пес, ты слышал что-нибудь о Чак-Моле? Так вот: он на своем животе держит жертвенное блюдо. А бог Юм-Чак поливает землю дождем — ну, этого-то ты знаешь, этот и тебя облил; фу, какой мокрый… А еще у них есть Священный колодец — пес, ты представь только: там топили самых красивых. Их разрисовывали, наряжали, лелеяли, а потом кидали туда, с самой последней ступеньки… Сколько баб — ни за что ни про что. Съел? Еще? На, на… Не родись красивой, родись счастливой. Вообще лучше не родись. Я банальна? Дай хоть сегодня побыть, пока не слышит никто. Да он ведь все знает, пес; думаешь, он деревянный? Киваешь? Что, правда, деревянный? Буратино? Так-так. Слушай, я тоже так иногда… Но ты серьезно? Жалко, за пивом тебя не послать. А ведь сходил бы. Уж ты-то точно сходил бы. Чего хвостом виляешь? Только — чур! — ни в кого не оборачивайся, это для сказок. Мы с тобой пиплы современные… Тьфу ты, слушай, пес, ну дальше-то что? Кто-нибудь может мне ответить? Да соленые они, уйди. Может, сходишь все-таки за пивом, нет? Слабо, понимаю. Мне самой слабо.

…А у них, представь, пес, у жрецов-то — ножи, как секиры. Мгновенный удар — и голова падает. Барабаны, свистульки, трубы всякие. Шкуры ягуаров. А на угли бросают священный копаль. Индейцы пьют за победу над бледнолицыми. Почему бледная? Пес, лучше без вопросов. Вообще — не перебивай. Напротив пирамиды — платформа Тигров: там танец. Там жрецы в красных накидках. Под накидками — обсидиановые ножи — да, представь себе, обсидиановые. Жрецы танцуют. До приближения испанцев.

Пес, щас спою, ты не против?

Солгать седому волосу,

Раздать себя по нитке

И стать свободным

Голосом Танцующей кибитки…

Ну ты-то не вой! Ни хрена в искусстве не смыслишь. Да я тоже. Не переживай. Не только в искусстве. Хороша я, хороша. А, нет, там не так было: «Напилася я пьяна, не дойду я до дома…» А еще — помнишь? «На речке, на дикой, на том бережочке мыла Марусенька белые ножки…» Не вой, мне дай. Слушай, кто-нибудь тебе когда-нибудь пел? Ага, вот и заткнись. «Левая, правая где сторона? Улица, улица, ты, брат, пьяна…» И Дельвиг не нравится? Ладно, молчу. И все-таки! Эй, пес, как насчет цели? У меня что-то средств нету. К существованию — вру — есть. К жизни — нет. А может, поискать где? Говорят, надо искать во внутренностях. Двенадцать стульев… И семнадцать веков…

Семнадцать веков назад индейцы начали строить свои города, пес. Это же по-настоящему круто, ты не находишь? Ага. Чичен-Ица — место на северо-востоке, это великая столица. Чья-чья? Майев этих. Там есть пирамида Кукулькана. Вообрази — триста шестьдесят пять ступенек. И тут почти високосность. Сдохнуть можно. Пес, ну ты, может, посоветуешь? Ты пойми одно — вот сейчас — «Я-сильная» сидит с тобой на полу и треплется, а «Я-слабая» лежит на диване мордой вниз. Не доходит? Да и до меня тоже не совсем. Что-то неправильное в этом есть, пес, никак понять не могу. Живем не так? Я — не так? А как, пес, надо жить? Расскажи мне, я про собачью-то пойму. Я, наверное, только про собачью и пойму.

Самой смешно. Пес, я одного не пойму, что делать теперь. Ведь даже «ничего не делать» — тоже действие, на это тоже энергия тратится. Муданты они все. Да не мужики. Мужики уже давно не при чем, пес. Тут какой-то уж больно тонкий мир замешан, как газовый шарфик. Не пойму я, пес. Не дано, что ли. Ну, стала я сама себе и лошадью, и быком, и Лао-цзы — и что? Ни хрена, псинушка. Синдромируется еще хлеще. Все говорят: в себе, в себе. А я, может, и не в себе давно. В принципе, хорошо мне было, покуда не расчувствовалась. А как расчувствовалась — нехорошо стало. Неправильно. Не врубаешься? Слышь, а у тебя подружка есть? Эх, и чего я псиной не родилась. Выводили бы меня гулять, кормили бы бесплатно… Плюс всяческие там собачьи выставки. Может, медаль-другая…

Да, могут, конечно, и в сачок… Смена вида отменяется.

Пес, думаешь, людям легче? Да мы тут вообще эксперимент! Да на нас давно опыты кто-то ставит. Только долго это очень, нескончаемо как-то. Херово это, пес, когда опыты. Это тебе не месяц Кайаб, когда сезон дождей начинается. Индейцы на корточках вокруг жаровни с дымком. На восток смотрят. Восток, он, пес, сука, таинственный же… Вот и смотрят туда все кому не лень. А не лень почти всем, один фэншуй для домохозяек чего стоит. А чего? сорок рублей. Тоненькая книжечка, сто советов счастья. На хрен мне этот фэншуй; пусть индейцы на восток смотрят. Ты хочешь в Латинскую Америку, пес? Эрнандес хотел. Кортес хотел. Все хотели. Нового Света. Что стало с Новым Светом, бог мой, как же он постарел, пес, неужели я тоже постарею, как я не хочу этого, хотя… Хотя, ты знаешь, пес, какая разница — раньше, позже, плюс-минус… У тебя язык шершавый; так должно быть, да? Какая твоя порода? А моя? У меня есть порода? Ты думаешь, да? Как мило с твоей стороны…

А потом — оппаньки: ни дворцов, ни храмов, ни пирамид. Пес, у меня есть два решения, я никак не могу выбрать. Один мне — друг, другой — не то чтобы…

Пес, почему всегда так, а, пес? Я сама задолбалась. Но если мы «друзья», то почему спим, а если «не то чтобы…» — почему не?..

Ведь все должно быть наоборот. Ведь ничего не должно быть. Может, нужен кто-то третий, а, пес? Третьим будешь?

Я, дура, хотела верить в силу мысли! В то, что все хорошо. Чтоб о фиговом — «ни-ни», чтобы каждый день — как последний. Но… Если мой последний день будет таким, то зачем тогда вообще все, а, пес? Чего бы я хотела в последний день? А чего бы я хотела… Гробок поудобней. Sorry. Честно? Шампанского. Брют! Ледяной. И глаза не тупые.

А что еще, пес? Разве имеет хоть что-нибудь значение? Ты пойми — как Землю ни верти, все равно она нас притянет. Да. И тебя притянет. Так что… надежды юношей питают, а в нашем-то саду кой-какие хризантемы подвяли, да-с!

Мура это все, врубись же, псинушка молчаливейшая, мура: и книги — мура, и музыка — мура, и физика, и бефстроганов этот вот… Может, я потом собакой буду, а сейчас — сейчас-то я… кто? Где? Пес, а пес… так, погоди, да ты, кажется, вовсе не пес… Блин! Ты такая же сука, как я, да? Облом, думала, с противоположным полом общаюсь, а тут — гетерство какое-то… Ладно, не судьба. Ну, сука, чего смотришь? Ты рожавшая? Нет? Неизвестно. Конечно, неизвестно. Поэтому, в любом случае, это правильно.

Родила — молодец. Не родила — тоже. А майя во время засухи бросали в колодец живых. Даже выдумали, будто жертвы там не умирали. Идиоты, правда? А ведь тайными знаниями… Сколько бреда, псина, сколько еще бреда? Ты знаешь, если б я могла, я бы высунула голову из трехмерности. Так вот проснуться утром, потянуться, и из трехмерности этой — оппаньки. Только и видели! Думаешь, лишь со смертью? Да с ней веселей, наверное, чем так-то. Ну, чего лаешь? Да не буду, не буду! Кто ж с тобой гулять станет, фиг теперь в облачко превратишься. А я бы все-таки… из трехмерности… Скучно, псина, когда все предсказуемо! Поэтому-то я и молчала; как ты думаешь, я смогу связать ему хотя бы два слова?

Псинушка, псинушка, дай тебе кто-нибудь здоровья. Это ж надо так нажраться, а, нет, ты мне скажи…

А зато я верю в чудо. Псина, ты веришь в чудо?

Мир без чудес черно-бел, черно-бел…

Может, Шекспира почитаем, хочешь, нет?

Ты чего хочешь? Спишь… Ну, спи, что теперь…

Я чувствую себя засухой. Я не говорю. Не пою. Я — засуха. Я — каменная почва. Сначала пустой, а потом — от этой пустоты — разбившийся — сосуд. Полмира хочет стать пустым сосудом, но я не напишу пособия — уеду. Обязательно. Там будет так, как не снилось даже обкуренным индейцам. Как не снилось даже следовавшим «пути воина» обожравшимся пейотов.

Там буду Я, и Я услышу там свой звук: запомню его, проглочу… Родится Время без секундных стрелок. Огромным и Тягучим оно будет!! И когда я узнаю главное, обязательно вернусь. И ты, псина, подбежишь к ноге. И я забуду про то, что всегда одни шишки, и почти никогда — пластыря! Ах, эта проклятая «электромагнитная природа»! И где я про нее только прочитала? Оказывается, у нас тогда была просто разная частота вибраций… Но частоты эволюционируют; не нужно бояться, нужно лишь нажать на кнопку «можно»… Кому это? Куда? Зачем? А как же?.. А?..

Что-то сломалось… Сколько раз что-то ломалось! Срастись бы. Помнишь о регенерации? А о Фениксе? Зачем читала много, глупенькая? От книжек все зло! А пошла ты! Я? Да, да, ты! Что ты все время заставляешь делать меня не так, как хочется? Из-за тебя я стала засухой. Ты не даешь мне нужных слов, ты давишь… Но, впрочем, ты, конечно же, как всегда, права, Мария… Пусть мальчик играет в индейцев. А мы с тобой одной крови: ты и я.

P. S. Тс-с! Сначала удалить файлы в корзину, затем корзину очистить. Ex. me: вы действительно хотите удалить все файлы?

Некто в шляпе и с садовой гвоздикой

Мы едем, едем, едем. Вокруг — леса, поля, люди, дома. Я сижу рядом с типом, называющим меня по утрам «скво», совершенно по-североамерикански. Я от этого морщусь, как от: «Скворцова, пройдите!» — в очереди к неприличному врачу. Покажите мне хоть одного приличного врача. Вообще, что есть приличие и с чем его есть? Лучше с таком, как хлеб. Говорят, не хлебом единым. Кто говорит?

…А мы все едем, едем, едем. Он красивый мужик, и машина мне его нравится. Последнее время мне попадаются красивые мужики с красивыми машинами — быть может, я несколько порчу эту картину. Быть может, украшаю. Я подобна статуэтке, живущей на каминной полке; это забавно. «Скво», — во всяком случае, звучит почти трогательно. Мы встречаемся с этим типом несколько лет. Наверное, сие — вредная привычка, похожая на курение: пытаешься бросить — переходишь на более легкие — от омерзения берешься за ментол — ах, садится сердце — тошнит — и снова сильно затягиваешься. Тогда только и получаешь настоящий вкус.

Мы встречаемся спонтанно, практически никогда ни о чем не договариваясь. Видимо, в какие-то моменты у нас все-таки совпадает частота вибраций, и эта чертова электромагнитная природа берет свое.

Тогда я слышу мурчаще-львиное «скво», и мне не спится в отличие от тела по соседству; именно в такие утра я и ощущаю, насколько вредна моя привычка. (Подозреваю тело по соседству в тех же мыслях). Но, селяви, мы едем, едем, едем. Края и вправду далекие, соседи вряд ли хороши, если не пьют, друзей нет. Иногда надо побыть без друзей, а еще лучше без соседей, подальше от очагов: очень.

…Это он, этот тип принес мне тогда черного пса, оказавшегося сукой. Суку назвали в мою честь Марией; по этому поводу был накрыт чудный стол. На столе находились тарелки, вилки, рюмки и какая-то еда, около стола стояли мы, играя в шведов. Мы еще целовались. Почему-то запомнилось. Вечно не то в голову лезет. Хоть бы одно «то!» Мария, не плачь в компот! Чего тебе надо, Мария? Надо ли тебе еще чего-нибудь?»

— Я не знаю, — отвечает мне Мария, выводя меня из меня же.

Я поняла, что не следует ходить так опрометчиво, ведь я, хоть и скво, однако не жена индейца! Мария, не заставляй меня жить неправильно, отстань! Что в твоем понятии «правильно»? Да ты круглая дура, Мария, катись к черту, учись на пятерки, какая же зануда ты! Как разговаривать с тобой? Я промолчу, а ты — сдохни. Я, между прочим, сейчас самая счастливая женщина. Ну, не во всем мире, но в какой-нибудь его четвертинке… Что? где четвертинка? В багажнике, милый. На самом деле, никогда не называю этого типа «милый»; увы, нас обоих тошнит, спектакля не будет, чем не Хармс?

Я самая счастливая женщина с «четвертинкой». Почему, Мария? Знаешь, сколько будет девятью девять? Если перевернуть результат, я стану снова восемнадцатилетней. Да и сколько еще мне?

Сколько — мне? Не дрейфь, Мария, и лучше отстань с цифрами.

…Мы едем, едем, едем. Мы выгуливаем нашего пса — нашу псину — Марию, названную в мою честь. Этот тип хотел быть, как всегда, оригинальным. Этот тип просто хотел быть.

Я поинтересовалась у него однажды:

— У тебя есть цель?

— Краткосрочная или вообще?

— И та, и та… — разделила я неделимое.

— Краткосрочная — бросить пить, а вообще — стать индейцем, — очень серьезно сказал он.

Про мою он, кажется, не спросил, а я и не сказала.

Была ли у меня тогда цель? Тогда… Сколь много в этом звуке!

Тогда — да, тогда все было просто, поэтому и не спросил. Но сделал это через год.

— Бросить пить, — сказала я, — и… — и замялась.

— И?.. — пробаритонил он; а баритон — это баритон, не тенор какой-нибудь.

— И… никогда не просыпаться в омерзении от прошлой жизни, — сморозила я.

Он, конечно же, закурил (а я не хочу, чтоб он умер от рака. Не хочу. Это — то самое «и»).

…Мы едем, едем, едем. Машина успокаивает меня. Дорога создает иллюзию движения к цели: у каждого — к своей. Удивительно, как такие разные цели умещаются в одной машине? За окном леса, поля, луга, времена года. Что может быть лучше (хуже) времен года?

…Мы наконец-то приезжаем. Собака с визгом носится по дорожкам сада.

— Ты не оригинален. Опять чья-то недостроенная дача?

— Жена индейца должна смиряться с мелкими тяготами.

Я, хоть и не жена индейца, но смиряюсь.

— Скво! — зовет он.

Я оборачиваюсь и вижу, как «милый», задрав руки за голову, смотрит на начинающий кончать закат. И мы — вот, Мария, негодуй! — стоим, как два кретина, и смотрим на закат, и потом тоже начинаем кончать, и этот тип так красив, что можно одуреть, и я дурею, дурею, пока нас не настигает врасплох чья-то ночь, и мы шмыгаем в чью-то дачу и я, как самая настоящая скво, смиряюсь с мелкими тяготами.

Тело по соседству быстро засыпает; я всегда поражалась этой его — или, скорее, их — удивительной особенности. Хотя, мой бывший любовник говорил, будто после определенного рода занятий бодры лишь женщины и петухи — наукой доказано. Остальным хочется спать. Что за наука?

Я перешагиваю через начинающее храпеть тело и, накидывая только шаль, крадусь воровато в сад. Я не буду про сад — см. лучше «Темные аллеи» Бунина — но было мне там… Я стояла под луной, и даже не хотелось мне выть на эту луну, — я просто отражалась в Том свете. А еще — через минуту — упала.

Местом падения оказалась клумба; на клумбе росла садовая гвоздика, а рядом лежала чья-то шляпа.

И я куда-то забросила шаль. И надела шляпу. И сорвала гвоздику… И я ходила — голая ведьма — под лунным светом и напевала какой-то тарабарский мотивчик. Мне совсем не было страшно, я не боялась даже этих, ужасных ночью, разлапистых яблонь и кустов смородины — я ничего и никого не боялась, даже свою собственную Марию, а главное — босиком, пятками, пальцами — по земле, можно на четвереньках, можно содрать кожу, а луна, @, будет так же…

Не помню, сколько продолжалось все это, пока не ощутила где-то в районе седьмого шейного позвонка легкое прикосновение.

Это было его — и не-его, нео-его, Его-Не-Спящего там, в чужой даче, — прикосновение.

И мы пошли к пруду — ночью, под самыми настоящими звездами, завидуйте, два влюбленных в жизнь моральных урода, два независимых кретина, два оголенных нерва — и мы плавали в этой воде, смывая с себя все то, что можно смыть лишь однажды, потому что знали про грабли; а когда выходили, мокрые и беспорядочные, он сказал что-то мне на ухо — так тихо, что я еле расслышала — не знаю, может, какую-нибудь гадость, но, во всяком случае, он улыбался, я-то знаю, как он может улыбаться; и я почему-то подпрыгнула и почти полетела — наверное, в родне водились ведьмы-то — ведь я была в шляпе и с садовой гвоздикой — и мы оказались счастливы, мой мальчик — как индейцы до испанцев; но больше всего радовало нас наше молчание…

Когда умирает только одна Мария

Времена года сменяют друг друга; я, в отличие от них, с некоторых пор перестаю менять цвета волос. Мой мальчик также играет в индейцев; я же теперь могу не только не мешать ему, но и помогать — да что-то не хочется, не хочется, совсем ничего не хочется. Мой мальчик — где-то, я тоже — где-то, нам достаточно хорошо друг без друга, мы же — выродки, ублюдки, плесень, да на нас пахать надо… Не даемся. Сказки любим.

Так вот к чему весь этот бред: мне последнее время везет на красивых мужиков с красивыми машинами. Повторенье — мать ученья. Не думаю, что они сильно портят картину. Может, даже украшают.

Я веду с ними (не)продолжительные беседы при (не)ясной луне; обычно у нас ничего не происходит — ведь даже красивые мужики с красивыми машинами не застрахованы от моего «Скучно, батенька», — я стараюсь сказать это как можно мягче; говорят, мужская душа, если она вообще есть, совершенная Русалочка по ранимости. Бедные! Но один…

У него была белая-белая машина. Под цвет зубов. Я ему даже сказала, отодвинув на неопределенное время останки индейцев, что… короче, так и сказала. Он, конечно, обалдел, но испортил не все и не сразу — редкое, между тем и не тем, качество, на что и попалась.

Знала я его давно, Володю-то. Интересного уже тем, что его не интересуют индейцы. Знала-знала, подушку грызла-грызла, чуда ждала-ждала, да так ночевать и осталась.

— Машенька, — говорил он, немного отводя глаза. — Машенька…

Если бы не обстоятельства, я обязательно влюбилась бы, и никакие индейцы б не помешали, да только… как объяснить духовную импотенцию, как прополоскать внутренний second hand, как разгладить шнурки?

Продолжая любить и ненавидеть индейцев, я приходила к Володе. Он жил один, недавно развелся и жутко страдал. От бытовой неустроенности.

Я не понимаю, почему произошло так: он сам не понимал, но мои нечастые визиты делали его жизнь несколько приятней, а мою… — ха! На моей они просто не давали поставить точку, ставя точки над «ё». Я приходила к нему вечером; мы долго пили чай или что-нибудь более милое; иногда он бренчал на гитаре; нас связывало общее прошлое; нас связывала наша невозможность — наше желание — недостижимого.

Даже если мы и не любили друг друга, то это были именно вечера любви — на ночи я не оставалась, боясь испортить сказку — утренним.

Мы говорили, говорили, говорили; удивительно — было о чем! — и не приходилось усиленно подбирать слова; слова шли — горлом, как кровь, только вот не смертельная, — сами.

Он был очень красивый, Володя. Я не могу его описать, — но действительно — очень; иногда я любовалась — мне же везло на красивых мужиков с красивыми машинами…

Мы катались. Смеялись. Прожигали минуты. Параллельно индейцам.

Дело начинало принимать крутой оборот; я ходила растерянная до тех самых пор, пока не поняла, что мальчик-то играет во что-то другое, но тоже не мое, — и, как только дошло до меня сие, слегла я с больной головой.

«Почему?» — спрашивало правое полушарие у левого. «Потому!» — отвечало левое полушарие правому.

…Так я похоронила Марию. Марии больше не существовало. Остались просто индейцы и просто Володя. Наш мир безнадежно запараллелен. Едва ли я не смогу обойтись без них; едва ли не приснюсь им я.

Но иногда, в полнолуние, ко мне приходит еще та собака. Мы дружно смотрим в форточку; мы никогда не плачем. Мы знаем: Мария воскреснет.

Да кажется даже, она где-то тут уже топчется! Она мудра. Она сделает это не больно.

Типа, диптих

Страус — не птица…

Страус — не птица, зато быстро бегает. Как и мужчина. Именно эта особенность — бег по кругу (эллипсу квадрату, бермудскому треугольнику) с препятствиями и есть свойство, объединяющее мужчину и страуса. Страус не умеет летать — мужчина тоже не умеет летать: это неумение компенсируется (сублимируется) отличительной особенностью, этаким общим знаменателем двух видов не-птиц. У страуса небольшая голова и крепкие ноги. У мужчины также крепкие ноги, хотя и не такие, как у страуса; что же касается головы, то она может быть совершенно разных параметров и форм. В голове (внутри черепной коробки) мужчины может находиться как слишком много, так и слишком мало серого в-ва (мозга): серое в-во (мозг) мужчины, как и серое в-во (мозг) страуса находит идеальное среднее лишь в случаях, занесенных в «Книгу Ян» (автор П. Дхармейтер)[1] еще в прошлом столетии. В «Книге Ян» отмечается, что «идеальное среднее мозга мужчины зависит от экстремальных ситуаций на планете».

Чем ближе к катастрофе (экологической в т. ч.), чем ближе к войне или эпидемии, тем быстрее усредняется серое в-во (мозг) мужчины. В обычном состоянии он очень напоминает серое в-во (мозг) страуса — как по количеству извилин, так и по весу.

Руки у мужчин обычно сильные, жилистые, но бывают и исключения, особенно у артистических натур — тогда руки у мужчины не очень сильные и менее жилистые. Шея мужчины не такая длинная, как шея страуса, зато может поворачиваться в разные стороны абсолютно так же, что говорит о несомненном сходстве двух видов не-птиц.

Туловище мужчины может быть покрыто растительностью (тип волос), а может и не быть покрыто растительностью, чего, конечно, нельзя сказать о страусе — его туловище полностью покрыто растительностью (тип перьев). Но наличие туловища, опять же, подтверждает сходство страуса и мужчины.

Глаза у мужчин разные: серые, голубые, карие, реже — черные и зеленые, чаще — недоуменные, пьяные или злые, очень редко встречаются глаза проницательные или умные. Последний вид глаз отмечен в «Книге Ян» как исчезающий и требующий выведения в искусственных условиях. Это также указывает на общие черты мужчины и страуса, ведь именно П. Дхармейтер предлагает выводить в искусственных условиях страусиные яйца!

Вместо клюва у мужчин губы, но это не является его характерным отличием от страуса. Редкий мужчина говорит губами нечто членораздельное и использует их не по назначению, как-то: ест, пьет, рассуждает, плюется.

Некоторые мужчины применяют губы в качестве составляющей оральной эротики, что, в общем и целом, ведет к росту заболеваний, передающихся половым путем (ЗППП).

Мужчины, как и страусы, склонны оставлять после себя потомство. Но если брачный период страуса имеет место быть не чаще пары раз в год, то брачный период мужчины не ограничен: с наступлением пубертата начинается непрерывный поиск самки, с помощью которой он надеется втайне от самого себя самоутвердиться и избавиться от мокрой постели по утрам. Страус ищет самку обычно для продолжения рода; мужчина же ищет самку далеко не всегда для продолжения рода.

П. Дхармейтер утверждает, что как раз немногие мужчины согласны продолжить род, особенно в силу неустойчивой и нестабильной социально-экономической обстановки, а также из-за боязни, что самка привяжется к детенышу больше, чем к самцу (мужчине). Правда, отдельные особи стремятся иметь детенышей, но это не является общим правилом; они — в меньшинстве.

Страус всю жизнь хочет заботиться о своей страусихе; мужчина заботиться всю жизнь о своей женщине не хочет.

Снова ссылаясь на исследования П. Дхармейтер хотелось бы подчеркнуть, что мужчина (примат) не хочет очень многого, так как может лишь немногое.

Он не хочет рано вставать, не хочет работать, не хочет использовать продукты собственного натурального хозяйства (если таковое имеется) для собственноручного приготовления пищи, не хочет просыпаться по утрам в мокрой постели, не хочет, чтобы к нему лезли в душу. Опять же (по исследованиям П. Дхармейтер): мужчина считает, что у него есть душа, но, опыт многих поколений женщин (от финно-угорской группы до всей индоевропейской расы) доказывает как раз обратное: можно найти много примеров тому, но описание заняло бы в тысячу раз больше страниц, чем позволяет объем данного издания.

У мужчины может быть борода, а может и не быть бороды. У страуса бороды нет. Но, несмотря на ее отсутствие или присутствие, мужчины и страусы (средние данные) легко зарывают голову в песок, особенно в дискомфортных или опасных для существования тела ситуациях. Правда, менее удобно зарываться с головой в песок мужчине с бородой, поэтому последние делают это несколько реже безбородых.

Бороды у мужчин могут быть самого разного фасона и цвета: черные, рыжие, коричневые, седые и др. Также они делятся на красивые и некрасивые, приятные и неприятные, колючие и мягкие, ароматные и вонючие, любимые женщинами и нелюбимые женщинами, на ухоженные и «никакие».

Ступни у мужчины гораздо больше по размеру, чем ступни женщины. На ступни мужчины надевают ботинки, кеды, кроссовки, тапки, сапоги, валенки. Иногда — перед этим — натягивают на ноги носки, портянки и кальсоны (устар.). По восстановленным опытам П. Дхармейтер, носки мужчины после дневной носки чрезвычайно дурно пахнут; кстати, часто именно носки становятся камнем преткновения в развитии отношений мужчины и женщины: мужчина предлагает последней постирать их, женщина обычно отказывается, что в тяжелых случаях, особенно в момент кризиса середины жизни как жанра, доводит пару до разрыва, чему, впрочем, пара не сильно огорчается, получив возможность нового поиска полового партнера.

Обычно, в среднем, мужчины вступают в брак один-два раза плюс-минус бесконечность. Известны, правда, и способы безбрачия (целибат, евнушество, гейство, импотенция, умственная отсталость, масонство, монашество, страх и проч.) как средства борьбы за собственную суверенность. Однако статистика показывает, что женатый мужчина (в среднем) живет на несколько лет дольше неженатого.

(Этого нельзя сказать о женщине; замужняя женщина обычно живет меньше незамужней).

Что толкает мужчину в узы брака? В прошлом веке был достаточно популярен банальный анекдот об идеальной жене — «слепоглухонемой красавице, владелице винного магазина, сироте».

Культура смеха полностью подтверждает вышеупомянутое, опять же — в среднем.

От женщины (в браке) мужчина ждет исполнения некоторых примитивных функций. Хорошо, если их желания совпадают. Однако обычно их желания все-таки не совпадают, поэтому увеличивается количество разводов, абортов, практикуется как безотцовщина, так и безматеринщина, возрастает численность сексуальных меньшинств, презрительно относящихся к натуралам.

Что еще можно сказать о мужчине?

Темновековая медицинская психология гласит, будто понятие «удовольствия» (женского) не зависит от размера фаллоса мужчины. Обычно мужчина комплексует из-за малого размера фаллоса, и в этом его главное отличие от страуса: страус по этому поводу не комплексует никогда. Правда, мужчина может комплексовать и при наличии немалого фаллоса, не умея с ним обращаться.

Мужчины, не умеющие обращаться с собственным фаллосом, втайне очень ранимы, а также вызывают массовое недовольство женщин самых различных этнических групп и социальных прослоек. Часто именно мужчины, неправильно или неумело работающие фаллосами, становятся импотентами и смотрят немецкие порнофильмы, а также практикуют самостимуляцию.

Впрочем, порнофильмы и самостимуляцию практикуют не только импотенты: некоторые просто боятся женщин и согласны на крайние меры (см. выше), лишь бы избежать общения с ними.

Мужчины любят, когда их хвалят, когда ими восхищаются. Они обожают подарки, все блестящее и красивое. Они в чем-то похожи на маленьких недоразвитых детей, что позволяет наиболее гуманной части представительниц прекрасного пола относиться к ним снисходительно или вовсе не замечать.

Мужчины любят пожить за чужой счет: редкий мужчина не хотел бы пожить за чужой счет; уже в прошлом веке практика альфонсов получила широкое распространение, но, судя по прогнозам социологов, скоро она исчерпает себя.

Мужчины любят футбол. Они могут смотреть футбол без отрыва от самостимуляции или альфонсирования.

Мужчины любят охоту, рыбалку, крепкие спиртные напитки и все то, что возвращает их к первобытной структуре.

Иногда мужчины читают не только газеты. Это не самый редкий, но и не самый распространенный тип мужчин. Хотя, по исследованиям П. Дхармейтер, сколько бы книг мужчина ни прочитал, умнее он не станет — эта привилегия навсегда остается привилегией чисто женской: женщина обязательно поумнеет, даже если станет читать только газеты.

Зимой мужчины носят дубленки, куртки, утепленные плащи, шапки и шарфы. Мужчины хуже, чем женщины, переносят холод; страус же и вовсе неморозоустойчив.

Если мужчина заболевает, это надолго: он очень трепетно относится к состоянию своего здоровья, его иммунная система легковозбудима, и малейшая простуда может ввести его в депрессивный транс.

В депрессивном трансе мужчина станет есть мед и, глотая таблетки, жалеть себя, обвиняя человечество и, преимущественно, лучшую его часть, в собственных неудачах, в то время как лучшая половина человечества впадает в депрессивный транс лишь перед возможным состоянием клинической смерти.

Летом мужчина ходит в легких брюках или шортах, а также в разнообразных рубашках или футболках. Летом мужчине теплее, он меньше болеет и пытается улыбаться, хотя и потеет.

Впрочем, улыбка мужчины не должна вызывать доверия у прекрасного пола, и прекрасный пол уже начинает усваивать данную аксиому.

Мужчина может быть суеверен, особенно в межсезонье. В межсезонье мужчина посещает книжные магазины, роясь в Канте, Шопенгауэре или Конфуции; в межсезонье мужчину могут посетить думки о смысле жизни. Впрочем, часто поиски заканчиваются попойками в специально существующих для этого холостяцких квартирах и приближением измученного фаллоса к чему-то, отдаленно напоминающему прекрасный пол: мужчины практикуют и резиновых кукол, продающихся в магазинах «Интим».

Мужчины любят изменять женам или, в отсутствие жен, просто менять женщин. Иного мужчину хлебом не корми, дай только изменить жене или сменить женщину.

Мужчина нередко водит машину, играет на каком-нибудь музыкальном инструменте, заходит в Интернет, мечтает.

Мужчина любит мечтать даже больше, чем страус. Мечта мужчины заключается в каком-нибудь нереализованном юношеском проекте (например, повоевать у Тамерлана, стать известным режиссером или просто космонавтом, переспать с двумя-тремя японками сразу). На втором месте стоят деньги, на третьем — женщины (ведь только достаточно богатый мужчина может в наше смутное время переспать с двумя-тремя японками).

Если мужчина голоден, он мечтает о вкусной и здоровой пище. А голоден мужчина практически всегда. У мужчины прямо-таки зверский аппетит — вот только с утра мужчина ест мало, с утра мужчина почему-то почти не может есть, как и страус.

Мужчина, по статистике, имеет образование: а) неполное среднее; б) среднее; в) среднее специальное; г) неоконченное высшее; д) высшее; е) второе высшее. Также он может быть кандидатом, доктором наук или профессором; реже — академиком, генералом, и еще реже — президентом.

У мужчины может быть самая различная профессия: грузчик, воркарманник, актер, тракторист, свиновод, сутенер, менеджер, депутат, рок-музыкант. Грузчики и свиноводы обычно не блещут интеллектом.

Коэффициент интеллекта (КИ) тракториста выше, чем КИ грузчика, но ниже КИ актера и президента. При обследовании одного рок-музыканта (данные П. Дхармейтер) КИ не был выявлен по умолчанию, но после принятия крепкого спиртного напитка, выпускаемого фирмой «Кристалл», заметно повысился, что позволяет говорить об определении КИ рок-музыканта только в состоянии алкогольного опьянения. (КИ «депутатский» мало чем отличался от описанного выше).

Испытуемую группу мужчин-писателей также протестировали; КИ мужчин-писателей приближался к КИ сутенеров.

Мужчины редко дарят цветы представительницам прекрасного пола; это их внутривидовая черта. Мужчины а) стесняются дарить цветы; б) забывают; в) жалеют на них деньги; г) не видят цветов за тычинками.

Среди мужчин много дальтоников, алкоголиков, недалеких и особоодаренных. Особоодаренные говорят мало; особоодаренные могут многозначительно наклонить голову и хлопнуть по плечу впопад; впрочем, по данным П. Дхармейтер, особоодаренные мужчины могут сочетать в себе и дальтоника, и алкоголика.

Недалекие, а поэтому всегда близкие мужчины также могут сочетать в себе дальтоника и алкоголика, но, в отличие от особоодаренных, говорят гораздо больше, не наклоняют многозначительно голову, а хлопают по плечу и вовсе невпопад.

Среди мужчин встречаются толстые и тонкие, лысые и кудрявые, дураки и не совсем, а также богатые, бедные, ни богатые, ни бедные.

Еще бывают маньяки. Другие мужчины (находящиеся на иной стадии) снимают про маньяков фильмы. Фильмы про маньяков вызывают острые ощущения.

Некоторые мужчины любят путешествовать. Среди них можно выделить альпинистов с ярко выраженным мортидо, моряков и кладоискателей. Кладоискатели очень сильно хотят разбогатеть, поэтому пускаются на пути во все тяжкие. Самым тяжким грехом кладоискателя считается прикосновение к «нечистой» женщине. «Курица — не птица, баба — не человек», — говорят обычно кладоискатели, поджаривая на костре куриные окорочка.

Но, в целом, даже кладоискатели поддаются дрессировке. «Страус — не птица, мужчина — не человек», — так обычно говорят дрессировщицы, украшая свои шляпы страусиными перьями. Чаще всего именно кладоискатели и дрессировщицы создают идеальный союз вопреки закону логического жанра. После дрессировки кладоискатели становятся шелковыми достаточно быстро, причем о собственной дрессировке, что характерно для вида, даже не подозревают.

Обычно у кладоискателей и дрессировщиц рождаются не самые некрасивые дети и, в отличие от первопредков, они не трогают ни страуса, ни курицу.

Подведем же итог: в целом, мужчина, как было установлено и подтверждено исследованиями П. Дхармейтер, не многим отличается от страуса, но многим — от женщины. Даже состав крови у мужчины другой.

Мужчина менее морозоустойчив, менее коммуникабелен, менее тонок.

Мужчина часто боится женщину, отказывается от завтрака, смотрит футбол и вообще делает какой-то вид. Подчеркнем еще раз: мужчина напоминает недоразвитого маленького ребенка, а также не прочь вступить в контакт с более или менее симпатичной особью (не)своего пола, как и страус.

Некоторые мужчины предпочитают красивых женщин, а некоторые предпочитают мужчин. И лишь кладоискатель счастлив, потому как только он один и знает, что такое — любить женщину. Вопреки закону жанра.

Et cetera. Et cetera. Et cetera.

Курица — не птица…

Курица — не птица, потому что не умеет летать. Как и женщина. Именно это — отсутствие возможности полета — и объединяет курицу с женщиной. О женщине как курице и курице как женщине можно сказать много слов: но, в любом случае, почти в каждой присутствует — более или менее завуалированно — инстинкт продолжения рода. Инстинкт, не отпугиваемый даже болью; поэтому, видимо, при родах женщина больше всего похожа именно на курицу, только порядком распотрошенную.

Вне продолжения рода женщина чаще всего меркантильна. Вне продолжения рода женщина всегда себе на уме. Женщина любит пожить за чужой счет. Редко встретишь женщину которая не хотела бы пожить за чужой счет. Среднестатистическая женщина может быть глупа аки пробка и хитра аки лиса. Она может быть глупа и хитра одновременно, но хитра — всегда. Иногда женщина сочетает в себе ум и неплохие внешние данные; этим ценным сочетанием женщина может спугнуть мужчину на всю оставшуюся. Разумно, если женщина скрывает свой ум — тогда, по крайней мере, мужчина меньше ее боится. Тогда мужчина сам думает, что умный. Тогда женщина не остается одна на всю оставшуюся. Хорошим тоном среди женщин считается замужество. После замужества хороший тон часто исчезает, оставляя вместо себя сплошную лажу. Среда женщин подразделяется, в массе своей, на сторонниц и противниц замужества, феминисток, лесби, старых дев, художниц, дам полусвета, бизнес-леди, шлюх, продавщиц винных отделов и проч.

Сторонницы замужества еще пребывают в эйфории или имеют возможность не работать; у противниц эйфория прошла, даже несмотря на возможность не работать; феминистки слишком категоричны; старые девы слишком девственны; лесби отмахиваются; свет и полусвет замирает; бизнес-леди назначают встречу мобильному телефону; шлюхи помнят о тяжелой женской доле; курица не становится птицей, курица не летает…

Женщины бывают красивые и менее красивые, потолще и потоньше, как фотомодели и не совсем как. Они периодически красят волосы, ногти, лицо. Они тратят на краску уйму денег; они плачут, если этой уймы все равно не хватает — на «вот такусенький флакончик!»

Обычно женщина не любит футбол. Но есть и такая, что любит. Женщина достаточно (непредсказуема. Женщина боится абортов и бессонницы. Женщина боится молчащего телефона: женщина боится набрать номер. Женщина боится субботних вечеров вдвоем с телевизором. Женщина боится старости и покупает крем от морщин (речь идет преимущественно о разведенной или незамужней особи).

Женщина не любит, когда ей ездят по ушам. Не любит, когда рядом храпят. Когда он сразу отворачивается к стенке. Когда ломается зонтик, а до зарплаты далеко, и за окном — ливень. Когда нет гладильной доски. Когда хочется спать, но надо бежать на работку. Женщина старается меньше болеть: она знает, что болеть ей просто нельзя. Женщина знает, что она незаменима. Красива. Более или менее. Что она — в единственном экземпляре. Женщина может даже распотрошить курицу. Сдать на права. Сняться в массовке. Не переключить рекламу «Тампакса». Но она не знает, как можно забыть про ее день рождения. В этом женщина абсолютно права: гнусно забывать про ее день рождения. Можно забыть про День независимости от кого-то Китайской Народной Республики. Можно забыть про День независимости Эквадора. Про день рождения женщины, оказывается, тоже можно забыть.

«Книга Инь», переведенная на многие языки мира [автор А. А. Катарсис-Шуллер],[2] рассматривает женщину как вид двояко. С одной стороны, «Книга Инь» описывает библейский сюжет создания Евы из ребра Адама, с другой — женщину как самостоятельный вид, к Адаму никакого отношения не имеющий (именно вторая точка зрения привлекает современных феминисток). Эта полярная проблема происхождения вида Женщины (по-украински — «баба») до сих пор вызывает множество споров среди представителей донжуанистики — науки, изучающей не только строение частей тела женщины, но и обстоятельно (скрыто!) тестирующей способности ее мозга, проявляющиеся в выражении лица (особенно глаз) как на лакмусовой бумажке.

В наш краткий обзор этого весьма странного существа, лишенного столь часто так необходимого в социуме логического мышления, не входит подробное описание приведенных выше точек зрения — скажем лишь, что они имеют место быть, и опыты над женщинами современная донжуанистика проводит непрерывно и круглосуточно.

Насколько нам известно, в Институте брака эти опыты заканчиваются часто трагично — как для женщины, так и для наблюдателя (обычно мужчины).

Вообще, Институт брака (в какой-то момент развития) можно рассматривать как своеобразный виварий. Женщина (по данным П. Дхармейтер, подтвержденным А. А. Катарсис-Шуллер), состоящая в браке, живет на несколько лет меньше своей незамужней ровесницы. У мужчин — обратная ситуация, что позволяет судить о не очень умном подходе к оценке возможностей собственного долголетия.

Но первейший вопрос вот в чем: почему женщина, менее подготовленная к долголетнему выживанию в браке, на 40 % чаще, чем мужчина, хочет выйти замуж, и почему мужчина, менее живучий вне брака, на 50 % чаще, чем женщина, сторонится его? Уж не открытое ли это проявление мортидо?

Ответ на вопрос пока не найден ни как учеными-магдалинистками, ни как учеными-донжуанистами. Что же касается проявления либидо в браке, то оно сразу снижается: резко и практически бесповоротно. У кого-то, правда, этот процесс замедлен (тогда говорят о вечной любви), у кого-то ускорен (тогда говорят о выращивании детенышей), у кого-то (их меньшинство) он вполне гармоничен и небезынтересен для науки.

Женщины по своему внутреннему статусу подразделяются на умных, не очень умных, дур-баб, профессорш, директрис, пофигисток, мечтательниц, невротичек, хронически усталых, не хронически усталых, смятенных, спешащих, ленивых, волевых и безвольных. Сюда же можно добавить вредных, добрых, застенчивых, опасных, роковых (редко), талантливых и менее талантливых, а также монахинь.

К слову сказать, за последнюю четверть века женщина стала умнее: едва ли она станет заходить в пылающий небоскреб или останавливать авто на полном ходу (впрочем, в некоторых российских провинциях остались еще подобные экземпляры).

На мужчину женщина в последнюю четверть века настроена если и не резко отрицательно, то и не крайне положительно. Некоторые даже исключают существование мужчины как пола, противоположного себе, образуя меньшинства не столько физиологического плана, хотя он и немаловажен, сколько духовно-ментального. Сочетание двух иньских энергий порождает порой небезынтересный творческий союз, разгадать тайну которого — как и тайну искусства — современная наука, даже такая, как магдалинистика и донжуанистика, — пока не в силах.

Этой тайной и пользуются подобные женщины, на вид, в принципе, ничем не отличающиеся от обыкновенных; правда, как они пользуются этой тайной, тоже пока не ясно — пока ведь, к сожалению, нет достаточного количества вивариев, изучающих такого рода пары.

Дур-бабы, ни о чем не подозревая, вынашивают или не вынашивают плоды собственного либидо. На наш взгляд, это одна из самых распространенных категорий женщин.

Пофигистки спокойно варят с утра кофе; им все пофигу, даже погода в Атлантиде.

Мечтательницы еще мечтают, подражая Ассоль; парфюмеры же предложили им материализованные грезы: духи «Алые паруса» от парфюмера Гренуя.

Не хронически усталые хотят отоспаться в выходные; хронически усталые хотят отоспаться каждый день в надежде забыть слова «рынок» или «магазин» — хронически усталые когда-то были мечтательницами, но «Алые паруса» от Гренуя напрочь отбили у них охоту на грезы.

Смятенные читают философов — иногда им идет это на пользу, но лучше б их численность уменьшилась: смятенные могут ввести в заблуждение и иного неглупого мужчину.

Спешащие поправляют пейджеры и мобильники; спешащие могут не заметить смен времен года.

Иная невротичка может запустить в вас, к примеру, кастрюлей, а после этого заплакать и заговорить о Шопенгауэре или о чистой любви.

Умная женщина, в принципе, не слишком далека от не очень умной. Часто умные женщины бывают довольно кондовыми и неинтересными, но есть и красивые исключения.

Ленивая женщина целый день может проваляться с книгой или мужчиной на диване; ленивая женщина тяжела на подъем и обычно, хотя и не всегда, нудновата.

Директриса втайне — монстр; каждая директриса втайне — монстр, но любит претворяться его противоположностью (то же относится к бизнес-леди и главвредшам).

Профессорши бывают весьма различны; они могут включать в себя любой тип женщины; иногда же меланхоличны или слишком эмоциональны.

Волевая женщина все делает против собственной воли; безвольная женщина вообще ничего не делает.

Монахини постятся и отрицают культуру секса как неприемлемую; известно множество случаев неврозов на сексуальной почве, а также случаи, явно неприемлемые культурой монахинь; монахини — часто женщины (не)верующие.

Застенчивые не носят яркого и короткого, а также стесняются выйти в середину многолюдной залы; добрые кормят на улице птиц.

Опасные и роковые — самая интересная часть прекрасного пола; они не могут быть классифицированы в силу своей утонченности, высокого (часто) интеллекта и некоторой богемной распущенности; часто от этих женщин мужчины теряют голову. Иногда этих женщин называют стервами, что, в принципе, не имеет к ним никакого отношения: стерва — это стерва, так же как ханжа — это ханжа. Редкая ханжа, кстати, не стерва, но не обязательно, что каждая стерва — ханжа.

Среди неглупых женщин встречаются и дрессировщицы. Это очень редкие женщины, занесенные как исчезающий вид в «Книгу Инь».

«Страус — не птица, мужчина — не человек», — так обычно говорят дрессировщицы, легко, практически на «раз», раскусывая мужчину — и даже настоящего кладоискателя, который любит повторять: «Курица — не птица, баба — не человек». Но, вопреки закону логического жанра, именно дрессировщицы и кладоискатели создают идеальный союз. От этого союза появляются не самые некрасивые дети, не попадающие при вырастании под такие категории, как «курица» и «страус».

Дрессировщица — мечта любого мужчины; и лишь кладоискатель не всегда признается себе в этом — ведь самым тяжким грехом кладоискателя считается прикосновение к «нечистой» женщине (в древности — «нечистая сила»).

Подведем итог: в целом, женщина, как было установлено и подтверждено исследованиями.

A. A. Катарсис-Шуллер, не многим отличается от курицы, но многим — от мужчины. Даже состав крови у женщины другой. Женщина морозоустойчива, антикоррозийна, бесподобна. В отличие от мужчины, так часто напоминающего маленького недоразвитого ребенка, женщина практически никогда его не напоминает. Некоторые женщины предпочитают красивых и странных мужчин; некоторые предпочитают женщин.

И только дрессировщица счастлива, потому как только она одна и знает, что такое — любить мужчину. Вопреки закону жанра. Et cetera. Et cetera. Et cetera.

Дитятко

Дитятко лезло-лезло, лезло-лезло, вылезло, оглянулось и заорало. Заорало Дитятко сразу благим матом — только чтоб не пугать выродившую с лекарями, закодировало Дитятко благой мат в непереводимое: «А-а-а!», «а-а-а!» — и так двести тысяч тридцать три раза.

Так Дитятко орало несколько дней и ночей, несколько месяцев, несколько смен времен года орало так Дитятко — с перерывами на сон и стул.

Сон у Дитятко был здоровый, крепкий; стул тоже был здоровый и крепкий, со специфическим запашком. Еще у Дитятко имелись тулово, голова и др., в т. ч. — конечности.

Шло время, шло себе и шло; росло Дитятко, росло себе и росло. Оно любило поесть, поспать, а больше ничего и не любило — только бабло.

Достигнув изрядного возраста, пообломало бока Дитятко, но нрав свой не изменило.

Послали тогда к Дитятко человека с оказией. Прочитало Дитятко оказию, заржало и включило телик.

Во второй раз послали к Дитятко Человека с оказией. Снова прочитало Дитятко оказию, еще сильнее заржало и включило видак.

В третий раз послали к Дитятко Человека с оказией. Раскрыло Дитятко оказию (а было оно уже в летах порядочных) и рот раскрыло: знаки все какие-то непонятные, неразборчивые, страшные… Испугалось Дитятко — и в лес бежать. А в лесу волки. Пуще прежнего испугалось Дитятко, желудок в пятки ушел.

Тут подходит к Дитятко волк и спрашивает:

— Ты пошто, сучье отродье, оказию не признало?

А другой:

— Ах ты, волчья сыть, травяной мешок, ты пошто другую оказию не прочитало?

И третий:

— Вот я тебя за это съем!

Задрожало Дитятко, в штаны наложило, преклонных лет достигло. Сидит — слова вымолвить не может, и вообще — ничего не может.

Рассмеялись волки:

— Дурачина ты, простофиля, и чему тебя в школе учили?

Еще пуще задрожало Дитятко, поседело совсем, а волки ему так говорят:

— Мы — санитары. Мы таких, как ты… — они переглянулись. — Да противно мараться-то об тебя.

(У Дитятко в это время начался понос).

— Оставь, Серый, — поморщилась старая хромая Волчица, — не отмоешься.

— А санитарить кто будет? — провыл Серый.

Волчица пожала плечами и отошла в сторону.

Тут на лес опустился туман и откуда-то сверху, прямо на голову Дитятко, упал толстенный Том.

Дитятко отодвинулось, но Том придвинулся на такое же расстояние. Дитятко, потеряв последние зубы, снова отодвинулось, но Том приблизился ровно на столько же, что и в первый раз. Так продолжалось очень долго, пока до Дитятко не дошло, что сопротивляться бесполезно.

Заорало оно благим матом, уже не кодируясь, а Том открылся на последней странице и приказал читать: «Много не воруй, со всеми подряд не спи, убивать тоже не надо, живи обратно ненависти», — произнесло Дитятко и задрожало, испуская последний, пованивающий гнильцой, вздох.

— Ну и дурак, — вздохнул Бог. — К тому же, уже не воскреснет.

— А зачем? — пожала плечами старая хромая Волчица.

— Действительно, зачем? — пожал плечами Бог. — Это вопрос риторический, — и исчез.

Стая уходила на север.

Бог знал, что та после разложения на элементы все-таки воскреснет, только уже сам себя хотел спросить: «Когда и зачем?», но не стал: не может же сам Бог спрашивать у самого Бога! Ему стало грустно; Ему некому было пожаловаться на жизнь; Он был совсем один: ангелы не в счет; ангелы другие…

Потом Его вдруг осенило: во второй раз перенесся Он на Землю, а когда пошел по траве, увидел, как старая хромая Волчица чему-то улыбнулась во сне: она была так красива, когда улыбалась…

«Пока-пока, Горацио!»

Антракты между жизнью и смертью в жанре письма

Следующее утро.

Пока-пока, Горацио! На сем заканчивается История, отпустив без парашюта. Быть может, его станут выбрасывать через «у». Сегодня в трамвае видела женщину с улыбкой Джоконды и шеей Нефертити. Я зажмурилась, слегка ущипнув себя, а открыв глаза, заметила вместо женщины пустоту. Конечно, откуда в три часа в трамвае — Женщина с улыбкой Джоконды и шеей Нефертити?! К тому же, шея у последней длиннее возможной, а модель гения Возрождения — т. е. улыбка модели — достаточно никакая: так улыбаются некоторые, только о них не спорят, как о Екатерине Медичи. Сегодня, опять же, где-то написали, будто в Лувре — не подлинник. А про Нефертити ничего не написали: египтянка оказалась действительно идеальной карманной женщиной с миндалевидным разрезом глаз. Интересно, кого бы ты испугался больше в три часа в трамвае — Мону Лизу или карманную дневную красавицу? (С некоторых пор я прикидываю периодически, где может быть хуже — отсюда «кого больше»…)

Что же касается остального, то здесь все как всегда. «Остальное» — оно ведь всегда «как всегда»; «остального» очень много, местами оно скучно или банально…

Пару дней назад мне удалось прыгнуть в люди без парашюта. При болевом шоке боли не чувствуешь; все приходит потом. Это только Пешков, став позже толстотомным классиком, где-то как-то доказывал пользу людей.

Пару дней назад я не согласилась ни с Пешковым, ни с людьми. Впрочем, не согласилась — слишком сильно. Как можно согласиться с кем-то, принимающим твой язык за мертвый иероглиф?

Каюсь, не впервой. Теперь в люди прыгать стану с парашютом — это совершенно необходимое приспособление: люди его не замечают; его сама стараешься не замечать, чтоб не сильно так трясло, селяви…

День.

Отхожу от старых истин, Горацио, так и не найдя новых. Хотя истины вообще в природе нет — просто слово, шесть букв; иногда употребляется в кроссвордах. Может быть, цель жизни (не всеобщая, а конкретная, отдельно взятая) — и есть материализованная истина (опять же, отдельно взятого чела, но никак не всего мира)? Но у девяноста процентов людей нет цели, а значит, и нет истины. К тому же, раз у каждого человека разная цель, то и истина тоже весьма вариативна… Какие нудные они, эти мысли мои! Животные мудры: обходятся без букв — не разгадывают в кроссворде слово из шести, не оказываются в положении Кая, складывающего из льдинок «вечность», — опять же, свою собственную.

Едва ли Андерсен, придумавший все это, был глуп. Иначе зачем облекать «вечность» в кусочки льда? Наверное, в вечности холодно. Или зябко. Не по себе.

Другая точка зрения порождает совершенно иное толкование. Какое из них точнее? То, что существуют две вечности, совершенно ясно… — каждый выберет себе оптимальную Г — там. Или ему выберут. Там.

Интересно, как — там? Там нет листьев; одна Беспредельность. Неужели в Беспредельности нет листьев, Горацио? Вот черт!!

Роль листьев Беспредельности играем мы во все смены времен года; Земля — она как дерево, а люди периодически растут из нее, имея недолгую возможность над той покружиться… Но тогда что выполняет для Земли роль «земли»? Глупо было бы спрашивать у нее самой; Земля молчалива — никогда не проболтается; Землю можно брать с собой в разведку…

А твоего бога, Горацио, хоть тот и молчалив, в разведку брать с собой нельзя. У тебя очень странный, очень холодный «бог»! Твой бог продул меня, как сквозняк. Я долго после него болела; никто не просил меня, впрочем, сидеть на сквозняке. Никто не просил и не сидеть. Но даже без сквозняка Он какой-то слишком северный; а еще в нем совсем мало любви. Разве может быть бог — без любви, Горацио?

Твой бог создал тебя по своему образу и подобию — (не)совершенным, (не)абсолютным и (не) теплым; он взаимообратим, только ты не научился «обращаться», ты сидишь в холодильнике. А может, тебе настолько жарко внутри, что тепла извне уже не нужно?

(Не) сомневаюсь. Но как ледовита твоя Снежная К°! Как долго ты силишься собрать свою вечностьі А может, и не существовало никогда ни Королевы, ни вечности, ни твоего бога?

Тогда — кто ты, Горацио? И зачем здесь? В собственном существовании я слегка сомневаюсь; осталось усомниться в существовании всех остальных — и мир станет таким, каким должен стать.

Мне подарили желтые розы. Красивые желтые розы. И много чашек. И коврик для мыши. Я использую его вместо подставки под чайник, это забавно. Себя я тоже использую не по назначению, и это уж совсем презабавно. Ха-ха. Можно смеяться.

Бывает состояние ануса в квадрате. Дважды, трижды ануса. Мне кажется, я где-то дальше, чем даже анус в кубе. Говорят, это проходит. Говорят, люди не живут в одном теле вечно. Анус в пятой степени. Анус в квинте. (Аплодисменты). Но крайняя степень ануса породит собственную противоположность! Хотя последнее время не очень-то веришь последователям Лао-цзы. Себе. Тебе. Листьям. Иногда наоборот — и тоже: слишком.

Что хочет сказать друже Горацио?! Сможет ли?

А люди делятся на: обыкновенных, талантливых, скучных, гнусных, больных, менее больных, никаких, с моральным уродством, без морального уродства, айсбергов, шутов, идиотов, тех, кто (не) пишет, etc.

Иногда я пыталась вычленить себе подобное существо из категории, задавая не описанные наукой параметры поиска, но категориальный аппарат присутствовал лишь в надуманных системах (ну, скажи же, что я снова ошибаюсь!)…

Вечер

…Я, собственно, хотела отпустить воздушные шары. Раз они никого не могут поднять. Как-то нелегка тяга земная! Даже с шарами. Зачем они?

Пусть летят — я отдаю их; они невидимы — никто, кроме тебя, не заметит подарка. It’s present for you!

Я не обещала, а ты не просил. Или наоборот?

Надо мной светит лампа. Солнце спит; солнце на другом континенте. Я не умею обращать их; я даже не знаю, связала ли пару слов.

В каждом времени года есть тепло; «Ищите и найдете».

Пока-пока, Горацио! «Ай эль ю бэ эль…», будь здоров, все будет хорошо, но потом, и так далее, и так далее, и так далее, просто бесподобно…

Ночь.

Египет на двенадцатом месяце года. Женщина с улыбкой Джоконды и шеей Нефертити сидит около пирамиды Микерина — самой маленькой из больших пирамид Гизы. Рядом — Горацио. Оба в темных очках и с пивом. Толпы арабов, предлагающих ширпотреб, им нипочем. Жарко. Древняя история слишком далека и расфасована для туристов.

Гиза… Самое северное кладбище Мемфиса. Одно из Семи чудес света.

Пока-пока, Горацио! Пока-пока… Ана акалем бель русие. Шокран![3]

Бурные, продолжительные аплодисменты.

Люди, куклы и их полутона

…Ее голос был голодным волком, который проваливается в глубоком снегу.

— Ты думаешь, что можешь приезжать, получать то, что хочешь, и уезжать снова? Неужели ты так глуп?

Он с изумлением смотрел на нее.

Хербьёрг Вассму. «Книга Дины»

Это было не так давно, поэтому не все еще отболело. Иногда мне снится небо — низкое небо Кристианзанда, где облако над макушкой достать ничего не стоит.

Разве что билет туда дорог, а впрочем — «one way ticket».

Я работала тогда в провинциальном кукольном театре: гениальный режиссер со всеми вытекающими актерско-травматическими последствиями; загранки; аквариумы и пальмы в фойе. Я же почитывала чужие не- и плохие пьесы. Главреж относился ко мне снисходительно, зная острый язык экс-газетчицы, от роли которой отошла я с тайным умыслом найти какое-либо менее однодневное творчество, нежели написание заметок о провинциальной жизни или никому не интересных репортажей о нуждах вечно нуждающихся: так вот и оказалась завлитом. А вскоре случилось так, что случились гастроли. В провинцию приехали то ли люди, то ли куклы из Осло.

Осло… Что я знала тогда про Осло, кроме того, что это — столица Норвегии? что знала о Норвегии, бог мой, что я вообще знала?!

— А какие они, фьорды? — спрашивала я потом голубоглазого, словно с картинки иллюстрированного журнала сошедшего, брюнета, поддерживающего меня за локоть на хрупком навесном мосту.

— Это раасскол зьемли… килламетров на двьести, а по глубина… — он подбирал слова… — по глубина — бойлыне горы!

— Ты покажешь мне фьорд, Ингвар? — спрашивала я. — Самый огромный раскол, самый глубокий — покажешь?

— Я показжу тьебе всю Вселенную, — отвечал мне на ломаном русском человек, сошедший на российские рельсы со страниц иллюстрированного журнала.

Мне не хотелось вспоминать мультфильм для взрослых, где: «Любимая! Я подарю тебе всю Вселенную!» — звучало на фоне знакомого скрежета отдраиваемой сковородки. Я слишком помню этот скрежет: два не слишком удачных брака; два застывших в стекле глаза: то ли чуда, то ли кошмара.

…Мой первый муж был гениален в постели, и только. Мой второй муж так же был гением, но интеллектуального порядка: я не выдержала ни того, ни другого Большого Спорта.

Первый брак подарил мне массу тактильных-и-не-только-ощущений и экспериментов. Мой второй муж взял меня книгами, которые нельзя нигде было найти, фильмами, которые нигде нельзя было увидеть, словами, которые нигде невозможно было услышать.

После рождения Вероники я поняла, что быть Гениальным Человеком и Нормальным Мужем — едва ли совмещаемое, как приличный санузел, понятие. И через десять лет его разделила, облегченно вздохнув, упразднив мужа; оставив Человека.

Но любви-то, черт возьми, хотелось. И в сорок, и в сорок два, и… Ах, как же ее, подлой, хотелось всю жизнь! А жизнь проходила, и все время — мимо, и я работала завлитом, и пыталась «воспитывать Веронику» так, чтобы у нее не оказалось когда-нибудь «моих проблем».

Я помню это лицо — лицо, различимое в толпе среди сотен тысяч лиц. Боюсь, что не преувеличиваю. Боюсь, я еще узнаю его по запаху. Оно пахло совершенно по-особенному: Совершенством. Это не приедается.

Я помню совершенство — под низким небом Кристианзанда. Вы знаете, что такое низкое небо?

…На исходе сна и лета,

На границе тьмы и света.[4]

По-английски это звучало так:

…As an outcome of Slumber and Summer,

On the border between light and darkness…

На завтрак был козий сыр и клубника — никогда не ела ничего лучше, и… -

…Тишиной наполнен дом,

Шелест крыльев за окном.

А еще шелест-хруст сушеной рыбы: у нее вкус соленого моря под полярным солнцем; как избежать банальностей?

Ингвар Ларсен. Очень распространенные имя и фамилия. Как Иван Петров. Но не как Тургенев. Да и мне тургеневскую девушку не хотелось из себя корчить. Тем более в возрасте, который давно умалчивается.

Ингвар Ларсен. Чиновник от искусства. Директор Кукольно-драматического театра. Неплохой пианист. Почему он выбрал меня из десятка актрис нашего театра — меня-не-актрису — не знаю. Почему я из десятка актеров не нашего театра выбрала его-не-актера — тоже не знаю.

Почему он. Почему я. Какая разница. А как нам завидовали! Как его, Ингвара Ларсена, хотели другие! Хотели получить. Я — получить — не хотела. Я, быть может, хотела уже что-то и отдать.

На банкете после премьеры, их премьеры, мы долго болтали и хохотали; я начинала забывать о нескольких десятках не очень счастливых лет. Еще мы танцевали; он рассказывал что-то про джазовый фестиваль в Конгсберге. О фестивале Ибсена в Гримстаде. О ночном северном солнце у Лафонтенских островов. И еще, еще — уже не помню.

Мне было интересно, правда! Мне, вовсе не обделенной мужским вниманием и поездками, мне показалось, что — блин! Да вот же оно — счастье! Стоит напротив, в голубой рубашке, в таком же свитере из толстых ниток, и смотрит на меня!

Пошли флюиды. Пошел провожать.

— Можно целовать твоя рук, Инга? — спросило Счастье, снявшее очки, и ставшее от этого слегка близоруким.

Он целовал «моя рук» все десять суток, пока наша провинциальная публика тешила себя Фестивалем норвежской культуры. Мы избегали банкетов, убегая в город. Он ни большой, ни маленький — город. Я показывала Ингвару церкви, реку и те немногочисленные места, которые не стыдно показать иностранцу. Учила сносному русскому. Он исправлял мой английский и что-то непонятное чертил зонтиком на песке.

Я тогда совершенно забыла про дочь; дочери, впрочем, было восемнадцать; дочь уже могла без меня обойтись, — по крайней мере, делала вид.

Я ночевала у Ингвара в гостинице с видом на пыльный Петровский проспект; Ингвар первый сказал… на самом деле, какая разница, кто первый.

— Ты покажешь мне фьорд, Ингвар? — старалась не хлюпать носом я, провожающая на вокзале норвежскую делегацию.

— Я пришлю тебе вызов, Инга, — сказал он, потрепав меня по щеке. — I need you.

— I need you too, — вздохнула я, ощущая, как далеко увозят мое Счастье, и опустилась на самое дно театральных сплетен.

Признаться, я узнала о себе много нового и интересного. «Надо же, — думала, — и это все — я?»

Актрисы не скупились на подробности; впрочем, плевала я на подробности — ведь он позвонил вечером, поздно-поздно:

— How are you? What do you think about?.. I love you, I want you… Don’t worry darling!

— Скажи, что с вызовом?! — кричала я в трубку.

— It’s OK, Инга. Do you like travelling?

— I love you, а не travelling, хотя и travelling — тоже, — смеялась я.

— Йа тозже love, — говорил заокеанский голос, и я водила пальцем по карте мира, прикидывая, насколько далека от нашей провинции сказочная Норвегия.

Вероника смотрела на меня: «Мам, ты что — влюбилась?»

Что могла ответить я ей — еще не любившей девушке с большими карими глазами?

А через три месяца я поднималась по трапу самолета, несущего меня в страну фьордов, шхер и островов. Поднималась, оставляя далеко-далеко изученный мирок, где мне, хоть и весьма водоплавающей, чудом удалось не захлебнуться.

В Стокгольме — пересадка на другой самолет, летящий до Осло.

Ослепленная ландшафтом — сверху, с облаков, — я будто в тумане спускалась с трапа и особым чутьем томилась: где-то рядом машина Ингвара. Впрочем, как мне кажется сейчас… — Берген или Лондон, Ленинград или Калуга — никакой разницы. Как нет никакой разницы в имени: Ингвар, Иван, Иосиф или Йозеф — главное, что это было оно, то самое — и наплевать на загранпаспорт.

Мне было все равно, куда лететь — в Осло или в Тверь. Было не все равно, к кому.

Ингвар машет рукой и, подбегая навстречу, забирает чемодан. Он не тяжелый — мои провинциальные тряпки никогда не отягощали меня.

— I’m wait for you… — говорит Ингвар.

— It often rains, — говорит Инга. — I remember your lips. I want your lips.

— It’s your lips. It’s your man, — краснеет Ингвар.

— What’s a wonderful! — смеется Инга. — I have a wonder! The own wonder!

— Woman-dream. Beautiful.

— Скажи что-нибудь по-русски.

— Йа не очен умею. Йа скучалл.

— Еще.

— Йа очен скучалл по тьебе.

— Еще!

— Йа очен-очен скучалл-скучалл.

— Так не говорят!

— Language problems. Let’s go.

Инга садится в машину. На Инге светлая дубленка, длинный желтый шарф, узкая бежевая юбка. По волосам цвета соломы прыгают норвежские солнечные зайчики. На вид ей сейчас не больше тридцати шести, но это только на вид.

Они едут в Кристианзанд; от Осло до Кристианзанда четыреста километров; они едут быстро; они едут четыре часа и приезжают в дом Ингвара поздно ночью.

Инга слегка обалдевает от дороги, от спящих лебедей в пруде маленького парка и еще больше — от незамерзающей воды Северного моря с благодатным Гольфстримом.

Они любят друг друга всю ночь, все утро и весь день, а вечером он спрашивает ее, не хочет ли она посмотреть дом и сад. Конечно, хочет, только не знает, может ли. Почему не знает? Мышцы болят с отвычки, как-то странно теперь передвигаться, как будто — в невесомости. Невесомость — это не страшно. Это как в космосе. Ты была в космосе? Да, только что. И как тебе? Никогда еще не испытывала подобного ощущения.

Хочешь еще? Да, но могу ли… Ты прекрасна, Инга, ты создана для любви… И как ты это заметил?.. Разве это можно не заметить… Некоторые не замечают… Ты их тоже не замечай… Не буду…

(Осмотр дома и сада откладывается до следующего раза).

Ты проснулась? А ты? Слушай, сколько у тебя комнат? Не помню. А соседей? В доме еще две семьи.

Сколько стекла, сколько света… Ингвар, у тебя рояль. Да, я иногда играю, хочешь?

Белый «PETROF», шикарный белый «PETROF». Холодные скользкие клавиши, черно-белые, как шахматы, как интересно, сколько звуков, как он их только извлекает своими пальцами… Руки пианиста. Сильные, гибкие, мускулистые. Руки пианиста. Ингвар, что ты играешь? Это Григ, «Свадебный день в Тролльхаугене». Я слышу аккорды, я вижу каких-то коней, уносящих меня и Ингвара. Инга Ларсен — звучит, правда? Отец Ингвара — швед, а мать — норвежка. Мать Ингвара — Олине — поливала маленького мальчика водой из кувшина, когда купала. Я также поливала осенью Ингвара водой из кувшина в провинциальной гостинице, когда купала: я подогрела ее в чайнике — горячей не было. Ингвар растрогался и вспомнил про маму. Сейчас Ингвар поливает меня звуками. Я слышу мелодию, поднимающую меня высоко-высоко, очень-очень высоко, выше меня самой. Я помню эту мелодию наизусть; я никогда не училась музыке.

Я смотрю, как его руки летают по клавиатуре. Быть может, это не такая сложная пьеса, но… Как он этими своими пальцами так делает? Как и что он делает? О, Ингвар, кажется, я знаю, что такое невесомость — это твои пальцы. Я люблю, люблю. Я люблю, Ингвар.

Он смотрит в меня. Крышка рояля впивается мне в спину, но я не ощущаю боли. Я люблю, Инга…

Мы едем в Берген. Это юго-запад Норвегии. Это отделенный горами от материка, амфитеатром раскинутый на небольшом полуострове, город. Мы заказываем экскурсию.

…основанный еще в XI веке… Ты часто здесь бываешь?… Здесь родились знаменитый скрипач Упе Буль, основатель современной датской литературы Людвиг Хольберг, композитор Эдвард Григ… Нет, но здесь росла моя мать… Издавна играл огромную роль в жизни страны… Она была красивая?.. Был одним из крупнейших торговых центров Западной Европы… Да, красивая. Как ты. Я красивая?…Замечательное искусство Норвегии, его красота и самобытность долго оставались неизвестными… Ты красивая…

Многочисленные легенды, созданные в далекие времена… Ты видишься с детьми?…Раскрывают сказочный мир, населенный великанами, троллями, гномами… Да, конечно. Ян уже совсем взрослый, а Даг — просто чудо, я их очень люблю… Необыкновенные горные жители ревниво оберегают свое достояние…

Я никогда не любил Ингрид; она скучная, она не такая, как ты. Зачем же женился?…Прекрасная и своеобразная музыка Норвегии… Не знаю, зачем. Отец хотел внуков… Сырой климат в Тролльхаугене плохо действовал на состояние композитора… Я уже очень долго один; все, что у меня есть — моя работа и мои дети… Вы часто видитесь?…Норвежский народ свято чтит память… Я стараюсь чаще. Обычно раз в две-три недели…Пьесы Ибсена «Кукольный дом», «Комедия любви», «Дикая утка» завоевали всемирную известность. В драмах, написанных на темы древних скандинавских саг, Ибсен рисовал людей сильных, смелых, противопоставляя их обывателям…

Боже, как тепла рука! Из-за этой руки эта Норвегия обволакивается в наших глазах туманом. Впрочем, Берген вовсе не солнечный; он, скорее, серого цвета, иного, чем ясный и чистый Кристианзанд, где Ингвар работает директором Кукольно-драматического театра (директором «Кукольного дома»? Я несколько раз видела эту пьесу — ибсеновскую «Нору»; я ее очень хорошо помню…).

Мы возвращаемся в Кристианзанд. Ингвар так уверенно все делает, с ума можно сойти: держит ли руль, режет ли мясо… Банально? Нет! Он быстр, ловок, он нравится мне, да что там, я его люблю, я его обожаю, у нас еще восемь дней, как много — восемь дней, это же целая вечность, ах, что я буду без него делать, нет, это ужасно, ужасно, ужасно, так вляпаться, мне же даже давно не тридцать пять, я не хочу, не хочу, не хочу уезжать, как я несчастна, как я счастлива, Ингвар, как мне хорошо с тобой. Правда, хорошо? Думаешь, стану я врать после перелета над океаном? Думаю, тебе можно заняться языком. Думаю, мне можно заняться тобой.

Машина останавливается недалеко от Кристианзанда. Кажется, в этой машине теряет смысл сам Тимоти Лири. Но если теряет смысл сам Тимоти Лири, что остается?

Утром я долго смотрела в серо-голубое небо через комнатное окно. Долго — на спящего человека рядом. Небо казалось мне искусственным, а человек… Я ущипнула себя, больно так ущипнула — для проверки: не кажется ли? Нет, все настоящее, и руки, и волосы, и вот они — очки — на маленькой тумбочке. А я? Я — тоже настоящая? Я тихонько встала, подошла к зеркалу: странно, почему так меняется выражение зрачков? Именно зрачков — ведь это самая глубокая видимая часть глаз, самая странная. Почему я не видела себя такой уже пару десятков? Почему сама не раскопала в себе — себя? Видит Бог, я знала, уже успела узнать, что нельзя найти счастье в другом, что все эти «половинки» — полный бред собачий, но — забредила-таки.

Все то напускное равнодушие, гордость, независимость, цитаты из Кастанеды и Платона куда-то вдруг делись, напрочь сорвав крышу — то, чего ждала я всю жизнь; то, чего боялась. Чувства никогда не приносили мне ничего хорошего; одна сплошная пытка… У-у-у! Я научилась без чувств обходиться, компенсируя те кое-какой-около-и-литературной деятельностью, а также оживленными предсказуемыми мальчиками старше и моложе себя. Я полностью освоила суррогат, он стал даже удобен, прирос к коже, стал моим двойником — он оберегал, хранил, тешил меня — суррогат. Все же философы, которых я до дыр зачитала еще в грехопаденческой аморальной среде литфака и которых одобрила, исходя из реанимационных любовных историй, лапками летучих мышей прикрепились к оставшимся извилинам: я знала, что они правы. Я старалась смотреть на все сквозь пальцы, не привязываться — обуглившись, не искать… Потеряла ли я веру? Обрела ли покой? Где-то как-то — да, и все же… Иногда посасывало под ложечкой; странная глупая душа, пробитая дробинками рационализма, убивающими слона, скулила уже по-собачьи не одну пятилетку — только я больше не хотела рекордов; покоя хотела. Самообретения. Хотела, чтобы Вероника не повторяла моих не очень маленьких трагедий. Ах, какая шаткая почва! Смотришь — луг, идешь, идешь — бултых! — провалилась. По шею. Трясина. Паника. Что делать? Ни души кругом. Только я и трясина. Лучшая в мире трясина, которой нельзя избежать. Несмотря на философов. Эзотериков. Идиотов. Врачей. Я тонула в своей трясине. Но теперь где-то рядом был Ингвар. Он спал на большой белой кровати. Он, конечно же, казался похожим на ребенка. Все любимые мужчины, когда спят, кажутся похожими на детей. Не любимые — не кажутся: на них, сонных, не смотришь.

Я подошла к кровати и пощекотала сухим цветком нос Ингвара. Тот поморщился и перевернулся на другой бок.

Я накинула плащ и вышла из дома.

У Ингвара очень светлый, полустеклянный дом. На удивление тихий. В России так тихо не живут. Но у Ингвара четверть дома: он не безумно богат, хотя и вовсе не нищ. Он оставил в Осло дом жене и детям, а сам уехал в Кристианзанд, где такое оглушительно низкое небо.

Я иду по саду: там много цветов. Я даже не знаю, который час — едва ли больше восьми. Как-то не спится. В саду пруд. Все, как в сказке: черная зеркальная поверхность, на ней две пары белых лебедей. Так бывает: сад, пруд и лебеди. А потом — обрыв скалы: у него дом ведь стоит как будто на скале. Так тоже бывает. Я дурею от тишины и вспоминаю, что сейчас — декабрь. Цветы в декабре. Это юг Норвегии, это реальность. Я сажусь около пруда и долго-долго смотрю в воду. Ощущение наполненности стреляет в оба виска. Я падаю замертво. Я, наверное, отделяюсь от тела; я, быть может, даже уже не существую, да и была ли я когда-нибудь вообще?

Я варю в кухне кофе по-венски. Я знаю много рецептов, но Ингвар любит по-венски: это когда в уже готовый кофе кладут горкой взбитые с сахаром и ванилином сливки, а сверху посыпают тертым шоколадом: элементарно.

У него удивительный аппетит. Я смотрю, как быстро исчезает все то, над чем колдовала я минут сорок, но сама почему-то не ем. Я не хочу ни спать, ни есть; он говорит, что я худею, но я всего лишь выгляжу ненамного старше тридцатилетней: я могу покупать одежду в «Детском мире»; я ничего не загадываю, я же знаю, что ничего не сбывается, я уже взрослая девочка, ах, ну почему даже взрослые девочки иногда мечтают? Я не хочу бороться с собой; я счастлива.

В два часа мы уже в Осло. Ингвар рассказывает что-то про 17 мая — День независимости Норвегии. Или Конституции. Бог мой, неужели Норвегия от чего-то зависела? Я не понял вопрос, повтори. Я смеюсь. Ингвар говорит, что видел королевскую семью — на балконе Дворца, да, вот та самая улица Карла Йоханса.

Мы приезжаем в Парк Вигеланна: это самое крупное собрание скульптур, созданное одним человеком — целых шестьдесят пять, с ума сойти, все в камне, как интересно, Ингвар, есть хочется, ну давай заедем в кафе, ты же не завтракала, от тебя же вообще ничего не останется, а разве надо, чтобы оставалось, я не понял вопрос, смотри, какое небо, что ты будешь пить, лучше минералку, я пьяная от воздуха, Инга, ты необыкновенная женщина, а ты разве мог бы связаться с обыкновенной, как вкусно, как странно, как страшно, я теперь знаю, где живет душа, я ее раскопала, я теперь сама себе археолог, не ной, дура, радуйся, да я и радуюсь, Инга, что ты делаешь, Инга, ты же уже взрослая девочка…

Потом — музей кораблей викингов. У-у, какие они были сильные, эти викинги, какие загадочные, ты хотел бы быть викингом, Ингвар? Я хотел бы видеться чаще…

Мы возвращаемся в Кристианзанд. Это вроде нашего поселка городского типа — население семьсот тысяч; только все очень красиво и совсем не похоже на Россию.

Мы заходим в бар. Ингвара все приветствуют: он здоровается за руку почти со всеми — он же директор Кукольного театра, он же… Что — он? Кто — он? Что я — о нем? Что я делаю здесь? Голову потеряла, идиотка, дочь одну оставила, чего она там натворить может, мать дома больная, это называется «старческий склероз», она однажды поставила на кухонный стол ночной горшок и положила в него баклажан, чем ее Вероника кормит, сейчас сессия в институте, ну что я делаю здесь, да, Ингвар, люблю…

Я выступаю в роли русской женщины, не выступая. Это почему-то престижно — русская; это льстит Ингвару — кажущаяся ухоженной, дама со средним знанием английского, быстро пьянеющая, худощавая.

— Познакомься, Инга.

Знакомлюсь, улыбаюсь; мне не очень нравится в баре, там шумно, я не комплексую, но мне не нравится, когда меня так откровенно разглядывают, я никогда не пью столько пива, в туалете ко мне подходит какая-то женщина и кладет в ладонь бумажку с адресом — меня зовут Карен, я живу недалеко, ты русская, надо же, ты интересная, а я ненавижу мужчин, они такие зануды, Инга, у тебя красивое имя, я хотела бы с тобой встретиться, но я-то люблю мужчин, а какая разница — кого, лишь бы любить, извини, меня ждут…

Я беру Ингвара за руку и ловлю на себе сожалеющий взгляд Карен; может, она и права, и я отчего-то не выбрасываю адрес; Ингвар, давай уйдем, я что-то устала, тебе скучно, нет, мне никогда с тобой не скучно, с чего ты взял, ты ничего не ешь, сейчас, уже идем…

Незаметно для себя я засыпаю, пересчитывая, сколько еще дней…

Утром он везет меня на какой-то горный хутор. Там — ремесленники: по дереву режут, кожи красят; мы долго смотрим на гору, название которой мне так и не удается выговорить; дни смешиваются в огромный цветной радужный шар, по которому ползем мы. Церковь в Тронхейме — совершенная готика, церковь эту называют «королевой норвежских церквей», интересно побыть Королевой, а может, заскучала бы; большие белые дома, мощеные улицы, островное население Люнгер, для животных — домики красного цвета, фьорды, фьорды, фьорды, почти у каждого норвежца своя яхта — не роскошь, а средство передвижения, у Ингвара тоже яхта, даже если бы у него не было яхты, ничего бы не изменилось, даже если бы у него не было Норвегии, Норвегия прекрасна, но Ингвар прекрасней, когда же я сниму розовые очки, они постоянно падают, я их поднимаю, склеиваю стекла, а потом опять ношу, ну без них же скучно, без таких очков, ты опять меня хочешь, надо же, так разве бывает, Игвар, ты настоящий или нет, нет, я игрушечный, неправда, ты настоящий, я хочу, чтоб ты был настоящим, я просто хочу, чтоб ты был, Ингвар…

Северное море — совершенно другое, ни на какое не похожее. Ни на Черное, ни на Балтийское. Оно удивительное — это море, оно же не замерзает, там Гольфстрим, там такие сказочные волны, там трудно не быть поэтом, там такой берег, там даже камни поют, в камнях ведь заложена история земли, там поет история земли — там земля сама о себе рассказывает, так бывает, правда, так было, о господи, неужели это было, я вернулась месяц назад, у нас в городе так холодно, у нас дует из окна, у нас гололед, лампочку в подъезде выкрутили, и писем нет, но он звонил несколько раз, это очень дорого — звонить из Кристианзанда, он приедет в марте, с театром, я уже договорилась с режиссером, да, десять дней, я обросла сплетнями, неужели интересно, всему нашему театру интересно, сколько раз за ночь мы могли и где мы обедали в Осло, им наплевать на «Крик» Мунка — это такая сумасшедшая картина, там человек на дороге кричит, он один, он ни черта в себе найти не может, ему страшно, он кричит, а что ему еще остается — человеку, только кричать, и я с ним кричу, только тихо, бедная Вероника, я даже не приготовила ей ничего, я не могу ничего готовить, мама сегодня чуть не устроила пожар, что делать с мамой, она еще не такая старая, она не хочет ничего понимать, неужели это навсегда, Вероника, как дела, все нормально, мам, ну потерпи, всего месяц, Вероника, я не могу терпеть, такое бывает раз в жизни, девонька, глупышка, не влюбляйся, хотя, нет, ты знаешь, лучше влюбляйся, лучше — так, чем никак, Вероника, Вероника, ты у меня красивая, Вероника, я не знаю, что с этим делать, может, письмо написать, а, Вероника, слушай, дай мне ручку, скорее, пожалуйста, это же ужас, ужас, ужас, я больная женщина, мне надо лечиться, да, мам, надо, да ну тебя…

То, с чем я боролась пару десятилетий, прорвалось, выплеснулось, разбушевалось. Я не знаю, как я жила все это время. Я не знаю, как существовала; в висках стучало; я действительно болела; болезнь любви — очень заразная, трудноизлечимая, я с ней боролась антидепрессантами, это была какая-то яма, глубокая, темная, страшная яма, я перестала мыть полы, в доме был бардак, на кухне — завал, мама чудила, Вероника училась, я делала вид, что хожу на работу — пока в один прекрасный момент остаток мозга не намекнул мне: радоваться надо тому, что это все же случилось, а не ныть из-за того, что сейчас этого нет.

Так вот доползла до марта.

Во мне стали рождаться какие-то строчки. Моя подруга занималась художественным переводом: я отправляла Ингвару конверты со стихами. Он звонил, говоря что-то; как он был далек…

Как близок! Он приехал! Снял номер в гостинице. Я «заболела». Мы не вставали с постели десять дней; я никогда не предполагала, что мужчина может ТАК говорить и ТАК чувствовать. Я же мурчала о том, что самое большое чудо на Земле — стать для другого и Небом, и Солнцем, и Музыкой, и Цветком…

Он уже, кажется, почти все понимал по-русски.

— Я пришлю тьебе вызов, Инга…

И снова — тягучие-тягучие дни и ночи, безобразные, немыслимые, проблемы с деньгами, мам, а как же раньше, а раньше Вероника, доллар дешевле был, мама не хочет ходить в туалет, сплетни, сплетни, сплетни, я должна казаться счастливой, да я же счастлива, у меня же есть Ингвар, а что будет, если его не будет, ну и что, ну и что, скоро лето, он встретит меня в Осло, мы поедем ночью до Кристианзанда, я сварю ему кофе по-венски, мы будем сидеть у пруда и смотреть на белых лебедей в черной воде, в конце концов, я даже согласна на этот шумный бар, какая разница, какая уже разница, Инга…

Я пересаживаюсь в Стокгольме на самолет до Осло. Ингвар встречает меня. Мы едем четыре часа по ночной Норвегии до Кристианзанда. Мне грустно.

— What happened? — спрашивает.

— Все хорошо, — отвечаю. — Я, правда, живу от приезда к приезду. Я, правда, Ингвар, живу…

В этот раз мы посещаем крепость Акерсхюс: сложно выговорить так много согласных сразу, русский язык сложнее, ничего не сложнее, очень милый такой язык, нет, это у тебя милый язык, а крепость построена в 1300 году, все умерли, кто ее строил, и мы умрем, а она все будет стоять, не знаю, мне больно, но я же люблю тебя, почему Норвегия так далеко, нет, это Россия так далеко, если ты сможешь, Инга, давай жить вместе, как — вместе? здесь, вместе, но у меня же мама больная, и Вероника еще в институте, здесь университетское образование стоит минимум пятнадцать тысяч долларов в год, я едва ли смогу ей его обеспечить, да и захочет ли она уезжать, она же такая взрослая уже, а маму куда, Ингвар, приезжай одна, нет, ты не понимаешь, я не могу одна, но и там одна — не могу тоже…

Пристань в Бергене, водопад, церковь, гора Тролльвегген, фьорд, фьорд, фьорд, еще три дня, еще два, еще, еще, еще, Ингвар, ты же приедешь ко мне, да, я приеду к тебе, это будет, будет, будет, будет, главное — самой в это поверить, что будет, и тогда можно жить — так вот в легкие воздуха набрать — и жить, жить, жить усиленно.

Это ведь даже не другой город — это другой мир. Это — через океан. Это — деньги. Я перестаю себя уважать; я плачу вечерами, пока Вероника не видит; я пишу что-то ужасное и не отправляю. Он платит алименты на двоих детей, он может еще содержать меня, но… не мою семью. Не могу же я оставить одну — девушку, дочь! — в этом городе, не могу же я отправить маму — маму! — в дурдом, ах, черт, катись оно все, не могу же я больше, не могу-у-у-у…

Работа, хоть и не слишком любимая, немного вытягивает из этого кошмара: я встаю, причесываюсь, я даже подвожу глаза, да, глаза, и губы, и глажу пиджак, и надеваю колечки его эти, и иду в театр, где не различаю ни кукол, ни людей: все это сливается у меня в одну сплошную биомассу, а может, вообще — мне все кажется? И мама, и Вероника, и мой город, и сам Кристианзанд?

Мой второй бывший приходит ко мне. Я вспоминаю: «Жизнь — это смертельная болезнь, передающаяся половым путем», и соглашаюсь.

Беру больничный и еду к сестре в Питер: в Питере много друзей, но я не захожу к ним: я хожу вокруг да около Финского, я вспоминаю север: это такое направление, а еще бывает ветром, но Кристианзанд находится на юге Норвегии, на юге, где он, этот юг, Ингвар, такое же бывает раз в жизни, раз в жизни, ты тоже любишь, зачем придумали деньги, Ингвар, а, может, мы просто боимся?..

Мы сидим с сестрой на кухне; она живет в районе «Черной речки»; ничего интересного, кроме названия; ничего не остается, кроме названий, их так трудно выговаривать; сестра только что развелась, поэтому действие любить не поймет еще лет несколько.

Это тянулось два года; он приезжал сюда семь раз, я — туда — четыре. Сто недель счастья — это как — много? Мало? Достаточно?

Как-то мы ужинали в нашем провинциальном кабаке. Ингвар выпил; взяли такси. Он был очень, очень пьян и сказал мне ночью, что, видимо, все-таки «не мой мужчина». — Не мой? — He-мой? Кажется, я даже не удивилась: я привыкла ничему не удивляться; все шло к этому — сложно любить через океан, это не для всех, не для нас, но разве «мы» — это «все»?!

Что-то где-то кольнуло, что-то утонуло. Я вела себя на пять с минусом. Он гладил меня по голове, этот мой «минус»; он говорил о какой-то любви, бог мой, Ингвар, какая любовь, ты же директор театра, при чем тут — директор театра, а ни при чем, я не поеду в твою Норвегию, я же не твоя женщина, не моя, а чья, а ничья, своя собственная, сама по себе женщина, Ингвар, так бывает, а «Свадебный день в Тролльхаугене» только у Грига, какая красивая музыка, Инга, ты необыкновенная женщина, да знаю я, знаю, конечно, необыкновенная, спи, а то козленочком станешь, я не понимаю, о чем ты, и не поймешь никогда, никогда, как это весело — никогда…

Утром он как-то странно смотрит на меня; он спрашивает, был ли вчера корректен, я говорю, что вполне, он, видите ли, слишком много выпил и почти ничего не помнит, с ним раньше такого никогда не случалось, ну, конечно, ты же в Россию приехал, тут и не такое случиться может, тут вообще куда ни посмотришь — фантастика, Инга, да что с тобой, у тебя изменилось лицо, в какую сторону, не знаю, ну не перекосило же? как это — «не перекосило», ты будешь мне еще писать, конечно, а как иначе, а я не знаю, как иначе, ничего, прорвемся, что значит «прорвемся», а то и значит, все, одевайся, нас ждут великие дела, великие, почему великие, какая ты сегодня странная, Инга, что значит «странная», что значит «Инга»?

Мы смотрим друг на друга в упор. Мы действительно не понимаем. Усиленно.

Мой красивый роман закончился стихами, соплями и совершенно прямой спиной. Я завела себе через полгода мальчика: он скучен, но добр, он молод, его зовут… его зовут… Я хожу в магазин, на работу, читаю какие-то книги, разговариваю с Вероникой, кормлю маму. У меня, в общем-то, небезынтересная жизнь; я, быть может, и выйду третий раз замуж, если захочу… Но я не хочу, не все еще отболело.

Я знаю, и это пройдет. Только над Кристианзандом будет удивительно низкое небо, чистое-чистое.

Под этим небом до сих пор стоим мы с Ингваром. Так бывает.

Я любила его, типа!

Посвящается дивачкам с собачьими глазами

Я знаю, что Венера — дело рук, Ремесленник — и знаю ремесло.

М. Ц.

Я любила его, типа, как миленькая одноногая девочка любит свои костыли. И «не» — одновременно: разве можно любить свои костыли, пусть даже и от кутюр, эксклюзивные, из древа красного, резные, непонятно с чего пахнущие сандалом? Второе «не» ассоциируется с нежным отношением индейцев к бледнолицым; второе «не» въюжит с того самого его похмелья, когда Москву еще не начало рвать домами, в исторически не сложившемся 99-м, а понятие «теракт» екало запредельно-буржуйским. В принципе, и истории-то никакой нет — чего бы особенного? Ну, пели-пили-спали, в стандартной такой последовательности; подумаешь, с кем не бывает? Подруги крутили у виска: «Ты сумасшедшая, что ты в нем нашла, он же раздолбай»; я сама себе крутила у виска и мучалась несколько смен времен года: каждую из «смен» по вредности можно было легко приравнять к нескольким риторически-романтичным «что в имени тебе моем…» Стояла чудовищно-притягательная осень, вызывающая обострение не только у шизофреников; осень, вампирившая меня через запредельную красоту опавшей бурой листвы и усталых от жары деревьев, сравнимых с увядающими красавицами бальзаковского возраста. Not only! Рыже-желтые листья кружились, нагло цепляясь за рвущуюся вперед, на волю, упругую грудь. Она легко умещалась у него в руке; у него были большие классные руки с девственными венами, а в кармане, несмотря на раздолбайство, — чистый носовой платок; он вытирал им кровь, капающую у меня из носа на асфальт. Да что там капающую! Она текла, как из-под крана, и никак не желала останавливаться, то есть вела себя так же вызывающе, как и осень — тогда еще не последняя, но уже изначально жутко неправильная и запущенная. Он тогда слегка ошалел, попросив не умирать от потери густой бордовой жидкости: с тем, чтобы, типа, не создавать неприятностей. После столь привычного цинизма я подумала, что это душа моя истекает кровью в извращенной форме — через ноздри; не помню, что он ответил, мы всегда много пили; не могли смотреть друг на друга трезвыми, что ли? Не знаю. Знаю только, что потом снова — и опять — что-то пили (вероятно, те самые несколько смен времен года), заедая пойло кетчупом.

— Кетчуп — это менструирующий помидор, — сказал кто-то из таких же, как и мы в прошлом веке, раздолбаев.

— Кетчуп — это рудимент уходящей эпохи, — отозвался еще кто-то, предложив выпить за продукт из безвременно раздавленных томатов.

Так мы стали пить за кетчуп, а выпив изрядно, обнаружили себя в ванной. Я была только что после аборта, неделю какую-то, и выведывала о презервативе. Конечно, презерватива не было, но ванная-то — была. И небо было, и земля была, а презерватива… Он сказал: «Что же делать?»

У него были такие обалденные, классные губы — теплые, мягкие, нежные. Над губами — нос, несколько широковатый, но нисколько лицо не портящий. Над носом жили глаза — узковатые, хитрюще-печальные, совсем почти как у Ричарда Гира; ну, вы представляете, какие у Ричарда Гира… Только карие, и — абсолютно идентичные по недоступности. Еще брови были; как же без бровей! Только я их почему-то не помню; вот глупость — все помню, кроме бровей… Странно как, господи, ну почему все так, почему всегда где-нибудь в ванной, у чужих, а в коридоре кто-то ходит, и музыка орет, грохочет… Почему, скажи, мы же должны, ТИПА, возлежать на ложе; и чаши с вином чтобы — да, непременно чтобы — чаши с вином, и — свечи, витые, блестяище, ароматические! — а они почему-то всегда только вагинальные, и никакой романтики; ты знаешь, как я боялась, как мне внутри пусто, как пусто, как пусто, я люблю тебя, люблю, люблю, люблю, я больше никогда не стану ходить на аборты, ты мне веришь, да или нет, скажи?!

— Верю, — отвечает он и гладит, как больную, по голове. — Никогда.

…Через полгода я сделала второй; говорят, мини — не так опасно; какое-то время я испытываю аллергию на детей и делаю все возможное, чтобы не встречать их; едва ли он знает об этом. Едва ли ему нужно это знать. В конце концов, он всего лишь мужчина.

Людей, подобных ему, было крайне мало в тогдашнем моем окружении: периодически я испытывала беспощадный интеллектуальный голод, тычась в четыре замурованных выхода, как подопытная крыса. В один из таких безумных периодов мы и сошлись: вызывающе рыже-желтой осенью, когда разноцветные листья легко скользят по рвущейся вперед, на волю, упругой груди.

Он говорил важное. Не важно, что по-пьяни. Цитировал Веничку, Лао-цзы и не дословно — Льва Николаевича, которого, в отличие от меня, уважал. Цитировал, не напрягая. Цитаты запивал, не морщась. И не только их. Мне хотелось к нему прикоснуться. Прижаться. Ну, как обычно, когда «попадаешь»… только не в десятку. Мне хотелось… да мало ли что! Я слушала голос, пытаясь представить, насколько шелковисты вьющиеся каштановые волосы обладателя баритона. Короче, уже в тот вечер я, типа, любила его. Как дура. Хотя, почему — дура? Ладно…

Он нигде не работал, много читал, в том числе и о растительных галлюциногенах, пил и мог спеть под гитару при случае. А какой уважающий себя раздолбай не споет под гитару при случае? Пел тем самым теплым тембром, от которого мурашки бежали по коже. Я улыбалась, хлопала в ладоши, пила. И чем больше я так вот улыбалась, хлопала в ладоши и пила, тем гнуснее мне и коже моей хотелось этой запущенной любви, тем холоднее становились у меня и у души моей пальцы, а щеки наши покрывались пунцовыми цветами — не от стыда, но алкоголя. И он это все прекрасно видел — ну, что нам с кожей хочется любви; и — пятна видел, будто за ширму подглядывал; а потом «за руку брал — женись», но не женился, потому как разве женится когда-нибудь раздолбай лет…ти с гачком и взглядом Ричарда Гира?

«И правильно делает», — с ужасом думаю. Какая веселенькая семейка получилась, если б… К счастью, за три-четыре осени такое никому не пришло в голову, хотя я и любила его — совершенно бескорыстно и искренне, чего делать, конечно же, нельзя ни в коем случае даже под угрозой вензаболеваний — любить бескорыстно и искренне: элемент стервозности, милые дамки, только элемент стервозности, и ни капли признаний! Ладно…

Так вот. Мы в тот вечер весьма странно поцеловались; причина проста — на какое-то время вырубился свет во всем квартале. Понимаете, да? Во всем квартале. А свечки нет, у меня в сумочке — только вагинальные. Не романтично. Все обрадовались отчего-то, оживились, повизжали слегка… Помню его колючую щетину, узнаваемый еще долго запах кожи; и легкий такой стук зубов… Когда пишут: «От поцелуя она чуть не потеряла сознание», — знайте, не всегда врут: я тоже чуть не потеряла сознание — я же любила его, по-взрослому и, типа, по-настоящему!

Когда я вспоминаю тот вечер, то не знаю, смеяться или выть, — впрочем, последнее время я позволяю себе это редко-редко, только по каким-нибудь неизвестным монгольским праздникам, да потихоньку учусь стервозности.

Вообще же, история этих-не-очень-отношений, если описать те беспристрастно и как бы от третьего лица, вызовет у неподготовленной души состояние оцепенения, а гнусно-риторическое «почему» станет маячить беспрестанно и нудно.

Он, на самом-то деле, был козел страшный — козел и циник, прикрывающийся этим самым циничным покрывалом — гнуснейшим и знакомейшим из всех — исключительно для шифровки собственной, раненой какой-то чересчур неформальной девицей, души. А может, и наоборот — слишком «формальной», по ошибке вычисленной им, как четвертое измерение — судя по слайдам, измерять у предпоследней его пассии можно было, в основном, грудь…

Эй, ты, там! Ты помнишь эти японские эротические танки, помнишь или нет, черт возьми? Я же любила тебя, как только может миленькая одноногая девочка любить свои костыли… я помню ИХ…

С улыбкой Развязана кимоно Но просишь отвернуться Большие чувства Маленькая грудь

…Помнишь Рубоко Шо? 980–1020 (?) с вопросом на дате смерти, помнишь? Настоящий скандал в японской — и не только — научной среде, помнишь? Мультимиллионер и библиофил Кино Кавабаки купил от не фиг делать на книжном развале в Киото свиток пергамента десятого века, а, опубликовав, так аххуэл от неожиданности, что мало не показалось: издание раскупали со скоростью то ли звука, то ли света — такие же идиоты, вроде нас, но не только, не только, не только… Рубоко Шо произвел эффект разорвавшейся бомбы, и ты произвел эффект разорвавшейся бомбы — после тебя все поехало-поплыло, ничего не осталось — впрочем, и с тобой также ничего не было, а ехало и плыло все не переставая, забыв об устаревшем «гуманность».

Поэтесса-куртизанка Ононо Комати… девятый век… основательница классической традиции танка-пятистишия… славилась красотой… изысканным вкусом в любовных утехах… дивное сочетание женского шарма и поэтического искусства… трагическая судьба… о ней писала сама Сей-Сёнагон век спустя… Комати потребовала от первого возлюбленного плату в девяносто девять ночей подряд… он умер от разрыва аорты, не дотянув одной ночи до ста обещанных… Этакая Клеопатра на японский манер… мистическая посмертная страсть Рубоко Шо к Комати, типичная особенно для востока и Южных Балкан… земное воплощение эфемерной дамы… гениальный цикл Ночи Комати…

Прикинь, да? А у меня тоже — красота… типа… изысканный вкус в любовных утехах… дивное сочетание женского шарма и пусть не поэтического, но все же — искусства… Моя вынужденная работка в рекламке — назойливый, принудительно растворенный сахарин для голубо-грязных воротничков, да только… Если б ты знал, если б ты только представить себе мог, как действительно ломает вталкивать пожизненно обреченным щелкать пультом эту байду!

…Знаешь, вчера мы шли по улице, наступая на разноцветные мокрые листья; как будто шли по трупам… По собственным трупам.

Хорошо бы на канал Грибоедова, в НАШ Питер, ты же помнишь НАШ Питер? Когда не замечали прохожих, пританцовывая на Миллионной (как московская Миллионная отличается от питерской! — в Москве она никакая, а в Питере — о-го-го!), и не только… нагло целовались на эскалаторах… бли-и-и-нннннн… как давно это было, и было ли вообш, е? Я забыла, как ты выглядишь… А у меня, может, тоже трагическая судьба, только Сей-Сёнагон про то никогда не напишет; а еще мне было жалко твою аорту…

ОН, ОН, ОН: почти как С_2Н_5ОН: чистый, неразбавленный, прозрачный… И всегда без закуски.

Иногда он напоминал мне оленя — такого большого красивого гордого оленя с печально-хитрыми ричардо-гировскими глазами, забыть которые… ну, вы понимаете. Иногда — оленя с рогами, потому что, несмотря на все мои к нему чудесности, не наставить зверю рогов было бы, по меньшей мере, странным — рога становились горьковатой разветвленной компенсацией за его, олений, мне причиненный «моральный ущерб». Трагикомедийный фарс разыгрывался, гротескно обходя законы жанра; сама же я давно и небезуспешно пыталась прикрыть саваном эти как бы отношения, порвать нитки и сжечь мосточки, да только… я действительно любила его, глупая; любила, прощая все тяжкие, а, увидев после нескольких не-встреч, текла и плыла — от него и к нему навстречу. Он же не поднимал век, сродни среднерусскому Вию: «Я ничего никогда не обещал», — и, в то же время, периодически пил и спал со мной; едва ли можно назвать это «занятиями любовью» — не детские его дозы алкоголя мешали мне дышать, а слово «импотент» было произнесено им самим — впрочем, не без доли ехидства: попробуйте-ка после суточного пития чего-нибудь оч-ч-чень крепенького поддерживать супергеройскую форму! Он и не поддерживал: этим пыталась заняться я, впрочем, безуспешно. Почему я любила его, если даже в постели он ничего толком не мог?

Не знаю, был ли у него еще кто-нибудь — впрочем, едва ли; он, умничка, никогда не ставил плоть на первое место. Со мной же было достаточно удобно, и… я не приносила особых проблем, не считая абортов и редких вопросительных предложений, типа: «Не испить ли вечером пива?» Если пиво он пить не хотел по каким-то Высшим Эзотерическим Причинам, то через раз я впадала в около-и-черную маразматическую меланхолию, создавая дурацкий комплекс неполноценности — он, как всегда, чем-то занят, а я… Что я? Кто вообще — я? Он же не любит меня вовсе, не любит, не любит, не любит, скотина, он же лучше нажрется где-нибудь у своих, он будет смотреть мутьфильмы про Бивиса и Баттхеда; да, на худой конец, включит Tori Amos и, закинув за голову руки, будет лежать в своей берлоге и курить, курить, курить, пока мать не позовет ужинать: он любит вгрызаться в хорошо прожаренное сочное мясо; наверное, я никогда не научусь готовить его так, как он любит; наверное, зря я это все тогда, и вообиі,е…

С горя я покупала пиво сама и, душещипательно припав к телефону, позволяла себе повыть Гальке; та мудро замечала, что «пора кончать», и звала развлечься; иногда это получалось; но чаще всего меня гнобила мысль на предмет посещения меня — «белки»: я действительно боялась спиться: ничего, кроме алкоголя, не заглушало ноющую тоску: я же любила его, дура\ Иногда я приходила ночевать к Гальке, чтобы не светиться дома пьяной: Галька работала на трех работках и снимала квартиру на Речном; я пилила к ней через всю белокаменную, пытаясь сохранить более или менее устойчивый вид, а заходя в прихожую, почти сразу падала ей на руки. Галька меня за пьянство ругала и наказывала, зная нехитрое дурное дело: затягивала мое пьянюче-исстрадавшееся горло длинным тонким шарфом и слегка душила, чтобы быстрее вызвать рвоту, а однажды предоставила мне возможность проспать пару часов на полу — на коврике у входной двери.

— Если будешь так пить, скурвишься, — верещала Галька, отпаивая меня чаем с утра. — Обязательно! И никто не посмотрит, что ты, типа, талантливая или с дуба по семейным обстоятельствам рухнула. Ни одна сволочь!

— Может, другая?

— Какая «другая»? — не сразу понимала Галька.

— Ну, не одна сволочь, так другая…

Галька только махала рукой и говорила: «Пора кончать…», — впрочем, это действительно иногда удавалось.

Но я не спилась, а только еще более внятно уяснила особенности национальных напитков и более обтекаемо различила варианты опьянения: если, к примеру, пить водку, то мысли становятся подобны тяжелым кирпичам, зовущим утонуть в сером питерском канале; красное вино не вызывает суицидальных мыслей и время от времени даже веселит; белое же расслабляет меньше и менее вкусно. Что касается коньяка, то он хорош в состоянии, противоположном загрузочной водке и отдает чем-то в меру эстетским и даже буржуйским в случае, если не является бренди, а виски я терпеть не могу. Пиво же, если его выпить изрядно, приводит к мыслям бренным и не всегда бесполезным, хотя часто осложняет передвижение из-за ускоренной работы мочевого пузыря; после пива всегда на что-то тянет, впрочем, как тянет на это абстрактное что-то и после — полусладкого? Сухого? — шампанского.

Год от года сокращение мимических мышц лица давалось мне все труднее. Одно время я даже считала улыбки приросшими к черепу ритуально-суицидальными масками. Ну и что такого? У каждой нормальной герлы череп периодически вспухает от таких вот ритуально-суицидальных масочек — особенно при поисках нового мужчинки или новой работки — последнее не проще: с точки зрения качества, количество тех и других не слишком разнится.

4-черт… Да мы, как придурошные в том фильме — мы веселы, счастливы, талантливы, у нас и духи с плацентой, и Монтеня — еще в студенчестве, и не лыком шиты, а в морозилке водка ледяная, «Флагман»; а в шкафу постельное белье шелковое, и нижнее — тоже… шелковое…

Можно, конечно, на кухне — в три ручья в одну репу. А можно в ванной, провались оно все пропадом, в два. К тому же все — ах! — самодостаточны, и на скаку — легко, жаль, почти все избы выгорели, а то протестировали бы — войдем али как; да нам и любовь-то-сука не нужна вовсе! Одни ужасности от нее да болезни, а еще моральный ущерб… Эй, кто-нибудь, вы в курсе, что его надо возмещать — кое-чем покруче денег, слышали или нет? Эй, козлы, придурки, гоблины, альфонсы, подонки, я никогда — слышите? — никогда! — как на духу! — не любила вас! Я любила его… козла, придурка, гоблина, альфонса… Три года любила — и все потому, что и это когда-нибудь случается в последний раз: чувство к гоблину.

Тонкими пальцами

Переломил

Прошлогодний тростник

Дрогнул бамбук занавески

В полуночной мгле[5]

Дрогнул. Вот это — ДА! Ты тогда действительно дрогнул, когда я это прочитала — по-пьяни, очаровательно-последней осенью; жизнь-то она ведь такая — ледник… Ты, конечно, не хуже меня знал ее изнаночную лажу, поэтому иногда мы говорили и про эту вот сторонку. Да и что нам еще оставалось, когда деньги на алкоголь заканчивались, а без презервативов было совсем уж страшно? Ну да, цинично, но что не цинично, скажите мне? Куда как более цинично плодить нищих. «Детское питание дорожает!» — усмехаются дамы. Да что там питание! Дороже нашей с тобой жизни стоит теперь нормальное образование; нам повезло, что успели покончать в универах бесплатно, сейчас бы уже — как Е-два-Е-четыре; так что не будем плодить нищих, ибо блаженны лишь те, кто с духом — у нас же бомжи с душком-с, дастиш фантастиці, у каждого дезигнера есть своя фаза МАКа, фаза мака, фаза мака; МАС — это не PC, строго для компьютерщиков, нищие не поймут, нищим нечем заплатить за компьютерные курсы, нищие навсегда останутся в эпохе застоя, хотя и будут изображать из себя современность, а современность эта будет зла от безденежья, зла и голодна, потому как ресурсы истощены, да, блин, землю загадили, нефть продали, озоновый слой разрушили, так… что там еще? Места инвалидам не уступают, совсем деградировали, куда смотрят семья и школа, милиция? А милиция смотрит на приезжих и теребит за регистрацию; милиция их за людей не считает. Люди тоже ментов не считают, особенно за людей; они — не очень люди, московские менты — при «усилении» испытывают праздничный настрой, сродни краснобогатырскому оргазму, ибо жрать мент шибко любит — потому и штрафует, а некоторых на вид несознательных — в обезьянник ссаживает. Из обезьянника же выпускают аккурат после закрытия метро — видимо, по соображениям гипергуманности, или не отпускают вообще, так что не будем, не будем, не будем плодить нищих, не будем отравлять бедностью Ноосферу, Вернадский будет рад, рад, рад, о, господи, по-мо-ги, если слышишь… если ты есть… ты же есть — так же, как я — пить; и ты простишь меня… Потому что больше я никому ничего не должна, ни одной сволочи. Ни одному гаду ползучему. Ни одному зверю морскому. Ах! А — у-а-у-а — у-у-у-у-У-У-У-У-У-У-У-У-У!..

Кабы знала я,

Кабы ведала,

Не давала бы

Целовать себя в губы алые…

Мы встретились тогда ВТОРОГО — после отвратительно жаркого лета — во-вторых — СЕНТЯБРЯ. В центре зала на северно-рыжей, как осенний лист, ветке метро, в семнадцать с минутами. Это была даже не осень, а какое-то совсем пятое время года, самое-самое пятое, так как шестого не предполагалось, да и вообще уже ничего не предполагалось. Собственно, дела как данность и самоценность были оставлены тобой до лучших времен (до более глубокой осени и менее — зимы); собственно, спешить было некуда; собственно, вспоминалось вечное «на одни и те же грабли». Мы поздоровались только относительно, безотносительно-молчаливо направившись сразу налево к мерцающему винному, бессловесно купив 0,5 и черно-белый.

…Солнечно было, и люди вокруг ходили взад и вперед, вбок и вкривь — но они не передвигались вверх и вниз, и это было моментом моего усталого удивления: два вида движения оставались неучтенными основной массой; плотность на душу населения возрастала; население не обрастало плотностью души… Мы забрели к очень левой скамейке. Солнечно-то как было! И от делать не фиг, играла солнечность эта по стеклянной, и пела, и плескалась, и резвилась, как резвится одна только лесная нимфа перед прогулкой с рогатеньким фавном.

Но солнечно же! Бли-и-ин! И играла солнечность эта по стеклянной, и теплела — та, и теплую — из пластмассового стаканчика — с банальным удовольствием, и елки-палки вокруг зеленели, а листья — не с хвойных — желтыми прикидывались; и допили-таки… Маленькая бронзовая ящерка, сидящая на камне, неуверенно переходила в его ладонь, а потом в брови, поднимающиеся вверх: теперь можно было обозначить и глаза — «мозги наружу»: впрочем, последние сильно размякли от крепости, уже не булькающей в стеклянной… Прошла женщина в чем-то бесформенном; мальчик на велосипеде замельтешил ступнями: «Крути педали, пока не дали!».

— А поехали к…, я должен быть у него в семь. Уже половина… — сказал вдруг он, посмотрев на часы.

— М-м-м… — промычала я.

— В Свиблово. У тебя есть жетон на метро?

Хороший вопрос. У меня был жетон. Даже два, и я жеманно пала на обе лопатки:

— Тогда тебе придется провожать меня в стадии алкогольного опьянения, а это чревато. Помнишь, нас не пустили в метро — ну, на радиальную, и пришлось идти на кольцо?

— ПУСТОЕ, — сказал серьезно тот, кого я, типа, любила несколько смен времен года — целую маленькую такую жизньку-падлючку.

…Мы по-идиотски улыбались; нам было легко — во-вторых — ВТОРОГО СЕНТЯБРЯ; мы совершали неплавный заход в одну и ту же отстойную реку — дважды; я могла бы поспорить с предсказуемым людом на тему правильности «1 + 1 = 2».

Метро показалось более душным, чем обычно; на выходе у нас в руках присутствовал уже пакет с горячительным напитком. Мы ехали в гости к дальневосточному человеку. Дальневосточный человек был приятно-узкоглаз; он улыбался и здоровался за руку: «Привет, Энньия! Ос-сень приятно! Ос-сень!» — в принципе, дальневосточный человек классно изъяснялся по-нашему. Я спрашивала у того, в кого вхожу дважды, как на одном из дальневосточных диалектов «здравствуйте» — это запоминалось не сразу, и «ни хао» путалось почему-то с «син тяо».

Выйдя из лифта, где булькающее в пакете горячительное теребило остатки нервных окончаний и изо всех сил рвалось наружу, мы входили в крошечную квартирку со старым русским классическим беспорядком.

— Энньия, не стесняйтесь, будьте как дома, жарьте на кухне котлеты!

…Сковородка шкворчала и поругивалась на меня, но вопреки этому, полуфабрикаты обретали достойный вид под моими нетрезвыми наглыми пальцами.

— Энньия, не стесняйтесь, будьте, как дома — режьте салат!

…Меньше всего я занималась дома тем, что резала салат. Тем не менее, красно-рыже-зеленые овощи, как сама осень, были изрезаны, изрублены и политы чем надо. Я собиралась сделать что-то еще, но Дважды-Не-Мой, тот, которого я… ну, вы понимаете, пробаритонил как-то особенно низко и мягко: «Сядь, женщина, и лучше выпей».

Дальневосточный человек не удивился: «Энньия пьет водку?» — и расцвел понимающей улыбкой, видимо, вспоминая всех встречавшихся ему на пути русских женщин, легко пивших водку, и даже рисовую. Потом, правда, он пустился в дивные пространные измышления, неизменно заканчивающиеся одинаково: «Нет, у нас так не пьют!»

Что ж… пожалуй, он был прав: так могли пить только у нас.

В ту осень, кстати, мы по понятным причинам (терроризм и проч.) чаще обычного говорили о Третьей мировой — точнее, о ее возможной вероятности. Поэтому к концу первой бутылки совершенно искренне пили за мир во всем мире, укрепляя его исключительно коктейлями, да слушали «Сплин» — «Коктейли Третьей мировой». Тем не менее, несмотря на патриотичность и глубину тостов, жидкость счастья неизбежно заканчивалась, и несколько раз дальневосточный человек отправлялся в ночной магазин неподалеку, и… Как дважды два — касания. Моего лица. Очень нежные касания моего лица того самого типа, которого я, типа, любила; и воздушно от этих касаний — и мне, и ему, и напоминает все это карточный домик: дунь — развалится. Но скрипнула дверь — и развалился волшебный воздух: дальневосточный человек вернулся…

Через какое-то время тот, кого я любила, усиленно пытался смотреть в НТВ, не пытаясь обнаружить крови в алкоголе, заполняющем его вены, артерии и проч., от чего перестают иногда быть. А потом — черным молоком топленым сгущается ночь; дальневосточного человека клонит ко сну, и он кидает нам на кухонный пол какое-то одеяло и что-то типа светло-зеленого пуховика: вот оно, ложе! Заоконные огни постепенно чахнут, вымирая, и не помнится мне ни одного слова, и только кожа — кожей — звериным чутьем себе подобную — жадно чует. Это позже я прочитаю у М. Ц., что anima и animal — одного корня. Как сама не заметила? «Зверь. Может ли быть что-нибудь одушевленнее зверя? Потому как достаточно убрать одно эль — L — и получится душа, anima; потому что у зверя — в душе — на одну букву больше, чем у человека. И если говорить серьезно: зверь — animal — существо в высшей степени одушевленное: anima. Почти имеющее душу — ате».

К утру замерзли; помню, проснулась я от онемения конечностей, придавленных моим черствым, как сухарик, возлюбленным. Я тщетно пыталась вырваться из-под них, но, ощущая безнадежность и суетность действия своего, понимала, что настанет второй день. И, может быть, даже третий.

Нос мой чесался, но уже хотелось просто воды, а вовсе не того, чего хотелось несчастной госпоже Бовари с перенесенной в нее персоной г-на Флобера. Тот, кого я, типа, любила, нагло храпел, полуоткрыв рот, а из этого самого рта вытекала тоненькая такая слюнка — впрочем, даже от этого едва ли он принимал вид дебила. Да и… не знаю, замечали ли вы, что когда влюблены, не слишком часто толкаете объект своей страсти кулаком в бок, чтобы тот перевернулся и перестал издавать храп или какой иной соловьиный ночной посвист — нет, вы еще пока бережны и трогательны; вы еще не отворачиваетесь друг от друга, а поцелуи ваши не ледяные; вы еще не думаете о разводе… вы еще наполнены… Я понятно изъясняюсь? Поэтому тогда и не разбудила его: «Ай эль ю бэ эль… ю бэ ю тэ я…», — пел Ноль, выпархивая из включенного дальневосточным человеком телевизора. Лучше и не скажешь, как ни старайся — и вообще — не надо стараться… Быть может, именно отголосок фразы и разбудил его, или, вполне возможно, что разбудил.

Невооруженным глазом легко заметные утренние симптомы; допускаю, что это было приятно; через полчаса я выходила из ванной в махровом халате дальневосточного человека (походя — с ударением на первом слоге — я заметила на столе водочную стеклянность и не сморщилась).

…В полдень, а может, еще позже, мы сели играть в матьян. Быть может, мы играли тогда в бисер, но совсем не как у Гессе. Так прошел день. Так начался престранный вечер; я снова просыпалась от придавленности конечностей, а он… он спал. Впрочем, никотиновый голод принес ему нерадостное пробуждение, и его тело вызвалось сходить за сигаретами, придя ровно через пятнадцать с половиной минут со стоящими дыбом волосами: «Чего-то не то в стране творится… L&M — двадцать тыщщ! Давайте телевизор включим!»

Тогда еще — уже снова или опять — были в ходу тысячные купюры, а бумажки достоинством в сто и двести рэ вызывали недоуменные ассоциации. Инфляция перекрывала кислород не только обладателям банковских сбережений, но в особенности — этими сбережениями не обладавшим. Впрочем, что нам было терять? После суточного запоя и включения ящика мы узнали об очередном кризисе бывшего СССР. Мы сидели у экрана и неслабо ошалевали, слушая новости. Нам еще только предстояло увидеть пустые прилавки, на полках которых усмехались бутылки с подсолнечным маслом и маслины, да пририсованные на ценниках нули. Но это — потом. Пока же был пир во время чумы, и я подвывала «Песню Мери»:

А когда зараза минет,

Посети мой бедный прах.

А Эдмонда не покинет

Дженни даже в небесах…[6]

Ближе к полуночи мы двинулись в направлении «Водного стадиона». Помню: темнота, грязь, улица Пулковская… Нашу не святую троицу радостно принимают на поруки двое молодых людей, несказанно радующихся звону бутылок в целлофановом пакете с надписью «Думай о хорошем». Мне снова говорят: «Очень приятно», — но я не могу разобрать, кто конкретно говорит, да и какая разница? Плащ мой снова висит на крючке, а перед глазами все плывет: дальневосточный человек, разговаривающий с телефоном, мой, типа, возлюбленный, играющий сам с собой в настольный теннис, двое молодых людей (один более интеллигентного вида), пытающиеся развлечь меня разговором и параллельно жарящие картошку.

Через какое-то неопределенно-необъятное количество времени мы впятером все-таки усаживаемся за небольшой круглый офисный столик; наша цель проста и более-менее едина: пить до рассвета, убивая ночь порционно. Часа в четыре я, правда, ломаюсь, за что мне выдают раскладушку — неслыханная роскошь после ночи на полу. Люди же за дверью все еще долги. И снится мне, будто не сплю, а сижу за тем самым круглым столиком и беседую об этномузыке и вреде алкоголизма, и — все, как всегда, сначала: «Da capo al Fine».

Рассвет не замедлил: нужно было убираться восвояси — наступал третий день веселья, он же — пятница. Дрожью, нудью начался в голове отходняк часов в семь: да что говорить — кому-то было и похуже, однако дальневосточный человек казался вовсе не вялым, а с точностью до наоборот: напоминал свежий какой-то овощ. Возможно, это было иллюзией; возможно, дальневосточный человек тоже «делал вид«…Кто-то подал мне плащ; покачиваясь, наша троица аритмично удалялась с улицы Пулковской. И вышло бы хорошо, если б мой драгоценный, типа, возлюбленный, не наткнулся на один, глубоко запрятанный за ярко-рыжими деревьями, маленький такой магазинчик.

Типа возлюбленный молил о пиве, как о пощаде. Отдание пива походило на исполнение предсмертного желания Цинцинната Ц. Дальневосточный человек качал головой: «Энньия, ЕМУ давноу хватит! Фсё!» Кажется, прохожие тоже догадывались, что ЕМУ — хватит: он сидел прямо на земле, обхватив руками обитый кожей череп и скорбно раскачивался. Он грозился не двинуться с места и, быть может, даже умереть во всей красе своей не расцветшей еще молодой славы, — УМЕРЕТЬ ОКОЛО ВИННО-ВОДОЧНОГО — НЕ ПРИГУБИВ.

— Чего «не пригубив»? — спросит непосвященный, но не получит от меня ответа. И ни от кого не получит.

А я тогда была еще жалостлива с похмелья и, конечно же, принесла ему пару бутылок светлого «Ярпива», словив укоризненный взгляд дальневосточного человека. Теперь он, желтолицый, сидел прямо на земле, обхватив череп, обитый кожей, руками, и вместо ОМа повторял: «Хватит, ему хватит!»

Тем не менее, цвет лица моего, типа, возлюбленного начинал постепенно приобретать нормальный оттенок. Даже глаза заблестели, только… выпил-то скорехонько, став у метро дюже на Цинцинната Ц. похожим, и я опять оказалась жалостлива с похмелья. Еще пара «Ярпива»; какая разница, что до следующих денег — еще неделю; главное, чтобы ОН сейчас улыбался — я же, типа, любила его… Дура… Дура?… Ду-ра…

Кажется, дальневосточный человек махнул на нас рукой, удаляясь в свою дальневосточную сторону. Мы проследовали за ним во чрево чудовища: метро поглотило нас спертым воздухом Аида. Мы не смотрели друг другу в глаза. Дважды-второе сентября закончилось, во-вторых… и провались оно трижды!! Это через осени окажется, что город пуст… чуть-чуть. Пуст чуть-чуть?

…А потом — не помню. В наш относительно-абсолютный мирок влезали мелкие проблемы типа крупных денег, к тому же — кризис в стране, кризис жанра, а может, преждевременная репетиция «кризиса середины жизни»… Даже те, кто никогда ничего не делал, резко пошли в бары, рестораны, ночные клубы, казино, магазины, рекламные и турагентства. Параллельно — курсы компьютерные и валютных кассиров, риэлтеров и хринэлтеров — короче, полгода, если не больше, прошли мимо выходных. Я же работала на том самом месте, где когда-то казнили стрельцов. И, видимо-не-видимо, по старой привычке, что ли, казнила Преображенка и сущность-сучность — мою: головными болями от атомного реактора, который, говорят, находился в подвале, понятным желанием набирать не те телефонные цифры, листопадностью, недолговечностью… Пустые пузырьки из-под пустырника все чаще летели в ведро. Но не только тара из-под пустырника туда летела.

В один из подобных мусорных моментов мы и встретились с, типа, возлюбленным на Преображенке: я должна была ему что-то передать. Он стоял в центре зала, прислонившись к зеленой колонне, и вкусно поглощал толстенный, далеко не раздолбайский, «фолиант». Я заглянула — в него и в Него, — выпорхнув из предсказуемой офисной действительности. Он улыбнулся — он иногда улыбался. Еще реже — разговаривал. Похоже, это был один из дней, когда ему удавалось совмещать и то и другое без большой потери крови и ложной скромности.

Но что проку молиться об избавлении от воспоминаний, да и зачем забывать золотую осень, помноженную и обделенную бог знает «на» и «во» сколько раз? Мы тогда не слишком ценили тонкие прожилки в умирающих багряных листьях, забывая, что совсем скоро их припорошит… И нас — как листья: белым. Что мы с тобой — тоже.

И что это будет самым славным, наидостойнейшим концом «истории» — или ты опять прищуришься и скажешь: «Пустое»? As you like.

В ту осень он чаще обычного говорил о растительных галлюциногенах; он хотел, нажравшись мухоморов и пейотов, узнать главное, не существующего по определению, — как смешно, что он не до конца понимал это!

— Галлюциногены не вызывают физиологической зависимости, понимаешь? — доказывал он мне по-пьяни, закусывая вторую бутылку шампанского мерзким бутербродом с салом, потому что ничего другого не было.

Я же понимала, что мы шли по улице Павла Корчагина; что хотелось писать, а потом — в метро. До метро пришлось на пять сек. завернуть за гаражи. В нос ударило чем-то давним и безалаберным; я запретила себе вспоминать о любви.

…Тем не менее, после рассказа о свойствах мескаля мы поехали в гости, где нам ни с того ни с сего уступили огромный сексодром — такой огромный и хрустяще-накрахмаленный, что ложиться на него было даже неловко. «С этим надо бороться! — решилась я. — Иначе архетипичное чувство вины непременно возьмет в оборот!» — «Чего?» — икнул он.

Перед этим — за несколько минут — я еще достаточно отчетливо различала овощное рагу в тарелке («А не сваренный ли это галлюциноген?» — думала). Различала и что-то алкогольное в бокале, правда, сомнительного интенсивного цвета, не существующего в природе. Когда же все было съедено и выпито — а выпито было изрядно, — он сказал, что будет спать на полу в кухне. По прикалывающейся над нами иронии судьбы я тоже оказалась на кухонном полу. Случайно вошедшая девушка опустила подскочившие вверх брови руками: «Чудные какие-то, вам же постелили…» — и быстро вышла.

Мы о чем-то болтали — вероятно, об удобной кровати, а может, и об искусстве — пока, за стенкой наконец-то не умолкли. А как умолкли, начался странный такой, безразмерный, безструк-турированный, недетерминированный и не обломавшийся под бредом концептуального знания промежуток безвременья в темном пространстве без осознания себя как данности. Я почти забыла уже, правда, еще тот звериный накал, где — кожа к коже, душа без души и — одни лишь без вины виноватые винные пары. Но в ту ночь хотелось слов типа «ай эль ю бэ эль…», бессвязных и бесформенных, банальных и единственных — я же любила его, дура, и это было так природно — говорить о любви, потому как ничего не имело смысла — ни Кастанеда, ни Юнг, ни даже Бивис с Баттхедом! И рот нагло-смущенно говорил, говорил и говорил, и наконец проговорился, а мой пьяный возлюбленный (каково! — «пьяный возлюбленный»! — смешение высокого и низкого, слабость художественной меры, наслаждение критиков и редакторов, транскрибирующих аниму как отклонение от нормы!) — неожиданно трезво заметил: «Все-таки, ты сказала это первая»; и уж после этого не лень, громыхая стеклянным, выбираться из-под стола и ползком ползти до двери спальни.

Там — тихо и пустынно было, поверите? И в тишине и пустоте раздваиваясь, сливался узор не только ладонных линий; и это тоже было во-вторых. Мне казалось, все исчезло. Испарилось, вымерло… — почему некоторые презирают ни в чем не повинную плоть? Ведь в «энимале» — «анима», не наоборот! Animal. Anima. Тени на потолке…

…Слушай, где ты сей час, а? Сегодня, в эту вот самую минуту? Тебе хорошо или плохо, жив ты или мертв, а если хотя бы какое-то — «да», то где этот континент?

Напишу-ка на посошок.

Письмо первое

В виде файла

Привет, чудовище!

Как оно? Последнее время конверты перестали появляться в почтовых ящиках, сменяемых сезонно: новые адреса, новые лица, новые похмелья… Вчера опять напилась: ты, может, в курсе, как с этим бороться? Мне что-то тошнехонько. Я живу и пытаюсь пожить еще хотя бы какое-то время, хотя, ума не приложу, зачем. Город этот чем-то чудесен, а чем-то ядовит. «Париж прекрасен, но он смердит», — но это у Миллера, у Миллера! Ты, конечно же, читал Миллера? Зачем так много слов, к чему они? Я как будто плету из них паутину и сама же в ней запутываюсь, выпивая собственную кровь вместо паука, мечтающего о мухе.

А еще ушла от первого. Целый месяц не знала, «зачем», но могла объяснить, «почему». Второй… Скучно. Не хочу. Теперь пытаюсь «заняться собой» — роскошное выражение, правда? Заняться собой, подумать, типа, о душе… Иногда кажется, что у меня и вовсе нет души, что она ухнула в унитаз вместе со вчерашней блевотиной. Потом, конечно, активированный уголь, а сегодня вот — только молоко. Вчера мы со знакомой баловались пивом на ступеньках одной церкви, полируя вино и вермут; потом разговорились с бомжами. Они приняли нас за актрис — как раз в тот момент, когда на землю у меня из кошелька случайно высыпалось несколько червонцев. Бомжи обещали пить за наше здоровье; мы договорились встретиться через два месяца на том же месте в тот же час. Бомжи просили не обмануть; они были, кстати, вовсе не грязные, эти люди, да-да!

А вообще, у меня все очень даже неплохо; не пыльная работка, кредитоспособный «второй»- он собирается купить дом в Оптиной Пустыни, всего час от Москвы, а места — загляденье! Мы уже смотрели… Наверное, если все удастся, я некоторое время буду жить там… когда сдам на права — обязательно ведь надо сдать на права, — а то у меня что-то все никаких прав, никаких прав, никаких прав… на это вот «ай эль ю бэ эль…» Сегодня очень болит голова — но так и должно, так и должно… Послушай, тебе никогда не бывает страшно, а? Ну, чтоб до самого спинного мозга пробрало — не бывает? А еще — тоска. Тоска и хандра — страшная — «второму» такой не понять, «первому» — тем более. А тебе — тебе — понять? Что ты вообще знаешь про это? Про меня? Что ты там сам себе нафантазировал, куда провалился? Да нет, я уже не могу как раньше… глупо было бы… Просто осенью этой вдруг вспомнила, что когда-то, очень-очень давно, любила тебя… Как смешно… Меня больше нет…

Буквы рисует оболочка, рисующая на коже маску самодостаточной особи… а мне не достаточно… не достаточно… Косточки от съеденных маслин похожи на маленькие какашки… Пиши! Это забавно, — а нам всегда было забавно, когда не жутко.

…Тогда, утром тысячелетней давности, мы посмотрели друг на друга и снова уснули — уже до полудня.

— А Николаева сейчас пьет, наверное, фанту! — сказал он в начале первого, вызвав мой чересчур громкий и немного нервный смех. Николаева — это отдельная история, и почему она в тот момент должна была пить непременно фанту, я рассказывать не буду.

Я и ему не стала тогда ничего рассказывать, отсмеявшись, а просто стала изучать его родинки; а потом опять — ВО-ВТОРЫХ: все будто исчезло, испарилось, вымерло… Но в четыре часа герой романа ушел — ушел еще до того, как вернулись девчонки с травкой. Я сидела в чужой квартире с тарелкой немецкого супа из пакетика и совершенно по-идиотски улыбалась: впрочем, кто бы не улыбался после его пьяных слов, когда он — трижды пофигист и раздолбай — говорил мне о глазах, блин, и все дела? О моих глазах, в которых… Ну, вы понимаете. Понимаете вы, наверное, еще и то, что с утра он делал вид, будто не помнит — я же не расстраивалась: я же, типа, любила его, как дура, без восклицаний…

…После смешанной с табаком анаши, забитой в раритетный «Казбек», я ушла из квартиры, не попрощавшись. По улице летали ярко-рыжие листья, похожие на только что убитых лис, и я думала, что, в сущности, они — листья-лисы эти — самые настоящие космонавты, потому как и только что убитые листья-лисы, и не-только-что-космонавты плавают в невесомости: это показалось мне настолько ценной и правильной мыслью, что я слегка присвистнула и даже ускорила шаг — я уже приближалась к Останкинской, над которой, конечно, до сих пор летает, паря в невесомости, альтист Данилов… Прохожие оборачивались на меня; может, из-за флюидов Эроса, перемешанных с запахом алкоголя, травы и «Dune» — да что они, в конце концов, поняли бы, кроме столь явного? Они, бедненькие, ущербные правильной своей корсетностью и благоразумным приличием, с песком, сыпавшимся из «сводов и догм», со всеми их оговорочками по Фрейду, даже не представляли себе, насколько я любила этого типа… Сейчас, к счастью, мне уже невозможно это представить.

…Потом опять начиналось непонятно что, непонятно откуда и неизвестно зачем — и откуда только что бралось? Круговой ритм жизни захлестывал, загоняя в угол. Особенно — в субботу утром. Чаще всего с бодуна — в пятницу вечером. Ведь чаще всего мы встречались по пятницам — странный, донельзя запущенный день, отдававший потом недельной головной болью и глупыми угрызениями совести — нередко обоюдными.

Ах, ч-черт! Да неужели только пили и трахались, да еще — небезызвестный «общий интерес», упоминать о котором нет ни малейшего желания? Впрочем, нет — иногда не трахались. Иногда не пили. Иногда… И… И… И-и-и-и-и!!!!!!!!!!!!!

Поезда метро разносят нас в разные концы города. Я еду к другу своего возлюбленного за какой-то супер-важной для возлюбленного сумкой, которую должен передать мне этот самый его друг. Сам возлюбленный съездить в то место никак не может по причине глубокой и правдивой; выпив изрядно пива и договорившись встретиться на «Сухаревке» «с девяти до одиннадцати» этим же вечером, я стремительно направлялась вниз по оранжевой ветке, а где-то у «Новых Черемушек» вспоминала о пиве, булькающем внутри меня. «Следующая станция — «Коньково», ой, господи, ну, сколько же еще… На конечной станции мне передавали сумку, а я, испросив заветное (наличие сортира) жалобно смотрела на принесшего ее. Ему, бедному, пришлось вести даму в кусты — ибо чего хочет женщина, того хочет бог. Добавим всуе — «чего хочет нетрезвая женщина». А что делать? Но это неинтересно… А что интересно? Девять вечера, скамейка на Сухаревке, ЕГО улыбающиеся глаза? Мы держимся пальцами за разные ручки сумки и ржем: ведь мы снова едем на Пулковскую, где…

А потом — еще какие-то пятницы, пятницы, пятницы, и ужасные после них — субботы: обычно они были «черные» в самом прямом смысле. Учитывая то, что ложились мы после таких вот пятниц часов в шесть утра или не ложились вообще, то можете себе вообразить, какие веселенькие ждали меня субботы! Типа, возлюбленный же по выходным — да и вообще — не работал и неизменно ехал домой отсыпаться, искренне недоумевая, как можно поступать как-то иначе.

— Это только ты можешь так, ты — сильная, — говорил он.

«Сильная» кусала губы и изо всех сил улыбалась, чтобы не заснуть, или — еще хуже — не дай бог, не раскваситься. Вообще же после таких «отрывов» я легко засыпала даже под барабанную дробь телевизора, хлопанье дверей и яркий свет, не снисходя до звука.

…Вскоре появились дожди, за ними — снега; переодеваясь из летнего в межсезонное, а из межсезонного — в зимнее, мы ощущали бег времени с препятствиями и скачку курса доллара: тогда мне и приснился впервые чемоданчик баксов… Прощания «навсегда» не удавались, оставляя после себя огненно-хвостатые многоточия, и почему-то — боль в спине при звуках бетховенского «Рондо о потерянном гроше» — в темпе Presto, с ошибками…

Под старый «ЧайФ», под затерянный мир, под непроглядную кошмарную ночь, когда я поняла, наконец, что мы никогда не будем вместе, и даже почти улыбнулась этому, а потом — температура под сорок, выученный наизусть бледный рисунок старых обоев и неуместно-яркий лак на ногтях, обломившихся так же легко, как и эта запущенная история, вызывающая у меня до сих пор животный ужас непристойной риторикой: как случилось, что я вообще смогла так вляпаться?!

Письмо второе

В виде файла

Привет, на континенте!

Как оно? У нас опять осень, я только никак не могу вспомнить день недели. Меня пытаются втянуть в «общественную жизнь Москвы», но я отбрыкиваюсь и бью «второго» под-дых — знаешь, я изменила ему. Вчера. Мы познакомились по инету. Знаешь, я даже и не подозревала, что стану когда-нибудь знакомиться так… — это как продавать себя на рынке, только бесплатно. Хотя, на эти сайты заходят в основном из любопытства или от зажратости-заржавелости, если уж не от тривиального одиночества..

…Встретились в кафе; говорили обо всем, о чем говорят в таких случаях, когда знакомство произошло не само собой, а неким суррогатным способом. Хотя, все мое существование насквозь суррогатно. Но «второй», по крайней мере, не напрягает. Ты спросишь, напрягал ли «первый»? Едва ли. Может, сменить ориентацию, а то что-то совсем глухо? © Смайл только больно страшный получается. Ну так вот, что-то я отвлеклась. Поехали мы кататься по Москве; он мне про своих жен бывших рассказывает, я ему — про своих, типа, мужей. Потом приехали в гости — квартира с видом на Кремль и проч., евро, ванная больше, чем мой кабинет, etc. Разговаривали часа три; он играл на флейте Пана и показывал фотографии. Я спросила, не хочет ли он стать моим любовником? Он удивился, потому что перед тем как ехать, я спросила, не убьет ли он меня, а он сказал, будто у него в доме муха живет, и ничего, так что я откинулась на сиденье как будто успокоенная, хотя, конечно, никогда не надо так делать. О чем это я? Ну да, не хочет ли он стать… а он сказал, что надо попробовать, хотя и очень удивился, что так легко все в руки идет… так вот, он сказал, что надо попробовать, но сейчас никак не может, потому что улетает на Багамы, это его любимое место, ему нравится там отдыхать; но он напишет по электронной, как только вернется, и…

Вернулся. Вчера. Знаешь, мне нравится классный секс и поджарые мужчины сразу после островов; мне понравилась эта тихая музыка, только… я никак, никак не могу понять, зачем я пишу все это, и есть ли ты на самом деле?

Маленькая Эня выросла и сразу устала. Эня хочет знать, сколько она еще протянеттаким макаром… Эне наплевать. Эня знает, что нужно придумать…

…После той болезни и вынужденного подполья я где-то как-то «очистилась». Я шла через какое-то время по переходу Китай-города, глупо пялясь на витрины, где — духи, белье, книги, пиво и хлеб. И я увидела тогда этот компакт: там была изображена печальная красивая женщина, одетая черт знает во что; она кормила грудью маленького розового поросенка, свиненочка… Представляете, как меня тогда расквадратило, да? Маленького розового свиненочка!! Грудью! Я не зоофилка — просто во всем этом присутствовало что-то чертовски притягательное и жестокое — одновременно. И я подумала, не зная еще, кто такая Tori Amos — что на компакте с такой подачей просто не может быть ерунды. Я попросила бородатого мальчика с красными глазками поставить первую песню: это была «Jackie’s Strength», и я сломалась, купив эту женщину со свиненком — ему; это было так сентиментально… Он, уже на «Третьяковке», запорошенный снегом, совершенно обалдел: «Как ты догадалась? Я столько искал ее!»

…Снег таял на шарфе. Мы договариваемся встретиться завтра в том же месте; и это «завтра» подступает медленно — лохматым непричесанным зверем, спрятавшим когти в обманки-подушечки — наверное, оно похоже на рысь, это «завтра».

У меня оказываются по случаю баксы; мы снова пьем пиво на «Третьяковке» и хотим в туалет, а еще — в тепло. Мы меняем баксы и едим гамбургеры. Мой, типа, возлюбленный внезапно расчувствовавшись, на выдохе с: «Подожди!» — убегает минут на семь, оправдываясь тем, что хочет, видите ли, сделать мне какой-то подарок. Я жду с нетерпением; я устала быть без него… так долго, целую жизнь.

— Девушка, почему вы — с ТАКИМИ глазами — ОДНА? — мужчинки тут же начинают волочиться за мной, растравляя мозаику души — риторическими.

(Действительно — почему?)

…Вскоре подбегает мой, типа, возлюбленный: «На! Это тебе понравится!»

У него в руках — кассеты с записями Alanis Morissette и Garbage; встреча становится почти трогательной — Старый Толмачевский переулок, ветер, снег… Мы идем куда-то, застревая в посыпанных солью гробиках-сугробиках, как дети. Москва обнимает нас всем своим естеством, всей своей зимней кожей на израненном теле, и я, шлепающая за чему-то радующимся человеком, знаю: этот город сейчас — мой и только мой, стараясь не проводить аналогий с личностями и не думать, не думать, не думать… Но, типа, возлюбленный весел и не дает загрузиться:

— А, может, на концерт? Смотри, «Адо» сегодня.

Я мотаю головой; я почему-то не хочу на концерт.

…Через несколько мгновений он пытается дозвониться до очень дальневосточного человека, но уже на Преображенке, где мы оказываемся через растянутый промежуток времени, до нас доходит, что его нет дома, и, типа, возлюбленный злится: «Ходит где-то, морда…йская!» Я звоню подруге, но и ее нет; мы покупаем еще целое море пива, которое, как известно, холодит, а не согревает, и становимся похожими черт знает на кого, дрожа от холода.

— От холода и горя, — добавляет Венедикт Ерофеев и исчезает в гулком пространстве между Курским вокзалом и Кремлем.

И тут — о, чудо! Очень дальневосточный человек возвращается из Небытия, не чая еще, в какое Питие попадет с нашим приездом.

…Люди! Звери! Птицы! Рыбы! Девственники! Рабы! Кандидаты и доктора наук! Раздолбай и философы, ведьмы и космонавты, вышедшие из лечебниц и вошедшие в лечебницы! Гады ползучия и звери морския! Лесные! Кто еще не охвачен? Тварь ли я дрожащая или право имею?

Я плохо, на самом деле, помню, о чем мы говорили тогда — но, блин!! Какой-то смысл был же во всем этом! Ну не могло же совсем не быть смысла, а, ангелы? Или у вас опять хереса нету на Курском?! Почему всегда так — «вымя есть, а хереса — нету»? Если бы плагиат! Все прочувствовано, и никто не смеет… Но к черту.

Я решила уже не пить водку, пытаясь сохранить очарование, блин, для подкрадывающейся ночи, хотя… a-у!! Эй!! Кто-нибудь!!! Отзовитесь, выслушайте, поймите и не смейтесь: мой типа возлюбленный не был даже десятым; я много раз испытывала эти чувства — как взаимные, так и не очень, много раз слышала признания и всю эту байду, сопровождающую гнусное слово «соитие», и все же… На тот момент моей истории, — несколько мужчин, работ, джинсов назад, — это была одна из лучших темнот, опускавшихся на пьяную землю — и после этого никто не смеет говорить мне, что кожа — не душа: я просто никогда ему не поверю…

Там, у очень дальневосточного человека, я сказала своему возлюбленному что-то совсем уж жуткое: «Свет звезд каплями льется в незашторенность». Что бы вы сказали, если бы девушка, ваша голая и почти протрезвевшая девушка, на чужой кухне на полу так бы вот запела? Правильно, не знаете. Он тоже не знал — он только как будто вдавливал меня глазами вниз, заставляя подчиняться. Он был груб и ласков одновременно — что-то первобытное, звериное, и вместе с тем, беззащитно-печальное и человечное, жило в нем. Я представляла себя качающейся на волнах. Там, на них-то, и жила спрятанная под тонкой кожей моя anima — и именно она проливалась возле нас; и я смущалась и краснела — будто впервые; и он не притворялся тогда, запутавшись в моем теле, ища под кожей — душу. И я снова сказала это — первой, уже под душем, мокрая и счастливая; а он замотал головой, испугавшись, растерявшись, расстроившись… И звезды погасли: рассвело, как всегда, не вовремя…

Наутро в комнате очень дальневосточного человека себя обнаружила русская дивачка: та самая, что станет совсем скоро гадать по И-Цзину и тешиться тем, что, в общем-то, «благоприятна стойкость». Та, что услышит от самой себя неожиданно-грубое и не удивится: «Хочется нассать самой себе на голову». Та, которая никогда не сможет объяснить себе — и только себе — какого такого мая она когда-то любила его… Типа.

Письмо третье

Никакое, также в виде файла

Эй, привет!

Как оно? Жизнь — это не жизнь, а смешное паскудство. Я не знаю, куда еще занесет меня; не знаю, с кем стану пить и спать завтра; я даже не спрашиваю, сбылась ли твоя мечта, ведь по слухам — сбылась! — я говорю тебе: Эня хочет уехать. Быть может, даже совсем. Эня знает много историй — ей есть, о чем рассказать калифу. Только всегда приходит тысяча первая ночь, и история заканчивается.

Чудовище! Я ушла от «второго», «третьего» и так далее. Я больше не могу-так. Кто знает, как на самом деле — надо и как на самом деле — мочь? Я всю жизнь пыталась найти какую-то несуществующую любовь, заменяя ее сахарином: всегда преследовало ощущение неправды… и голода. Тебе знакомо? А живу теперь на Мясницкой. Боже, сколько лет я мечтала о таком! И вот, получив желаемое, понимаю, что это совсем не то, о чем нужно было мечтать… Идиот, если б ты знал, как я тебя ненавижу, если б ты только знал! Что делать мне, что мне делать? Что сделать — мне? Может быть, вот именно ты и знаешь? Моя электронная книжка рябит телефонами — но почему я не могу ни в чей номер заорать черными цифрами, маскирующими плохо решенное уравнение, что я удавиться готова в этой огромной квартире? Что я даже собаку завести не могу, потому что постоянно приходится летать? Если б ты только знал, как я боюсь самолетов! Каждый раз дрожу — никакой Венеции не захочется! Впрочем, все поездки исключительно по работе, отдыхаю только в Оптиной Пустыни, милостиво оставленной «вторым»… Я все еще не уродина, и все еще скоро Новый год. Тебе не кажется, что их стало больше? И чаще? И дней рождений? Я как-то так вдруг разучилась радоваться; только не думай, что ною — нет, Эня не плачет, Эня не плачет, не плачет; Эня знает, что глупо искать смысл в любви-тем более, в любви к тебе. Хотя, может, ты изменился? Или спился? Интересно, мы увидимся? Неужели ты тогда ни черта не понимал? Неужели ты ничего не понимаешь? Я — посмейся! — немного устала жить… Звучит как в бульварном романе, правда? Знаешь, все эти вечера по обкурке «не вдвоем» — от тоски. Дивачка сегодня, как ни странно, перезвонила; я не пригласила — не уверена, что смогу полюбить, а без любви это всегда скотство. Слушай, зачем мы вообще встретились? Я не буду, не буду, я больше никогда не буду о тебе думать… о тебе может думать только ТА Эня, уже-не-я…»

Мы на Преображенке. Сто первый дубль. Очень дальневосточный человек не подходит к телефону. В девять вечера моя подруга все-таки одалживает мне ключи; от избытка чувств или гормонов я забываю их на столике, и мы с типа возлюбленным не попадаем в дверь.

— А может, домой? — неуверенно отзывается он голосом из параллельного мира.

— Ты сам-то веришь в это?

Он прищуривается, и мы, словив тачку, едем назад за ключами. Там, где я их забыла, меня встречают иронично-беззлобно: «Да ты вся светишься!»

Я пулей вылетаю из подъезда, крепко сжимая в ладонях искомое; мы снова ловим тачку; мы мчимся, чтоб… да, вот просто — ЧТОБ.

А в квартире, где до двенадцати ночи есть еще часа полтора на суку-любовь, я сажусь к нему на колени, но стул, шатаясь, не удерживается на четырех ножках и, цепляясь за подоконник, уже рушится — и мы рушимся вместе с ним, надламывая заодно карниз и сминая гардины; «никого не будет в доме, кроме сумерек…»

Но нам не жаль этого чужого стула, за который придется оправдываться. Мы включаем Garbage. Мы — две сросшиеся на полу кожи; в каждой коже змеится своя anima. Я не знаю, кто мы в тот момент — не знает и он; нам так хорошо друг с другом, как не было уже лет тысячу.

В полночь возвращается подруга с бойфрендом; через полгода он позвонит ей и скажет, что заболел сифилисом, и не она ли его заразила? Анализы подруги окажутся отрицательными.

Но тогда они еще, типа, любят друг друга, и мы вчетвером скорбно смотрим на то, что было еще недавно — стулом, и меня душит смех, и я еле сдерживаюсь, не сдерживаясь — ночью и утром.

Снова пятница; по субботам я имела тогда клиническую неосторожность работать.

…Мы доезжаем вместе до «Третьяковской» и выходим глотнуть пива. Обнимаем друг друга и бутылки. На нас оборачиваются; нам смешно.

Хорошо, что станцию, где находится работка, нельзя проехать, даже проспав: она конечная. Как всегда, ничего не обещая, и ни о чем не договариваясь, мы расстаемся.

Письмо четвертое

Типа удаленного файла

Привет-привет!

Как оно? А я вот думаю — стоит ли шить белое или как? Теперь все «по-взрослому»…

А у него глаза, как у Ричарда Гира, — такие же совершенно; я всегда любила Ричарда Гира, ты знаешь…

А помнишь, как тебе влили в вино жуткую дозу клофелина, и ты, проснувшись, стал орать, что ничего не видишь, ну, совсем ничего? Мы все перепугались, а ты добавил, что у тебя и слюны-то во рту нет… Как мы тебя тогда отпаивали водой! Ведра два, это точно! Клофелина можно ведь не больше двух капель на бутылку! Откачали…

… нет ничего страшного в том, что мы с тобой уже никогда не…

…аты не умирай; все-таки отчего-то приятно осознавать, что ты жив — только и всего. Что ты — где-то.

Со мной давным-давно все в порядке-я бросила пить, и даже почти бросила страдать дурью. Я люблю этого человека совершенно не так, как когда-то — тебя; я не хочу прыгать из-за него с балкона; он дает мне то, чего никогда не мог дать ты — взаимность.

Знаешь, я больше тебе ничего не скажу, ты ведь не заслужил ни полслога; достаточно того, что когда-то я, дура, просто любила тебя, вот и все, с кем не бывает?

Без названия

Хоронили, как водится, всей толпой. Водки, конечно, море, хоть залейся, вот и заливались: кто — навзрыд, а кто — так, по-тихому. А гроб, когда по лестнице-то несли, углом за перила зацепился, да и наклонился: удержать не смогли, и она будто бы встала, покачнулась, как живая; все аж ахнули, креститься начали. Я-то там случайно оказался — сосед я. Ну, помочь попросили, отказать не мог. А как ту историю услышал… Отведи господь!

Девчонка молодая совсем, лицо такое заостренное, тихое какое-то лицо — на фотографии другая совсем: глаза с чертенятами, аж горят, рот — будто рассмеется над тобой сейчас.

Ладно. Не судить. На улицу как вынесли, а там жара-то страшная, и пух еще этот летит, а цветов столько, что людей за ними не видно…

И вот, смотрю: парень один как будто боком стоит, ни к кому не подходит, курит, кулак сжал: так никому слова и не сказал: думаю, может из-за него? А может, и нет — всякое с людьми на похоронах бывает.

Но больше всего, знаете, руки ее запомнились: пальцы такие длинные, ноготки подкрашенные не стерлись еще… Красивые очень руки…

Дура! Вот дура! Да было бы из-за чего! Говорила ей тыщщу раз: «Выброси из головы, своей жизнью живи!» И ведь не соплячка уже была! А рисовала как!..

А, ума нет — своего не дашь…

Она, знаете ли, очень была сложная. Не то чтобы «сложная», с ней легко было, но непростая какая-то. Даже если вместе со всеми, ощущалось, будто сама по себе. Последнее время переспрашивала часто; выпивать стала: я к ней как-то пришла, а у нее полкухни пустых бутылок и Библия на холодильнике, про семь смертных грехов — открыта…

«Ты что, — говорю, — это все одна? Поделилась бы, эгоистка».

А она так улыбается мечтательно, по полу расползается… Потом деньги закончились; к телефону не подходила…

Не знаю, с жиру бесилась, наверное.

Все — с детства — для нее: зоопарки, фигарки, моря… Луны только с неба не было. Потом — живопись, английский-французский; квартиру разменяли, чтобы ей «творить» ничего не мешало… Одевалась так, что заглядывались. Знакомых, друзей — мешками: телефон обрывали. Мать бы, мать бы пожалела: лицо-то серое совсем.

Не прошу!

Она с папанами уже несколько лет в ссоре была; ну, натянуто у них очень было. Так что, на счет этого… Алинка последние годы сама себе зарабатывала, просила только, чтоб не лезли: всю юность они ей свернули своим «как лучше», а ей свободы бы тогда, хоть глоточек — плоды запретные, сами знаете.

Целыми днями носилась: то с переводами, потом еще вот — картины… не жаловалась, гордая была. Чересчур. Рассказала б лучше, мы бы ее вытащили… Точно — вытащили. На себе.

А я ее еще маленькой помню: смешливая такая, красивенькая, коса толще руки.

То с папкой для рисования, то с собакой… Бровки хмурила, если что-то не нравилось, а так…

Мы с ней в Коктебель ездили. Две недели. Представляете себе тогдашний Коктебель? Блаженство какое, и воздух этот… Как вспомню…

У нее еще был купальник ярко-красный; там такой роман закрутился, что-ты, что-ты! С ума сойти можно. Вот мужик и сошел. Письма ей писал, приезжал весь в подарках, уговаривал… — а она другого хотела.

В универе без нее — ни одного сейшена, ни одной тусы. А шаржи ее видели? Один к одному лицо похожим получалось, и — какая-нибудь деталька… Как она все это могла увидеть?

У нас на первом курсе что-то было: но как-то не сложилось — в общем, остались друзьями. Действительно друзьями — сам удивляюсь, что так бывает. Было… Потом я женился, она в кого-то влюбилась вроде… До сих пор больше всего руки помню: хрупкие, идеальной формы — такие руки беречь бы, а она сама чемоданы таскала, не хотела «слабой» показаться…

А еще — запах. Только — тихо: я ведь жену потом «по запаху» выбирал. Чтоб летней травой пахла…

Дома у нее последнее время — одни пьянки. Да-да-да. Как в глазок ни посмотрю, с кем пошла… То одна с бутылкой в руках, то с соседкой напротив — и тоже с бутылкой. Компании какие-то водила, еле здоровалась, сквозь зубы. А по коридору, как пойдет — такой запах духов, аж тошно! Но приятный. Не наш запах-то, правда, заграничный, я и не назову… И откуда только деньги брала?

Все в ней сплелось: аскетизм и чувственность, рацио и срывы, блуждание по людям и «подполье», поворот к миру и уход в себя. Без обратного хода. Она находила что-то вечное — точнее, постоянно искала — и тут же теряла. То пила, то бросала, то вообще об этом не думала — это последний год, раньше-то, конечно, нет.

Она и синим чулком могла казаться, и… куртизанкой, извините — слова найти подходящего не могу.

Видите ли, так очень тяжело — с эффектом до конца раскачанного маятника — жить: потому что середины нет. И не было ее в ней. Ни-ког-да.

Обозвал он ее, я слышал — спал в соседней комнате; метро уже не работало; я у них остался. Она — в окно; подхватил чудом. Я на шум прибежал: смотрю — он курит, а вместо Алинки на кровати дергающееся одеяло лежит.

Перепили они тогда.

Алину ждало большое будущее. Я всегда говорила, что она направляет энергию несколько не в то русло, несколько не там ищет.

Простите, мне трудно об этом… Нужно было продолжать работать, заниматься портретом; к тому же, у нее были очень неплохие, в чем-то даже талантливые, художественные переводы…

Не там, не там смысл искала! Дурочка, бедная моя девочка! Разве можно смысл искать — в любви? Да еще к мужчине такого плана?

Ведь любовь — то, чего нет; а если и есть, то не у нас. Не у меня… Поверьте, я жизнь прожила… И что мне моя красота? Боль одна. Если б не мое дело…

А она то в монастырь хотела, то чуть ли не на панель шла: все от бесцельности — туман ей глаза застилал. Она раньше веселая такая была… А потом как-то вдруг, в один момент — усохла, иссушилась; сломалось в ней все — одним махом, одно чувство оголенное осталось, никому не нужное, никем не востребованное. Она, знаете, как Лариса в «Бесприданнице»: Я любви… искала, и не нашла. А ведь для нее была создана. Оказывается.

У нее какая-то странная жертвенность была, не туда идущая. В чем-то — в делах — очень жесткая, а в чувствах… И влюблялась вечно не в тех: сплошной флигель богемный.

Теперь вот — фотограф. Известный, собака; видела я его работы…

Она ему все позволяла, знаю: потом ко мне вся в соплях приходила, обещала бросить… Но все всегда с начала начиналось: он звонил, когда хотел, кидал, как вещь, — на неделю, месяц; она бесилась, иногда даже изменяла — только радости не испытывала от чужих: Он ей был нужен. Он один.

Вы когда-нибудь любили? Вот и молчите. Алинка его — ужасно. Понимаете? Но мазохисткой не была.

А он ее в грязь втаптывал. Унижал. У всех на виду. Не специально: так получалось. Ну… не любил «ужасно». Ценил — это да. Где такую еще найдешь карманную девочку? Спал с ней, когда только сам хотел; ее желания «пошлыми» называл. Не всегда, конечно. Иногда и нормально у них было все. Раза четыре в год. Фотограф он известный.

Алинка тогда извелась вся; курить стала много; пила с ним, чтоб растормошить; трезвый он был неконтактный абсолютно. С ней. С нами. Обособленность, отдельность свою очень остро ощущал. Не такой, как все. Абсолютно такой же: черствый. Эгоистичный. Красивый. Талантливый. Спивающийся. Да не в нем уже и дело-то! Она с ним пить начала: ему-то — что! А она после этого еле-еле в себя приходила, последние деньги в винном отделе оставляла. Да если б вино! Последнее время только уже водку. Себе ничего не покупала, в стоптанных сапожках бегала.

Его, конечно, осуждать особо… сердцу-то не прикажешь; да только он даже на аборт с ней не пошел — проспал, понимаете? Вот и молчите. И на второй… Я вместо него ждала. Она потом в этот коридор вышла — сине-зеленая вся, убаюканная какая-то, в глазах — стекло; на улице потом говорит:

«Давай пива, что ли? Праздника хочется». Я ей: «Алинка, какое пиво! Тебе сейчас три дня лежать и доксициклин с нистатином есть!» А она: «Ну, пожалуйста…» — и смотрит так затравленно…

Короче, пир во время чумы. Попили мы, она вроде ожила.

Как сейчас помню: снег, «Павелецкая»…

Я тогда устал. От ее хорошести. От того, что все можно. Что все простит, любой кошмар. Был уверен в ней. Спокоен: тыл, какой-никакой. Уверен! Что все стерпит. Поймет. Если больно — забинтует. Выслушает. Меня.

Собственной самореализацией слишком был озадачен, собой. Меньше всего в ней видел человека. Хотя заслуживала. Иногда совесть мучала; потом все сначала.

Однажды ударил — не помню, за что: она вся осела, вдвое меньше стала… Пощечину, правда, залепила. Больше звука.

Я дверью хлопнул; потом, когда вернулся, не было ее уже… на столе лежала уже.

Добрая была… Картины у нее неплохие. Не все. По улице с ней приятно было идти — оборачивались: «смотрелись» мы, оказывается…

Ребенок? Не мог я.

Не виноват. Не виноват! Не виноват?

Она постепенно заштриховывала себя: от тополиного невозможно дышать в тридцатиградусную: от утр этих (поставить чайник, подкрасить губы), дней (сутолока, на «Вы»), вечеров (чайник, закат), ночей (потолок), и снова — утр, утр, утр.

Ночь спуталась с днем: белый цвет простыни спутался с белизной кожи, стал похожим на снег; зима перепуталась с летом — пух показался кристалликом льда; мысли, перекувырнувшись через голову, обломками затонувшего в 1912 году корабля, выбросились на паркет — русалками — из воды.

Последнее время ей трудно стало и говорить: поиски смысла затянулись, уйдя на дно стакана, перелистнулись библейскими страницами; одиночество подтолкнуло к поискам ускользающей истины.

Она подолгу смотрела с балкона вниз, но было очень, очень высоко, а потому — страшно. Она ощущала это бесконечное, бесцельное движение по Замкнутости: белка песенки поет, да орешки все грызет. Сросшийся узел, колесо, круг, мандала, архетип четверичности…

Когда-то ей приснилась дверь из рыжего кирпича: стоило только открыть замок, и… но и во сне то же: замурованность, запертость.

Усталость лежала в самих костях; ей хотелось стать воздухом, растаять, раствориться, не быть.

Мозг начал сопротивляться любым мыслям, тело — действиям: она лежала, кожею, межклетником каждым срастаясь с простыней, забыв имя и пол…

Кто-то позвонил; она долго пыталась понять слова, уловить хоть какой-то смысл; но локоть был слишком, слишком далек, не укусишь, а «чувство локтя» (охраняется государством) ощущалось лишь в громкоговорящей потной толпе, движущейся под тополиным в тридцатиградусную. Опять кто-то позвонил — она заставила себя ощутить слоги и слова, но в предложения это никак не складывалось: что-то, позволяющее думать и ощущать, предвосхитило остывание Солнца, которое все-таки звезда, и как-нибудь, на досуге, потухнет, оставив пространству вечную мерзлоту…

Я поежилась: в четырех стенах было холодно, несмотря на пробиваюищеся сквозь штору лучи, — они были так похожи на чьи-то руки, удивительно ласковые, но бестелесные. Потом надела пальто: пот тек градом, тело же колотилось в ознобе; пальцы пытались собраться в ладонь, но все же существовали по отдельности.

Я улыбнулась, опускаясь на кровать: стало вдруг удивительно легко, будто какой-то кандальный груз наконец-то спал.

Я завернулась в пальто, скрестив на груди руки: было почти весело — блаженное одиночество и невозможность изменить ни-че-го, искорками затанцевали в зрачках: ах, как сладко, как хорошо!

Пустая коробочка казалась игрушечной; глаза мои, наверное, сияли: ВСЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ.

Волчица каменных джунглей

…Человечество как биологическая форма — это единый вид с огромным количеством вариаций, распространившийся в послеледниковую эпоху по всей поверхности земного шара.

Лев Гумилев, «Этногенез и биосфера Земли»

Какая-то темная ночь, какая-то очередная темная ночь, красавица, конечно, не спит, но колыбели нет, поэтому у окна можно не стоять.

Как можно забыть прикосновение? Нет, разве так бывает? За всю послеледниковую эпоху развития романов посчитать это — лучшим из того, что было? Клара, ну перестань же! Почему — «перестань»? Мы тогда всю ночь пролежали на одном диване, и единственное, что он себе позволил, — дотронуться до моего плеча, через блузку: он думал, я сплю… А я никак не могла заснуть, я до одурения хотела с ним целоваться, и он, видимо, тоже, но разрешил себе лишь единственное прикосновение: никогда в жизни не ощущала большей нежности, чем…

— И что, Клара, и что дальше?

Клара потянулась и открыла глаза. Рядом с ней лежал совершенно голый красивый мужчина. Он почти невинно спал, только слегка припухшие губы выдавали бессонные сутки. Клара дотронулась до него, будто впервые: загорелые руки с твердыми бицепсами, волосатая грудь, крепкий торс и ровное, спокойное дыхание надо всем этим. Клара осторожно зажала его ноздри пальцами: он беспокойно дернул головой и через мгновение проснулся.

— Ты? — вопросительно-блаженно заключил он и повернулся к Кларе.

— Не помню, — пробормотала она и слегка вскрикнула от неожиданности обнаружения самой себя. — Не помню, — а через минуту ощутила в себе что-то горячее, и кроме этого — ничего: мужчина над заслонил Кларе все остальное.

А потом, Клара, что — потом? А ничего, все хорошо было, просто страшно как хорошо. А еще смешно — лепесток от голландской розы, сморщенный и увядший, лежал на корчившем из себя паркет, полу. Он был похож на использованный презерватив. Что — пол или лепесток? Отстань, Клара. Чем вы предохранялись? Слушай, убирайся, я не хочу для тебя ничего формулировать. А вот и не уберусь. Я прошу тебя: хотя бы сегодня. Я помню его каждой клеткой. И он меня — тоже…

После того, как Андрей пропал без вести, прошло уже несколько лет. Вертикаль — излюбленное его хобби — разорвала Клару на две части. Все эти годы она пыталась себя склеить, но тщетно: разрыв оказался слишком силен. Рана гор гноилась, причиняя ежесекундную боль, к которой невозможно привыкнуть только поначалу, но которая — странное дело! — дает силы к дальнейшему существованию, но едва ли к жизни.

Тень Андрея постоянно присутствовала во всем, наступая Кларе на пятки. Его лицо стояло перед ней даже в очереди. Клара затухала: ее миндалевидные, болотного цвета глаза, превратились в Мертвое море — и не было уже в них тех самых чертиков, за которые когда-то и полюбил ее Андрей. И тут… Выход из сценария: Клара обнаружила себя в постели с совершенно незнакомым красивым мужиком, и ей неловко было спросить его имя.

Накануне он назвался, но как? Игорь? Виктор? Олег? Нет, она не помнит, память не нужна ей. Клара хочет, чтобы он остался Безымянным файлом, забывая про «безопасный режим».

— Что тебе заказать? — спрашивает Безымянный у стойки придорожного кафе, за которым — лес.

— Пиво, бутерброд, тебя, — Клара улыбается.

— Прямо сейчас?

Она кивает, а Безымянный смеется: «Ибо чего хочет женщина — того хочет Бог».

Но чего хочет женщина-Клара? Именно так, а не дизайнер-Клара? Не та Клара, у которой уже года три не было отпуска и которая с утра до вечера торчит за компьютером и знает Photoshop, Illustrator и так далее лучше собственных мыслей?

Что хочешь ты? Я? Да, ты. Я хочу Безымянного. И все, Клара? И все? Неужели так просто, так примитивно? Да, так просто, так примитивно. Я хочу его каждой клеткой — и каждая его клетка хочет меня. Так было только с первой любовью и с Андреем. Но первая любовь исчезла, а Андрей… Да, я хочу с ним трахаться, трахаться и еще раз трахаться, не зная имени! Пусть он будет мой секретный файл, мой идеальный мужчина, я даже не хочу знать, за кого он меня принимает, может, за ненормальную, может, за шлюху, но он заглушает эту боль, эту кошмарную боль, эту кошмарнейшую боль, эту язву, эту рану, эту дыру! Он — морфий. Я хочу как можно больше морфия!!

Но, подумай сама, после любого наркотика в гости приходит ломка — рано или поздно, Клара, подумай, хорошо подумай! К тем язвам ты уже привыкла, горе идеализировало нарывы. Этот же — жив, он существует, смотри, с каким аппетитом поглощает он все это, как улыбается, подумай, Клара — он жив, а ты наполовину мертва… Да почему же я наполовину мертва? Потому что Андрей… Заткнись, сука, заткнись!

Лесопарк похож на Карпаты. Ты был в Карпатах? Давай представим! Слушай, а вон те деревья напоминают горы… Я хочу по канатной дороге! Ты и так на ней всю жизнь. Откуда ты знаешь? Знаю… С тобой хорошо… Здесь где-нибудь есть гостиница? Почему ты красивая? Я — красивая? Да. Не помню. Ты забыла. Забыла? Так тебе действительно безразлично, как меня зовут? Что в имени тебе моем… Ты не умрешь?.. Я не умру…

Послушай, ты только, пожалуйста, послушай! Это неважно, что я пьяная и голая, и что все это — в дешевой гостинице. В сущности, это все ерунда! Мы, может, никогда и не увидимся больше, если ты не захочешь, если я не захочу, может, со мной и не надо «видеться», но ты пойми… (Клара смотрела куда-то поверх Безымянного, пуская колечки дыма)…пойми же! Мне наплевать, «кто» и «что» есть ты. Достаточно того, что ты — есть! Просто. И дело не в боли, от которой я бегу! Дело в Реальности — в совершенно новой Реальности, которую мы создали! Вот скажи, ты мог бы побывать сегодня в Карпатах, а? А ведь мы были! Понимаешь? Я каждый день хожу на работу, торчу в этом дурдоме, общаюсь только с компьютером — я, может, сама вся уже состою из одних байтов! До шести сижу там. До семи. До восьми. Девяти… Потом — метро, круглосуточный магазин, одиночество. В восемь звенит будильник. В выходные отсыпаюсь и читаю. До понедельника. Все его фотографии лежат в пакете, перевязанном серебряной ниткой. Я на них не смотрю.

Я не беру отпуск. Я не могу. Не могу в отпуск! Какое страшное слово — отпуск! Какое странное… Отпуск — это когда тебя все отпускает. Я, в сущности, похожа на машину… Нет, скорее, на волчицу, которая погибает среди этого камня. И вдруг ты… Появляешься среди джунглей. Понимаешь? И я шкурой воздух чую! Шкурой! А еще — ветер! Может, для тебя это и не так важно, может, и для меня… Но теперь я хочу отдохнуть. Понимаешь? Отпуск — это когда тебя все отпускает. Без страха… А еще хочу тебя.

С утра Безымянный осторожно погладил женщину по щеке:

— Меня зовут Денис, — сказал он как будто в воздух.

— Мне все равно, — ответила Клара в стенку.

— Я знаю. Именно поэтому мы едем в Карпаты.

— В Карпаты? — в глазах Женщины появились чертики. — Денис?

Зеркало

— Смысла жизни нет. Даже не жизни — это разве жизнь? Просто смысла нет. Вообще ничего нет. Меня, может, тоже нет. Но кто-то же есть вместо меня? A-у, эй, ты — кто?

Человеческое Существо упрямо вглядывалось в мутноватое Зеркало, пытаясь дотронуться до собственного Отражения.

— Скажи только честно, «Я» — это «ТЫ», или наоборот? Как у вас «там», хуже или лучше? Наверное, все-таки лучше, потому что как «тут» — быть не может, да? Ведь не может же?!

Человеческое Существо пригладило волосы, смахнув с лица какую-то тень; сначала лицо исказила гримаса — беззащитно-злобная; потом оно осталось без футляра, голым.

— Не может, — ответило Зеркало.

Голое Лицо не удивилось, всматриваясь в такое же — напротив:

— Расскажи, как дальше? Расскажи, как надо? Я не знаю! запуталось я! не хочу ничего! свихнулось я!

Голое Лицо прикоснулось к Отражению.

Зеркало обдало прохладой мятущуюся биомассу: в Зеркале показалась Женщина с черными волосами и голубыми глазами и тут же исчезла, оставив вместо себя снова — Отражение.

Человеческое Существо село на пол, поджав под себя ноги:

— Я много думало, очень много. Перебирало разные варианты: от «повеситься» до «утопиться», и от «измениться» до «изменить все». Не получается, понимаешь? Я само не понимаю, и никто не… Понимаешь? И НИКТО НЕ… Сначала я мучалось, а теперь дурею. Никого не вижу; перестаю ИХ замечать; я хочу найти свое Отражение, но даже оно уходит, — Человеческое Существо раскачивалось из стороны в сторону, как маятник, пока не почувствовало рядом с собой прохладное тепло: странное, весомое, близкое.

Голое Лицо посмотрело вверх и увидело Женщину из Зеркала; само же Зеркало исчезло.

Человеческое Существо разглядывало Незнакомку, но она казалась чем-то знакомой, и называть ее так не следовало, однако что следовало делать, было совершенно неясно.

Человеческое Существо спросило:

— Ты из Зеркала?

— Я сама — Зеркало. Не узнаешь?

— Кажется, где-то я тебя видело, только…

— Ты даже не помнишь, КТО ты, говоришь о себе в среднем роде, фу! Доставай фотографии.

Человеческое Существо залезло в альбом и через несколько снимков наткнулось на кадр Женщины с черными волосами и голубыми глазами.

— Это же я…

— Это была ты. Когда-то. Но это было так давно, что никто этого не помнит. Я — то, что ты убила в себе: любовь.

— Свет мой, зеркальце, скажи…

— Для начала вспомни имя. Да не это, а настоящее. Ты — Женщина, у тебя есть имя.

— И у меня такие же глаза, как у тебя?

— Пока нет. Но есть шанс их открыть.

— Как?

— Вспомнить. Вспомнить то, от чего ты их отводила.

— А потом?

— А потом всех простить. И себя.

— Всех-всех? И себя?!

— Всех-всех. И себя.

— Не могу я так.

— Почему?

— Они сделали слишком много дерьма. Как и я, впрочем.

— А когда простишь, разбей Зеркало.

— Зачем?

— Чтобы найти искомое Лицо.

— Чушь какая, может, сон?

Семен Семеныч проснулся и покосился на спящую жену, а потом на Зеркало. Семен Семеныч выглядел обеспокоенным и не знал, куда себя девать.

— Вер, а Вер, — тормошил он полное тело в ситцевой рубашке в горошек.

— Чего? Отстань, рано еще… — тело перевернулось на другой бок и засопело.

Семен Семеныч тридцать лет работал на одном месте, был на хорошем счету, платил налоги, имел дачу, семью, ружье для охоты, обои не в цветочек.

Семен Семеныч подошел к Зеркалу и отшатнулся: черноволосая голубоглазая красавица подмигивала ему.

— Вер, Веруня, — Семен Семеныч схватился за сердце, — Верка, сука, валидол дай, стерва, не дозовешься…

На поминках, говорят, подавали гуся в яблоках, но было слишком много укропа, да-с.

Мы идем!

…Мы идем под дождем, вежливо обходя попадающихся бультерьеров и других людей.

Мы идем под дождем в магазин. В магазине над высоким прилавком висит внушительных размеров табличка: «Участники Куликовской битвы, войны 1812 года, а также Февральской революции обслуживаются вне очереди!». В скобках оговаривается: «При представлении соответствующего документа об участии».

Мы с Хозяйкой переглядываемся, подмигиваем друг другу, и я сажусь около ее ноги в самом конце очереди, звякнув поводком.

У меня новый поводок — Хозяйка позавчера раскошелилась: мы даже обмыли покупку — Хозяйка брызнула на меня алкоголем. То, что это алкоголь, я узнаю по запаху и по глазам Хозяйки (когда она его понюхает или выпьет). Хозяйка у меня хорошая, только совершенно без шерсти. Не представляю, как она не мерзнет зимой?!

Если бы я, например, ходила зимой без шерсти, то давно околела бы. Хозяйка, правда, надевает на себя что-то, чтобы не околеть, когда выходит на снег, но все равно — не то: свою-то шубу ничем не заменишь. У Хозяйки, правда, шерсть на голове — сначала длинная была (хотя все равно целиком не укроешься); потом она эту шерсть обкорнала по самое не могу, и странно теперь радуется, что не надо тратиться на какой-то то ли мусс, то ли гель.

Еще у Хозяйки нет когтей; точнее, это что-то длинное, острое, покрытое блестящим и совершенно бесполезное. Мне кажется, это длинное и блестящее на лапах ей только мешает, хотя, Хозяйка любит все блестящее и называет это серебром.

А живем мы с Хозяйкой вместе несколько лет. Иногда до ужаса обидно, что она почти ничего понять не может из моих слов. Так, пару-тройку мыслей, а вот целиком еще ни разу ничего не словила. И самое дурацкое в том, что Хозяйка думает, будто все наоборот — я только пару-тройку мыслей улавливаю, а целиком еще ни разу ничего.

Обидно. Но, в основном, у нас все хорошо. Хозяйка моет мне лапы после прогулок (а гуляем мы обычно долго, особенно по вечерам), ставит миску с едой и, главное, не напрягает, что очень важно как собаке, так и человеку. Она не каждый день дома, поэтому я остаюсь часто одна: к вечеру, правда, уже хочется, чтобы Хозяйка скорее вернулась.

Иногда она возвращается с кем-то: тогда в квартире пахнет алкоголем, кто-то смеется, а я ухожу в коридор: мне кажется, что все это как-то неправильно и Хозяйка если и смеется, то совсем не так, как со мной…

Моя Хозяйка вообще не очень-то правильно устроена — и пасть у нее маленькая, и зубы неострые, и хвоста нет — не понимаю, как люди обходятся без хвоста? Хотя, плевать. Главное, у Хозяйки есть для меня сумка — на случай поезда или самолета; есть даже специальный паспорт, так она недавно сказала.

…Часто перед сном Хозяйка берет меня на руки и смотрит в глаза. Уж не знаю, что она там в них находит, но я-то в ее зрачках разбираюсь — и иногда до того мне жалко Хозяйку, даже залаять невозможно! Тогда я кладу ей на шею лапы и облизываю морду языком: Хозяйка улыбается и говорит, что я — самая замечательная. Она повторяет это почти каждый вечер в течение пары лет, и я вот думаю: вдруг, правда? Я — самая замечательная! А почему нет? Хозяйка врать не будет. Хозяйка ведь тоже — самая замечательная. Я пытаюсь объяснить ей это тоже уже очень давно, но она никак не может разобрать окончаний.

Хозяйка слушает «Pink Floyd» (мне тоже нравится, особенно «The Wall») и вяжет длинный тонкий шарф. Я не знаю, зачем она живет; не знаю, зачем живу я. Знаю только, что мы идем, легко обходя попадающихся на пути бультерьеров и других людей.

Happy end

Когда болит душа — тогда не до язычества. Скажите, кому с «болеющей душой» было хотя бы какое-нибудь дело до язычества?..

В. Розанов

— Тушите свет! Подставляйте тазики! Ибо, как заметили древние, принцессы тоже какают! Подробности их стула, правда, изучены в гораздо меньшей степени, чем инкрустации трона…

— Перестань, — попросил Витька, и это было так похоже на шипение. — Хватит тебе!

Ну хватит так хватит — тогда и вообще довольно. Как он может смотреть эту пошлятину? Отвратительный вахтанговский спектакль «Принцесса Турандот» дошел до собственной середины, но, перетаптываясь с ноги на ногу, никак не хотел двигаться: пути назад оказались отрезаны, а вперед — неисповедимы. В точности, как у меня, да еще — верхи не могут, низы не хотят, или как это там? Какая разница! Последнее время я смотрю на мир глазами Белинского. «Критично?» — уточняет Витька, и я сползаю молча по спинке галерочного кресла.

— Журналистка! — обозвали они меня, завидуя. А я проглотила, как когда-то Сереженькино, и перешагнула через перхоть причесок неудачников, пропавших нафталином.

«Да, да, журналистка, и все у меня хорошо!» — вызывающе посмотрела я тогда на них, молча; но неудачники были проницательны и от них не укрылось, что с личным давно привет.

Мой не самый элементарный Сереженька разгадывал тайны элементарных частиц; я думаю, он нашел одну из них и почти счастлив. Почти… Я так и не поняла: относительное ли это понятие или абсолютное — как «любовь»: живая или мертвая?

Мертвых вообще любить легче: они молчат. Они уже идеализированы и, если уж не во всем прощены, то почти во всем. Они печально смотрят с фотографий, как бы укоряя: «Вот, ходите тут, спите, а нас — нет». Потом уже не укоряют, потому что фотографии прячутся куда подальше. Живых куда подальше не спрячешь: живых вообще любить труднее, к тому же они, в основном, разговорчивы. Они уже не идеализированы и, скрипя зубами, прощены. От такого скрипа могут проснуться ночью соседи.

От этих мыслей я стала похожей на мумию, восставшую из ада.

— Ты чего? — спохватился через какую-то порцию времени Витька, обратившись к части моего существа, обитавшей обреченно на стуле в очень замкнутом пространстве.

— Ничего. Я про это писать не буду, — пробурчала я, указывая на сцену.

— А как же шеф? — спросил Витька.

— А что — шеф? Шеф — дебил.

— Дебил, — согласился Витька. — Слушай, давай отсидим второе и смотаемся ко мне, хочешь? У меня дынная. «Кеглевич» (Витька знает, что мне нравится дынная «Кеглевич»).

Витька — журналист, фотограф и так далее по совместительству, но сегодня — телохранитель. Спать с Витькой — фотографом и журналистом по совместительству — мне почему-то не хочется, хотя вся редакция, кажется, ждет не дождется наших оргазмов. Я же чувствую себя нормально и без них. В смысле, с Витькой. Хотя начинать надо с того, что я уже давно себя не чувствую, а принадлежность к женской половине человечества ощущаю преимущественно в критические дни. А критические дни в редакции ежедневно — работаем мы так. В десять приходит Светка и, принимая вид секретарши, общается с телефоном. В десять ноль пять приходят Инна Аркадьевна с восклицаниями о чем-то далеком, хризантемном и не обязательно отцветшим, да Алиса в очередном свитере с ворохом вопросов и редакторских правок; в десять прибегает Витька, начинает что-то искать и вообще — создавать видимость; к половине одиннадцатого — я, попавшая в пробку (лифт, замок, понедельник), но шеф сидит злой с девяти тридцати и ему все не нравится.

— Материалы никуда не годятся, номер горит, работать не умеете, — не говорит, но подразумевает, как подразумевает редакция и наш с Витькой оргазм, но я на такие подвиги недееспособна и обсуждению не подлежу. А посему Витьке отвечаю так, обмахиваясь программкой на галерке театра Вахтангова: «Принцессы тоже какают», — и он в очередной раз больше не пристает, понимает. Он вообще понятливый — Витька, и симпатичный даже; не повезло Витьке со мной — в смысле оргазмов, а так — хорошо нам вдвоем, весело. Говорит он как-то:

— Ленк, ну ты бы хоть для здоровья. У тебя мальчик когда последний раз был?

А я ему:

— Не мальчик, но муж! С кем распрощалась я — вас не касается.

Он так жалостливо посмотрел, господи!

— Так ты… с мужем… что ли? — и дыхание затаил.

А я развелась год назад, но это, к слову, никакого значения не имеет, как и Витькина риторика, в воздухе повисшая.

Хотя, почему — не имеет? Очень даже имеет. Изучив любовь в университете по диагонали с вертикалью и даже решив задачку на периметр, я никак не могла вычислить ее (любви) изначальный объем, а особенно — совместить данную величину с институтом брака, чей диплом потеряла. Став по нелепым правилам нелепой игры чем-то вроде woman б. у., после развода я сама себя родила заново. Но самое смешное, что выходила-то за Сереженьку по любви, — по ней самой, тысячу раз классиками и прочими гугенотами описанной, но принцессой Турандот — обкаканной. И очень херово мне от этого было, честно-честно.

Ну и где ж ты, любовь моя, думаю? А Сереженька в это время элементарную частицу разгадать хочет; а на мне три статьи к «еще вчера», курица размороженная, синяя вся — в раковине, раковина течет, духи закончились, и Юлька в телефон что-то кроваворомансовое рыдает; так вот и жили.

Я сначала даже радовалась: ну, курица синяя, ну, подумаешь, раковина, наплевать, духи через зарплату куплю, Юльку успокоить тоже можно, главное, что вот он — Сереженька, сволочь — вот он, козел гиперинтеллектуальный — собственнопер-сонный; здесь, рядом, и ночью в затылок дышит, и я от этого дыхания размораживаюсь, как та самая курица, только что вот не синею… Сереженька мне чем мог помогал, только вот мог он мало.

А я его любила, как могла, — а как любить, когда не можешь?

— Счастливая! — завидовали мне неудачницы.

Я смеялась-смеялась, но о быт лодка все-таки разбилась.

Потому что быт боролся со мной, а я с ним. Потому что курица синяя, раковина течет и на соседскую плешь уже протекает. Потому что пять статей к «еще вчера» и пара интервью к «завтра», а утром — будильник; а утром Сереженька спит; для поиска элементарных частиц нужен здоровый сон, вкусная пища и большеглазая улыбающаяся жена, разбирающаяся с сантехниками и читающая Шекспира в оригинале. Хотя последнего я не умела, а с сантехниками мучалась.

Через полгода я шепнула любимому фразу Леннона о том, будто Джон «всегда знал, что за спиной каждого знаменитого идиота стоит великая женщина». Он оскорбился, спал две ночи на диванчике. Я рыдала втихушку в телефонную трубку: «Юль, ты понимаешь…»

Юлька понимала, но помочь ничем не могла, ибо пребывала в состоянии не менее херовом.

Но на третью ночь извинился, а утром у дивана ломалась ножка… Снова синела курица, пачкалась посуда, накапливались горы белья — сначала грязного, потом — неглаженного: я, кажется, худела, и цветом своим уже походила более на лежащую в раковине убитую птицу… Сереженька еле-еле выносил мусор и покупал хлеб; за элементарные частицы платили элементарно мало. Я бралась за любое «лево», но вторую-третью зиму ходила в чем-то совсем не новом; вечерами же мы рассаживались за столы — Сереженька в комнате к своему огромному компьютеру, я — на кухню к своему маленькому «буку». Засыпала в метро. Потом решили, что спать лучше отдельно; после трех лет кошмара, не обрастя посудой и потомством, мы развелись… В тот день шел дождь, и я взяла девичью фамилью. Сереженька, мое когда-то любимое и милое ничтожество, казался жалким как никогда:

— Ты слишком. Ты вся — слишком. Выпуклая. Красивая. Понимаешь? Жур-на-листка! — как-то завистливо процедил он сквозь зубы. — Иногда мне хотелось тебя убить.

— Ты не тянешь на роль Отелло, — рассмеялась я. — Тот малость темноват был.

Сереженька ссутулился, втянул шею в плечи и ничего не сказал.

Он был настолько сер, что даже захотелось его накормить… супом, что ли… Короче, дождь полный!

— А дальше? — спросил Витька.

— Дальше? — я налила себе еще дынной из бутылки с надписью «Кеглевич». — Дальше он вернулся, откуда пришел, — и, выпив, сразу налила еще: я ведь все-таки поехала к Витьке. После «Турандот».

— У тебя красивые колени, — сказал он без плавного подъезда.

— Я знаю, — сказала я.

— Странно. Всегда думал, что у тебя кто-то есть.

— У меня есть я, — и это было правдой.

— Я настолько тебя хочу, что боюсь, ничего не получится, — выпалил вдруг Витька, а я, слегка обалдевшая от дынной, как в самой-самой мыльной из всех опер, начала извергать слезы — большими ручьями в огромных количествах.

— Лен, ты что, Лен? Ты прости, если не хочешь, ничего не будет, я вообще могу к другу уйти ночевать, вот ключ… — он засуетился, а я смотрела сквозь все это безобразие и думала: «Какое счастье, что есть на свете Витька. И «Кеглевич».

А когда Витька совсем уж было собрался уходить из собственной квартиры, я сказала:

— Дурак ты, дурак, Суворин! — и почти по-взрослому поцеловала. — У меня и мужа-то никогда не было, это я все придумала, чтоб ты меня пожалел, а ты повелся, как маленький. Да разве я когда-нибудь кому-нибудь расскажу всю правду?

Витька патетично смотрел на меня, и внезапно я ощутила причастность свою к прекрасному полу: им оказался цветной паркет, очень красивый, где так легко изучать любовные ню, чем и занимались до нас язычники.

И что же вы думаете? С той самой ночи мы не расставались лет пятьдесят, пока не умерли в один день, честное слово, конец цитаты, продолжение следует, как может…

Венская классическая школа, или милый, милый Вольфганг!

После этой демонстрации он спросил: «Какая это область переживаний?» Мастер засмеялся и сказал: «Это область необласти».

Из автобиографии Хань Шаня

Часть первая

Вячеслав Незнакомцев сидел за столом, подперев голову левой рукой, а правой водил по апельсину разогнутой ржавой скрепкой. Лариса Незнакомцева, парящая на самой высокой перекладине лестницы у книжного стеллажа, смахивала с его содержимого пыль до тех пор, пока не наткнулась на «Практику Дзэн». Лариса Незнакомцева поджала одну ногу, став похожей на цаплю, и, обращаясь непонятно к кому, прочитала: «Сбор дождевых капель с крыши дома даже в течение жизни не изменит уровня океана».

Она постояла так еще какое-то время, потом опустила ногу и вспомнила про Вячеслава Незнакомцева: тот продолжал водить разогнутой ржавой скрепкой по шершавому в своей оранжевости апельсину.

— Ты разве еще не уходишь? — Лариса Незнакомцева посмотрела на часы.

— Я есть хочу, — сказал Вячеслав Незнакомцев.

— Неужели ты думаешь, что я в состоянии посвятить свою жизнь твоему желудку? — искренне удивилась Лариса Незнакомцева.

Вячеслав Незнакомцев ничего не сказал, а только еще быстрее начал водить бывшим скреплением листов по невесть откуда вывезенному цитрусовому.

Когда Лариса Незнакомцева уронила дореволюционный том «Капитала» на пол, Вячеслав Незнакомцев все-таки сказал:

— А еще я хочу продолжения рода, — и положил ногу на ногу.

Зрачки Ларисы Незнакомцевой расширились, а тонкие, обманно фарфоровые ноздри слегка раздулись:

— Детей можно хотеть только издали, как цветы. Неужели ты думаешь, будто я детородная машина?

— А кто ты? — спросил Вячеслав Незнакомцев.

— Балерина, — смутилась Лариса Незнакомцева и дотронулась до кончика носа.

— Ты давно не танцуешь, ты только учишь, как надо.

— Не смей! — Лариса Незнакомцева запустила в сидящего за столом человека мужеского пола толстенной «Историей костюма», и, промахнувшись, попала в апельсин.

Вячеслав Незнакомцев нагнулся, чтобы поднять яркое, но тут же получил по затылку вторым томом «Истории».

Лариса Незнакомцева смотрела на Вячеслава Незнакомцева сверху вниз, смахивая злые капли:

— Ничтожество. Я всю жизнь прожила с ничтожеством. А теперь должна еще готовить и рожать! Ты идиот, Незнакомцев. Князю Мышкину, по крайней мере, привалило наследство. А ты? Ты — кто?

— Я — идиот, — согласился Вячеслав Незнакомцев и, взяв с собой апельсин, вышел из комнаты.

Лариса Незнакомцева перечитала еще раз о сборе дождевых капель и вздохнула: «Ла-ла-ла».

Ла-ла-ла… Да и как еще можно вздохнуть по-другому?

Через два часа Лариса уже стояла у станка, бесцельно уставившись в маленькую точку белой краски на зеркале.

Девочки — легко и не очень — расплывались в шпагатах и пахли потом после фуэте. Лариса тянула кому-то носок, а выпрямляя спину «надежде русского балета», вспоминала почему-то свое хореографическое: последнее время это случалось чаще допустимого рамками инстинкта самосохранения.

Темная общажная комната; утро. Из окна дует. Она быстро одевается, пьет пустой чай, взвешивается и будит Вальку.

Валька с полустоном: «Есть хочу», — еще не открывает глаза, но когда через минуту встает на весы, приходит в ужас: лишние сто тридцать граммов!

Они несутся на характерный, потом на классический, а после сидят за партами, пытаясь въехать в негуманные химические формулы.

Валька под столом красит ногти, а Лариса вяло переписывает «СН_4 — метан», недобрым словом поминая великого химика, укрепившего водку до современного градуса.

«Зачем?» — спрашивает в пустоту Валька, не получая ответа.

— Лариса Эдуардовна, я больше не могу, — кто-то отрывает Ларису от этих мыслей, и она подходит к подвернувшей ногу.

— Опять больно?

Та кивает и улыбается.

Лариса отправляет ее к врачу, а сама снова смотрит в маленькую точку белой краски на зеркале: все слишком обычно, слишком банально. Так бывает: «Жизель», «Анюта», etc, пятка, две неудачные операции, полная готовность к психбольнице, «…но ты можешь учить…», Незнакомцев, депрессия; впрочем, она никогда не была Плисецкой, хотя та и отмечала Ларису пару раз; только… в каком году?

— Всем спасибо, — Лариса, заканчивая репетицию, вдруг ощутила легкое покалывание чуть выше переносицы.

Оставшись в зале одна, она попыталась смахнуть это, но это увеличивалось пропорционально желанию смахнуть.

Лариса присела, сильно надавив на виски. Боль росла, становясь едва переносимой; перед глазами у Ларисы поплыло, а потом будто что-то лопнуло в области лба. Лариса посмотрела на белую точку в зеркале у станка и вдруг увидела Моцарта.

Он выходил из маленького трактира и, расстегивая ворот рубашки, одновременно пытался держаться за сердце; казалось, он думал, будто то выпадет из-под полы фрака.

Костюм Вольфганга был прост: Лариса разглядела темный короткополый жилет с узкой вышивкой, штаны темно-зеленого цвета да полосатые чулки. Ненапудренный парик съехал на бок, но Моцарт, казалось, этого не замечал, судорожно глотая воздух.

— Ларисэдуардн, Ларисэдуардн, вам плохо? — вторая группа толпилась вокруг нее, выражая крайнее любопытство и насилуя сознание отставной балерины нашатырем.

— Теперь плохо, — сказала Лариса, потеряв видение, но тут же исправилась: — Все в порядке, начинаем заниматься.

Домой возвращаться не хотелось; Лариса прикидывала, куда бы деть себя, одновременно озадачиваясь происшедшим: галлюцинация? давление? А может, она наконец-то свихнулась? Говорят, большинство сумасшедших — счастливчики!

Но почему — Моцарт?! У него же вроде ни одного балета, хотя при чем тут вообще балет?

А при чем — Моцарт?

Она присела на скамейку и мазохистично вспомнила Булата: роман со времен хореографического, неоконченная симфония на всю оставшуюся… Полный си-минор!

В «Кармен-сюите» он потряс ее и тряс до тех самых пор, пока Лариса не вышла за Незнакомцева: Булат не любил женщин. Собственно, их у него и не было. Классический гей, странным образом полюбивший Ларису, но странною любовью. Удивительно! Он казался очень мужественным, сильным; никаких «таких» замашек, этих игр с прическами и нарочитой «дамской» манерности — скорее, в общем, «актив», впрочем…

У него жил тогда мальчик — Лариса знала, но ее это не отталкивало; она понимала, что Булату мало просто женщины, пусть и балерины: он был талантлив, и, как выяснилось позже, бисексуален: это его раздвоение вопреки «натуральной» логике до одури притягивало Ларису.

Те, кто знал, говорили: «Ты сумасшедшая! У вас никогда ничего не выйдет!»

А она смеялась — знали бы они, как все у них вышло!

Потом были долгие разговоры, слезы, клятвы, просьбы… В последний раз он сказал, что сначала, конечно же, балет, потом все-таки этот мальчик, а она, Лариса, вообще «из другой области». Но без нее ему трудно, и если только она позвонит…

Лариса въезжала; въезжала она очень отчетливо и в то, что возвращаться в свой Курск не хочет — к тому же замаячило место в Театре современного балета, где после «Сотворения мира», без преувеличения, утопая в цветах, плакала театральная дива в гримерной, узнав, что Булат не пришел на спектакль…

Потом она каждый день бегала к нему, лежащему с температурой под сорок, поила отварами, лечила, а под конец свалилась и сама, провалившись в какой-то блаженный сон с огромным количеством не дремлющих микробов. А после выздоровления ей дали главную роль в «Анюте» — она прыгала до потолка, целовала Булата в щеки, и в тот вечер он сдался ей и сказал, что все-таки не совсем не правы были называвшие женщину венцом творения, и признался в любви, но… любовь эта снова оказывалась «из другой области».

К тому же в нужное время и в нужном месте обозначился Незнакомцев. После его джакузи, ароматного кофе и огромной белой машины Лариса задумалась — нет, не о машине, машина шла довеском; вообще задумалась.

«Ей уже… а она еще…»; Булат влюблен в мальчика, и ей светят лишь беседы при мерцании тусклой луны, да несколько ночей в год, оканчивающихся у Булата угрызениями совести, а у нее — двухнедельной мигренью и кусанием подушки.

Лариса подумала, что Незнакомцев — это лучший из худших суррогатов; сосуществовать с Булатом и его мальчиком она все-таки не решилась, боясь потерять сказку недосягаемости как со своей, так и с его стороны; к тому же «мальчика» любил Булат, а не она…

Какого-то сентября Лариса отправила Булату приглашение; белое платье не шло Ларисе, шляпка падала на пыльный асфальт, но Незнакомцев казался счастливым. Лариса печально поглядывала на Булата, а тот потягивал любимое «Кахетинское», после чего они довольно долго не виделись. Но как-то раз Ларису пригласили принять участие в благотворительном вечере; в афише их фамилии шли через одну.

— Как ты? — спросил ее Булат, запыхавшуюся, забегающую за кулисы, рвущую сверкающую пачку о ржавый гвоздь точно так же, как рвется душа, распоровшая себе живот, он же — жизнь.

— А как твой мальчик? — зуб за зуб.

Они долго изучали друг друга, будто впервые, а потом, опомнившись, закурили.

Моцарт, тем временем, направлялся к дому. Последнее время он пил больше обычного; Лариса видела его, держащегося за забор из рыжего кирпича.

— Послушайте, — сказала она ему, пугаясь собственного голоса.

— Кто здесь? — оглянулся Моцарт, но, никого не заметив, махнул рукой.

— Послушайте! — сказала Лариса. — Давайте я помогу вам.

Моцарт остановился:

— Здесь никого нет!! — Лариса вместо ответа взяла его под руку. — Кто здесь? По запаху — женщина. Но, впрочем, какая-то невидимая… И, впрочем, я пьян. Если вы настоящая, назовите свое имя! — Моцарт одернул фрак и даже поправил съехавший парик.

— Меня зовут Лариса, — ответила Лариса, постепенно материализуясь.

— Лариса? Какое редкое, странное имя! — Моцарт посмотрел на ее одежду — черные брюки да свитер, — и ужаснулся. — Вы настолько чудовищно одеты, насколько же прекрасно выглядите. Откуда вы?

— Это загадка даже для меня, — сказала Лариса. — Как вы себя чувствуете, Моцарт?

— Откуда вы меня знаете?

— Вас знает весь мир!

— Мир забыл меня… — спокойно вздохнул Моцарт. — Но послушайте… — он замялся. — В таком виде нельзя ходить по улицам; давайте, я принесу вам какое-нибудь платье моей жены…

— Боюсь, это не очень удобно, — отмахнулась было Лариса, но Моцарт подмигнул ей:

— Это очень удобно. Констанца как раз гуляет сейчас с детьми в саду.

— Милочка, не спи, замерзнешь! — трясла Ларису бабка в маленьких круглых очках, как у Джона Леннона. — Поди дома ждут, время-то сколько уж!

Лариса, с трудом открыв глаза, произнесла: «Брр!» — и с не меньшим трудом поднялась, а поднявшись, никак не могла сообразить: сон ли это, явь или отъехавшие по случаю мозги.

Домой опять не хотелось; она позвонила Вальке.

— У тебя можно переночевать?

— С кем? — Валька всегда уточняла незначительные детали.

— С Моцартом.

— С Моцартом можно, Моцарта у нас еще не было!

Лариса уткнулась носом в подушку, расстроив хозяйку: «А где же?..»

— Тс-с! — только и сказала Лариса, приложив палец к губам.

— Ты пьяная? — понимающе спросила Валька.

— Да нет, — Лариса отвернулась. — Нет.

Лариса и Моцарт шли по вене австрийской столицы.

— У вас красивая жена?

— Очень, — улыбнулся Моцарт. — А красивой жене нужно гораздо больше, чем некрасивой. И вообще — зачем некрасивые жены? Вы — прекрасны. Если б не Констанца, я бы женился на вас, — внезапно он закашлял, и кашлял минут десять.

— Что с вами, милый Вольфганг? — спросила Лариса, видя проступившую на лице музыканта испарину.

— Со мной то, что произойдет когда-нибудь со всеми, — он грустно засмеялся и вдруг сказал: — А недавно, представьте себе… Ко мне приходила Смерть… Да-да, представьте! Она была одета во все черное; она хотела, чтобы я немедленно начал «Реквием»…

— «Реквием»?

— Да, да, «Реквием»; так я, Лариса, — поверите? — пишу его сам для себя, — Моцарт опять закашлял; приступ длился гораздо дольше первого; на платке, который Моцарт держал около рта, проступили красные пятнышки.

— Вам не нужно так думать, — сказала Лариса. — Милый, милый! Вам не нужно думать… — и поцеловала Моцарта в лоб.

Наутро после того концерта Лариса ощутила боль в пятке. Она потерла ее и равнодушно посмотрела на Незнакомцева: тот спал и вовсе даже не храпел, но лучше бы он уж храпел, чем казался так скучен!

Незнакомцев не имел к искусству никакого отношения: работал в Министерстве культуры — и Лариса терпела, терпела, терпела его, пока наконец в одно распрекрасное мгновение, не поняла, едва не упав в обморок на репетиции, что вряд ли уже сможет танцевать.

Незнакомцев приходил к ней в больницу и платил за операции; Булат же был в это время на гастролях, и Лариса сходила с ума — то ли от его отсутствия, то ли — сцены. Потом врачи сказали: «больше ни-ни» — и Лариса будто онемела, но все-таки пошла к аналитику.

Тот, до неприличия похожий на д-ра Юнга, говорил:

— Ваша шпора — ваше нереализованное желание. Эта нереализация могла перейти на внутренние органы, вызвать рак… Вы пережили что-то очень сильное, но не ощутили конечного результата этой силы. Началось вытеснение. Чтобы не свихнуться. Но сила вашего желания была так велика, что просто подсознания — или, если вам так проще, «бессознательного», — ей показалось мало… и это вытеснение приняло уродливые формы физического недуга. Трагедии, вытесняющей трагедию. Теперь понимаете? Вы не можете быть женой гомосексуалиста, страдаете, пьете таблетки; потом начинаете ненавидеть мужа, себя, весь мир… Чтобы избавить вас от этого, вам посылают болезнь; точнее, вы ее сами вызываете своими мыслями… Вы не можете быть вместе с любимым мужчиной в силу обстоятельств; вам больно. Теперь вы не можете танцевать на сцене — вам еще больнее, но этим вы глушите свое желание обладания первой недоступностью. Вы в чем-то излечиваетесь…

Лариса проснулась не отдохнувшей и, с трудом доплетясь до кухни, устало опустилась на табуретку.

— Ну и как Моцарт? — спросила Валька, варящая кофе.

— Отлично, — ответила Лариса, делая большой глоток воды. — Мне в училище надо, я побежала. Позвонишь Незнакомцеву, скажешь, что я жива, да?

— Да, — привычно кивнула Валька. — Бедный малый…

Белая точка на зеркале у станка в репетиционной не давала Ларисе покоя. Сегодня она работала в полноги, мысленно воспроизводя отрывки из «Реквиема».

Дождавшись, когда зал опустеет, она наконец-то села на пол и закрыла глаза: «Лакримоза», текшая по ее жилам, будто кровь, впивалась печальным ароматным жалом в самую глубь сердца. Потом Ларисе показалось, будто Констанца, вся в черном, заплаканная и невероятно красивая, покачала головой, да и задула свечу в ее руках, мирно сложенных на животе.

— Пап, а правда музыканты самые счастливые люди? — спросил маленький мальчик отца, прислонив голову в напудренном парике к окну дорожной кареты.

Леопольд тревожно посмотрел на сына и прикрыл ему колени пледом.

— Не знаю. Спи. Завтра мы уже будем в Амстердаме; тебе нужны силы.

— Когда я вырасту, я… — но маленький мальчик не договорил и заснул.

Карета быстро летела вперед: Мюнхен, Вена, Париж, Лондон, Амстердам, Гаага, Женева сменяли друг друга.

Мальчик рос, Леопольд сутулился, а карета все стремительнее набирала ход: Рим, Милан, Неаполь Венеция, Флоренция. И снова — Рим, Париж, Вена…

— А правда?..

— Тебе нужны силы, Вольфганг!

— Вы не знаете, где похоронен Моцарт? — спросила Лариса старика, околачивающегося у кладбища.

— А кто это? — удивился старик. — Нет, не знаю.

— Вы не знаете, где похоронен Моцарт?! — крикнула Лариса проходившей мимо женщине.

— Нет. Спросите у могильщиков.

— Вы не знаете, где похоронен Моцарт?! — закричала Лариса куда-то в пустоту, но никто не ответил ей.

Она ходила по кладбищу в тщетных поисках указателя: как, ну как она не заметила сразу его исчезновения? Ведь только что они разговаривали, и он даже играл ей свои сонаты…

— Моцарт, я люблю тебя, Моцарт, слышишь? Мой милый, милый Вольфганг!!

И вдруг что-то сказало ей, что слышит.

Она подошла к могиле для бедных и услышала его ре-мажорный дивертисмент — искристый, добрый, прекрасный.

— Я люблю тебя, Моцарт! Где ты?

Кто-то взял ее тихонько за руку: «Не бойся. Я уведу тебя туда, где нет печалей, где только свет и тепло; ты пойдешь со мной?»

«Пойду, — сказала Лариса. — Ведь ты — Моцарт?»

«Я — Моцарт», — сказал кто-то и поцеловал ее в лоб.

Лариса проснулась в чем-то белом; все вокруг тоже было белое.

«Где я? — попыталась спросить она, но не смогла. — Кто я?«…Кто-то нагнулся над ее лицом: «Еще не конец!»

Лариса недоверчиво помотала головой, и этот кто-то засмеялся, а кто-то неизвестный заиграл на верджинеле.

Откуда-то снизу доносился голос Вячеслава Незнакомцева:

— Пойдем домой!

Но Лариса снова помотала головой, указав на Моцарта:

— Ты не понимаешь. Никто не понимает. Он меня вылечил. Вернул самой себе. Как же я его брошу? Вольфганг, Вольфганг, милый! — позвала она человека в парике, сидящего за верджинелом. — Ты только представь! Они хотят, чтобы я вернулась!!

Часть вторая

Через полгода у Вячеслава Незнакомцева обнаружили гастрит.

Этюд у трех вокзалов

Когда я стою на перроне и жду поезд, то вспоминаю, как одного неглупого человека спрашивают, чем дьявол мучает людей в аду, на что тот отвечает: «Заставляет их ждать».

Искомая точка вот-вот должна появиться, но почему-то не осчастливливает, вопреки расписанию. Откуда-то сверху раздается совершенный в бесполости своей голос, доносящий до меня обрывок фразы: «…за доставленные неудобства». Кто их доставил?! Впрочем, их всегда доставляют бесплатно и чаще — на дом.

Последние моменты я сосуществую с некоторым промежутком часов и минут, складывающихся и раскладывающихся во времени и пространстве, независимо от теории относительности: стою на перроне в ожидании чуда согласно расписанию, абсолютно вросшая в асфальт.

Вокзал с детства навевал на меня ностальгию по небывалому в этой жизни, ощетиниваясь ежовыми колючками неизведанных доселе троп; на вокзале у меня было почему-то только «прошлое» и «будущее», совсем без реала — я не умела тогда жить настоящим моментом, особенно в пасти ожидания. Зато вот в английском существовало «настоящее продолженное» — и ни тени прошлого в этом Tense, а только одно сплошное «сегодня» — но не окончательное, а векторно вверх устремленное — как вечное движение к божеству: у каждого — своему.

От мыслей этих отвлекает зычным пропитым баритоном носильщик с крашеной в рыжий железной тележкой:

— Поберегись! — и уже проскальзывает, проныривает сквозь толпу, где девчонка-мороженщица каждые две минуты зазывает покупателей. Хочется сменить пластинку; но и отойдя подальше, я слышу лишь едва ли более разнообразное и менее гортанное: «Пиво, чипсы, сосиски в тесте…» — а потом — в обратном порядке: аптека, улица, фонарь.

В этот раз на вокзале сменили зачем-то все указатели. Новая эстетика не возбуждает: привыклось-то к тем, срослось-то — с теми, а новые — чужие; не хочется ничего нового; только поезда этого чертова и хочется… хо-чет-ся…

— Который час?!

Задавшее вопрос человеческое существо сочло меня за ненормальную: я молча смотрю на часы, потом закрываю их рукавом свитера и ничего не отвечаю; какая разница, который?! «…за доставленные неудобства!..»

…Сколько еще?

И вообще — СКОЛЬКО ЕЩЕ?!

Как-то ко мне забрели знакомые. Мы сидели — в четыре бокала — за не слишком праздничным столом. После третьей «Арбатского» (тогда мы еще не брезговали им по причине банальной) перешли на извечную тему.

— Дели на десять! — выпуская дым, сказала Карина. — А лучше на сто. Все, что ни говорят, дели на сто!

— Я освоила деление на ноль, — ответила я. — Это удобней.

— Ты всегда была вещью в себе, — процедила та, с которой мы не встречались почти год. — Но не до такой же степени! — ее выщипанные бровки поползли наверх, но как-то утвердительно, и мне показалось, что не увидься мы еще пару-тройку лет, ничего не изменилось бы.

— Какая разница, дамы, — как-то слишком весело произнесла Ангелина, прекрасно освоившая штопор после второго развода. — Какая разница?!

’’Арбатское» брызнуло на скатерть; дамы закурили; я принесла курицу и послала соседа за «еще», отстегивая ему на пиво. Потом заговорили о работе, шмотках, книгах и болезнях; потом Ангелина читала новые стихи — и это казалось почти трогательным — они были изящны; а в одиннадцать начали расходиться, а утром — поезд…

…Те три недели дались с трудом: я вернулась из Межграда совершенно разбитая, подавленная, но, несмотря ни на что — счастливая злополучным межградовским счастьем, обостряющим восприятие того, чем он, увы, не является.

— Как ты ТАМ? — выдохнула я в телефонную трубку.

— По-разному. Когда ты приехала?

— Полчаса назад; почему у тебя все время занято?!

…Сначала он хотел посидеть в кафе; хотя, наверное, не слишком — впрочем, и я… У меня всегда поджилки тряслись при этих встречах.

А таксист довез быстро. Квартира пахла чужим, и мы ощущали неловкость момента, как первоклассники.

— Сюда точно никто не придет?

У него тоже плыло перед глазами. Он был даже красив. А еще мне нравилось то, как он говорит. Ест. Сидит. Дышит.

— Пощади! — сказала я, улыбаясь и желая обратного.

Потом ехали до гостиницы.

Потом еще день — всего день, и — это ведь катастрофа какая-то!!

Я старалась быть веселой, но, не рассчитав необратимых процессов, вылившихся в вечерние всхлипы, к ночи не могла произнести даже его имени… Он сказал, что обязательно приедет… и почему-то открылась форточка; я помню тот ветер… 'СКОЛЬКО ЕЩЕ?

Увы, стихов я не писала!

Бумагомарательный дар слова, так облегчающий кашляющую ауру, отсутствовал. Душа жила без поэтической клизмы — иначе было бы в чем-то легче.

Зато я лежала на полу, раскинув руки, и пыталась прочитать белые буквы, замурованные в белом потолке, а затем переворачивалась на живот, стекая на ковер копной волос.

А еще… еще я заставляла свое тело подняться, чтобы не видеть телефонную трубку; мне хотелось обрезать провод, когда звонил не он, — или обрезать для того, чтобы не ждать. Полярность «здесь-там» походила на чувственно-пространственные метастазы. Он не мог — быть может, боялся — сюда; я же — почти хотела, но вряд ли могла, — к нему.

Нас познакомила когда-то его сестра. Его дочери маячило десять. Я думала, что свихнусь. В ожидании поезда.

И вот, экспресс наконец-то загудел. Я прищурилась, стараясь быстрее вычленить фигуру из общей массы. Фигура обозначилась не сразу, но, обозначившись, довольно быстро начала приближение.

Что могла ощущать я, кроме отсутствия асфальта?! Мы обнялись, как обнимаются, наверное, возвращающиеся с войны: я знаю войну двух душ, я смею судить.

Люди не имели никакого значения, а если и имели — то не в нашем измерении; исчезли и вокзал, и его дурацкий шум.

Мы стояли — между Небом и Землей — как ископаемые, обозначая собой центр Вселенной, пуп Земли; завидуйте, плюйтесь, усмехайтесь — мне все равно.

— Не знаю, как прожила двадцать один день. Почти умерла. Почему так нескоро? Так долго? По-че-му-у-у?!!

— Я ничего не понимаю в этой жизни; только… — он взял мое лицо в свои ладони… — Все будет хорошо, помнишь?!

Я помнила.

И мы выходили на привокзальную площадь, и шли, обнявшись, по каким-то улицам, и долгодлинно целовались на эскалаторе, и цветы падали у меня из рук…

А потом почему-то смотрели в «Иллюзионе» «Аббу» и до упора просаживали деньги в маленьком ресторанчике неподалёку.

Он вглядывался — через шампанское — мне в глаза и говорил, что я катастрофически красива, и что обладать такой женщиной — больше, чем счастье, и что он, в сущности, слегка кретин и просит только чуть-чуть подождать, ведь нельзя же так — сразу…

А под утро мы поехали ко мне, лелея лишь одно — чтобы эти двое суток никогда не заканчивались; нам уже не приходилось постоянно обволакивать мысли в слова: слова не имели никакого значения, они были бессильны перед нашими лицами и прикосновениями.

В тот раз мне как-то особенно не хотелось отпускать его. Погода шептала, но листья кружились на ветру, видимо, все же медленнее наших головокружений.

Я не представляла, что могу источать такое количество слез: сплошная лужа, а не глаза. Он просил: «Не надо, так хуже. Мы же еще увидимся. Ну, скажи: у-ви-дим-ся», — произносил по слогам, а я повторяла, и если бы этого не происходило на самом деле, то жутко напоминало бы пошлую мелодраму.

Стекло поезда с легкостью перекосило этот мир. Я четко различала черное и белое, хотя догадывалась, что ни того, ни другого, в принципе, не существует; но я не была настолько принципиальна… Потом приложила ладонь — через стекольную завесу — к ладони за перронным миром; оставалось только бежать за вагоном: «…синенький скромный платочек падал с опущенных плеч…»

А вечером уже писала письмо в Межград — в этом промежутке можно любить только буквами.

Через день он позвонил и сказал, что увольняется. Что немного приболел, но это — так, ерунда: давление. Что должен продать дачу и квартиру: «Чтобы приехать к тебе». Из Межграда — в Город. Что осталось потерпеть совсем, в сущности, немного и что, конечно же, все будет хорошо. Его голос делал так, что я срасталась с телефонной трубкой — это, видимо, и есть тот самый оргазм души — пошло, конечно, да только не знаю, как еще назвать по-другому. Глуховатое «…тоже тебя…» звучало совсем почти сказочно, и мы не боялись потерять эту сказку — МЕЖГРАД, заставляющий проживать день как месяц из-за инквизиторского лимита даже секунд.

— Приезжай скорее! — раздалось одновременно на разных концах проводов, но в этот момент все внезапно оборвалось: остались одни гудки.

Прошло еще сколько-то писем, неприездов, «Алло, это ты?» У меня постоянно болела голова — к тому же на работе был полный абзац, не давали даже за свой счет. На «по собственному желанию» не хватало духа, и я совершала пустые однообразные действия, перечитывая по вечерам почему-то Паустовского — успокаивал. Я просыпалась, существовала, засыпала, опять просыпалась — и, в единственной тщетной надежде увидеть его скоро, почти смирилась с этим, хотя, конечно, как только не изворачивался мой мозг перед самим собой!

Мы перезванивались, и телефонистки, видимо, в ужас приходили от того безумного количества минут, которые мы позволяли себе в Межграде. А мы создали свой собственный мир.

Как-то вечером я пришла домой в совершенно жутком состоянии. Уже несколько дней его телефон не отвечал, да и мой дал обет молчания. Внезапно я подскочила от резкого звонка в дверь: телеграмма не хотела фокусироваться в зрачках; если бы я умела падать в обморок, то непременно упала бы.

На кладбище ветрено; его бывшая жена смотрит на меня как на больного ребенка.

— Какая еще опухоль мозга?

Молчит. Мне хочется того же диагноза.

Она берет меня за руку:

— Пойдем. Он и так прожил с этим слишком долго.

— Так ты знала?! И про нас?!

Молчит. Отворачивается. Слышу, как соленая капля скатывается с ее щеки на ворот свитера.

Я надеваю твой любимый темно-синий брючный костюм и душусь подаренными тобой духами: маленькая коробочка «Marina de Bourbon».

Расстояние от дома до вокзала — тонкий крестик из ладонных линий.

Я стою на перроне.

Я хочу, чтоб ты приехал!!

Если меня спросят, как дьявол мучает людей в аду, я скажу: «Он заставляет их ждать».

Я, ты, он, она

Я — дурак. Еще — идиот, кретин, моральный урод, тунеядец, отщепенец; к тому же играю на басу. Но главное — дурак. Мне Витька так прямо и сказал, когда наливал вчера: «Ты, Востоков, дурак. У тебя стадии ремиссии не бывает», — и заржал.

Мы выпили, я признал собственную хроническую запущенность и, икнув, кивнул: «Да, дурак. Но, может, самый совершенный дурак на свете. Несовершенных дураков полно, а ты вот найди Истинного Дурака, с большой буквы — Дурака!»

Витька налил еще и ничего не сказал: Витька — мой друг. Он не такой дурак, как я, и играет не на басу, по левым концертам, а закончил консу и поступил на исполнительское отделение аспирантуры. Еще Витька не такой кретин, моральный урод и тунеядец. Но отщепенец еще тот и к русскому року относится нормально, хотя у него академическое образование. Это он так называет: «академическое образование» — я бы до такого не допился.

Мы с Витькой когда-то вместе росли в одном бирюлевском дворе, грызли карандаши за одной партой, курили в подъезде. Потом он закончил консерваторию с отличием, женился на Леночке из Ярославля — Леночка тоже закончила консу с отличием — и купил комнату в коммуналке на ВДНХ, недалеко от Звездного бульвара и «Мечты импотента» — памятника покорителям советского космического пространства: Витька имел на жизнь серьезные планы. Я таких планов не имел: в гробу я вообще видел «серьезные планы». Это еще вопрос к тому же, что считать серьезным — может, «Мечта импотента» и есть самое серьезное.

Я не говорил этого Витьке; я допивал портвейн и уже собирался уезжать: маршрут «ВДНХ — «Академическая» после крепкой дозы портвейна казался очень большим расстоянием. И чем большим казалось мне расстояние от ВДНХ до «Академической», тем стыднее становилось.

За что? Перед кем? Этого я уже не смогу объяснить. Помню только, что в десять Витька хлопал меня по плечу и провожал до лифта.

…На улице стало лучше. Вообще — хорошо было на улице. На улице всегда гораздо приятней, чем в прокуренном помещении.

Зажглись фонари; под ногами что-то шелестело и хрустело: я вспомнил, что октябрь давно уж наступил, а роща все не отряхнула… Но, вообще-то, целый день почему-то думал о Гоголе. Особенно яркой перед глазами стояла картина, красочная такая, где Гоголь жжет второй том «Мертвых душ».

Странно: говорят, у Гоголя никогда не было девушки. А вот одна из моих бывших девушек без ума была от Гоголя! Впрочем, это «странно» только после портвейна — на самом деле, все очень просто.

К тому же я недавно перечитал эти «Души». Несмотря на то, что басист. Некоторые басисты умеют читать не только ноты, но и буквы, поэтому я и называю себя Совершенным Дураком. Хотя насчет совершенства Витька со мной не согласен: «Востоков, Востоков…» — вздыхал он вчера, словно жалея о чем-то безвозвратно ушедшем.

Мы с Витькой вместе учились в ЦМШ. Витька говорит, что я подавал большие надежды. А, по-моему, это только роман у Диккенса, который я так и не дочитал в детстве. Я ведь всегда был раздолбаем и халтурщиком. Если Витька мог по восемь часов в день играть на «Блютнере», то я мог только по четыре, и то… Я, наверное, не очень-то хотел серьезно заниматься — дорожку Классике перешла Бас-Гитара: последняя женщина, которую я держал в руках за истекшие три месяца.

С такими вот мыслями я вошел в метро. Было начало одиннадцатого, народу не много; бело-зеленое сочетание станции не менялось много лет, и все было совершенно обычным: лавочки, курсанты-пожарные в увольнилово, люди, люстры. Хорошо, что ехать почти по прямой. Долго, но почти по прямой. Особенно после портвейна. Портвейн размягчает. Вообще, после портвейна удобнее ехать по прямой. И после водки тоже. Вот после пива можно иногда поехать и по кольцу. А так — лучше по прямой.

В вагоне сел. Напротив храпел какой-то мужик с дипломатом; рядом сидела испуганная барышня с болонкой. Я закрыл глаза; у меня даже получилось ни о чем не думать. Правда, около «Китай-города» блаженное это состояние закончилось: после портвейна около «Китай-города» почему-то вспомнилась Машка. Не та, что любила Гоголя, хотя, вполне возможно, что Машка тоже любила Гоголя, но все равно — не та. Та, что любила Гоголя, вообще неизвестно где. Для меня. Сама-то она знает, где она, это уж точно. А для меня та, что любила Гоголя, неизвестно где.

Я, правда, может, и сам неизвестно где. Но известно, где мы с Машкой пили портвейн на «Китай-городе»: недалеко от магазина «Оружие», напротив церковной лавки. Машка тогда сказала, что нужно купить пластмассовый стаканчик, хотя бы один. Что, в общем-то, не очень прилично — пить портвейн на улице из бутылки в центре Москвы.

— А из стаканчика в центре Москвы портвейн пить прилично? — спросил я. Машка пожала плечами, и мы обошлись без стаканчика, заев жвачкой. Машка, как оказалось позже, могла обходиться без очень многих необходимых вещей, в частности, без меня. За это меня Витька и назвал дураком: он как-то очень хорошо относился к Машке, а та однажды подарила ему свой рисунок — не помню, что там было. Как обычно, чертовщина; скорее всего, мы тогда учились на худграфе. Худграф — это отдельная история; я после ЦМШ пошел на худграф, только чтоб не идти в армию. На худграфе мы делали с Машкой этюды; весь курс чесал языками; меня это злило, Машке было наплевать, Машка чувств не стеснялась — она вообще мало чего стеснялась, Машка. Короче, этюды закончились тем, чем заканчиваются обычно этюды на худграфе: водкой, Машкиными действительно красивыми глазами, зеленющими, большими такими зеленющими глазами и тем, что она наконец-то обиделась. А может, и не обиделась — может, просто поняла, что я дурак — и оставила в покое, забыв несколько своих рисунков в подражание Брейгелю Старшему.

Я думал о Машке до «Шаболовки»; после «Шаболовки» очень захотелось курить, и о Машке уже не думалось. Я вышел на «Академической» и направился в сторону памятника Хо Ши Мину, около которого стояла худенькая нетрезвая барышня. Она попросила закурить, потом сказала, будто плохо знает Москву и что хорошо бы доехать прямо сейчас до Новогиреево, а затем начала выуживать, как меня зовут.

— Герасим, — соврал я.

Барышня недоверчиво посмотрела вдаль и, подавая руку, изрекла:

— Таня.

Ну, Таня так Таня; какая, в сущности, разница? Я же дурак; меня женщины, пусть даже и заблудившиеся трогательные провинциальные барышни с мечтой о Новогирееве в двенадцатом часу ночи, не очень-то волнуют — я же продался Бас-Гитаре.

Мы сели на какую-то скамейку, и Таня начала историю своей жизни; такой хорошо пугать малюток темными ночами.

Родилась Таня на год позже меня в Саратове, в семье разнорабочего. Разнорабочий пил, бил и домогался, Таня плакала, мать ее не понимала и так далее. Потом Таня закончила ПТУ, а поучаствовав в художественной самодеятельности, решила поступать в Москву, в театральное. После первой трети басни Таню в Москве забраковали, но в Саратов, в семью разнорабочего, боле не моглось: тогда Таня устроилась на чаеразвесочную фабрику, et cetera.

Я посмотрел на часы и Таню с сожалением; на самом деле, девица была вдрызг. С не меньшим сожалением я отдал таксисту последний стольник, заталкивая барышню-крестьянку в машину до этого чертова Новогиреева: я же говорю, я — дурак…

Утром я проснулся в одном из своих самых скверных настроений и уставился на старую Машкину копию Брейгеля Старшего «Возвращение с охоты». Там люди, деревья, собаки и снег. Очень хорошая картина, но Машка все испортила. Она вообще очень здорово могла все испортить; я периодически даже думал, что не сам дурак, а она все портит. Картины, отношения… А что еще? Больше Машка ничего не могла, кроме картин и рисунков. Лучше б она выла! У нее и вправду был неплохой голос. Им-то она и пела под аккомпанемент раздолбанного ф-но.

Конечно, когда-то Машка, как всякая порядочная б…, закончила музыкальную школку. Но я пошел на худграф, чтобы не идти в армию. А Машка зачем пошла на худграф?!

Я встал и потащился на кухню. На кухне сидела мама, тихо помешивая ложечкой чай и молчала. Мама никак не могла смириться с моим образом жизни.

«Дурак, — говорила она часто в воздух. — Просто дурак».

Больше всего маме не нравилась моя любовь к Бас-Гитаре. Мама хотела, чтобы я женился и жил «как человек». Но я упорно не женился и не жил «как человек» в глазах мамы.

— Ты сегодня как? — спросила она.

— Репетиция, а что?

— Ничего, — сказала мама. — Ничего.

У меня, кстати, замечательная мама; просто она не совсем понимает, что такое любить Бас-Гитару. Мама классно готовит; раз в месяц, если все спокойно, может даже убраться в моей комнате; впрочем, последнее время спокойно не все, и в моей комнате страшный бардак.

— Никто не звонил? — спрашиваю просто так я.

— Звонил. Девушка.

— ?..

— Вчера. Но тебя же вечно нет дома.

Предупредив вопрос, мама говорит: «Она не представилась». В принципе, моя Женщина — Бас-Гитара, но все-таки интересно. А еще мне кажется, что звонила или та, которая любит Гоголя, или Катька, которой я со времен ЦМШ никак второй том Скарлатти не отдам, или Машка…

Но Катька времен ЦМШ сейчас в Америке, вспоминаю я; та, что любит Гоголя — неизвестно где, а Машка… Машка с некоторых пор долго тренировалась в развитии склероза в отношении моего телефона; кажется, она добилась нужного результата.

* * *

Я выхожу из дома за сигаретами и параллельно покупаю пиво. Пиво ведь можно покупать параллельно всему. Я ругаю себя за то, что думаю о ком-то еще, кроме Бас-Гитары.

Я же дурак.

* * *

Я возвращаюсь с пивом и сигаретами, словив ухмыляющийся взгляд младшей сестрицы. Младшей сестрице восемнадцать. Единственное, на что она способна, — не снимать наушники. Я один раз послушал, что там в них; вряд ли стоит говорить, что меня воротит от попсы.

Младшую сестрицу же от попсы никогда не воротило; еще она ходила в школу фотомоделей и встречалась с одним придурком в кожаной куртке и с квадратной головой, волосы на которой стрижены были мертвым ежиком. Но младшая сестрица никогда не возвращалась домой с сигаретами и с пивом, благоразумно потребляя то и другое вне места прописки, поэтому мама меньше опасалась за ее моральный облик.

Я посмотрел на часы: без четверти два. Час назад я проснулся — я снова входил в свой обычный режим, бросив быть «концертмейстером-разнорабочим», как называла мои прежние профессии Машка.

Чтобы отвлечься и убить время до репетиции, я открыл пиво и сел в своей комнате на пол, взяв греческую трагедию. Я довольно долго вертел книжку в руках, рассматривая маски на обложке и очень схематичное изображение античного театра. Я даже взглянул в предисловие, где черным по белому было написано, что «античная драма берет начало в народном творчестве древних греков». По-моему, даже дураку ясно, что в народном. У нас все из народа вышло, даже античная драма.

Еще там писали, как всегда, про культ Диониса, а я ласково вливал в желудок пиво — как бы за здоровье Диониса и вливал. И чем больше пива я вливал в свой желудок за здоровье Диониса, тем приятнее и удивительнее казалась мне собственная жизнь, как и жизнь Диониса. Потом я прочитал про Софокла. Он, оказывается, «второй по значимости греческий драматург». Интересно, кто первый?

— Эсхил, — отвечают умники.

Зато у Софокла есть драма «Трахинянки», а у Эсхила в драмах только приличные названия.

После этого открытия я стал перечитывать «Царя Эдипа». Совершенно просто так. Все знают эту историю — про то, как один идиот вдруг убил своего отца и, ничего не подозревая, женился на матери, а потом — оппаньки! Не вынесла душа поэта — ослепил себя. Машка наверняка заговорила бы про Эдипов комплекс; одно время она увлекалась этим дурацким психоанализом. Машка чем только не увлекалась… Я же увлекся стилем. Мне нравился этот высокий стиль, а что? Даже дураку может нравиться высокий стиль. Особенно нравились мне слова Эдипа, которые он говорит жрецу:

Несчастные вы дети! Знаю, знаю,

Что надо вам. Я вижу ясно: все

Страдаете. Но ни один из вас

Все ж не страдает так, как я страдаю…

Потом, на исходе первой бутылки, я вспомнил «Царя Эдипа» Стравинского — мы давным-давно слушали его в ЦМШ. Я запомнил последнюю арию Иокасты. Я ее даже переписал на кассету; я не очень люблю оперы — но Иокаста у Стравинского удалась; остальное — неважно.

…Тем временем стрелки приближались к пяти; я оделся и вышел из дома.

* * *

Кир встретил меня безрадостно. Кир — это Кирилл, наш клавишник и текстовик.

— Лажа, — только и сказал. — Лажа.

В конце концов выяснилось: концерта в «Манхэттене» завтра не будет, к тому же у ударника понос, а гитарист оказался непонятым.

Короче, репетиция отменялась. Мы с Киром взяли водки и поехали к нему на Бауманскую. У себя на Бауманской Кир рассказывал про старые добрые, а я ничего не рассказывал про старые добрые — видимо, я их не застал, старые добрые.

Кир жил в коммуналке; несмотря на пять минут от метро, в коммуналке лучше не жить, особенно человеку с образом жизни Кира.

Когда все, что можно было выпить, закончилось (а выпито было изрядно), я вышел в коридор, но, не дойдя до туалета, остановился у телефона. Остановиться у телефона в коридоре коммуналки на Бауманской, не дойдя до туалета и позвонить той, которая любила Гоголя, можно только выпив изрядно. Та, что любила Гоголя, оказалась дома:

— Привет, Беляева.

— Привет, Востоков.

Помолчали. Я зачем-то сказал, что сейчас приеду, но та, что любила Гоголя, сказала, что сейчас приезжать не надо — и вообще: за кого я ее принимаю? Мне самому даже стало интересно, за кого же я ее принимаю? Короче, после полугода мне отказали в визите! Конечно, я дурак — с той, что любила Гоголя, так разговаривать не следует.

Да даже с Машкой так разговаривать не следует, хотя почему — даже? Вот Машке бы в голову не пришло спросить, за кого я ее принимаю, — она или велела бы ехать быстрее, или послала бы подальше. Наверное, Машка тоже бы послала. Я бы сам себя послал — такой уж я дурак. Я вообще теперь побаиваюсь женщин, и если иногда с ними и общаюсь, то или выпив изрядно, или менее изрядно, но все-таки выпив. Я боюсь, что женщина может что-нибудь сделать такое… ограничивающее мою свободу. Я не могу этого объяснить; я боюсь их кофточек, лаков для волос, тампаксов. Их возможных детей. Их возможных замужеств. Больше всего боюсь их глаз. Больше всего на свете боюсь Машкиных глаз — даже больше глаз той, что любила Гоголя. Я не отрицаю, что, несмотря на дурное подражание Брейгелю, Машка не может любить Гоголя. Но я-то…

Я — дурак.

Машка однажды так и сказала, и интонация у нее получилась похожей на мамину:

— Дурак ты, Востоков. И не лечишься.

Я тогда, кажется, икнул, и мы поехали куда-то вместе. ТОГДА мы с Машкой еще ездили куда-то вместе; черт, неужели это и есть «старые добрые времена»?

В Машке было всего понемногу: немного таланта, немного красоты, немного блядства, немного иронии, немного пофигизма. В Машке было очень много Глаз, я уже говорил. Она этими Глазами так в меня смотрела, что я дурел. Машка меня любила. Ей все говорили: «Востоков — дурак», но она не очень-то верила.

Машка читала «Федру» — и мы говорили о «Федре» с Машкой! Машка слушала «Крематорий», Машка захаживала в православную церковь и была одновременно синтоисткой.

Машка меняла цвета волос — от рыже-красного к черному. Машка мылась мылом «CAMEY».

Носила маленькие черные шелковые трусы. Любила Брейгеля Старшего, много кофе по утрам, море, Цвейга и Верди. Машка, конечно, писала стихи, но относилась к ним снисходительно. Машка не читала газет, не смотрела телевизор. У Машки дома жила морская свинка. Машка могла пить крепкий спиртной напиток из горла — как, например, портвейн на «Китай-городе» или водку на Воронцовской улице, где как раз снимала квартиру та, что любила Гоголя.

Машка любила меня, но это отражалось только в глазах. Когда она вздыхала: «Дурак ты, Востоков!» — я соглашался: действительно, дурак. Витька однажды сказал, что ему, видите ли, «очень жаль Машу». Машу! Я ее всегда называл Машкой. Машка — Мария Валерьевна — вела черчение в какой-то школе и «Рисунок» в изостудии. Я с трудом представлял Машку в роли училки, хотя, дети, видимо, с ней неплохо спелись. Да и кто бы не спелся с Машкой? Это я, дурак, не спелся, но спился. Почти.

А та, что любила Гоголя, никогда не пила из горла крепкий спиртной напиток, не писала стихов и не меняла цвета волос по временам года. Едва ли она слушала и «Крематорий». Но что-то в ней было, объяснить не могу. И я как будто раздваивался между Машкой и той, что любила Гоголя. Но я не любил ни одну, ни другую. Кажется.

Конечно, причина крылась в Бас-Гитаре.

Конечно, причина была в третьей — в ЦМШ, в последнем классе, я был влюблен в Елену, студентку. Она играла на флейте. У Елены — длинные пепельные волосы, маленькие руки и вечные синие джинсы. Елена бросила меня очень быстро; видимо, я боюсь женщин еще и из-за того, что они могут бросать.

…Машка терпела меня дольше всех, но даже она не выдержала.

Я же говорю: я — дурак.

Я Машке за три года ни разу цветов не подарил. Мне всегда казалось, что ей на них наплевать.

* * *

В два часа ночи я был дома. Родители спали, а на кухне сидела младшая сестрица без наушников.

— Знаешь… — сказала она.

— Нет, — честно ответил я.

— Тебе тут письмо, странное какое-то, — и протянула конверт с рисунком раскроенной надвое виолончели.

Я распечатал его и вытащил открытку с изображением «Возвращения с охоты» Брейгеля. Внутри открытки было приглашение на Машкину помолвку, «которая состоится…» Видимо, прислала по ошибке… по странной такой ошибке…

Я, конечно, понимал, что дурак, но не понимал, что настолько. Я спросил у младшей сестрицы, может ли она одолжить мне денег. Та кивнула.

Я стал вспоминать Машкин адрес — Зеленый проспект, а где точно — черт его знает, номера дома не помню, только на вид. По нюху.

В пять утра Машка открыла мне дверь: в длинной футболке и шортах. Она не спала, она разговаривала перед помолвкой с морской свинкой и рассматривала Брейгеля, все-таки он ее любимый художник.

«Дурак ты, Востоков, — сказала одними глазами Машка, прижимая к себе морскую свинку. — Дурак, и не лечишься».

…А я смотрел на нее и думал, что сама Бас-Гитара не идет с ней ни в какое сравнение. По радио пели «Я, ты, он, она — вместе целая страна».

— Можно мне войти? — выдавил я как-то очень стесненно.

— Только если навсегда, — как-то очень свободно сказала Машка.

…И я вошел. Я — дурак?

Апельсины

— Что хочешь ты, о, Рыжая?

— Сладких апельсинов, — вздохнула Земфира, нисколько не удивившись показавшемуся из горлышка «Можжевеловой» остроносому Джинну с белой бородой и в тюрбане.

— Апельсинов? Сладких? — Джинн почесал затылок. — Но зачем?

— Как — зачем? Ни за чем… — Земфира ковырнула зонтиком песок у пруда, где совсем недавно сидела Аленушка, медитируя. — Жизнь мне без апельсинов не мила!

Джинн снова почесал затылок и вдруг нахмурился:

— Табор-то весь в небо ушел, а ты все о своем. Уж сколько лет прошло! Не ешь апельсинов, душу загубишь!

Земфира рассмеялась, обнажив настоящие белые зубы, что сделало их в сумерках похожими на искусственные:

— Или она меня. А что, Мистер Игрек жив?

— Жив, что ему сделается. О себе бы подумала! Уж сколько лет прошло, а ты… Не желай сладких, сердце остудишь! — Джинн надвинул тюрбан на лоб и для солидности превратился в эфир, материализуясь обратно уже через мгновение.

Земфира опять рассмеялась:

— Так весна ж придет! Буду ходить по улицам в плеере, мух веером отгонять. А он не такой, как все…

— Веер? — не понял Джинн.

— Да не веер, а Мистер Игрек, — Земфира задумалась. — Слушай, сделай доброе дело, выдерни волосок из бороды.

— Я не Гасан Абдурахманыч, я не могу.

— Ну, не выпендривайся! Так и скажи: энергии не осталось.

— Нечего меня на энергию разводить. А что делать-то? — Джинн со значением погладил бороду.

— Дело в том, что на этом острове остались из людей одни ракеты. Они летают так высоко, что обычные люди — оттуда — кажутся моллюсками.

— И что? — спросил Джинн. — Я-то тут при чем?

— А то, что на ракете можно до Альп долететь. Представь, просыпаешься — а за окошком — бац! — Альпы!

— И что? — опять не понял Джинн.

Земфира еле сдержалась:

— А то, мой драгоценный миф, что я на свою зарплату хрен собачий не куплю, не то что ракету. Подари мне ее, Джиннчик, миленький, мне так надо отсюда слинять, улететь куда-нибудь! Чтобы — просыпаешься — и Альпы! Тогда и соседей убивать не надо. Они в субботу опять «Сектор газа» в девять утра на всю громкость… — Земфира заныла.

— Удержи синицу в руке, не желай ракету, не то сплетение солнечное расплетется, — прогремел Джинн, прячась в горлышко «Можжевеловой» и ныряя осторожно в пруд.

— Вот так всегда, на самом интересном месте… — Земфира вздохнула. «Следующая станция — Чухлинка».

Земфира вышла на пыльную платформу и, спустившись вниз по лесенке, села в пустую маршрутку, где обследовали на Синдром Приобретенного ИммуноДефицита Души (СПИДД). Из-за ширмы послышалось: «И, значит, мы умрем» — на плече у санитара в грязном халате какая-то девочка, носящая в себе скандал, всхлипывала.

«Вы и так все умрете, но остались последние сутки. На завещание…» — Санитар равнодушно мерил ей давление.

Земфира, вглядываясь в лицо девочки, узнала свою вчерашнюю соседку по метро — где-то около «Третьяковки» та достала потрепанный томик В. Сирина; Земфира же стояла вокруг да около.

— Но у меня ничего нет, — проговорила девочка. — Только он, — и указала на Набокова.

Санитар молчал, ковыряясь в ухе. Тогда Обреченная подошла к Земфире, отрывая от груди книжку: «Это тебе», — а потом испарилась так внезапно, что Земфира даже не успела ничего сказать.

— Следующий! — кисло кашлянул голос за ширмой, а через минуту Земфира уже вдыхала в себя вонючий белый порошок, и из глаз у нее текли слезы. Слезы санитар методично, как грибы, собирал в маленькую стеклянную корзиночку, добавляя туда жидкость серого цвета, но состав не темнел, несмотря на соблюденные пропорции.

Санитар брезгливо поморщился:

— СПИДД’а нет.

Земфира выдохнула и вышла из маршрутки: она была почти уверена, что больна… Странно, ей опять повезло: ей сохранили едва ли не единственное, чего она пока не хотела терять.

На радостях Земфира поменяла билет на рубли и сняла маечку по Аннушкиному совету, оставшись в купальнике, но, опомнившись, натянула обратно: под небом Лондона едва ли было теплее, чем в Чухлинке.

Несмотря на отсутствие синдрома, она синдромировала по типу зверя-одиночки (к тому же телефон отключили за неуплату) и шла, считая шажочки между каменными плитами, однако искомая последняя точка так и не находилась. Тем временем снег растаял, и Земфира снова присела у пруда, спугнув замедитировавшуюся Аленушку своим видом: стояло воскресенье, и пришедшая улыбалась и была лучше всех — людей в принципе, не существовало как поблизости, так и по близости.

— Если реальность — проекция нашего сознания, то тогда что такое «сознание» и что такое «проекция»? — думала Земфира, смотря в воду. — И что такое Настоящая Реальность? А даже если она и существует, то может ли быть «объективной» и даваться в ощущениях? Что такое материя и каковы ее свойства? А вдруг времени и пространства действительно не существует? Но где же тогда я нахожусь? И вообще — кто я?

Потом мысли поплыли против течения реки, и у Земфиры закружилась голова: голова хотела отдаться течению, но в то же время как бы и не очень. Этот ужас мог продолжаться еще неизвестно сколько, кабы мимо не проезжал на пони Алеша-тьма-Попович по прозвищу Телепат (прозвище совпадало с фамилией и обнажало национальные корни).

— Эге-гей, красна девица! Чего не весела, зачем косоньку отрезала? — Попович любил притворяться антителепатом, хотя на самом деле мысли читал легко.

Земфира рукой махнула, что вполне могло означать «отвали», но добавила:

— Не спрашивай.

— Али не любит тебя никто, ал и переночевать негде, а может, росинки маковой во рту не было? — не унимался он.

— Да, маковой не было. Вот бы достать горсточку маковых росинок… — Земфира бестолково смотрела в пруд, заунывно тянув «Я на камушке сижу».

— Смотрю я, плохи дела твои. А ты, слышь-ка, не задумывайся. Это все Шамбала виновата. Давай выпьем лучше, смотри, чего у меня тут… — Попович потянулся к холщовому мешку, привязанному к седлу и, развязав, достал мини-канистру литра на полтора.

— Это что? — повела носом Земфира, когда воздух смешался с запахом содержимого богатырской мини-канистры. — Водка?

— Как же могу я предложить девице водку! Чистоган это. Самогон! Шестьдесят градусов.

— Наливай, — пожала плечами Земфира. — А закуска у тебя есть?

— А как же, — Попович достал поллитровую банку болгарских маринованных огурцов, странного вида лепешку, надкусанную слева, и две головки чеснока.

— Запить нет? — поежилась Земфира.

— Нет. Да разве порядочные люди запивают? Запивают одни ублюдки, музыканты и молокососы. Ну, давай, за здоровьечко, — ответил Попович и немедленно выпил.

— За него, — последовала примеру богатыря Земфира и тоже немедленно выпила, а совершив, начала грызть софийский огурец.

— Я сегодня на СПИДД анализ сдала, — сказала она с набитым ртом. — Так что теперь в голову не беру и заусенец не трогаю, дымом в небо ностальгию отправляю.

— Отправлять-то отправляешь, а со временем и пространством никак не разберешься. Чего они тебе сдались?

— Глупый ты, Попович, хоть и народный герой. Вдруг — представь: мы тут сидим, а нас на свете — нет?

— Как это «нет»? — Попович даже поперхнулся чесноком. — В уме ли ты, девица, в твердой ли памяти?

— Вот и не знаю; налей-ка! Не знаю насчет памяти, а с умом точно проблемы. Ну, будь здоров! — громко выдохнула Земфира и немедленно выпила.

Попович последовал ее примеру и снял шлем:

— Жарко… А ты, слышь, с Тайной Доктриной знакома?

— Знакома, на «спецкурсе» мимо проходили, а что?

— Да ничего. Вот корень зла. Реальность-нереальность, бытие-небытие… Загрузили девицу, мается теперь девица, даже марксовское определение материи выучила, а толку? Высшие силы, низшие духи… Я тебе так скажу: замуж тебе надо, и дурь-то из головы повыйдет! Борщи, пеленки, консервирование…

— Спасибо, Попович, за совет. Только не родился еще тот, за которого я пошла бы, а который родился — на то не сгодился.

— Что-то ты присказками заговорила. Ладно, секрет тебе раскрою, — Попович подмигнул. — В четвертое измерение он регулярно выходит.

— Кто? Он? Земфира даже потерла виски. — Наливай.

Попович налил и немедленно выпил:

— Да, как напьется, как начнет около пагоды с метровой линейкой бегать, так и выходит. «Я, — говорит, — четвертое измерение измеряю. В иные миры ухожу».

Земфира опустила глаза:

— Сволочь ты, Попович; лишь бы тебе постебаться.

— Ей-ей, не вру, вчерась сам видел — около пагоды, с линейкой…

— И как там, в иных мирах?

— Говорит, круто.

— Круто, говорит? Наливай…

— Не печалься, Земфирушка. Где наша япона мать не пропадала. Эх, провались оно все трижды. Кабы не теракты, женился бы на тебе, да некогда — землю русскую от иноверцев поганых защищать иду, поэтому и нажрался, — скупая слеза покатилась по щеке Телепата, а скатившись на скулу, упала в стакан с самогонкой, которую богатырь немедленно выпил…

С теми словами только и видели его.

Сидит Земфира у пруда — ни хмельная, ни трезвая, а в глазах уж плывет Шиннед О’Коннор. Земфира аж перекрестилась:

— Чур меня!

— Nothing compare, — пропела Шиннед, набирая в горсть воды и приглаживая мокрой ладонью волосы. — Nothing!

— Ты какими судьбами?

— Не спрашивай, — махнула рукой Шиннед. — Русалкой подрабатываю.

— Подрабатываешь? У тебя же все в порядке всегда с этим было…

— Это в трехмерности. А я в четвертое измерение выхожу, жить начинаю, можно сказать; в четвертом тоже надо потрудиться — свои лимиты…

Большеглазая вылезла из пруда и присела на камень, протянув красивый салатовый хвост в воду. Земфира потрогала чешую: она оказалась настоящей — скользкой и прохладной.

— Ас «третьим миром» покончено?

— Нет, не совсем. — Шиннед закурила. — У меня после смены ориентации есть некоторая привязанность; рано пока уходить. А у тебя что нового?

— Стекла комкаю, как дура. Впустила в жилы что-то, и — понеслось. Самое гнусное, ведь было это сто раз! Сто первые грабли испытываю, а молока за вредность — ни капельки!

— И не получишь! — Шиннед рассмеялась. — Ни один Мистер — хоть Икс, хоть Игрек — не даст тебе полноты картины. Ее сможешь найти или ты — сама в себе, если не будешь идиоткой, или — частично — ты и тебе подобное существо. Но только не «мистер». К мистеру «X» и «Y» следует добавлять «И» на конце, это очень разумно, — Шиннед ласково смотрела внутрь Земфиры. — Разве не так?

— Не совсем, — Земфира замялась. — Понимаешь, он напивается и бегает вокруг пагоды с линейкой.

— Зачем?

— В четвертое измерение выходит. Бредит. Может, белка?

— Может, и белка, — глубоко затянулась Шиннед. — А сколько лет он так?

— Стыдно сказать.

— Слушай, пошли его на икс, игрек, и не забудь про «Й». Пойдем в русалки лучше, хватит страдать, смотреть на тебя тошно.

— Не могу я в русалки, не хочу, — отмахнулась Земфира.

— Жаль… — Шиннед очень серьезно посмотрела в самое ее сердце. — Ты бы смогла, ты нестандартна; не ходи в люди, лапочка, слышишь? А надумаешь… — Русалка вильнула хвостом, и Земфира слегка утонула в глазах Шиннед, но сказала себе: «Nothing», и легла в огромную лужу, прося прощения у кого-то-уже-абстрактного.

Совсем выпала в осадок Земфира; не было вестей ниоткуда, не существовало никаких желаний, вкус шоколада и картошки казался одинаковым.

«Конец, — думала Земфира. — Уж это — точно конец».

Ей снились какие-то черные ящики, напоминающие гробы — кто-то говорил, будто это к перемене погоды, и она представляла себя синоптиком, но все равно — фантому Настоящей Земфиры было больно, очень-очень больно!

Земфира ушла в подполье, перестав ходить на пруд — разговоры утомляли ее, к тому же она совершенно не знала, как совместить какой-нибудь инновационный менеджмент с драматургией h-moll’ной сонаты Листа, и понятия не имела о новой эксклюзивной коллекции мужских трусов со специальными карманчиками для средств контрацепции.

Земфира не искала смысла, но искала средства к существованию: из-за отсутствия приличных вакансий она устроилась по блату утюжильщицей, а ночами подрабатывала на горячей телефонной линии, представляя, что спит, и весь этот кошмар ей снится, как кому-то когда-то — покой. Самым сложным оказывалось не ущипнуть саму себя за руку, чтобы случайно не проснуться: ведь если проснешься «в людях» — крышка, поэтому Земфира дремала, на всякий случай, даже когда крепко спала.

Однажды, встав, как обычно, в 7:30, и надев защитную маску, давясь в переполненном грязном автобусе, перепрыгивая через лужу у конечной станции и заходя в улей громкоговорящих роботов, Земфира случайно очнулась. Она не поняла, как это произошло. Два тяжелых ржавых обруча из мыслеформ прошлого, сдавливающих ее голову, упали в пространство и разложились на элементы. Земфира широко раскрыла глаза: желтые листья кружились в прозрачном воздухе, небо же звучало тем неуловимым, чему нет названия.

Земфира зажмурилась, увидев за железной решеткой придуманный мир из стекла и бетона, пунктов обмена валюты и кукол, продающих квадратные метры, и хотела было уже уходить, как вдруг случайно заметила грязный сарай, вокруг которого со старой изрисованной школьной линейкой бегал кто-то-уже-абстрактный. Его бег напоминал движение белки в двух значениях: в колесе и в горячке. Земфира подошла к решетке, просунула в отверстие голову и удивилась: вся она стала так наполнена теплом изнутри, что искать его еще и снаружи казалось просто маразмом…

Человек же, бегающий с линейкой вокруг сарая, прикидывающегося в трехмерности пагодой, внезапно остановился, почуяв исчезновение Главного. Сначала ему стало просто не по себе, а потом начало трясти; что-то покрылось инеем.

Он крикнул:

— Вернись, я все прощу!

Он искал глазами и руками Тепло, бывшее всегда рядом, но не вместе с ним, и не находил.

— Где ты? Ненормальная, где ты?

Он огляделся по сторонам и не увидел ничего, кроме огромного ледяного пространства. Но не было даже белых медведей, и Человек ощутил халяву сгущенного одиночества, незаполнимого изнутри.

Он шел по ледяному полю, гордо не сгибаясь от ветра; он полз по ледяному краю, в кровь разбивая пальцы; он засыпал у сверкающего айсберга; он хотел жить, он шептал что-то про апельсины; он знал, какие из них слаще; он сказал ей об этом в четвертом измерении; едва ли она, ледяная, расслышала…

Анфиса в стране чудес[7]

Посвящается Анфисе в Стране Чудес

Роман с реальностью

…Анфисе прискучило сидеть на скамейке рядом с самой собой и пускать колечки дыма в воздух. Пару раз заглянула она украдкой в журнал, который читала, но в нем не было ни гороскопа, ни вообще чего-нибудь отдаленно намекающего на будущее. «А какой смысл в журнале, если в нем ни гороскопа, ни будущего», — подумала Анфиса, глотая сухое настоящее.

Потом она прикинула (насколько вообще можно прикинуть в невыносимо жаркий день), сонно и устало так прикинула, стоит ли вставать, идти в институт и плести рифмы на лекциях, а потом получать очень-очень синий диплом и прыгать с ним в люди — стоит или нет?

Вдруг пушистая Белка с красными глазками пробежала мимо нее своим белым путем мудрости, подобной зеркалу. Конечно, в этом не было ничего странного. Анфиса не удивилась даже тогда, когда Белка пробормотала про себя: «Ах, crazy girl, я не андестендю ничего!»

Думая об этом позже, Анфиса не понимала, как могла не удивиться, услыхав, что Белка заговорила; но в то время это не казалось странным.

Сгорая от любопытства, Анфиса бросилась за Белкой, совершенно не заботясь о последствиях: так впрочем, чаще всего бывало, когда Анфиса не шла в институт. «И что это за институт? — общалась сама с собой Анфиса. — Это не институт, а инститам. А зачем ходить там, если можно — тут?» — резонно заметила Анфиса и выключила то, что могло все же привести ее в инститам.

Анфиса еле поспевала за Белкой, а та бежала все дальше и дальше, все быстрее и быстрее. Анфиса даже подумала, что от такого галопа могут выветриться последние капли ее любимых духов: параллельно она вспомнила, как, садясь в маршрутку утром, оказалась напротив женщины, которая вряд ли бы понеслась за неопознанной, слегка говорящей Белкой непонятно куда: от женщины за версту несло комфортом, уютом и хрустящими новыми стольниками в пахнущем натуральной кожей кошельке, а от Анфисы за версту не несло ни комфортом, ни уютом и уж тем более — хрустящими новыми стольниками: от Анфисы за версту несло пофигизмом и последними капельками сумасшедших духов, продающихся в переходе метро «в розлив».

Вообще, пока Анфиса бежала за Белкой, то, к своему удивлению, успевала вспомнить очень многое. Это были какие-то странные картинки, прокручивающие дни недели в обратном порядке в убыстряющемся темпе: тем не менее, Анфиса успевала на них сфокусироваться и переварить.

Вот, например, Анфиса стоит на автобусной остановке, а недалеко от нее какие-то бабки с сумками на колесиках; в недрах сумок покоятся пустые пивные бутылки.

И между ними — читай, бабками — происходит следующий разговор:

— Слышь, а грибов-то нонче — ого-го-го! — говорит одна, а другая ей громко шепчет:

— Я, это, знаю чего. Грибы-то, они, когда их много — к войне, слышь!

— Да ну! — поражается первая.

— К войне, к войне, — успокаивает вторая и трясет клюкой. — Им-то молодым, что… Эх! Ироды, сволочи, да, на них пахать надо! Ишь, фитуристы! Очки бы не глядели…

К бабкам подключается дед не очень старческого вида с портфелем а-ля лубянский люкс и в клетчатом шарфе:

— Сталина бы сейчас! Он бы их всех перевешал! Истинный крест, перевешал, как на духу!

Бабки всплескивают руками и радостно кивают: «Истинный! Истинный!» Но тут приходит автобус и, запылесосив ожидающих, уезжает в известность, грохоча аббревиатурами РЭУ, ЖЭУ, ЖКО и СМУ, а далее ООО, ОАО, ТОО и так до бесконечности.

А перед Анфисой, не теряющей из виду Белку, встает еще одна картинка: солнце, перрон, школьников тащат на экскурсию на некий километр. Тинейджерам где-то лет по четырнадцать-пятнадцать. Нудная толстая училка неопределенного возраста орет на некоего Смирнова:

— Ах ты, паразит! Ну сколько ты меня мучить будешь! И куда родители смотрят! Смирнов! Быстро снимай наушники! Смирнов! Я кому сказала?! Ты извращенец, Смирнов! Кто разрешил ходить по городу в наушниках? Снимай сейчас же!

И руки! Да, да! Руки из карманов вытащи! Вынь, вынь, — тебе говорят!

…На этом крике души Анфисе стало снова скучно и она огляделась, испугавшись и озадачившись потерей Белки, но в ту же минуту заметила ее мелькнувший за кустом хвост и нырнула за ним в темноту, даже не подумав о том, как она из этой темноты выберется. Но думать было поздно: не успела Анфиса опомниться, как полетела куда-то, точно в глубокий колодец. То, что она падала НЕ вниз, не вызывало сомнений. «Но разве человек может падать вверх?» — пыталась мыслить логически Анфиса, хотя логика была здесь абсолютно ни при чем.

Анфиса расслабилась и по направлению ветра определила, что падает ни вверх, ни вниз, а вбок — причем в такой кривой и труднодоступный, что просто дух захватывало у самого этого «бока».

«Неужели этому не будет конца? — размышляла меланхолично Анфиса. — Однако после такого падения мне уже не страшно будет скатиться даже под лестницу нашей инститамской курилки! Это только в сериалах после падения с лестницы случаются выкидыши. М-да, хотя, при чем здесь сериалы и куда я вообще лечу, хотелось бы знать?»

Думая так, Анфиса падала все глубже и глубже вбок, пока не поняла, что достигла крайней степени детской болезни левизны. Она сама толком не понимала, что значит «детская болезнь левизны», но то, что это было уже крайней степенью, ясно было без дураков. Когда же Анфиса первый раз поглядела вбок, то она не увидела там ничего, кроме толстого слоя пыли. Но, присмотревшись внимательнее, заметила, что это вовсе и не пыль, а прокрученные через мясорубку почтовые марки — SECOND HAND, продающиеся в развес или в обмен на новые дубленки в самых различных магазинах Москвы.

Затем показались расклеенные конверты со штемпелями уже прошлого века. Если бы их не рассекли секатором, а потом не склеили скотчем, они казались бы совсем новенькими. «Фу ты, блин! — буркнула Анфиса, заворачивая все дальше и дальше налево. — Вот ведь!» Анфисе не нравились ни бэушные марки, ни смирительные рубашки расклеенных конвертов, и она прикрыла веки. Но тут внутри нее что-то будто бы хрустнуло, и прямо перед глазами высветилась рекламная паутина некой весьма переменчивой в своих мыслях Книги: «Благоприятна стойкость».

Анфиса чему-то улыбнулась и тут же прикусила улыбку: стойкость так стойкость, хотя едва ли благоприятна…

— Ать-два, ать-два, левой-правой, левой-правой, на парад идет отряд, листья желтые летят, — донеслось откуда-то еще левее, и Анфиса услышала звуки, издаваемые третьим китом Д. Кабалевского, на воображаемой холке которого бальзамировалась вся мировая музыкальная культура, препарированная методологией, скажем, музпедовских факов.

Потом появились еще два: первый кит пел экс-неологизм о чьей-то советской родине, а второй пританцовывал, всуе заливая фонтаном «Методические записки охотника».

Анфиса летела, ощущая себя то деревянным солдатиком, то непосредственно самим маршевым ритмом — это начало раздражать ее; она подавила позыв тошноты и снова почему-то вспомнила глупый сериал, подсмотренный случайно в очереди парикмахерской: там люди все время пили апельсиновый сок, потом падали с лестницы, а другие непременно строили им козьи морды, но побеждала в основном дружба, хотя трехмерная жвачка все-таки и прилипала к их телезубам. «Какая разница», — вздохнула Анфиса, словно знала что-то Тайное. Прошло ведь уже довольно много времени, а она все сворачивала и сворачивала налево!

«Но если этому не будет конца, то есть, если нет вообще конца, то должно же быть хотя бы начало? — Анфиса равнодушно спрашивала саму себя и сама же себе отвечала: — Хотя как раз начала-то может и не быть. Где-то я об этом читала…»

Анфиса чувствовала, что постепенно засыпает, как вдруг — хлоп! — упала на что-то мягкое и смутилась, как в шестнадцать. Она огляделась: мягким оказался самый обыкновенный пакет со сложенным вчетверо костюмом для очень восточного единоборства, а лежал он в самом настоящем леве: на травке с кривоватой табличкой «По газонам не ходить» малюсенького как бы парка с двумя гнусными, вечно занятыми, лавочками между шумным перекрестком рядом с «Марксистской» и «Таганской» кольцевой.

— Ай да я, — подумала Анфиса. — Я же пару лет назад отсюда убежала, эк меня налево развезло опять, — взгрустнулось ей, и она решила купить 0,33 дынной водки, хотя никогда не была от нее в восторге.

Когда Анфиса села на одну из лавочек, менее гнусную хотя бы тем, что не занятую, за спиной послышались быстрые легкие подскоки — именно такие, какие описываются в методической литературе.

Анфиса сделала большой глоток дынной водки и обернулась.

— Что, уже? — спросила она.

— Уже, — ответили Анфисе, и она опустила голову.

— А может, еще рано? — без особого энтузиазма спросила она.

— Нет, хватит. До тебя вроде уже все дошло, нечего левизну коптить.

— Ну, допустим, еще не все дошло, — вяло засопротивлялась Анфиса. — Вот если б теперь пожить, зная…

— Ну, все, — оборвали ее. — Собирайся. На выход с вещами.

— Но ведь выхода нет, — сказала Анфиса, выкручиваясь. — И я держусь левой стороны. А вещей никогда не было.

— Да пойми ты, хоть тридцать, хоть триста — не изменится ничего. Ну какая тебе разница? А мне опять прилетать, — как-то очень ласково забормотал ей чужой внутренний голос. — Давай, давай; вот как только на элементы разложишься, — обхохочешься. Дура, скажешь, была, водку дынную дула. Ты другой источник питания найдешь, темнота! Ликбез тебе бесплатный, опять же…

Анфиса уперла руки в бока:

— А вот не пойду и все; что тогда сделаешь, гуру хренов?

— Ха, реинкарнирую куда-нибудь — в глушь, в Саратов, или еще похлеще — будешь знать. Да мало ли что, — почесал гуру воображаемый затылок.

Анфиса услышала, как у проходящих мимо подростков заиграло в магнитофоне: «В мои обычные шесть я стала старше на жизнь…»; но не учла присутствия-отсутствия гавани и спросила:

— А ты знаком с Хренниковым?

— С последним?

— Ага.

— Ну, допустим.

— А вот отгадай загадку: какую он песню написал, там тоже о восемнадцати ноль-ноль речь идет?

— Не грузи, Анфиса, — отмахнулся гуру.

— Имею право. «В шесть часов вечера после войны», понял? Это из фильма.

— Ну, и?..

— А то, что можешь меня реинкарнировать в шесть часов после Третьей мировой, а раньше — никак.

— Коктейлей захотелось? — усмехнулся гуру.

— Захотелось, — потянулась Анфиса, зевнула и, не прощаясь, направилась на сторону, избавившись от всякого страха, — к тому же откуда-то донеслись сплиновские «Коктейли Третьей мировой».

На стороне было куда приятнее, чем на гнусной лавочке, и Анфиса свернула на улицу Гвоздева: на улице Гвоздева находился неплохой универсам, где продавалась не самая дорогая дынная 0,33.

Сделав первый глоток, Анфиса бросила взгляд на огромный старый дуб и, нисколько не думая о Болконском, вздохнула, тряхнув вовсе не золотой, а порядком проржавевшей цепью, прикованной к левому желудочку ее сердца, как стариной: ей сразу стало легко и приятно, однако продолжить воспоминание помешало солнечно-дождливо-нестабильно-безвыходное «Благоприятна стойкость», и Анфиса, распрямив спину, села в 156-й автобус.

…Она сама не заметила, как уснула и, сделав полный круг и подвергшись штрафу за безбилетный проезд в сумме десяти блеклых рублей, снова оказалась на улице Гвоздева — с тем и вышла.

Делать было особо нечего; точнее, то, что делать было нужно, делать совершенно не хотелось: в таких ситуациях Анфиса шла наугад, полагаясь на остатки хромающей интуиции, причем последняя тоже хромала налево, как в коммунистическом трактате о детстве.

Странным образом, бредя наугад, Анфиса оказалась у стен инститама, к которому испытывала достаточно потухшие чувства. Анфиса тоскливо посмотрела в зачетку и решила зайти, чтобы ее все-таки не выгнали с последнего курса, до которого она и сама не знала, как докатилась.

Стены инститама пахли новой краской, и у Анфисы слегка закружилась голова:

«Как же давно я не была здесь», — подумала она, стараясь пройти незамеченной мимо разнополых преподавателей, строящих ей в глубине души самые невообразимые рожи. Так миновала Анфиса несколько мин, но на шестой нос ищейки-интуиции ослаб, и Анфиса лоб в лоб столкнулась с чем-то вовсе не абстрактным, а достаточно среднего рода, но более-менее отдаленно напоминающим чадо Евы.

Чадо Евы было выкрашено в рыжеватый цвет, завершающий свою цветовую полноценность невероятными барашками мелкой химии. На принадлежность к женскому роду указывали и комки золотых с красными круглыми рубинами серег; точно такие же Анфиса видела вчера на продавщице из рыбного магазина.

— Здравствуйте, Анфиса, — сказало чадо Евы. — Не хотите ли сдать мой зачет?

Анфиса почуяла дискомфорт всей кожей и кивнула, чудом удержавшись от «да-с».

— Пройдемте, — тоном Эдмундовича сказало чадо Евы, и Анфиса прошла в аудиторию.

…В аудитории тихо шуршало несколько дев и младых людей весьма раздолбайского вида. «Пересдача», — облегченно выдохнула про себя Анфиса и потянулась за очень левым билетом, на котором сразу после номера курсивилось: «Методика и методология…» Дальше Анфиса читать не смогла и посмотрела на вопросы.

Их оказалось четыре:

1) Специфические потенции эстетического развития морально-нравственного воспитания чел-ка разумного;

2) Деятельность лаборатории прогнозирования эстетического развития чел-ка разумного;

3) О прерогативе развития когнитивных способностей в вербальной форме; метод наглядности для чел-ка разумного;

4) Цели и задачи практического курса «Методики и методологии» как цели и задачи чел-ка разумного.

Анфиса поморщилась и аккуратно поинтересовалась у сзади сидящего типа, нет ли у того конспектов за этот семестр, на что тип хмыкнул и поднял глаза в потолок, разведя руками. Тогда Анфиса решила выкручиваться сама, пока ее не стошнит, и постепенно белый лист начал заполняться обрывками безумных с точки зрения Homo Sapiens мыслей, и достаточно неглупыми с точки зрения методологического процесса, зерна которого догнивали в верхнем бессознательном Анфисы, спасибки за ликбез бесплатной вышке.

На первые три вопроса Анфиса кое-как удовлетворила отпрыска Евы, но вот с «целями и задачами» Анфису переклинило, так как, находясь если не совсем в здравом уме, то, по крайней мере, в твердой памяти, она никак не могла их определить, абсолютно уверенная в том, что их нет — да так оно и было.

Чадо Евы потерло руки и перешло к наводящим и дополнительным восклицаниям, перемежающимся с огнеупорными наставлениями:

— Вы, Анфиса, разве не знаете, что цели и задачи решают попутно повышение эффективности всего процесса? А совершенствование навыков и умений? Разве это не продуктивно?

Анфиса сглотнула то, что осталось от слюны в пересохшей гортани, и кивнула.

— На втором этапе, о котором, кстати, идет речь, — продолжало чадо Евы, — доминирующей является работа по выработке стратегии и тактики! Это очень важно, чувствуете, Анфиса?

Анфиса снова попыталась сглотнуть, но только кивнула.

— Значительное внимание уделяется именно формированию первичных умений по переработке и закреплению! Да как же вы не понимаете таких простых вещей? А что вы можете сказать о коррекции умений и навыков? И вообще — о содержании первого этапа? — деловито осведомилась среднеродность.

…Анфиса себя еще чувствовала, но плохо. С каждым вопросом она тупела все больше и больше, с каждым вопросом все сильнее и сильнее хотелось промочить горло, сбежать куда-нибудь — она уже согласна была даже скатиться с лестницы, ведущей в инститамскую курилку, но это казалось областью фантастики: ради зачета с преподавательской фамилией Точизна она уже согласилась потерять немного нормальной энергии, но — лишь немного (так она, по крайней мере, сама себя успокаивала).

— Не вдаваясь в анализ социокультурных факторов, — как сквозь сон слушала Анфиса, — способствовавших возникновению этой проблемы…

Анфиса мысленно надела на себя стеклянный колпак, как советовали в рекламном журнале «Вампир-донор» для домохозяек, прочитанном в туалете во время экспромтного запора, удивилась и ощутила облегчение.

Точизна, выговорившись и увидев блуждающие глаза Анфисы, изрекла:

— Ну, хорошо, я поставлю вам зачет, если вы ответите вот на что… — она на секунду замялась, но лишь на секунду. — Что вы можете сказать о подскоках?

— О чем-о чем? — переспросила Анфиса.

— О подскоках, милочка, о подскоках, — улыбнулась Точизна, и Анфиса поняла, что зачета ей не видать, как ни Парижа, ни Берлина в околодоступном радиусе, и вышла в коридор.

В коридоре стало лучше; недолго думая, Анфиса глотнула воздуха и направилась к буфету. За последним столиком у окна в гордом одиночестве пила чай Лисицына.

— Хочешь вина? — гостеприимно спросила она Анфису.

Анфиса взглянула на стол; на нем не было ничего кроме чая.

— Я не вижу вина, — заметила она.

— Да его и нет, — сказала Лисицына.

— Ты опять перечитываешь Кэрролла? — спросила Анфиса.

— Я устраиваю безумное чаепитие, — отозвалась Лисицына. — А сурок опять заснул!

— Мы даром теряем время, — сказала Анфиса, обводя взглядом инститам. — Пора кому-то отрубить голову.

— Кстати, в детстве это был мой любимый мультик, — Лисицына отхлебнула чаю.

— Без вопросов, — отозвалась Анфиса и подумала: «Как странно! Что это за дверь? Посмотрю, что такое за нею».

…Отворив дверь, она очутилась в малознакомой комнате с крутящимся в центре небольшим стеклянным столиком.

— Столик, столик, — попросила общения Анфиса. — Не расскажешь ли мне о подскоках?

Столик, не прекращавший своего движения несколько тысячелетий, как не прерывает своего звучания «ОМ», внезапно поскользнулся и выругался.

Тогда Анфиса извинилась и, набравшись смелости, спросила снова:

— Столик, столик, скажи, а есть ли ТАМ что-нибудь? Или все только ТУТ, как в инстике?

Столик закашлялся, но все-таки разрешил Анфисе присесть:

— Можешь отдохнуть, а потом уйти и напиться чаю, — проскрипел он.

— Please, dear table, please, — напрягла остатки английского Анфиса. — Мне нужна помощь!

— Ха, всем нужна помощь, — рассмеялся хрипло столик.

— Но мне нужна, очень срочно нужна! Иначе я умру, — Анфиса произнесла это, впрочем, без особого сожаления, но женственно и меланхолично, произведя впечатление.

Столик с минуту-другую думал, а потом спросил:

— Единственное, что я могу для тебя сделать, это научить правильно умирать. Гипотетически, так сказать. А, может, даже концептуально. Если ты правильно будешь умирать, то потом — ТАМ — уже не будет, как ТУТ. Хочешь? Будешь везде круто себя позиционировать.

— Конечно, хочу, — Анфиса ведь только и мечтала о том, чтобы различать инстиТУТ и инсти-ТАМ. — Это очень дорого стоит?

— Да нет, всего лишь один выход из некрополя.

— Из некрополя? — испугалась Анфиса.

— Да, а чего хотела-то? Между прочим, ты сейчас находишься в самом настоящем некрополе. Ты ведь еле дышишь! Я вообще не представляю, как у тебя еще хватило энергии здесь оказаться, ее почти всю выкачали, — заявил столик.

— Кто выкачал? — не поняла Анфиса.

— Кто-кто, сама знаешь, кто. Еще пара-тройка таких выходов, и твой выдох на зеркальце станет не заметен, — безоговорочно подытожил столик.

Анфиса посмотрела в пол, но увидела только то, что увидела: обшарпанный линолеум и собственные незагорелые ноги в старых кожаных босоножках, состоящих из одних тонких плетеных ремешочков…

Анфиса подняла глаза и сказала столику, что, вообще-то, не очень дура, хотя, конечно, местами и очень, но про мир идей, вещей и теней слышала, по «И-цзин» гадала, монетки подбрасывая, «Жизнь после жизни» прочитала лет в тринадцать и даже отрывки из «Египетской книги мертвых» в «Науке и религии» — тоже, а еще будто бы придерживается закона сохранения энергии, хотя и весьма относительно.

Столик захохотал и раскрутился от этого:

— Давно я не слышал такого бреда от женщины! Ладно, а как насчет «Тибетской»?

Анфиса вопросительно посмотрела на него.

— Ну, «Тибетскую книгу» слабо порепетировать?

— Что порепетировать?

— Что-что — посмертный опыт и порепетировать.

— А я… — начала было Анфиса, но столик ее перебил:

— Да вернешься ты в это все, — сказал он, презрительно обводя глазами окружающую живую и не очень живую природу инститама. — Зато поймешь, что никогда не нужно идти на тусклые цвета. И что идти вообще никуда не нужно.

— Чего?

— Надоела ты мне. Решайся, или я закручиваюсь сам по себе, — сказал столик, набирая обороты.

— Погоди, ну, погоди ты, — подбежала к нему Анфиса. — А я пойму, почему мы… тогда… ну… расстались?! — спросила она, как героиня плохой мелодрамы.

Столик, с сожалением посмотрев на нее, захотел что-то ответить, но, будто щадя, достаточно нейтрально и отстраненно произнес:

— И это поймешь.

«…Бардо… — промежуточное состояние между смертью и новым рождением продолжительностью в 49 дней. Высшая степень понимания и просветления, а значит — максимальная возможность освобождения — достигается человеком в момент смерти… Представление о том, что все происходит «для меня», более непосредственно… нежели мысль о том, что все происходит «из меня». Действительно, животная природа человека не позволяет ему видеть в себе творца своих обстоятельств. Однако в посвящении живущего загробный мир — это не мир после смерти, а переворот в его взглядах и стремлениях, психологический загробный мир, или, прибегая к христианским понятиям, искупление мирских соблазнов и греха.

…Цель процесса посвящения — вернуть душе божественную сущность, утраченную с физическим рождением…

…Истинное просветление умерший испытывает не в конце Бардо, а в его начале, в момент смерти, после чего начинается погружение в область иллюзий и неведения, постепенная деградация, завершающаяся новым рождением в физическом мире…

…Пребывание в Бардо не связано ни с вечным блаженством, ни с вечными муками: это нисхождение в очередную жизнь, которая приближает человека к его конечной цели, завершению его трудов и стремлений в период его земной жизни… В «Чигай Бардо» описаны психические явления в момент смерти, в «Чёнид Бардо» — состояние после смерти и так называемые «кармические видения»; в «Сидпа Бардо» — возникновение инстинкта рождения и явления, предшествующие новому рождению… «Бардо Тёдол» представляет собой вполне умопостигаемое учение… Читатели без труда смогут поставить себя на место умершего и внимательно прислушаться к поучениям… Возможно, удел истины — приносить людям разочарование…»

— читал над Анфисой, лежащей на столике, монотонный Голос. Анфиса казалась похожей то ли на спящую княжну, то ли не на совсем мертвую царевну — в общем, на что-то русское классическое, и разбудить ее мог только поцелуй если уж не королевича, то, во всяком случае, не козла — все, как в сказке, которая достаточно скоро сказывается на (а)моральном облике.

— Можно слушать много религиозных наставлений, но не познать. Можно познать и все же быть нетвердым в знании, — начал читать Голос Бардо момента смерти, и Анфиса сложила на груди руки, смиряясь.

— О, благороднорожденная Анфиса, — Голос на минуту запнулся, будто оценивая, действительно ли благородно была рождена та, — настало время искать Путь. Твое дыхание сейчас остановится. Гуру… — Голос снова запнулся, припоминая инцидент в скверике около «Таганской» кольцевой и «Марксистской». — Гуру подготовил тебя к встрече с Чистым Светом; сейчас ты, Анфиса, воспримешь его как он есть в мире Бардо, где все вещи подобны ясному безоблачному небу, а обнаженный незамутненный разум — прозрачной пустоте, у которой нет ни границ, ни центра. Познай себя, Анфиса, в это мгновение и останься в этом Мире. Я помогу тебе, — Голос повторил все это несколько раз прямо на ухо Анфисе перед тем, как прекратилось ее дыхание.

Анфиса внимательно слушала все, что ей говорили, но совершенно не чувствовала себя мертвой — точнее, вообще себя не чувствовала. Это был какой-то улет, которого она ждала много лет и которого одновременно боялась. То, что он наступит так внезапно, она не могла и предположить. Потом Анфиса припомнила, что читала где-то о том, как мертвые не понимают того, что они мертвые.

«Какая тогда разница? — подумала Анфиса. — Тогда между живыми и нами и вправду нет никакой разницы?»

Но у гуру спросить было стыдно, она лежала на столике, а Голос на время куда-то исчез, так что Анфиса, оставшись наедине с собственной риторикой, расслабилась полностью. Никогда ТАМ (или ТУТ?) Анфисе не было так хорошо и спокойно; не нужно стало никуда идти или бояться опоздать, неактуальным стал незачет по методике и методологии разлагающихся наук; стало смешно от того, что ее волновал цвет собственных волос, наличие денег и чей-то день рождения последнего летнего месяца, но не весеннего месяца Нисана; какими-то мелкими морщинками покрылось все то, к чему она то ТУТ, то ТАМ стремилась, а покрывшись, растрескалось на большие куски сухой глины, не годившиеся вообще ни на что. Исчезла скука, так напрягавшая Анфису последний год.

«В таком случае, умирать ТУТ гораздо интереснее, чем умирать ТАМ, — заключила Анфиса. — Тем более, кажется, делаю это я правильно, со шпаргалкой!»

— О благороднорожденная, сейчас приходит к тебе то, что называют смертью. Думай о ней так: «Вот и настал час моей смерти; воспользуюсь же ею во благо всех живых существ, которые населяют беспредельные просторы небес, и буду поступать так, чтобы достичь совершенного состояния Будды…», — настиг Анфису Голос. — О благороднорожденная Анфиса, слушай! Сейчас ты созерцаешь Сияние Чистого Света Совершенной Реальности. Познай его. Твой разум пуст, он лишен формы, свойств, признаков, цвета; он пуст — это сама Реальность, Всеблагость. — Анфиса хотела спросить: «Неужели?», но то ли сдержалась, то ли не смогла. — Твой разум, Анфиса, — свободный, трепещущий, блаженный, и есть Всеблагой Будда. Твое сознание, лишенное формы, воистину пустое, и твой разум, сияющий, блаженный, — о, да, они не разделимы. Их единство и есть Дхарма-Кайя, Совершенность Просветления. Твое сознание не рождается и не умирает; оно — Немеркнущий Свет, Будда Амитаба. Этого знания достаточно. Осознав, что пустота твоего разума есть состояние Будды, и рассматривая ее как свое собственное сознание, ты достигнешь состояния Божественного Разума.

На этом Голос остановился, чтобы повлечь за собой другой. Тот, «другой» голос, говорил первому:

— Повтори ей все это внятно трижды, а лучше — раз семь. Так она пробудится от прежнего, а если будет не дурой — увидит Чистый Свет в Пустоте, соединится с Дхарма-Кайей и достигнет Освобождения.

…Анфисе стало обидно от человеческого «дура», но она решила не обращать внимания и слушать дальше.

— Анфиса, сосредоточься на своем божестве-хранителе, не отвлекайся. Усердно сосредоточь на нем свой ум. Думай о нем так, словно он — отражение луны в воде, видимое и в то же время не существующее само по себе. Думай о нем так, словно он обладает физическим телом, — бормотал Голос, но Анфисе трудно было сосредоточиться, и она почему-то вспомнила Хому Брута, читавшего над панночкой в церкви Псалтырь.

— Ай да Гоголь, ай да сукин сын, — попробовала рассмеяться она, но, вспомнив, что высказывание принадлежит А. С., который «наше все», и читается с фамилией Пушкин после «Руслана…», рассмеяться уже не смогла: — Что-то все в голове перепуталось, — озадачилась она и уснула крепкокрепко. Разбудил ее тот же Голос:

— …ная Анфиса, слушай внимательно, не отвлекайся! Запоминай мои слова… Ты покидаешь этот мир, но ты не одинока: смерть приходит ко всем. Не привязывайся к этой жизни ни из любви к ней, ни по слабости. Даже если слабость вынуждает тебя цепляться за жизнь, у тебя не достанет сил, чтобы остаться здесь, и ты не обретешь ничего, кроме блуждания в Сансаре… — Анфиса подумала: «Плавали, знаем», — но не стала возникать. — Не привязывайся к этому миру; не поддавайся слабости, — разумно советовал Голос-путеводитель.

Еще Голос добавил достаточно уже попсовую мысль, что весь Анфисин страх и трепет — лишь отражение ее собственного ума; Анфисе это можно было и не говорить, но Голос совершал все с методической точностью.

— Тело, которым ты сейчас обладаешь, называется духовным телом склонностей; оно — не из плоти и крови, и потому ни звуки, ни свет, ни видения — ничто не причинит тебе вреда, — будто врезались мысли в Анфисину не-плоть-не-кровь. — Ты более не подвержена смерти. Тебе достаточно знать, что это — твои собственные мысли. Помни, что все это — Бардо. До тебя дошло, Анфиса? — как-то совсем уж по-простецки спросил Голос, и Прекрасное Далёко распахнуло перед ней свои ворота, а перед этим самым распахиванием Анфиса почти вслух шептала что-то из Бродского:

…Но пока мне рот не забили глиной,

Из него раздаваться будет лишь

благодарность…

«А интересно, — думала Анфиса, — ТАМ сразу забивают рот глиной или постепенно?!»

Ее еще волновал почему-то чисто женский вопрос — как она, вообще-то, выглядит, но, как обещал совсем недавно столик, на котором она теперь лежала, погружаясь в пласты Б. Тёдол, «и это прошло».

…Небо над тем, где она оказалась, показалось Анфисе темно-синим, а еще показалось, что все сдвинулось со своих мест и пришло в полный беспорядок. Еще она заметила, как перенеслась к кинотеатру «Художественный» и увидела около касс бхагавана Вайрочану, державшего в руках колесо, очень похожее на то, которое продавалось неподалеку на Старом Арбате. Но колесо у Вайрочаны было с восемью спицами, а не так себе, поэтому Анфиса поняла: настоящий, да еще с голубым сиянием чьей-то мудрости. Мудрость так сияла, так сияла, что Анфиса чуть не ослепла, но вовремя отвела глаза, которые сразу же уперлись в тусклый белый цвет мира дэвов.

Анфиса вспомнила, как столик советовал сторониться всего тусклого, и посторонилась: мир дэвов прошел стороной, а Анфиса спустилась в подземный переход. В подземном ей преградил дорогу бхагаван Ратна-Самбава, держащий в руке драгоценный камень желтого цвета. Этот бхагаван сидел на лошади, слева и справа работала телохранителями пара бодисатв с женами, несущими непопсовые гирлянды и «родные» благовония, а не те дешевки, что продаются в переходе. Все пятеро так светили в глаза желтым, что Анфисе стало нехорошо: «Может, у них у всех гепатит?» — подумала она, но успела остановить поток сознания. Анфиса посмотрела на проходивших мимо людей: те тоже казались желтыми, но тускло-желтыми, и Анфиса снова вспомнила про подсказку столика не привязываться к тусклому — так и спаслась.

Подойдя к концу перехода, Анфиса заметила еще одного бхагавана — Амитабу. Он был весь красный, как сваренный живьем (по соображениям гуманности, рак), а в руке держал лотос, к тому же сидел на троне павлина. С ним рядом были бодисатвы Авалокитешвара, постоянно опускающий глаза вниз, и Маньчжушри с женами. Одна из них, Гирдхима, понравилась Анфисе, и они даже разговорились:

— На самом деле меня зовут Гита, — сказала Гирдхима. — Я пишу музыку и стихи, — и покрутила в руках лиру.

Анфиса чуть было не попросила послушать диск, но посчитала это бестактным и не стала, тем более красный цвет Гиты и всей красной свиты ослепил ее; заметив же тусклое, грязновато-розовое свечение где-то справа, Анфиса развернулась и гордо вышла из перехода на дорогу.

…Улица оказалась зеленой. На зеленой улице появился очередной бхагаван — Амога-Сидхи. Он сидел на антикварном троне типа трона Шан-Шан, на котором любили посидеть в Греции гарпии с головогрудью женщины и птичьим тазом. Амога-Сидхи держал в руках что-то непонятное с четырьмя зубцами, а за этими зубцами методично проглядывались трое бодисатв с женами, изображавшими мудрость. Зеленый цвет ослеплял;

Анфиса опустила глаза и, будучи подкованной, сразу отвернулась от тусклого зеленого и пошла по направлению к ресторану «Прага», где никогда не была.

А в «Праге» в это время тусовались сорок два божества, которые предлагали познать Анфисе Очень Внутренний Голос.

— Что значит познать сорок два божества? — спросила Анфиса, и ей не очень захотелось идти в ресторан, где все пили и закусывали в невероятных количествах. Но Голос был, и Анфиса решила не трусить.

«Все равно они мне уже ничего не смогут сделать, раз я ни жива, ни мертва», — резонно заметила она, а хлопнув три раза в ладоши, чудесным образом поменяла одежду и с удовольствием посмотрелась в витрину: роскошный финикийский костюм из пурпурной ткани с красновато-фиолетовым оттенком шел Анфисе гораздо больше инкубаторского облегающего сарафана, в которых ходило пол-Москвы. На голове у Анфисы появился чепец, вокруг которого шла лента, спадающая на затылок обоими концами. Плечевой воротник был совершенно прозрачен, и Анфиса вспомнила о том, что давно забыла о своих хрупких плечах… Миновав швейцара, она поднялась в зал, где для нее уже был заказан столик.

— Кофе со льдом, — попросила она официанта и принялась рассматривать присутствующих. Оказалось, что за соседним столиком сидит жена бодисатвы Маньчжушри. Гита скучающе перебирала струны лиры. Анфиса подошла к ней; на ее столике лежала маленькая книжечка Псапфы.

— Нравится? — спросила Гита Анфису.

— Да, ее слова такие же нежные, как лепестки хризантемы. Помнишь?

Я не знаю, как быть:

У меня два решения.

— Помнишь, — улыбнулась Гита и прочитала:

Лира, Лира священная!

Ты подай мне свой Голос!

При слове «голос» на Анфису как будто повеяло холодом, но, помня, что это всего лишь проекция ее мыслей, она перестала проецировать, и холод исчез.

— Расскажи, как вы живете. Или не живете… Просто не знаю, как это назвать, — замялась Анфиса. — Да и на свой счет уже давно непонятно: то ли живу, то ли умираю.

— Ты существуешь, — серьезно сказала Гита, пристально глядя в глаза Анфисе. — Решай сама, как быть тебе дальше. А мы… — она обвела рукой зал, полный божеств в экзотических костюмах, что напоминало выставку одежды земного шара, — мы тоже сами. Ты туда не лезь. Давай кофе пить.

— Давай, — согласилась Анфиса. Ей понравилась Гита — может, именно тем, что у нее была лира, или тем, что она могла наизусть прочитать что-нибудь из Псапфы, кто знает. — А как там Эвтерпа поживает?

— Да сочиняет все, мечтательница, — вздохнула Гита. — Диск выпустила, сейчас вот хочет с Терпсихорой клип снять, а Мельпомена говорит, что это трагедия — клип. Что раньше без клипов обходились.

— Теперь интеграция, — сказала Анфиса, поправляя чепец. — Послушай, все-таки у меня ощущение, будто я сплю. Ну не может, чтобы это все на самом деле… — Анфиса посмотрела вокруг.

— Не бери в голову, — сказала Гита. — И рот на всякий случай тоже не разевай, а то Аполлон на подхвате, а неизвестно, здоров он или болен.

— А что, у вас тоже болеют? — поинтересовалась Анфиса.

— Где это «у вас»? — возмутилась Гита. — А ты, по-твоему, где сейчас?

— В полной жопе я сейчас, — выдавила Анфиса.

— Нет, ты сейчас в Москве, в дорогущем ресторане «Прага», ты молода и небезынтересна, — сосредоточила ее Гита. — Поэтому с Аполлоном никакого орального, поняла?

Анфиса передернула плечами:

— Да я не то, что с Аполлоном, я вообще не хочу…

— И правильно. А вот когда твой нищий принц тебя поцелует и ото сна летаргически-затянувшегося избавит, тогда — пожалуйста.

— А он обязательно будет нищим? — обреченно вздохнула Анфиса.

— Все принцы — нищие на самом деле, — успокоила ее Гита и добавила приглушенно: — Зато как поцелует…

Анфиса от этих слов зажмурилась и даже представила, как и кто ее поцелует, но это «как» и «кто» никак не вязалось с образом прекрасного нищего принца, готового пожертвовать «честью мундира» ради ее, Анфисы Прекрасной, спасения, и она заказала штоф по случаю.

— Никогда не пила эту вашу водку, — поморщилась Гита. — Ну ладно, наливай уж, раз такое дело — принца все-таки обмываем. А ты почаще думай о мечте, как о реальности. Тогда все само собой и случится, — выдохнула Гита и залпом опрокинула стопку.

— Ну как?

— Как-как. Как будто в трехмерность возвращаешься, вот как, — засмеялась Гита и пошла искать мужа.

…Анфиса осталась вдвоем со штофом и обвела глазами зал: у каждого божества было свое украшение, цвет, собственный столик с троном и символом власти на спинке. Группы божеств образовывали подгруппы из пяти пар, и каждая подгруппа окружалась пятикратным радужным ореолом.

Ореолы голубого цвета были мудры и не напрягали подобно тому, как не напрягает бирюзовая чаша, отгороженная в музее — ниткой — от посетителей. У ореолов голубого цвета не было ни центра, ни границ.

Белый ореол мудрости казался Зеркалом: именно с таким ореолом бежала когда-то мимо Анфисы Белка.

Желтый ореол Равенства был подобен золотой музейной чаше, а красный, сияющий из сердца Амитабы, — коралловой музейной чаше, тоже опрокинутой.

У каждого ореола имелись собственные спутники предельно простого типа «Луна-Земля», но не имелось ни конца, ни начала: Анфисе даже стало казаться, что сами стены «Праги», расширились до неузнаваемости, никогда не имели ни конца, ни начала, а родились сразу где-то в конфуцианской середине, которую Анфиса с некоторых пор (одной ей известно, за что) недолюбливала.

Вдруг внутренний голос оборвал мысли Анфисы, и она поняла, что все эти сорок два божества, засветившиеся в «Тибетской книге мертвых» — порождение чьего-то, а не ее собственного, ума! И как только она это поняла, все божества переместились назад на свои страницы, как когда-то — персонажи «Королевского крокета», отправившиеся на историческую родину, в колоду карт.

Анфиса снова вспомнила о все порождающих мыслях и, прогнав видения, расстроилась немного от той чертовщины, которую вызывала собственной головой лет двадцать.

«Принца пора материализовывать, — гордо, печально, одиноко и медленно соображала Анфиса. — Или нищего. Разницы нет, главное, чтоб разбудил, собака. Поцелуй не обязателен, но запланирован. Фрейд и тут успел…»

Анфиса хотела потрогать себя за рукав, но наткнулась на голое тело: чудесный финикийский костюм пурпурного цвета исчез, оставив вместо себя инкубаторский узкий сарафан, в котором ходило пол-Москвы.

Анфиса вышла из «Праги» и пошла прямо по Калининскому, морщась от грохота и выхлопных газов. Ей показалось, что те образуют не столь отдаленное подобие замкнутого круга, оказавшегося мандалой: Анфиса присвистнула. В центре мандалы сидел лотосоподобный Бог танца с кривым ножом и черепом, наполненным кровью. Анфиса вспомнила, что череп с кровью означает отречение от жизни — уход от Сансары, и стала ждать, кого увидит дальше.

В восточной части круга появился Хранитель Земного Знания, в южной — тот, кто продолжает или укорачивает жизнь, в западной — Хранитель Великого Символа с «Практическим курсом йоги» в руках, в северной — Хранитель Чего-то Особого, очень сложного, и для Анфисы засемьюпечатного.

Все эти хранители находились в обществе дакинь, похожих на древних манекенщиц, если те существовали, а на самом деле — фей, увлекающихся по молодости тантрической эротикой.

Вслед за хранителями шли, из смога материализовавшиеся, герои и героини небесного труда с бубнами, барабанами и флейтами, поэтому на Калининском стало еще более шумно, чем обычно.

Вся эта процессия светилась и переливалась так бирюзово, что Анфиса впервые по-настоящему испугалась, но на тусклый цвет не соблазнилась, а по кармическому закону, после видения такой «демонстрации» Анфису могли реинкарнировать на более высокую ступень, а то и вовсе оставить в покое, как она мечтала.

«Как я замучалась, — подумала Анфиса, заходя в метро, — как замучалась! Как они меня все за…» — но не договорила и проснулась на конечной станции, где Щелковский автовокзал подмигивал ей фарами.

Анфиса никак не могла все-таки взять в толк, что же с нею происходит: да и как его взять, где он лежит, этот толк? Пошли кривотолки, но прошли достаточно быстро.

Анфиса уперлась лбом в оконное стекло, и оно тут же треснуло, не выдержав и сотой доли Анфисиных мыслей. «Сильная женщина плачет у окна…» — донеслось откуда-то сверху пугачевское, но заплакать у Анфисы не получилось.

«Так и железной ледькой станешь», — подумала она, вспомнив о восковой фигуре Маргарет Тэтчер: та стояла в витрине в синем «родном» костюме и отталкивала маленькими мышиными глазками, будто живыми.

Еще Анфиса подумала, что неплохо бы перекусить, что зря она в «Праге» упустила такой момент, и стала уныло грызть чипсы. «А если он не придет и не поцелует, в смысле — не разбудит? — тревожилась. — Что тогда? Сама-то себя я поцеловать не могу».

«Но разбудить можешь», — сказал ей внутренний голос, и Анфиса разозлилась:

— Да сколько можно, все сама и сама!! Хоть раз бы — как в сказке! — Тут она вдруг разревелась, а внутренний голос утонул в слезном пруду, потопившем не только окно, Музей восковых фигур, но и сам Щелковский автовокзал. Люди и манекены стали похожи на героев «Титаника», только Ди Каприо поблизости не было.

«А ты бы смогла за мной, как она?» — вспомнила Анфиса давнее, когда смотрела фильм с Небезызвестным.

В кадре Ди Каприо был прикован к какой-то трубе, и вода заливала отсек, а Роуз аффективно плыла к красавчику с топором. Анфиса тогда промолчала; молчала она и сейчас, потеряв всякие ориентиры — она ведь не знала, зачем ей эти все Бардо, в ассортименте с принцем, методологией и пустым желудком. Анфиса, впрочем, не решаясь упасть окончательно в собственных глазах, наспех вытерла глупые слезы и чихнула, шепнув в пустоту:

— Да разве может быть что-то хуже, чем упасть в собственных глазах? — и, отряхнувшись, пошла искать чудо в щекотливом промежутке между жизнью и ее подобием.

«Тиха украинская ночь», — пронеслась строчка мимо Анфисы, и тут же скрылась за ярким месяцем, который так и хотелось лизнуть: он был будто леденец на фоне темного неба с парой-тройкой вылинявших за день тучек. Анфиса подняла глаза вверх и вдруг поняла, что никакая сейчас не ночь, а самый настоящий белый день, и стоит она аккурат посередине Дерибасовской, слушая обрывки интеллектуальной беседы:

— Вы бы, мадам Жлобенко, не вдалбливали в огурцы столько соли. Огурцы — не девушка в положении!

— Я, мадам Лохушко, и рада бы поменьше соли, да Фанька того и гляди выродит!

— Вы бы, мадам Жлобенко, все-таки поменьше… А Фанька и капусты съест.

— Да Фанька-то уж всю капусту сожрала, мадам Лохушко! Так что к ужину не приглашаю, пока Фанька не выродит, уж не обессудьте, мадам Лохушко!

Отойдя куда подальше, Анфиса заметила полинявших, как тучки, путанок лет по осьмнадцать, а прямо по курсу — крайне мерзкого типа. Это был майор Похрёнушко, действующий согласно пунктам разнообразных приложений к несуществующей Инструкции.

— Здрасьте, здрасьте, — тошнотно изменил он положение лицевых мышц улыбкой. — Никак, на заработки?

— Никак нет, — ответила Анфиса. — Хотя работка бы не помешала, нельзя же жить на одну стипендию!

Майор Похренушко загоготал:

— Да кто ж тебя на работу без блата возьмет? Эх, зелень… — он почесал затылок. — Вот, правда, если хочешь Большой и Чистой Работы, приходи вечером на сеновал. Придешь?

— А чего ж не прийти, — сказала Анфиса. — Приду. Только с бхагаваном.

— С каким таким бхагаваном? — переполошился Похренушко и даже не успел цыкнуть на пасущихся недалеко пасторальных путанок: чистый фа-мажор, неразбавленный. — Бхагаван нам не нужен!

Анфиса пожала плечами и направилась было к морю, оставляя легавого у открытого кафе, но тот быстро отставать не привык:

— Ваши документы, — сказал он официально.

Анфиса протянула паспорт.

Майор Похренушко долго изучал графу «Место жительства» и, напрягши мозг, догадался: Анфиса не из местных.

— Почему прописана не на Дерибасовской? — он вытаращил на Анфису мутно-поносные глаза.

— ?!.

— Прописаны в другом городе, а по Дерибасовской расхаживаете, как по дому родному! Платите штраф.

— Но за что? — Анфиса обалдела от такого идиотизма.

— За то, что не зарегистрировались.

— Но я только приехала…

— Короче: или штраф, или вечером на сеновал, ясно?

— Не очень, — Анфиса разозлилась не на шутку и крепко выругалась.

— Ах так?! — разъярился Похренушко. — Взять ее!

Откуда ни возьмись, появилось еще несколько легавых: Анфису затолкали в «воронок» к трем фа-мажорным путанкам.

— За что? — тихо поинтересовалась у самой себя в воронке Анфиса, а тощенькая, с малиновой, размазавшейся на губах помадой, объяснила:

— За что, за что. За «Титаник», известно. Ди Каприо, Роуз с топором… Вот и торчи в ментовке теперь, москвачка хренова.

— Дура, — сказала Анфиса и отвернулась. — Ты хоть «Муму» успела в школе прочитать?

Майор Похренушко не дал возможности расставить точки над шедевром классики и, залезая в «воронок», наклонился к Анфисе: она почуяла, как противно несет от него луком, потом, политинформацией и хоровым дирижированием.

— Так как — «туда» или на сеновал?

Анфиса в секундном размышлении «сказать-несказать гадость?» ужаснулась, до какой же степени она глупа, если материализует постоянно какое-нибудь г. вместо «большой и чистой». Вот и сейчас: проститутки, офигевший мент, жара; до моря — рукой подать, а ее везут в ментовку…

— Я твой самый знаменательный числитель, — продолжал распинаться Похренушко, — Из первого ряда.

— А я тебя на ноль разделю, — осенило вдруг Анфису, и внезапно исчезло все: Похренушко с запахом изо рта, глупые путанки, душный «черный ворон», не списанный с 1937-го, и даже сама Дерибасовская. Жаль было только море…

Вместо всего этого Анфиса увидела саму себя, стоящую неподалеку от грязноватого пятачка, у магазина «Продукты» с игривой вывеской «ООО Содом, Гоморра и K°». На тяжелой железной двери висела ксеранутая реклама «Йохимбе — и вы настоящий пацан», а несколько пока не очень настоящих пацанов внимательно, по складам, читали одинокую бумажку. Автобус, отправляющийся от станции «Куево-Кукуево», ходил раз в полтора часа.

В Куево-Кукуеве к этому привыкли; автобус раз в полтора часа мало кого трогал. Анфиса тоже попыталась сделать так, чтобы ее это мало трогало, и это почти получилось, если б кто-то не сказал, будто автобус пойдет только до Куякова, а не до Города.

— А из Куякова до Города когда? — поинтересовалась осторожно Анфиса.

— А из Куякова, мадам, сегодня ничего не пойдет. Отменили.

— Как же тогда до Города добраться? — спросила в воздух Анфиса.

— Ну, язык до Города доведет, — ободрили Анфису куево-кукуевцы и встали в длинную очередь к прибывшему транспорту с табличкой «До Куякова» на лобовом стекле. Автобус напоминал ма-шинку фирмы «Ритуал», но внутри было весело — народец оказался не злобным, а смешливым. Особенно долго смеялись потом карманники, собирающие собственный НДС.

— Почем билет? — спрашивал кто-то, никогда не живший больше, чем на одну зарплату.

— Немерено, — отвечали в другом конце автобуса, вызывая всеобщий смех.

Анфису же смяли с пяти сторон: дышать свободно не было никакой возможности, и она закрыла глаза, представляя, что спит. Вдруг ее так тряхнуло и сдавило, что все кастанедовские сказки потеряли актуальность, и Анфиса грустно вжалась грудью в воображаемый поручень, а через сорок минут оказалась в Куякове с ощущением брезгливости и тоски одновременно.

— Что я делаю здесь? — снова, в который раз, спросила саму себя Анфиса. — И делаю ли здесь «это» — Я? Где то самое «здесь»? Сейчас ли — оно?!

Она пошла по длинной тенистой аллейке в направлении хоть какой-нибудь гостиницы. Смеркалось…

Куяковская аллейка оказалась еще и узкой, так что двоим на ней никак было не разойтись. Анфиса, заметив издали гормонально-озабоченного юнца, подвинулась к проезжей части. Но гормонально-озабоченный юнец вовсе не собирался обходить ее стороной, даже наоборот: широко улыбаясь, шел навстречу Анфисе, вспоминая мыслительно-двигательное действие, позволяющее лазить за словами в карман.

— Здрасьть, а вас как звать?

Анфиса подумала, что материализовала опять какого-то козла, и, нащупав в кармане дамский кастет, отозвалась:

— Неточка Незванова.

— А… — юнец призадумался и снова полез в карман за словом. — А меня Вова. Я в ПТУ учусь, знаю три слова и хочу телку. Пошли, Неточка, а то у меня на проститутку не хватит.

Анфиса улыбнулась и, обняв Вову за квадратную талию, даже прошла с ним несколько метров, а около указателя «Бредятино» вспомнила о ловкости рук и достаточно профессионально врезала Вове изящным, но тяжелым дамским кастетом. Получилось стильно: Вова медленно сполз в лужу, а Анфиса, переведя дух, нащупала Вове пульс: его стук показался ей похожим на бой кремлевских курантов.

«Шла-шла и никого не встретила, — шагая, взбадривала себя Анфиса. — Да и должно же где-нибудь здесь быть море?»

Она явно слышала какой-то шум и решила идти на него.

Это было нескончаемо долго. Анфиса еле переставляла ноги и ни о чем не думала — думать сил не осталось, как не осталось сил и хотеть есть. Ветер трепал волосы, а прохладный воздух успокаивал тем, что кожа дольше сохранится в таких условиях, и Анфиса верила ветру и воздуху на дуновение.

Вдруг она увидела море: оно оказалось именно таким, какое показывают по телевизору, только большое, красивое и с запахом. Море пахло морем: криками чаек, соленой водой, мокрой прибрежной галькой, темным небом с полумесяцем, так похожим на рождественский леденец… Анфиса расслабилась и, сняв одежду, легла в самое начало моря; оно погладило ее тело и, зашуршав волнами, пообещало не топить. Тогда Анфиса поплыла в самую середину моря; море снова погладило ее тело и, зашуршав волнами, промолчало про главное; тогда Анфиса поплыла далеко-далеко, а когда поняла, что берегов не видать ни с одной стороны, внезапно увидела себя лежащей в огромной луже в черном купальнике с полинявшей надписью Sorry, ту love на груди.

— Тьфу ты, опять фантомные боли, да и море ненастоящее… — Анфиса стала выжимать волосы, вспоминая почему-то Небезызвестного, хотя, с точки зрения Анфисы, он этих воспоминаний не заслуживал в данной ситуации, когда пора настала вылезать из любых влажных мест сухой, стрессоустойчивой и не смущенной портретом Кун-фу.

Анфиса оделась и, подняв глаза вверх, заметила Солнце. «Утро, что ли?», — мелькнуло у нее, но начало мысли тут же оборвалось двумя очень знакомыми голосами, доносящимися из бредятинского репродуктора, от звуков которого Анфису чуть не стошнило прямо на мельтешащих жителей Бредятина, спешащих на праздник Урожая.

— Дорогие бредятинки, бредятинцы и бредятки! Сегодня мы собрались здесь, чтобы… — ради чего все собрались, Анфиса слушать не стала, уловив в репродукторских голосах Точизну и майора Похренушко, а опознав, окончательно увидела такую картину: вместо моря (хоть и искусственного, но все-таки — моря) образовалась площадь виленина Бредятинского уезда и все вытекающее.

Между Домом культуры с облупившейся краской и памятником вождю пролов и проловчанок, выкрашенным довольно неаккуратно серебрянкой вчера вечером (на асфальте можно было заметить капельки засохшей краски), стоял столб с намертво прикрепленным громкоговорителем:

— А теперь поговорим о подскоках, — пел голос Точизны. — Встаньте, товарищи, дружно в ряды — к виленину передом, к Дому культуры задом.

Анфиса притаилась за кустом крыжовника, ощущая себя бледнолицей на заселенном дикарями необитаемом острове, подглядывающей за их ритуальными танцами. «Интересно, а жертвоприношение у них будет, или — так?» — подумала Анфиса, но спохватилась и, собрав в ладонь волю, прекратила ход мыслей.

Бредятинцы встали в ряды, как велели и, вслушиваясь в слова репродуктора, претворяли их в жизнь (она же — действие):

— На счет «р-раз» сделаем небольшой шаг вперед правой ногой, а левую, слегка согнутую в колене с оттянутым вниз носком, чуть приподнимем вверх, — взволнованно говорила Точизна. — На счет «и», товарищи, легко подпрыгнем на носке правой ноги и продвинемся вперед, а потом сделаем все то же самое с левой ноги.

Особенно хорошие подскоки получались у бредятинцев, стоящих ближе к виленину; те же, кто стоял рядом с Домом культуры, работали в полноги, но, в целом, атмосфера была еще та.

— Подскок, товарищи, можно чередовать с обычной ходьбой! — встрял майор Похренушко. — А сейчас выучим «Ковырялочку». Встаньте, товарищи, в исходное положение.

— Это как? — донесся голос слева. — «На исход», что ли?

— Вы неправильно мыслите, гражданин, — строго сказал из репродуктора майор Похренушко. — Положите руки на пояс…

Но Похренушко перебила Точизна:

— Мы понимаем, что не все просто сейчас. Мы знаем, как тяжело противостоять, но наши цели, задачи и методы предполагают принципиально новую гипотетическую концепцию! Да, товарищи! Так сделаем это! Совершим небольшой подскок на левой ноге, а правую согнем в сторону в носок. Так, хорошо; веселей, товарищи! Теперь колено — внутрь, а голову повернем направо. Получилось? Конечно, товарищи, главное — желание и вера в методологию ускорительного процесса интеграции!

«Во Точизна дает!» — обалдело слушала Анфиса за крыжовником.

— А теперь, товарищи, сделаем небольшой подскок на левой ноге, правую поставим на пятку в сторону и повторим то же самое с левой, — дирижировали реальностью из репродуктора.

Анфиса, исколотая колючками, ойкнула, совершенно случайно заметив, как к гильотине (стоявшей чуть левее от Ленина), посверкивающей серебром, повели Небезызвестного. Он был одет в смирительную рубашку и казался равнодушным к происходящему. Анфиса зажала рот рукой и широко раскрыла глаза: «А ты бы смогла, как Роуз?» — колыхнулось в ней давнее и прокусило губу до крови; потом она вспомнила почему-то несовершеннолетнюю пасторальную путанку в «черном вороне», увозящем их с Дерибасовской, и презрительно-завидущее: «Москвичка хренова!»

Тем временем Точизна и Похренушко вылезли прямо из репродуктора и встали на трибуну, располагающуюся как раз под лозунгом «Даешь интеграцию!»

— Всем встать, суд идет! — прогремел голос Точизны, и Анфисе стало страшно, как в темном коридоре в пять лет.

Бредятинцы встали. Похренушко толкнул обвинительную:

— …не работает… песни бредятинские не поет… с бабами, то есть с женщинами, не спит… книжки какие-то читает, все больше не бредятинские… как бы чего не вышло… тунеядец… а еще ноты знает…

Толпа бредятинцев ахнула:

— Как, и ноты знает?

— Знает.

— И писать умеет?

— На двух языках!

— Отрубить ему голову! — ласково сказала Точизна, заворачиваясь в откуда ни возьмись появившуюся горностаевую мантию.

— Мне кажется, следовало бы переговорить с Герцогиней, — сказал Похренушко. — А что скажет на это княгиня Марья Алексевна?

— И ему отрубить голову! — указала Точизна на Похренушко палачу в красном трико с отвислыми коленками, старых лаптях и с заточенным серпом.

— Как прикажете, — сказал палач и стал толкать Похренушко к гильотине.

— Погоди-ка, — сказала вдруг Точизна. — Давай двинь лучше ему серпом по яйцам.

— Как изволите, — сказал палач и, поставив на место казни похренушкинское лукошко с ворованными яйцами (а их было четыре десятка), со всей силы ударил по нему серпом, после чего раздались бурные продолжительные аплодисменты.

— Ура! — кричали бредятинцы.

— Ура… — тихо шептала Точизна, чуть прослезившись.

— Ура!!! — кричал Похренушко, держась за ширинку.

— Ас этим что? — указал палач на Небезызвестного, поворачиваясь к Точизне.

— Что-что? Отрубить голову, а потом всех мужиков — на войну.

— С кем? — поинтересовался Похренушко.

— С кем-с кем — с Марсом, — недовольно процедила Точизна и посмотрела на Небезызвестного: лицо его не выражало ничего, кроме усталости и желания того, чтобы все поскорее закончилось…

Точизне это не понравилось:

— Если будешь делать подскоки, будешь жить. Как все, — сказала она ему.

Он поднял на нее глаза и тут же опустил.

— Я же сказала: будешь жить, делать подскоки, как все; не понял, особоодаренный?

Небезызвестный усмехнулся и ничего не сказал.

— Совершенно бесперспективный экземпляр, — сказала Точизна. — Отрубить ему голову! Он не живет жизнью нашего стада!

И тут Анфиса полетела. Как будто десять тысяч пантер вселились в нее, и она одним движениєм, одним прыжком оказалась рядом с гильотиной. Небезызвестный вздохнул свободнее, бредятинцы оживились, палач остановился, Точизна поправила съехавшую на бок шапку Мономаха, а Похренушко заорал:

— Это она, она, сука! Это она во всем виновата!

— Казнить ее! — во все горло прокричала Точизна. — А приговор объявим потом.

— С точки зрения гипотетической концепции интеграции и ускорения неправильно сначала объявлять приговор, а потом совещаться! — как можно спокойнее сказала Анфиса.

— Молчать! — произнесла Точизна, побагровев. — Казнить ее!

Никто не тронулся с места.

— Неужели вы думаете испугать меня? — воскликнула Анфиса. — Да вы все просто самые обыкновенные совки! И больше ничего!

…Вдруг все совки поднялись в воздух и улетели, а Анфиса, развязав руки Небезызвестному, запела мелодию из «Титаника» и, похлопав по плечу, упомянула Ди Каприо, вызвав тем самым смех как у себя, так и у экс-приговоренного.

— Ладно, как ты до пятого курса докатилась, это фигня, хотя, тоже, конечно, стыдно. Но как ты до Куево-Кукуева докатилась, да еще с пересадкой в Бредятино? — спросил Анфису Небезызвестный, когда та очнулась на его плече.

Анфиса пожала плечами:

— Как Колобок; он же ото всех ушел — и тоже докатился.

— Ты от темы не отходи, — перебил ее Небезызвестный. — Я тебя спрашиваю: чего ты в Куево-Кукуево понеслась?

— На Сидпа Бардо посмотреть!

Небезызвестный недоверчиво и осторожно, как будто впервые, рассматривал Анфису:

— Зачем?

— Занадом, — буркнула Анфиса. — Чтобы не переродиться потом больше никогда, сколько можно гимор устраивать. А если честно, хочу написать «Среднерусскую книгу живых».

— Ты же буквы забываешь.

— Да я быстренько их вспомню, буквы-то. Главное, чтоб в плагиате не обвинили.

— Это они могут, — вздохнул Небезызвестный. — А в плагиате на что?

— На мироощущение из пелевинской «Желтой стрелы» и на непочтительность к «Тибетской…»

— Это серьезно.

— Да нет, мы с Пелевиным по-разному чувствуем; к тому же, sorry, в силу пола… А к бхагаванам я нормально вполне отношусь. Правда, кое-кто может не понять.

— Может.

— А ты? — вдруг задумчиво спросила Анфиса.

— Что — я? — не понял Небезызвестный.

— Ты — тоже не поймешь?

— Да мне некогда, мы завтра на Марс летим.

— Зачем?

— Командировка по обмену опытом.

— А-а, — протянула Анфиса. — Значит, хорошо, что совки улетели.

— Весной прилетят. Черным-черно будет.

— Картина такая есть. По ней в школе все сочинения пишут — «Совки прилетели». Помнишь?

— Помнишь, — сказал Небезызвестный. — Ты, это, вот что: не пропадай. Как с Марса прилечу, позвони хоть.

Анфиса хотела спросить, когда он прилетит с Марса, но сказала правду:

— А у меня палец не стоит.

— В смысле?

— В смысле на телефон.

Небезызвестный долго смотрел на Анфису, потом сказал «Спасибо тебе» и улетел на Марс до первой звезды.

Анфиса почувствовала себя разбитой и старой. Она долго изучала собственное зеркальное отражение, а потом поинтересовалась у него же, есть ли жизнь на Марсе и, распечатывая одноименный шоколадный батончик, изо всех сил старалась держаться.

«Держись!» — говорили ей когда-то.

«На что? — молчала Анфиса, вцепившись в поручень. — Да и ЗА ЧТО?» Еще можно было, кроме поручня, держаться правой или левой стороны, но это только в метро, а на поверхности держаться, выходит, не за что, так что Анфиса освоила цепную хватку зубов за воздушное пространство, но умней от этого не стала, как и счастливей.

«Даже если так будет продолжаться всегда, — думала Анфиса, — то все равно это «всегда» закончится, и я наконец-то займусь любимым делом. А какое дело у меня любимое? — спросила она себя. — Оно зависит исключительно от себя самой!»

С такими мыслями шла и шла Анфиса по тропке, незаметно выведшей ее из Куево-Кукуева на свет белый. На свету белом было слишком светло, и Анфиса зажмурилась. Еще ей стало неловко за внешний и внутренний вид, с которыми на свет белый лучше не выходить: к сарафану прилипли репейники, босоножки запылились, а в районе солнечного сплетения, как мухи, жужжа и доставая, кружились отрицательные эмоции.

И тут Анфиса снова услышала:

— О, благороднорожденная, будь внимательна!

— Да внимательна я, куда уж, — осмелела от безысходности Анфиса, отвечая Голосу Мудрой очарования: средний палец прикасается к большому, безымянный прижат к ладони, а указательный и мизинец вытянуты.

Анфиса пыталась хоть как-то восстановить утраченные силы, поэтому хотела с помощью Мудры очарования изменить магнетические токи тела, но ничего у нее не вышло:

— Йогой надо было по-человечески заниматься, а не через пень-колоду, — расстроилась Анфиса, опуская кисть. — И вообще…

Что скрывалось за трогательным «и вообще», могла понять только Анфисе подобная; Голос же снова напомнил о себе, но помягче:

— О благороднорожденная! Помнишь ли, зачем оказалась ты в Стране Чудес?

— Как же мне не помнить? — отвечала Анфиса. — Сансару свою прикрыть.

— Правильно, — сказал Голос. — Но в твоем теперешнем положении это сложнее.

— Почему? — удивилась искренне Анфиса. — Разве я сделала что-нибудь не так?

— Не все. Но что касается Куево-Кукуева… — Голос как бы ушел за кулисы, а потом спросил: — И зачем ты совков к нам спровадила? Своих дебилов хватает.

— Куда это — «к вам»? — не поняла Анфиса.

— Сама подумай. Ладно, проехали. Теперь запоминай: не привязываться здесь ни к чему и ни к кому — ни к зверю, ни к человеку, ни к жилищу, иначе — как страдала раньше, так страдать и будешь, а про отвязку от «колеса» забудь тогда.

— Это вы о марсианине? — испуганно и одновременно решительно спросила Анфиса.

— И о нем тоже, — сурово прогремел Голос. — Еще не хватало, чтоб ты сперматозоиды разводила. И не спрашивай, почему — сама знаешь.

Анфиса знала.

Анфиса знала и то, что остановить свое колесо перерождений при наличии оставленного на Земле выросшего сперматозоида гораздо сложнее — выросший сперматозоид может «привязать», и тогда даже после смерти она не достигнет Абсолюта и не сможет заняться любимым делом.

После долгой паузы Анфиса все-таки осмелилась спросить:

— А если без этого? Ну, можно же и без детей обойтись…

— Дура, — ответил Голос. — Тебе говорят, как лучше: кончай с Небезызвестным, иначе все усилия насмарку. Он — не Тот.

— А где — Тот? — всхлипнула Анфиса.

— Тот — в Очень Древнем Египте, но, впрочем…

Внезапно поднялся ветер, потом стало темно и жарко; только Анфиса успела заметить в небе смущенную дневную луну, как вдруг увидела напротив что-то необычное. От неожиданности появилась та самая непосредственность, упорно удаляемая социумом, и Анфиса задала человеку с головой Ибиса обыкновенный вопрос:

— А вы, собственно, кто?

— Я — Тот, — ответил ей бог Тот. — Только что из Египта.

— Из Древнего Царства?

— Не совсем, — засмеялся Тот, — из Новейшего.

— Но вы не тот! — запротестовала Анфиса. — Вы совсем, совсем не тот!

— Я — Тот, — покачал головой бог мудрости, счета и письма. — Я Тот самый. Еще Тот я, короче — луну и календарь ваш дурацкий придумал.

Анфиса смотрела на него широко раскрытыми глазами и бессвязно нашептывала:

Бог Тот чертил слова гигантских книг,

Чтоб в числах три, двенадцать и четыре

Мощь разума распространялась в мире».[8]

Откуда она это помнила, Анфиса понятия не имела. Еще Тот оказался телепатом:

— Коллективное бессознательное, душа моя, коллективное бессознательное — улыбнулся он. — Карл Густавович молодец, не все наврал. А вот интересно, — Тот подошел к Анфисе, положа руку ей на сердце, — а вот интересно, сколько весит сердечко?

— В смысле? — покраснела Анфиса, убирая руку Тота с груди.

— Ха-ха, в прямом, — засмеялся еще Тот. — Мы с Осирисом на Суде мертвых всегда взвешиваем сердца.

— Но я-то пока жива, — неуверенно сказала Анфиса.

— Да ты вообще ни жива, ни мертва! Надо ж до такого докатиться! — покачал головой еще Тот.

— До какого «такого»? — рассердилась Анфиса.

— Там расскажу, некогда сейчас, — сказал еще Тот и, снова вызвав внеплановое затмение, был таков.

Анфиса ждала, что после этого бреда объявится Голос, но вокруг стояла тишина. Анфиса вздохнула и пошла в Город, но вместо Москвы набрела на Питер, где вовсю стояла белая ночь.

Белыми ночами по Дворцовой площади слонялись бедные люди, и Анфиса присоединилась к ним, не стесняясь порванных босоножек, а когда совсем устала, присела у большого столба напротив Эрмитажа, заснув незаметно для себя самой.

— Эй, вставай, — дворник тряс ее за плечо.

— Который час? — потянулась было Анфиса, но, посмотрев в глаза дворника, ощутила всю неуместность вопроса. Дворник, впрочем, был не злой, а скорее наоборот. Он лишь чуть-чуть подмел Анфису, а потом спросил:

— Ты где живешь-то?

Анфиса отвернулась, но не от бестактности, а просто так.

— Есть хочешь? — настаивал на диалоге дворник.

— Хочу, — честно призналась Анфиса. — Аж переночевать негде.

— Это мне знакомо, — сказал дворник, почесывая бороду. — Это нормально. Тебя как звать-то?

— Анфисой. А тебя?

— А меня дядя Слава.

— Какой же ты «дядя»? — рассмеялась Анфиса. — Ты меня всего лет на десять старше, ну, на пятнадцать.

— Давнее, — махнул рукой дядя Слава. — Давнее и долгое. Я же из того гребаного поколения дворников и сторожей, — протянул он Анфисе сухарь, отставляя модерновую метлу.

— Музыкант, что ли? — поинтересовалась Анфиса, отгрызая кусочек.

— Не… — дядя Слава почесал затылок, — хуже: писатель.

— Как интересно, — задумчиво сказала Анфиса. — Так вот проснуться на Дворцовой площади и встретить настоящего писателя. Печатался?

— Ну вот, сразу «печатался», — посмурнел дядя Слава. — Эти Вознесенские разве дадут? Они же таким, как мы, проходу не дают, а в редакциях такой отстой сидит! — дядя Слава махнул рукой и закурил что-то вонючее.

— Будешь? С планом.

— Нет, спасибо, — отказалась от косячка Анфиса. — А сейчас-то пишешь что-нибудь?

— Сейчас я пью, — сказал дядя Слава. — Да и все равно не поймет никто. Все хочу в «Континент» пробраться, может, оценят… А ты чем живешь? — спросил дядя Слава.

— Мигом одним, — ответила Анфиса, делясь сокровенным.

— Это правильно, это ты молодец. Я вот тоже все хочу — мигом, а за пивом даже — минут десять от дома. Слышь, — дядя Слава неодобрительно посмотрел на Анфису, — тебя же менты в таком виде остановят, ты бы переоделась во что…

Вдруг прогремел гром среди ясного неба, и Анфиса услышала преувеличенно членораздельное:

— Иди в бутик на Невский, нельзя посмертный опыт в таком виде изучать.

«А что, уже посмертный?» — хотела спросить Анфиса, но смолчала, пытаясь сойти за умную хотя бы отдаленно, а смолчав, заметила рядом Гиту — ту самую, с которой они так мило разговаривали в ресторане «Прага».

— Я тебе помогу, — сказала она и повела Анфису в один из французских бутиков, наличие которых Анфиса предпочитала не замечать по причинам весьма понятным.

В бутике было много зеркал, манекенов в стильных шмотках и улыбающихся продавщиц. Анфиса подходила к вешалкам с красивым тряпьем, но, увидев цену, тут же отходила, пока наконец Гита не раскололась: ее спонсируют сверху. О деньгах Анфиса уже не думала, а думала черт знает о чем, только не о покупках.

— Ну, ты как будто и не женщина, — удивилась Гита. — Я хоть и богиня, а вон от этого платья без ума. Примерь.

— Не люблю я платья, — отмахнулась Анфиса.

— Почему? — снова удивилась Гита.

Анфиса посмотрела на нее снисходительно:

— Да потому что к платью нужны дорогие колготки, туфли и сумка в тон; на туфлях надо часто менять набойки, колготки рвутся, сумку в тон — не найдешь… Не люблю платья, — резонно заключила Анфиса.

Гита трагично прижала руки к груди:

— И что, ты теперь весь посмертный опыт будешь летом в сарафане, а зимой в старых джинсах изучать? Я же говорю: спонсируют сверху. Купи что хочешь, только не штаны, я тебя умоляю, — запричитала Гита, показывая стопочку долларов. — Не думай о деньгах. Вспомни о красоте. О своей.

Анфисе давно никто не напоминал о красоте, и она вошла в примерочную кабину с несколькими вешалками, на которых хрупко спали изящные вещи из тонких прочных материалов. К слову сказать, Анфиса терпеть не могла мерить что-то. Но тут… Она долго не могла остановиться на чем-то одном — настолько все было ей к лицу и впору, что она сначала даже расстроилась.

— Ну, как дела? — спросила из-за шторы Гита, а через несколько минут ахнула, увидев Анфису в длинном облегающем платье из китайского шелка цвета лепестков чайной розы и с прозрачным темнорозовым кашне на шее, плюс сумка и туфли — в тон.

— Я не привыкла, — вышла, смущаясь, улыбающаяся Анфиса. Я еще на всякий случай купила джинсы с футболкой, — и тряхнула пакетом.

— Может, в кафе посидим? — предложила Анфиса Гите, когда они оказались на улице. — В Питере целая куча классных кафе!

— Гулять так гулять, — Гита пересчитала баксы, и они направились к кафе неподалёку от библиотеки им. Блока. Только когда Анфиса и Гита уже прикоснулись к дверной ручке, до них донесся Голос:

— Деньги — казенные; пора делом заниматься. Слушай же, благороднорожденная, и отвечай.

И тут Анфиса вдруг обнаружила, что не на Невском она и без Гиты, а на Московском вокзале у поезда «Красная стрела» с билетом на забронированное купе и паспортом на имя «пани Ежинска».

Анфиса легла на нижнюю полку. За окном исчезали питерские окраины. «В Москву, в Москву!» — галдели три сестры в соседнем купе; ложка весело позвякивала в стакане чая с железным подстаканником; Анфиса лениво перечитывала «Повесть о Сонечке» и равнодушно засыпала под стук колес. Вскоре ее разбудил звук гонга, который никак не должен был звучать в «Красной стреле», да еще в понедельник. «Начинается», — вяло вздохнула Анфиса и стала слушать.

— Слушай, о благороднорожденная! Пять ядов, подобных наркотикам, порабощают человечество и привязывают его к страданиям существования в пределах Шести Лок — похоть, ненависть, глупость, тщеславие (эгоизм), зависть.

— Плавали, знаем, — пробурчала Анфиса, но замолчала, услышав главную мантру Авалокитешвары ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ, а потом и самого Авалокитешвару, сидящего напротив, на соседней нижней полке. Авалокитешвара пил чай с кусочком сахара вприкуску, следуя хрестоматийному виленинскому примеру.

— Как покровитель Тибета, хочу заметить тебе, Анфиса, что повторение моей мантры и при этой жизни, и в Бардо помогает завершить круг смертей и рождений. Моя мантра открывает путь в Нирвану, — сказал он очень серьезно. — ОМ затворяет врата рождения в мир богов, МА — в мир асуров, НИ — в мир людей, ПАД — в мир животных, ME — в мир «прет», ХУМ — в мир обитателей Ада. Чтобы закончить скрип Сансары, ты должна умереть правильно: спокойно, достойно и без страха. Ты должна прилежно изучить искусство умирания, будучи еще в добром здравии. Тогда ничто не опьянит тебя в Сидпа Бардо, и ты никогда больше не появишься ни в одной из Шести Лок.

— Я стараюсь, — тихо сказала Анфиса.

— Плохо стараешься, — помрачнел Авалокитешвара. — Ты на Гиту не смотри: она богиня, ей по бутикам ходить привычно. А тебе просто не нужно думать о Марсе. Тебе вообще вредно думать.

— Всем вредно думать, — попыталась возразить Анфиса, но Авалокитешвара остановил ее, подняв ладонь:

— Не всем. А тебе вредно. Особенно о Марсе. Все, тема закрыта, иди изучай Сидпа Бардо, только особо не увлекайся — не то заново родишься.

— Спасибо, что напомнили, — Анфиса закрыла глаза и нырнула в засемьюпечатное.

— Ты получишь тело, подобное прежнему — чувственному телу из плоти и крови. Оно будет наделено особыми свойствами и совершенством. Но это тело, рожденное желанием, Анфиса, всего лишь иллюзия мыслеформ в Промежуточном Состоянии.

«Я помню, я читала, — не сказала Голосу Анфиса. — Тело желания оно называется».

— Не следуй за видениями, Анфиса, что появятся перед тобой, не соблазняйся, будь тверда. Если окажешься слабой и привяжешься к ним, снова будешь скитаться — хуже, чем в Питере! — в Шести Локах будешь скитаться и страдать.

«И тут «благоприятна стойкость», — не вздохнула Анфиса, ныряя куда-то совсем уж глубоко».

— Дабы овладеть истиной, оставь суетное, дай своему глупому уму успокоиться в бездеятельности. Стань изначальна, ясна, пуста; пребудь неомраченной, забудь даже о Марсе — так, и только так ты избежишь очередных врат чрева и освободишься от грязной скрипучей колесницы.

«Хрен-два от нее освободишься», — не подумала Анфиса, но спохватилась.

— Даже если при жизни ты была слепой, глухой или хромой, то здесь, в Посмертном мире, станешь совершенна.

«Иногда от «совершенства» становится грустно, — не возразила Анфиса. — Но от несовершенства вообще хоть на стену Китайскую лезь…»

— Нерожденность, Нестановление, Несотворенность, Невоплощенность — вот цели, которые стоят перед тобой, и ничего более не должно прельщать тебя.

«Трандец, Нирвана», — улыбнулась Анфиса и поплыла дальше, вслушиваясь в засемьюпечатное.

— Теперь твое тело не состоит из грубой материи. Ты можешь легко проходить сквозь скалы, холмы, камни, землю, дома. Даже через гору Меру можешь пройти.

«Это та, что в центре Земли, а вокруг — континенты?» — не спросила Анфиса.

— О, благороднорожденная, ты увидишь места, хорошо тебе знакомые на Земле, увидишь родственников и друзей; ты захочешь поговорить с ними, но НЕ ОНИ услышат тебя. Тогда ты поймешь, что мертва, и будешь страдать подобно рыбе, выброшенной из воды на раскаленные угли.

«Да я и так вроде ни жива, ни мертва, — не слишком усомнилась Анфиса. — Ничего не понимаю».

— Привязанность к земному не спасет тебя от страдания, поэтому молись своему гуру, детка.

«Где же этот гуру, и есть ли он вообще?» — не прикинула Анфиса, но на всякий пожарный произнесла ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ, вызвав одобрительный кивок Авалокитешвары, расслабившегося неподалеку от Лхасы в пещере с крутым кондиционером.

Анфиса вдруг почуяла, как не знающий покоя ветер кармы уподобил ее перышку, увлекаемому вихрем, и удивилась, не заметив ни Солнца, ни Луны, окунулась в естественный природный свет. Этот астральный свет рассеивался по эфиру, как сумеречное освещение: тогда Анфиса залетела на секундочку в телевизор, но так же быстро и вылетела, попав в 345-ю серию мексиканского сериала, где во время ее явления добропорядочная семья пила апельсиновый сок, а Анфиса возмущала спокойствие.

— Ходют тут всякие, — сказала донна Сальвара дону Сальвару.

— Это ничего, главное, чтобы наш сын стал настоящим человеком, — ответил дон Сальвар донне Сальваре, и та заткнулась.

Анфиса полетела дальше, но вдруг дорогу ей преградили белая, черная и красная пропасти. Она, почти уже потерявшая нюх на страх, испугалась: так глубоки и страшны они были, эти пропасти.

— О, благороднорожденная, — раздался Голос из Подвала Вечности, — не пугайся. Это не есть пропасти, это есть лишь Гнев, Похоть и Невежество. Ты сейчас в Сидпа Бардо, откуда можешь опять завернуть в Сансару, а можешь и не завернуть. Решайся же! Молись своему сострадательному гуру, чтобы он не дал низвергнуться тебе в мир несчастий.

Анфиса прочитала «Отче наш», потом на всякий случай, ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ, и потихонечку стала отбрасывать привязанности и желания; и даже на время забыла о Марсе.

— Даже если ты не страдаешь и не блаженствуешь, а испытываешь одно равнодушие, сосредоточься на Великом Символе; только не думай, что размышляешь.

Анфиса забыла, что это за «Великий Символ», но все-таки сосредоточилась, прогнав мысли о медитации. После этого она оказалась возле каких-то мостов, храмов и пагод, но у нее не было сил задерживаться на одном месте: Анфисе стало неспокойно, и она прошептала: «Что делать?»

Как только вопрос был задан, Авалокитешвара протянул ей томик Чернышевского.

— У вас плохое чувство юмора, — обиженно сказала Анфиса и отвернулась.

Авалокитешвара улыбнулся и, перебирая четки, улетел вместе с ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ и нудной прозой жизни.

Внезапно до Анфисы дошло, что ее счастье и горе зависят исключительно от мифической кармы, и что сделать уже ничего нельзя, кроме разве того, как не думать.

«Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь», — пропела нагло Анфиса и успокоилась, но неожиданно поймала себя на мысли, что снова хочет иметь человеческое тело и ради этого готова забыть даже самые прекрасные сутры. И, хотя Анфиса знала, что совершает, может быть, самую большую глупость, все же полетела на поиски собственного тела.

— Дура, — прошептала Анфиса Анфисе и прислушалась.

— Отринь свою жажду! Смири ум! — как-то очень уж издалека наставлял ее Голос, но Анфисе стало скучно, и она недовольно фыркнула, зная, что тело — духовное, и если даже кто-то решится его четвертовать, она все равно не умрет.

Вскоре Анфиса начала испытывать нечто похожее на маниакально-депрессивный психоз: мгновения небывалой радости сменялись глубочайшей печалью. Это было очень похоже на натяжение и ослабление древней катапульты, но Анфиса могла уже не привязываться к радости и не зацикливаться на печали, хотя с последней оказывалось сложнее всего.

— А как переводится моя любимая мантра, ты хоть знаешь? — откуда ни возьмись появившийся Авалокитешвара улыбался Анфисе.

— Слава Драгоценности Лотоса! — вздохнула Анфиса. — Это что — экзамен?

— Нет, зачет.

— Ну и… у меня есть шансы?

Но вместо ответа Авалокитешвары материализовалась пара оборванных ламаистов и начала кричать слева и справа от ни живой, ни мертвой Анфисы:

— ОМ ВАГИ ШОРИ МУМ! ОМ ВАДЖРА ПАНИ ХУМ! ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ!

— Translate, please, — попросила их Анфиса. — Do you speak Europe?

— Слава Владыке Речи! Слава Драгоценности Лотоса! — еще громче закричали ламаисты, а потом затихли и стали пить свой вонючий чай с маслом, даже не предложив тот Анфисе.

— Очень надо, — усмехнулась она и полетела налево, обретя знание прошлого, настоящего и будущего, а так же ощущение осознания своей беспредельности. — Как жаль, что это чувствуешь только в Бардо…

— О, благороднорожденная, слушай! Сейчас под влиянием кармы твое тело желания примет цвет того мира, в котором тебе предстоит родиться. Тускло-белый — цвет мира дэвов, тускло-зеленый — мира асуров, тускло-желтый — из мира людей, тускло-голубой — из мира животных, тускло-красный — из мира «прет», а тускло-серый — из Ада. Наставление это особенно важно, Анфиса: какой бы свет тебе ни сиял, размышляй о нем сострадательно — это еще может предотвратить твое рождение. Это глубочайшее знание, воспользуйся же им, а то опять все сначала: ясли, алфавит, институт, очередной Небезызвестный… Погрузись в состояние Чистоты и Пустоты… — но Анфиса уже не слушала, так и не доборов остаток привязанности:

— «Небезызвестный»… — сдержанно-скромно улыбнулась она и, подобно красивому ночному насекомому, устремилась к желтому цвету, который показался ей неожиданно ярким, а вовсе не тусклым, как увещевал Голос.

Я словно бабочка к огню

Стремилась так неодолимо… —

раздавался романс Ларисы из телевизора роддома, куда залетела Анфиса.

В Любовь, волшебную страну,

Где назовут меня любимой…

Анфиса отстраненно наблюдала за десятком одновременно распотрошенных снизу женщин, живот одной из которых она должна покинуть в случае собственного очередного рождения, потом заорать истошно «А-а-а!», стать мокрым красно-синеватым комком и забыть все-все, что знала раньше, забыть себя, прежнюю Анфису, и тогда — кранты: ясли, алфавит, бередящий нервы Небезызвестный, слезы, деньги, похмелье, зачетка, переезд, грязные тарелки…

Где бесподобен день любой,

Где не страшилась я б ненастья.

Одинаково безмакияжные женщины в одинаковых застиранных халатах; тапочки, как музейные бахилы, непрекращающийся ор — как детский, так и дамский, очень похожий на визг свиньи, которую убивают: Анфиса слышала в деревне, как режут свинью, поэтому не могла перепутать, а у одной тетки глаза были, совсем как у той хрюшки — серые и тоскливые.

Прекрасная страна — Любовь,

Страна — Любовь,

Ведь только в ней бывает счастье…

Анфиса прикинула, что это не Город даже, а самое настоящее Куево-Кукуево и кукуевей не бывает; любой ценой решила Анфиса не вырождаться. Для этого потребовались колоссальные усилия, и все, что могло болеть, вдруг заболело; Анфиса сама не заметила, как издала визг, так похожий на визг свиньи с грустным взглядом, предчувствующей нож…

На Анфису налетели ветер, ледяной шквал, град. Окруженной мраком Анфисе показалось, будто ее преследуют целые толпы людей. Обессилев от борьбы с ветряными мельницами, она опустилась до включения «Маяка» в куево-кукуевском коридоре и услышала из коробки радио:

— О, благороднорожденная Анфиса! Спокойно размышляй о своем божестве — Хранителе, как об отражении луны в воде. Соедини воедино цепь хорошей кармы, затвори врата материнского чрева и помни о противодействии. Настало время, когда необходимы искренность и чистая любовь, отбрось зависть к имеющим форму и размышляй себе о Божественном Гуру, Отце-Матери. Ты блуждаешь сейчас в Сидпа Бардо. Смотри же! Не видно твоего отражения ни в воде, ни в зеркале, да и тени ты не отбрасываешь…

Анфиса посмотрелась в треснувшее роддомовское зеркало в холодной душевой и, не увидев себя, расстроилась.

— Да, я не хочу рождаться, похожей на маленького розового свинёныша. Но и не отбрасывать тень — тоже не хочу!

— Ты должна, не отвлекаясь, принять одно-единственное решение. Принятие этого решения, Анфиса, очень важно и напоминает управление лошадью с помощью поводьев, — говорил Голос. — Что бы ты ни пожелала, все сбудется. Думай о добре, а не о зле — именно здесь и проходит сейчас граница между восхождением и нисхождением. Не отвлекайся, Анфиса! А будешь долго колебаться — хотя бы секунду, будешь долго страдать. Время пришло, соединяй цепь добрых дел.

— Смотря что считать «добрым делом», — усмехнулась Анфиса. — Вот, например, дам я соседу червонец на опохмелку, он и сочтет меня доброй. А все остальные будут смотреть с укором — с противным немым укором, как монашки на манекенщиц, и доброй вряд ли сочтут, — размышляла Анфиса, так и не решившая проблему добра и зла, и стала нанизывать все свои плюсы и минусы на ниточку — подряд, как бусы: получилось красиво, разноцветно и стильно.

— О благороднорожденная Анфиса! Сейчас ты увидишь соединяющихся мужчин и женщин. Помни, что тебе нельзя оказаться между ними! Размышляй о Божественном Гуру: твоя решимость непременно затворит врата материнского чрева!

— Спасибо, что напомнили, — беззвучно крикнула Анфиса, снисходительно различая запутавшиеся друг в друге руки и ноги М и Ж. Некоторые из них были почти совершенны, и Анфисе стоило целого нервного состояния не остаться с ними. Уродливые же или неинтересные тела Анфиса миновала с той легкостью, с которой музыкант минует быстрое подкладывание пальцев в каком-нибудь этюде. К тому же совершенства оказалось совсем мало, и вскоре Анфиса с облегчением вздохнула.

— Молодец, благороднорожденная! — совсем близко к Анфисе сказал Голос. — Ты вставила палки в колеса Сансары и теперь почти в порядке. «Почти» — потому что ни жива, ни мертва. Тебе нужно скорее выбрать.

— Ха, если б я могла, то давно бы уже выбрала между тем и этим, — зевнула Анфиса. — Мое уравнение, как видите, не просто решается.

— Любое уравнение можно решить. Это только люди вечный двигатель никак не изобретут, повторяя «вычисления колеса».

— На вечный двигатель мне, допустим, наплевать, — призналась Анфиса, — я же элемент деклассированный. Но ведь я-то и правда ни жива, ни мертва, и никто ничего с этим сделать не может, и никогда не сможет — потому что, для начала антиевклидова, это должна Я сама сделать, а у меня ни жить, ни умирать — не получается, все как будто понарошку…

— Ну, ну, — успокоительно пропел Голос. — На этот случай есть мудрое наставление.

«Какое?» — хотела спросить Анфиса, но вдруг, неожиданно для себя самой, произнесла что-то типа мудрого наставления самой себе: «Влечение и отвращение не должны определять мои поступ ки, иначе снова погружусь в океан страданий».

— А еще перестань принимать несуществующее за существующее, — обозначился вновь Голос. — Все вокруг лишь иллюзия твоего разума. Но ведь и разум иллюзорен, он не существует извечно, пойми Анфиса! Тебе только кажется, что ты есть! На самом деле тебя нет!

— Как это меня нет?! — изумилась Анфиса. — Ничего себе! Я очень даже есть; я все чувствую, слышу… Разве то, чего нет, может так чувствовать и слышать?

— Может, — ответил Голос.

— Ну, вообще, дела… — не поверила Анфиса. — Но ведь, — она на секунду задумалась, — раз то, чего нет, может чувствовать и слышать, значит, оно есть!

— Хватит софистику гнать, — остановил Голос рассуждения Анфисы. — Все явления — твой глупый разум, а разум в идеале пуст, нерожден и бесконечен. Стремись к этому.

Анфиса как-то очень тяжело вздохнула и сказала:

— Задолбалась я к этой Пустоте — и так далее — стремиться. Да и зачем? Я живу мигом.

— Вот именно, мигом. Один миг. А так будешь жить целую вечность, — убедительно произнес Голос.

— А на фига мне эта ваша вечность, спрашивается, раз вся вечность — сплошной миг?!

— Пока ты окончательно не примешь форму или бесформенность и не успокоишься, разговор продолжать бесполезно. Я и так с тобой сколько вожусь, а ты все ни жива, ни мертва.

— Это точно, — согласилась Анфиса и добавила: — Только еще не факт, что я такой не родилась.

— Сумев уничтожить страсти, ты вспомнишь прошлые жизни. Затем у тебя появятся сверхъестественные силы, зрение, слух, к тому же ты сможешь читать чужие мысли, — говорил Голос.

— А на фига мне сверхъестественные силы и чужие мысли? Со своими бы разобраться.

— У тебя карма неотмытая. Твои мысли на протяжении многих кальп привыкли к не совсем благовидным поступкам, поэтому теперь так сложно.

— Послушайте, а если человек ни жив, ни мертв — ну, как я, короче, может его вообще в покое оставить? — спросила Анфиса с надеждой.

Голос нахмурился:

— Людей вообще нельзя в покое оставлять.

— Почему? — пропела вместо Анфисы гр-ка Уфы Рамазанова, а потом вот так: — Ну почему? Ла-ла-ла…

— По кочану, — подытожил Голос, — теперь тебя только твой нищий принц доделает.

— В каком смысле доделает? — не поняла Анфиса.

— В прямом, — тихо ответил Голос. — Поцелует, как спящую княжну. Ложись тогда в гроб хрустальный.

— Не хочу я в гроб, — засопротивлялась Анфиса, но тут же оказалась в нем — красивом, переливающемся всеми цветами радуги, и ни жива, ни мертва, приготовилась к поцелую, который оживит — или наоборот.

— Как я выгляжу? — спросила Анфиса Голос, на что тот только покачал головой: «Ты неисправима.», — и Анфиса крепко-крепко заснула, выпадая в ментальный осадок.

Анфиса лежала в своем гробу, лежала, а потом от скуки начала раскачиваться. «Как бы не разбился, — подумала она, замедлив движение. — Хрустальный все-таки… Как большая рюмка без ножки…» Потом услышала и увидела себя как будто со стороны — в розовом платье из китайского шелка, купленном с Гитой во французском бутике на Невском. Та Анфиса, которая не лежала в гробу и источала аромат безмятежности и сандала, была, кажется, только что из салона красоты, где посетила не меньше трех залов, включая солярий.

— Ух ты, — удивилась Анфиса, лежащая в гробу до такой степени, что даже перестала в нем раскачиваться. — Неужели это я?

— Ты, а кто же, — усмехнулась Анфиса в розовом. — К тому же редкостная ты дура.

— Я — дура? Ну, допустим, — ответила из гроба Анфиса. — Только, пожалуйста, поподробнее.

— Она еще спрашивает! — топнула ножкой в атласной туфельке Анфиса в розовом. — Лежит себе неизвестно сколько и в ус не дует, все какого-то нищего принца ждет. Сказки Пушкина это все, как теорема Ферма — доказано. Неужели ты действительно так глупа?

— Теорема Ферма как раз не доказана, а я вообще офигела… — сказала та Анфиса, которая лежала в гробу.

— Ты мне на жалость не дави, — нахмурилась Анфиса в розовом. — Офигевших — полно, а ты одна, и сейчас скажешь то, что давно знаешь, но никак не можешь почувствовать.

— Меня никто никогда не сможет разбудить, кроме меня самой, — неуверенно, почти по слогам, произнесла ни живая, ни мертвая Анфиса.

— Только когда тебе станет уютно ТАМ, — Анфиса в розовом больно ткнула Анфису, лежащую в гробу, острием прозрачного зонтика в плечо, — будет уютно ТУТ, — и показала на окружающие предметы живой и неживой природы.

— Я, может, и дура, но уж об этом-то ты могла бы и не говорить, — обиделась Анфиса из хрустального гроба.

— Имею право, — Анфиса в розовом посерьезнела и взволнованно прошептала: — Ну, с богом.

В тот момент Анфиса ощутила, что в ее мозг влили очень много чего-то едва ли безалкогольного; по телу пробежала дрожь, зрачки расширились, а потом хрустальный гроб и Анфиса в розовом исчезли.

— Эй! — окликнула ее Анфиса, но даже эхо стало ленивым.

«Ладно, ладно, еще посмотрим, кто кого», — Анфиса отряхнулась и надела джинсы и футболку, купленные «на всякий» в бутике. Французские джинсы оказались впору, а футболка немного велика, но Анфиса не думала об этом, уже танцуя по лезвию бритвы. Это были ее любимые танцы еще с доинститутских, а, может быть, даже и докальповских времен. Она была пластична и естественна, как может быть пластична и естественна молодая волчица. Анфиса распустила волосы, чтобы не видеть, как капает кровь с пяток на лезвия: лезвия очень напоминали гильотину, к тому же весьма усовершенствованную в процессе интеграции странами-союзниками, но Анфисе плевалось и на это. Она двигалась легко и изящно, как Русалочка, потерявшая голос, во дворце принца; жесты представляли собой печальную и в то же время радостную пантомиму. Лицо Анфисы не выражало абсолютно ничего, кроме облегчения и небывалой дотоле уверенности в себе, а потому глаза блестели, а губы сдержанно улыбались. И только кровь, стекавшая с пяток на лезвия и капавшая в пространство, напоминала о том, что не все закончилось, и миллионы среднерусских ежедневно ходят на работу, платят налоги, ждут выходных, чтобы отоспаться и потереть пемзой больную мозоль.

— А-у-у-у! — взвыла про себя Анфиса. И именно потому, что она не рассчитывала быть услышанной, ее услышали.

Она как раз присела у краешка лезвия, перестав ждать, хотеть и мечтать о чем-либо. А когда это периодически случалось, появлялся Небезызвестный.

Он продолжил традицию. Анфиса, взглянув на него, подумала: «Когда я стремилась к нему, ничего не получалось. Как только перестала… — вот он, собственной персоной, и даже в новых ботинках. И что люди за странные существа?» Потом она подумала по-другому: «А уверена ли я, что он мне нужен?» При этой мысли Небезызвестный стал как будто отдаляться, но неуверенно, и Анфиса снова подумала: «Нет, не нужен». Тогда Небезызвестный снова приблизился, и Анфиса испугалась: «Неужели я могу управлять всем, стоит только подумать наоборот, и…» — она решила не развивать мысль и стала повторять мантру Авалокитешвары, хотя, с таким же успехом могла бы повторять таблицу умножения.

Тем временем Небезызвестный посигналил ей из машины:

— Анфиса-а-а!! Живая… Садись быстрей, — сказал он, приоткрывая дверцу.

— Ты откуда взялся?

— С Марса, вестимо. Планета большая, да два человека всего мужиков-то…

— …?

— Остальные голубые. Ладно, поехали отсюда.

— Куда? — равнодушным многоточием сказала Анфиса.

— Да куда угодно! — Небезызвестный нажал на газ, и вскоре Анфиса увидела удаляющуюся табличку «Страна Чудес» с перечеркивающей надпись красной полоской по диагонали:

…Они ехали долго и быстро; Анфиса терла непонятно откуда взявшееся пятно на светло-голубых джинсах.

— Откуда у тебя деньги? — поинтересовался Небезызвестный.

— В Стране Чудес подкалымила.

— Не ври.

— Не вру. За возмещение морального ущерба дали.

В машине было тепло и приятно; Анфиса тешила себя иллюзией самадхи: теперь окружающим тоже могло показаться, что от Анфисы за версту несет комфортом и новыми рыжеватыми, как листья в октябре, стольниками в мягком кожаном кошельке, хотя сумасшедшими духами, продающимися в переходе метро в розлив и бесценным некоммерческим пофигизмом несло тоже — две последние детали вообще не выветривались.

— Ты помнишь санскрит? — спросил почему-то тихо Небезызвестный, сворачивая налево.

— Помню одно слово «прити» — я его долго изучала.

— Что такое «прити»?

Анфиса не ответила и задремала, а проснулась от включившегося радио, в котором молодой голос пел:

До свиданья,

Мой посмертный опыт,

Я почти попала

В хроники твои…

— Про тебя прям, — усмехнулся Небезызвестный.

Анфиса снова ничего не ответила, а только зевнула.

…Ожиданье — самый скучный повод,

Как же я устала

Думать за двоих…

— Санскрит ведь самый древний язык, — задумчиво произнесла Анфиса после того, как закончилась песня. — И очень красивый. А «прити» мне нравится даже больше, чем «вичара» и «ананда».

— «Вичара», кажется, — «размышление», а «ананда» — «блаженство», да? — спросил Небезызвестный.

— Да, — кивнула Анфиса. — А помнишь пять ментальных состояний дхьяны?

— Сама-то знаешь? — недоверчиво покосился на нее Небезызвестный.

— Знаешь. Отвечай.

— Ну, анализ — размышление — блаженство — сосредоточение. Витарка — вичара — ананда — экаграта.

— Ты забыл про прити, — покачала головой Анфиса и вышла из роли и из машины, оставляя на сиденье «Среднерусскую книгу живых».

Небезызвестный смотрел в нерешительности на удаляющуюся фигуру Анфисы, а потом бросился догонять:

— Ты всегда исчезаешь. Ты сама этого хочешь, да? — Небезызвестный казался очень встревоженным.

— Нет, — равнодушно ответила Анфиса. — Нет. Я просто больше не могу думать о сводках погоды с Марса; я не синоптик.

— Тс-с! — Небезызвестный поднял указательный палец вверх и произнес, будто эврику: — Я все понял! «Прити» — это…

— Тс-с! — Анфиса приложила палец к его губам. — Молчи. А мы что, институт уже закончили?

— И институт, и инститам, — Небезызвестный закурил.

— Когда же мы успели? — удивилась Анфиса.

— А когда «прити» занимались, — выдохнул дым Небезызвестный.

— Странно, — снова удивилась Анфиса, — я почти ничего не помню.

— Странно, — теперь удивился Небезызвестный. — Я думал, нашу «прити» нельзя забыть.

— А я и не забыла вовсе, просто не помню, — улыбнулась Анфиса и сказала Небезызвестному, что пора пить чай, ведь уже четыре часа!

— Я думал о тебе. Часто, слишком часто. Каждый день, — сказал Небезызвестный, глядя в землю.

— У тебя белена — любимое растение? — расхохоталась Анфиса.

— Да. Именно. Знаешь, пусть они все катятся в Бардо, а я — пас. А «прити» — это любовь. Эй, Любаш, третьей будешь? — сказал в Пустоту Голос Небезызвестного, поддерживая Голос Анфисы за локоток…

Примечания

1

П. Дхармейтер. Книга Ян, Ы, 1989. (Примеч. автора).

2

А. А. Катарсис-Шуллер. Книга Инь, Ы, 1989. (Примеч. автора).

3

Я говорю по-русски. Спасибо! (арабск.).

4

Здесь и далее — из поэтических миниатюр Валентины Осепян «Мой северный ангел».

5

Рубоко Шо, «Эротические танки».

6

А. С. Пушкин. Маленькие трагедии. «Пир во время чумы».

7

В тексте использованы фрагменты «Тибетской книги мертвых» с «Психологическим комментарием» К.-Г. Юнга. Тибетская книга мертвых. СПб.: Амфора, 1999.

8

В. Брюсов.

Content

Рубанова Наталья Коллекция нефункциональных мужчин: Предъявы

Наталья Рубанова КОЛЛЕКЦИЯ НЕФУНКЦИОНАЛЬНЫХ МУЖЧИН: ПРЕДЪЯВЫ

Предъявы

Первый

Креплёная проза, или коллекция нефункциональных мужчин

Одеяло

Порно-мальчик и другие архетипы мужчины

Богемка

Еще та

Иван среднерусский

Марк Аврелий

Душа а-ля рюс

Несмертные записки

Зинаида как она есть

Проза всей жизни

User

Хоттабыч

Типа, триптих

Типа, диптих

Дитятко

«Пока-пока, Горацио!»

Люди, куклы и их полутона

Я любила его, типа!

Письмо первое В виде файла

Письмо второе В виде файла

Письмо третье Никакое, также в виде файла

Письмо четвертое Типа удаленного файла

Без названия

Волчица каменных джунглей

Зеркало

Мы идем!

Happy end

Венская классическая школа, или милый, милый Вольфганг!

Этюд у трех вокзалов

Я, ты, он, она

Апельсины

Анфиса в стране чудес

Примечания