Айзек Азимов

Убийство в Эй-Би-Эй

Часть первая

Воскресенье, 25 мая 1975 года

1. Дэрайес Джаст (рассказчик). 13.30

Если вам придется проследить истоки насильственной смерти вашего друга и выяснить, как это произошло, вам станет ясно, что это не случилось бы, если бы ранее не произошло событие А, а перед тем — событие Б и так далее, вплоть до изначальных туманных времен.

В данном же, конкретном случае, к которому я имел отношение, мы можем ограничить непосредственные причины определенной серией событий. Если бы любое из них не случилось, некто, ныне мертвый, был бы жив, а если бы и умер, то во всяком случае не тогда и не таким образом, то есть не был бы убит.

Я лично находился в центра многих из этих событий. Непреднамеренно, конечно, но все же.

Я прослеживаю их истоки начиная с воскресенья 25 мая 1975 года — первого дня 75-го ежегодного съезда Ассоциации американских книготорговцев (Эй-Би-Эй), которому было отведено несколько отелей в центре города, и с поступка женщины, готовившейся представить на пресс-конференции свою новую книгу.

Ей предстояло встретиться с репортерами в 16 часов, и она никак не могла решить, какое платье ей надеть. С одной стороны, она была молода и красива и обладала соблазнительной фигурой, которую ей хотелось выигрышно показать. С другой стороны, она считалась феминисткой, и книга, которую она собиралась рекламировать, была феминистской, а использовать свое тело в качестве приманки для популяризации книги было бы совсем не феминистским приемом.

В конечном счете она выбрала белое платье, которое от талии и выше состояло в основном из крупной сетки, а под ним от талии и выше не было ничего, кроме ее роскошного естества.

Все это я вычислил позднее. Меня в то время не было в городе, я находился в пути. Я выехал в 13.30 и направлялся на съезд Эй-Би-Эй. Один мой друг, историк Мартин Уолтерс, позвонил мне за неделю до съезда и попросил помочь ему на пресс-конференции. Он считал меня приверженцем научных трудов и к тому же почему-то полагал, что мое имя имеет вес в ученом мире.

Он, конечно, заблуждался, но друзьям принято помогать. Его пресс-конференция была назначена на 16.20, пообещал прибыть к этому времени.

В 13.30, закончив лекцию в одном месте — милях в ста от города, я сел в машину и поехал на съезд, не слишком поспешая, ибо не сомневался, что успею прибыть вовремя. Я так полагал до тех пор, пока не свернул на шоссе Кросс-Норт. Дело в том, что нет такого часа дня или времени года, когда один-два автомобиля не застревают на Кросс-Норт. И как только распространяется (телепатически, наверное) весть о том, что проезжая часть на этом шоссе резко сузилась, все автомобилисты к северу от города устремляются к нему с дикими воплями восторга.

Именно тогда меня охватила роковая тревога, не покидавшая потом весь день. Я медленно полз, и впереди столь же медленно ползли три ряда автомобилей, подобно тепловой волне, и никакого просвета не предвиделось. Периодически я поглядывал на часы и приходил в ярость.

И все же я сумел приехать вовремя.

Мне удалось заскочить к себе на квартиру, которая находилась примерно в миле от отеля, куда я направлялся, наскоро сполоснуться, переодеться, поймать такси, подъехать к отелю, подняться на пятый этаж, найти комнату пресс-конференций и войти в нее точно в 16.20.

2. Мартин Уолтерс. 16.20

Если бы я приехал на 20 минут раньше, все сложилось бы иначе, а 20 минут — это именно то время, которое я потерял на шоссе Кросс-Норт.

Я подождал, как обычно, 15 секунд чтобы меня заметили, но никто не обратил на меня внимания. Я не слишком удивился. Комната напоминала бедлам: сотрудники Эй-Би-Эй пытались собрать в кучу репортеров, а репортеры не могли взять в толк, что писать, и отчаянно галдели.

Притом (я до сих пор избегал говорить об этом) мой рост равен 158 сантиметрам. Если люди со мной незнакомы, они обычно смотрят поверх моей головы, поэтому через 15 секунд я даю знать о своем присутствии. У меня звучный голос, и на сей раз я громко и четко произнес:

— Я — Дэрайес Джаст, и я принимаю участие в пресс-конференции Мартина Уолтерса, посвященной книге «Участники переговоров о мире».

Мое заявление не возымело действия, и я было собрался повторить его, увеличив количество децибел, как ко мне подскочила женщина, раздраженно спросившая:

— В пресс-конференции Уолтерса?

Позднее я узнал, что она возглавляла отдел пресс-конференций в Эй-Би-Эй, звали ее Генриетта Корвасс. Ее телеса заметно выпирали из платья.

— Явился точно в срок, — сообщил я.

— Каким это образом? Пресс-конференция окончена.

Я вытаращил глаза, и у меня мелькнуло страшное подозрение.

— Который час? — спросил я и посмотрел на свои часы.

— 16.22, — ответила она.

И мои часы показывали 16.22.

— Но ведь она назначена на 16.20.

В этот момент Мартин вошел из соседней комнаты. Он смущенно улыбнулся и сказал:

— А, Дэрайес, молодчина, что приехал. Ты настоящий товарищ.

— Ты так погружен в прошлое, — возмущенно сказал я, — что не мог назвать точное время в настоящем. Ты мне сказал 16.20, и я чуть не разбился в давке на шоссе, спеша добраться сюда, а ты не стал меня ждать.

В тот момент Мартин мог разорвать цепь обстоятельств, униженно попросив прощения. Я не требовал многого. Ну, пусть бы бился головой о стенку или лизал мне руки, или же бросился на пол и попросил, чтобы я попрыгал на нем, — достаточно было такого пустяка.

Но он этого не сделал.

— Дело в том, — проговорил он, посмеиваясь, — что до меня должна была выступить одна женщина, но она явилась в прозрачном платье, и под ним на ней ничего не было, понимаешь?

— Ну и что? — спросил я.

— Ее литературный агент сказал, что в таком виде нельзя выступать перед прессой.

— Почему? Разве газеты теперь посылают в качестве репортеров зеленых юнцов?

— Нет, конечно, — добродушно сказал Мартин, — просто корреспонденты принялись бы описывать ее платье, а не книгу. В общем, он отправил ее переодеваться. Надо было как-то удержать репортеров, а поскольку я уже был здесь, меня попросили выступить на 20 минут раньше. Ничего не попишешь, Дэрайес, но ты ведь знаешь, — добавил он конфиденциальным шепотом, — эти пресс-конференции не имеют значения.

Конечно, никакой катастрофы не произошло. Но я негодовал, и моя ярость не находила выхода. Я покинул Мартина злой и обиженный, хотя и понимал, что веду себя по-детски. Я завелся и только того и ждал, чтобы сорвать дурное настроение на первом, кто подвернется. Тем самым я закладывал самый большой камень и, главное, подготавливал почву для чувства ответственности за убийство, быть может гораздо более сильного, чем у кого-либо, включая и самого убийцу.

3. Майкл Стронг. 16.30

Конечно, жребий еще не был брошен. Мое возмущение или унижение могло достигнуть такой степени, что я решил бы уйти домой и забыть о съезде. Но я этого не сделал. Мне хотелось посмотреть книги, выставленные в киосках, которые размещались на втором этаже. Ожидалось, что на съезде будут присутствовать 12000 человек, главным образом книготорговцы, которые служат мостом между издателями и авторами, сочиняющими книги, а также публикой, которая их читает.

И, разумеется, издатели соревнуются друг с другом, стараясь завладеть вниманием книготорговцев, которые в свою очередь жаждут найти произведения, сулящие выгоду.

Моя пятая книга должна была выйти в издательстве «Призм Пресс», и я серьезно рассчитывал, что она будет иметь больший успех, чем предыдущие, и мне не придется более ломать голову над тем, как свести концы с концами.

Наверное, утешительно сознавать, что мои книги переживут дешевки-бестселлеры («дешевки» это стандартный эпитет, употребляемый авторами, чьи произведения не попадают в этот список) и что меня оценят после смерти, но невольно приходит на ум, что жизнь впроголодь приблизит час смерти.

Подобные соображения роились у меня в голове, и я уже собрался войти в выставочный зал, как вдруг услышал, что меня робко окликнули:

— У вас есть значок съезда с вашей фамилией, сэр?

Я принялся шарить по карманам в поисках значка, которым меня заранее снабдил мой издатель, и взглянул на обратившегося ко мне мужчину. На нем было что-то вроде формы светло-коричневого цвета с названием отеля, вышитым на левом кармане пиджака, и под ним слово «охрана». Роста он был высокого — около 6 футов, под пиджаком играли развитые мускулы. Волосы — тонкие, светлые, а брови и ресницы такие белесые, что веки казались окантованными красным, а глаза — незащищенными.

— Вот, извольте, — я показал ему значок и приколол его к пиджаку.

— «Дэрайес Джаст», — прочитал он задумчиво. — Вы ведь писатель?

— Да, я писатель, — сказал я, почувствовав легкий укол.

— Я знаю вас, — проговорил он и щелкнул пальцами. — Джайлс Дивор был вашим протеже, не правда ли?

— Я помог ему с первой книгой несколько лет назад, — признался я.

— Он великий писатель. Вы должны им гордиться. Я восхищаюсь его книгой.

— Он будет рад узнать об этом, — заметил я без энтузиазма. Было ясно, что по мнению этого честного, но глупого служащего отеля, я прославлюсь тем, что Джайлс — мой протеже, но я-то вовсе не так рассчитывал войти в историю литературы!

Я поднял руку в знак прощания, но он воскликнул:

— Минуточку! — и схватил лист бумаги со стола. — Не дадите ли вы мне автограф?

Я еще не достиг такой стадии, когда у меня наперебой просили бы автографы, и потому сказал:

— Конечно.

Он расстегнул пиджак и тщательно выбрал одну из ручек, засунутых во внутренний карман, по-видимому, самую почетную. Подавая ее мне, он сказал:

— Мое имя Майкл П. Стронг, если хотите, можно просто Майк.

Я написал: «Майку» — и спросил, стараясь не подчеркивать сарказма:

— Может быть, хотите, чтобы я подписал: «От покровителя Джайлса Дивора»?

— Нет, просто ваше имя, — ответил он простодушно. — Я возьму автограф у мистера Дивора позднее, когда он будет надписывать свои книги.

— Теперь я могу идти?

— Конечно! Большое спасибо, мистер Джаст, — и он радостно помахал рукой.

4. Томас Вэлиэр. 16.40

Я пытался отыскать киоск «Призм Пресс». В тот момент я не сознавал, да и не мог сознавать, что жизнь человека висела на волоске и что все зависело от того, насколько я раздражен.

Несмотря на то, что в принципе я не одобрял крикливую рекламу, все же в киосках продавали книги, а я люблю книги. И как раз, когда напряженность стала спадать, мне наступили на ногу! Может быть, я сам был виноват — я не смотрел, куда иду, — притом в зале толпилось много народу и трудно было не наткнуться на кого-либо.

Но дело в том, что я болезненно отношусь к тому, что меня топчут. А все из-за удивленного взгляда, обращенного вниз, как бы говорящего: «Вы, оказывается, тут!»

И поскольку обидное фиаско с пресс-конференцией все еще мучило меня, я приветствовал возможность физической разрядки и с силой отбросил обидчика, прошипев:

— На свои ноги наступай, растяпа!

Он качнулся, удержал равновесие, смущенно уставился на меня, пробормотал: — Извини, паренек! — и пошел дальше.

«Паренек»!

Мне сорок два. Пусть я выгляжу моложе своих лет, но никто не даст мне меньше 32. Надо же — паренек!

Он автоматически отреагировал на мой рост, и успокоительное воздействие обстановки сразу прекратилось. Я снова хмурился и был зол на весь мир.

Наконец я разыскал «Призм Пресс». Томас Вэлиэр, который вместе с женой был владельцем этого небольшого издательства, — олицетворение молодого талантливого и напористого администратора. Он достаточно дружелюбен, и я хорошо относился к нему, но не в этот момент. По правде говоря, я испытал острую неприязнь, ибо на витрине не было ни одного сигнального экземпляра моей книги «Будущее — для птиц», а лишь маленькое объявление о ее предстоящем выходе в свет. Зато на прилавке лежало штук двадцать книги Джайлса Дивора «Ушедшие навсегда». Несомненно, они будут розданы крупным книготорговцам.

— Как дела, Том? — спросил я отрывисто.

— Дэрайес! — воскликнул он, заметив меня только после моего вопроса. — Прекрасно! Прекрасно! Уйма запросов насчет «Ушедших навсегда».

Выражение его лица было далеко не радостным, я бы сказал, даже унылым, но меня это не волновало. Мне самому нечему было радоваться.

— Какое мне дело до «Ушедших навсегда»? Как идет моя книга?

Готов поклясться, Том не сразу вспомнил, что в его списке есть моя новая книга.

— Трудно сказать, — проговорил он наконец. — Сигналов еще нет. Мы получим их к съезду американских библиотек.

— По-моему, моя рукопись была представлена раньше, чем рукопись Джайлса…

— Да, я помню.

Я не стал продолжать разговор.

5. Джайлс Дивор (ретроспектива)

Как, черт возьми, это удалось Джайлсу Дивору? Я не мог этого понять, даже когда помогал ему работать над его первым романом. Не понимаю и сейчас. Пишет он плохо, компонует книгу неуклюже. И все же в нем есть какая-то неотесанная сила, которая сразу захватывает вас и не дает вам отложить ее. Вам хочется это сделать, но вы думаете — «ну, еще страничку», а потом — «еще страничку» и еще…

Я познакомился с ним в 1967 году, когда ему был 21 год. Мне было 34, я уже выпустил две книги и считался вполне сложившимся, хотя и не слишком известным автором. Джайлс полагал, что есть смысл показать мне свою рукопись.

Как все другие писатели, я терпеть не могу непрошенные рукописи и жажду новичков получить ценные указания.

Обычно я возвращаю рукописи непрочитанными, но Джайлс был слишком наивен, чтобы послать мне свою по почте. Он явился самолично, даже не договорившись по телефону. Именно эта наивность пробудила у меня нечто вроде стыдливой жалости. Должен признаться, что я не задумываясь перерезал бы литературную глотку юноши, если бы он не подставил ее так доверчиво.

Это был детина 6 футов и трех дюймов росту, довольно широкий в плечах, но в ту пору крайне тощий (впоследствии он раздобрел). Он ходил, виновато ссутулившись, как бы стыдясь своего роста.

Итак, он стоял передо мной с рукописью романа в руках, безмолвно прося прощения за свой рост и глядя на меня так, будто смотрит не вниз, а вверх. Не знаю, как это ему удавалось, но в его присутствии мне казалось, что я выше него, и быть может, именно поэтому, к моему удивлению, я произнес:

— Ну что же, присаживайтесь, посмотрим, что тут у вас такое.

Три часа спустя он все еще сидел, а я все еще читал, и было уже 7 часов вечера. Я предложил ему сходить через дорогу закусить и потом снова возобновил чтение.

Нет, у меня вовсе не было впечатления, что я открыл гения. По правде говоря, книга была ужасная — написанная витиевато, с жутким диалогом.

Но я продолжал читать. Это-то и было самым удивительным. Не знаю, как он этого добивался, но невозможно было предугадать, что будет дальше, и почему-то хотелось узнать.

Впервые в моей жизни — клянусь — я взял под свое покровительство автора и его творение. Он дважды переписал книгу под моим руководством, и на это ушло два года.

Не очень-то приятными были эти два года. Помимо небольшой суммы, которую он регулярно получал от отца, у Джайлса не было никакого дохода, а мой собственный страдал из-за того, что я тратил на него такую уйму времени, черт бы его побрал! Под конец, когда у меня стало появляться желание ткнуть его лицом в пишущую машинку и не отпускать, пока он не испустит дух, я даже разрешил ему переехать ко мне, и он прожил в моей квартире два месяца и пять дней.

Я помню каждый день, потому что это было невыносимо. Он не шумел, не пил, не курил. Он старался не путаться под ногами. Он был неизменно вежлив и покорен. Он был немыслимо чист.

Эта немыслимая чистота, наверное, и доконала меня. Конечно, я не против чистоты, я сам стараюсь ее поддерживать. Но тщательно мыть руки, как только отрываешься от пишущей машинки! Тщательно складывать всю одежду, которая не на тебе! Тщательно стирать пыль, чистить и драить небольшое пространство вокруг себя, пока оно не станет казаться драгоценным камнем в оправе из ржавого металла, каким являлась остальная часть моей квартиры.

Единственное, в чем он был неряшлив — это ручки. Почти у всех писателей, которых знаю, есть свой бзик, связанный с ручками: одни делают запасы ручек, другие грызут их, третьи заводят любимые ручки… Джайлс их развинчивал. Всякий раз, когда он погружался в творческое состояние, он развинчивал шариковые ручки. И очень часто, ну, не меньше трех раз из десяти, ронял пружинки на пол. Не знаю уж, сколько раз я помогал ему искать их. В дальнейшем он начал покупать шариковые ручки одноразового пользования, которые не развинчивались и не имели пружинок.

Наконец он закончил книгу, и я лично отнес ее в «Призм Пресс». Я мог отдать книгу издательству «Даблдей», но считал, что справедливости ради надо предоставить первый шанс Тому. Кроме того я знал, что смогу уговорить его, даже если он не захочет принять рукопись.

С некоторым колебанием Том согласился опубликовать ее. Она вышла в 1969 и вначале не имела большого успеха. Было продано чуть больше 4000 экземпляров в твердой обложке — в общем-то не так уж мало для первой книги.

Вы, наверное, удивитесь, когда я скажу, что речь идет о «Пересечении» — книге, которая сейчас стала буквально объектом культа.

Лишь в 1972 году, когда «Призм Пресс» удалось найти издателя, который выпустил ее в мягкой обложке, книга внезапно приобрела огромный успех среди студенчества и моментально стала сенсацией. Быть может, читателям импонировало то, что это была полуфантазия сродни тогдашней полуфантазии Уотергейта. Не один раз в книге фантазия и реальность пересекались (отсюда название). И под конец уже трудно было определить, что преобладало.

Даже если роман плохо написан, у него есть удивительная особенность: кажется, что изъяны стиля составляют неотъемлемую часть изъянов вселенной. Успех книги был столь же неожиданным для Джайлса, как и для всех остальных.

Как только Том принял рукопись и Джайлс получил 2000 долларов аванса (поначалу Том хотел дать ему 500 долларов), я вытурил Джайлса из своей квартиры. Он пытался всучить мне половину аванса, но, конечно, я не взял. И все же я до сих пор с мрачным удовольствием вспоминаю глубину и искренность его благодарности в ту пору.

Он уехал в штат Нью-Джерси, женился в 1973 году на женщине старше себя и засел за новый роман. Я виделся с ним время от времени, когда он приезжал в наш город, всегда неизменно вежливый, даже смиренный, но ни разу не изъявивший желания показать мне новый роман, пока работал над ним, и, разумеется, я ни разу не попросил его об этом.

Теперь ему было около 30, его второй роман лежал передо мной.

6. Томас Вэлиэр. 16.45

Я взял экземпляр «Ушедших навсегда», злясь, что книга выставлена, что она так хорошо смотрится.

— Я могу взять один экземпляр? — спросил я, пытаясь говорить небрежно.

— Нет, Дэрайес, — ответил Том, — не сейчас. Эти экземпляры для подарков с автографами. Завтра Джайлс будет надписывать автографы на новом издании «Пересечения» в твердой обложке. Каждый экземпляр будет пронумерован…

— И счастливчики получат экземпляры «Ушедших навсегда» с автографами. Понятно.

Я начал просматривать книгу и мне сразу стало понятно, что это продолжение «Пересечения» или, даже если это самостоятельное произведение, действие разворачивается во вселенной «Пересечения». Я не осуждал Джайлса за то, что он пытался подняться на гребне волны, но готов был поспорить, что эта книга слабее первой, и что ее ждет провал.

На задней стороне суперобложки красовалось фото Джайлса. Я раскрыл книгу. В отличие от его первого романа, здесь было посвящение: «Моей жене». Это тоже меня разозлило. Что она сделала для него? Я имею в виду в литературном плане.

Я положил книгу на место и ворчливо заметил:

— Наверное, она должна разойтись.

— Очень было бы желательно, — сказал Том уныло. — Мы выдали аванс 10000 долларов.

— Что? — Я никогда не слышал от Тома подобной цифры. Я получил аванс 3000 за книгу, которая должна выйти, и при этом Том вел себя так, словно вырезал свое сердце и отдает его, еще трепещущее в мои загребущие руки.

— А что было делать, — объяснил Том, — иначе мы теряли право на издание в мягкой обложке… Если хотите знать, — он понизил голос, — этот роман не так хорош, как «Пересечение».

«Естественно, — подумал я злорадно, — над этим романом я не корпел».

— Что вы волнуетесь, — успокоил я его, — все равно разойдется.

— Тем хуже, — сказал Том, и в голосе его прозвучало отчаяние, — потому что тогда третья книга мне не достанется.

— Разве он вычеркнул пункт о праве издания в договоре на «Ушедших навсегда»?

— Нет, но он требует письменного обязательства выдать на нее аванс в размере 50000, и если я не смогу, — он будет волен отдать ее одному из крупных издательств, например «Харперс». Пункт о праве издания удерживает только тех авторов, которым больше некуда больше обратиться.

Я снова стал листать книгу Джайлса, но тут меня отвлек новый голос.

— Дэрайес!

Я мгновенно узнал этот гортанный голос с придыханием. Он принадлежал Терезе Вэлиэр, второй половине «Призм Пресс».

— Дорогая! — воскликнул я с должным чувством. Встав, я вторично положил книгу на место и обнял Терезу.

7. Тереза Вэлиэр. 17.25

Тереза была неплохим объектом для объятий. Крупная, пышная, жизнерадостная шатенка с прямыми волосами, гладко зачесанными назад, и громким смехом.

Сейчас ей было не до смеха.

— Пойдемте выпьем, — предложила Тереза, — пока Том закрывает киоск.

— Завтра день поминовения погибших, — напомнил я. — Ваш киоск будет открыт?

— Я буду помогать Джайлсу — он должен давать автографы, а Том посидит в киоске. Потом я сменю его — ему надо встретиться с книготорговцами. Я хочу, чтобы он был чем-то все время занят. Дэрайес, у него не больно хорошее настроение.

— Я заметил. Оно и у вас не очень хорошее.

Мы спустились в бар. Тереза нашла в одном углу два свободных места.

— Выпейте, — предложила она.

— Вы знаете, что я не пью.

— Имбирного пива, — сказала она, — за счет «Призм Пресс», ладно? — И заказала себе водку.

— Как это понять? — спросил я. — Такая щедрость. С чего бы это?

— У меня свои причины. Вы идете сегодня вечером на прием?

— По семнадцать с половиной долларов за билет? Я решил не идти.

— Пойдите, пожалуйста. Мы оплатим билет, — попросила она.

— Господи помилуй! Почему вдруг?

— Потому что вы хороший автор, преданный нам.

— Благодарю, но я всегда был таким. Почему же именно сейчас?

— Потому что я знаю, что Джайлс Дивор будет там, и я хочу, чтобы вы с ним поговорили. Вы, наверное, знаете, что происходит. Том, наверное, сказал вам.

— Да, сказал, — подтвердил я. — Джайлс хочет сорвать большой куш. Очевидно, нашел прыткого литературного агента.

— Конечно, у него есть агент, но беда не в нем. Сам Джайлс жаждет получить побольше презренного металла. Мы должны каким-то образом убедить его не бросать нас. И здесь вы можете помочь.

— Но как? Если он намерен заграбастать весь пирог, какие доводы я могу привести против? Свое богатство и славу, которых я достиг, не добиваясь этого?

— Не говорите так, Дэрайес, — возразила она серьезно, — он уважает вас.

— Я ничем не могу помочь, Тереза. Если он уважает меня, это ни в чем не проявляется.

— Между прочим, мы предлагали ему посвятить «Ушедших навсегда» вам.

Я решил проявить стоицизм.

— Зачем это ему нужно? На первом месте жена. Плоть от плоти, кость от кости, наследница мужа. У меня, правда, никогда не было жены, но я так полагаю.

— Вы прекрасно знаете, что со стороны Джайлса некрасиво уходить от нас, — сказала Тереза. — Мы сделали его — «Призм Пресс» и вы.

Я вступился за честь писательского мундира.

— Нет, нет, Тереза. Он бы ничего не добился, если бы не работал сам. И если бы он был другим человеком, я никогда не заставил бы его добиться успеха, да и вы не создали бы ему имени.

— Но уходить от нас даже не в его интересах, Дэрайес. Мы — маленькая фирма, и он наш крупнейший автор. Звезда. Никакой конкуренции. — Наверное, она почувствовала, каково мне это слушать. — Я хочу сказать, с его точки зрения, Дэрайес. Вы же знаете, что мы всегда будем любить и ценить вас…

— Хватит, Тереза. Вы хотите уговорить Джайлса не порывать с «Призм Пресс», и для этого вам надо убедить его, что он — звезда большой величины, не имеющая конкуренции. Согласен. Продолжайте.

Она сжала мне руку:

— Мы делаем ставку на Джайлса, потому что с ним мы растем, а без него мы не можем подняться. Если же он перейдет в одно из больших издательств, то станет одним из дюжины ведущих, но не крупнейшим. Он потеряется в давке. В конечном счете с нами ему надежнее. Не можете ли вы объяснить ему это, Дэрайес? Вас он послушает.

— Если я его увижу, поговорю с ним.

— Это все, о чем я прошу, — сказала она.

8. Роузэнн Бронстайн. 18.05

Съезды книготорговцев подобны всем другим: большая часть дел на них провертывается в барах.

Лично я не пью. Не из-за возражений морального порядка, но я добываю себе на жизнь с помощью своего острого ума — можете подобрать и другой эпитет — я никогда не замечал, что если дубасить его молотом, именуемым «алкоголь» (или «наркотик»), то можно улучшить его работу.

Поэтому я сидел в баре, чувствуя себя не в своей тарелке, я выжидал, пока начнется прием, без малейшего желания присутствовать на нем, даже если «Призм Пресс» оплатит мой билет. Если Джайлс придет, то я только унижу себя. Я не видел способа подъехать к нему, а если бы и нашел, то вряд ли добился бы успеха.

Невольно я услышал разговор за соседним столиком. Речь шла об инфляции, последовавшей за эмбарго на ввоз нефти в 1973-м году, и о вызванном этим росте цен, в результате которого расходы превышали прибыли. А как бороться с падением прибылей? Простейший способ — сокращение штатов. За столиками сидели редакторы, и мне их было жаль. Если редактор уволен, он уже больше не редактор, а просто единица в статистике безработных.

Другое дело — писатель, подумал я. Его нельзя уволить. Его рукопись можно отклонить, он может оказаться несостоятельным, может голодать и быть вынужденным поддерживать существование физическим (то есть не писательским) трудом, его могут не замечать критики и ругать публика — и все же он писатель, писатель-неудачник, голодающий писатель, но писатель. И никакой редактор не может изменить этого факта. Погруженный в размышления, я не заметил присутствия Роузэнн Бронстайн, пока она не села на место Терезы и не воскликнула:

— Привет, малыш!

Что я могу сказать о своей приятельнице Роузэнн? Не то чтобы она была уродлива и ли нелепа, но все, словно сговорившись, когда вспоминают о ней, употребляют эпитет «непривлекательная». Она низенькая, шарообразная, с широким лицом и зычным голосом. Весь ее вид какой-то бесполый, как будто она возникла в те времена, когда еще не были изобретены и дифференцированы два пола. И тем не менее под этой внешностью скрывалась женщина.

— Чем могу быть полезен, Роузэнн? — спросил я бесстрастно.

Я встретила в холле Терезу Вэлиэр, и она сказала, что ты здесь, что ты идешь на прием и будешь говорить с Джайлсом Дивором.

— Если я его увижу. Не собираюсь искать его.

— Надеюсь, что увидишь. Я знаю, ты можешь повлиять на него.

— Вовсе нет.

— Ну-ну, полно. Послушай, уговори его зайти в мою лавку, чтобы надписать автографы на его новой книге.

— Почему я? Попроси его сама.

Тень смущения промелькнула на ее лице:

— Не могу, малыш. — И добавила тихо и сдержанно: — Ты ведь знаешь, я сделала его, Дэрайес. Его книга в твердом переплете не раскупалась и не разошлась бы и в бумажной обложке, если бы я не протолкнула ее.

Все мы сделали его, подумал я саркастически. Я сделал его. Вэлиэры и «Призм Пресс» сделали его. Роузэнн Бронстайн сделала его. Тем не менее теперь он стоял на своих ногах и мог плевать на нас всех. И, однако, была доля правды в том, что сказала Роузэнн. Есть публика, которая читает только модные книги. Для этого не обязательно, чтобы они были хорошими или читабельными, хотя, конечно, они могут обладать обеими достоинствами. Для того, чтобы книга стала модной, она должна попасть в список бестселлеров. Этого можно добиться путем напористой рекламной компании.

Находящаяся в «стратегическом пункте» книжная лавка могла это сделать. Она могла пробить книгу. А это значило — Роузэнн Бронстайн. Она владелица и мощная сила, создавшая «Иволгу» — книжную лавку в самом центре города. Нет сомнений, что ее идея пригласить Джайлса в «Иволгу» для надписывания автографов на экземплярах «Пересечения» в декабре 1973 года имела колоссальный успех — я видел это своими глазами. Джайлс ставил свой автограф на одной книге за другой, и вереница желающих получить его была нескончаема. Именно тогда он впервые стал писать трехгранными шариковыми ручками одноразового пользования с его монограммой, которые он специально заказывал. Мог ли он предвидеть, что они сыграют фатальную роль.

Памятуя о том, как Джайлс давал автографы в ее лавке, я сказал:

— Я знаю, что ты пробила его книгу, Роузэнн. Жаль, что ты не пробиваешь так же усиленно мою. Насколько я понимаю, Джайлс неблагодарен?

— Мы были друзьями, — сказала она. — Я сделала это ради дружбы. Мы были очень хорошими друзьями.

Она замолчала, как будто вспоминая, как это было хорошо, и у меня возникло неприятное чувство, что под «очень хорошими друзьями» она подразумевает, что они были любовниками. Передо мной мелькнуло гротесковое видение: Джайлс продает свое тело в обмен на то, что Роузэнн продает его книгу.

Она взяла меня за руку:

— Знаешь, сейчас трудные времена, и моя «Иволга» одряхлела. Мне надо переоборудовать лавку или перевести ее в другое место, чтобы она продержалась пока я жива… Я помогла Джайлсу, когда он нуждался в этом. Он может помочь мне сейчас.

— Так попроси его.

— Ты попроси. Мне не удается даже поговорить с ним уже более года.

— Я сделаю, что смогу.

И я поднялся на эскалаторе на третий этаж, в зал, где должен был состояться прием, и тем самым упустил шанс ускользнуть.

9. Айзек Азимов. 18.35

Купив билет за столиком у входа в зал, я прошел в бар, посмотрел, нет ли там Джайлса Дивора, и, не найдя его, прошел в комнату, где у каждой стены стоял большой стол с закусками. Я подошел к ближайшему, подумав: «Бесплатный обед, неплохо», — и наложил себе на тарелку разной снеди. Найдя свободный столик, я уселся, облегченно вздохнув. Если бы мне дали спокойно поесть, я мог бы еще забыть о безжалостно унизительных для меня событиях этого дня. Есть люди, которые топят свои горести в вине. Я же могу рассеять печаль, поев сухой колбаски.

Но не тут-то было. В то воскресенье ничто не ладилось. Не успел я прожевать первый кусок, как жизнерадостный голос проговорил за моей спиной:

— О, старина Дерзай-Не-Раз! Не возражаете, если я к вам подсяду?

Услышав эти слова, я не глядя узнал Айзека Азимова. Он единственный из моих знакомых, обладающий столь извращенным чувством юмора, что считает смешным подобное переиначивание моего имени. По его мнению, игра слов — это верх мудрости.

— Привет, Айки, конечно, я возражаю, но все равно присаживайтесь.

Между прочим, как бы Азимов не коверкал мое имя, я никогда не злюсь так, как он, если его называют Айки. Поэтому, когда до него дойдет, что каждое «Дерзай-Не-Раз» вместо Дэрайес Джаст влечет за собой «Айки», он забудет о дурацкой игре слов. Всякому другому было бы достаточно двух раз. Азимову на это понадобится 20 лет.

Поскольку эту книгу, пожалуй, можно считать плодом сотрудничества, хотя в качестве автора фигурирует один Азимов, я постараюсь поподробнее описать его.

Рост его 5 футов 9 дюймов. Он толст и весьма улыбчив. Волосы он отрастил длинные, ясно, что из лени, а вовсе не оттого, что мечтает о роскошной львиной гриве (я слышал, что он именно так описывает свою прическу), ибо его волосы всегда кажутся плохо расчесанными. Они уже седеют, а широкие бакенбарды, доходящие до скул, почти белые. К этому добавим нос картошкой, голубые глаза и очки в черной оправе.

В некоторых отношениях мы с ним схожи. Так же, как и я, он не курит и не пьет. Так же, как и я, он любит поесть, но я не толстею, а он наращивает жир. Уверяет, что дело в обмене веществ, хотя это смешно слышать от биохимика, каковым он себя считает. Я-то знаю, что все дело в физических упражнениях. Я почти каждый день занимаюсь гимнастикой в спортзале, что до Азимова, то если ему удается встать с постели, это вся его гимнастика на целый день. Конечно, не считая того, что он часами стучит на пишущей машинке. Пальцы у него в хорошей форме.

На его тарелке горка еды была куда выше, чем на моей, но он не мог удержаться, чтобы с беспокойством не глянуть, что я себе положил — а вдруг я нашел какую-нибудь вкуснятину, которую он не заметил.

— Какой сейчас счет, Айзек?

Он знал, что я имею в виду.

— В данный момент 163 книги, — проговорил он с набитым ртом, — но кто считает?

— Вы считаете, — съехидничал я.

Он огорченно ответил:

— Приходится. Каждый день хочется знать, сколько моих книг опубликовано, и если я не скажу, люди испытывают разочарование. Послушайте, вам не к чему обижаться. По одной из ваших книг сделан фильм, а по моим ни одного.

Я поморщился. Гонорар был приличным, но на мой взгляд, худшего фильма не сделала и самая худшая группа идиотов, какую можно найти даже в Голливуде. Я все время надеялся, что никто не станет его смотреть.

— А что вы здесь делаете, Айзек? — полюбопытствовал я. — Почему вы не сидите дома и не пишете очередную книгу?

Он застонал:

— В известном смысле именно это я здесь делаю. Издательство «Даблдей» хочет, чтобы я написал детектив под названием «Убийство в Эй-Би-Эй». И они хотят получить готовую рукопись к августу. В моем распоряжении максимум три месяца.

— Ну и что? Вам хватит одного уик-энда, разве не так?

Сделав себе гигантский бутерброд, Азимов откусил почти половину. Прожевав он сказал:

— Самая тягостная из моих литературных забот — это то, что мне не разрешают иметь литературные заботы. Если бы вы пожаловались, что вам надо написать книгу быстрее, чем вы в состоянии, ваша жилетка промокла бы от сочувствующих слез. Когда я жалуюсь, мне отвечают дешевыми шутками.

Я не стал проливать сочувственных слез.

— Все равно ведь напишете! Вам приходилось раньше писать детективы?

— Конечно, я писал детективы и раньше, — сказал он возмущенно. — Я писал обычные детективы и фантастику с детективным сюжетом: романы и рассказы, писал для взрослых и подростков.

— В чем тогда проблема?

— На этот раз мне надо использовать местный колорит. Должен околачиваться здесь четыре дня и наблюдать за тем, что происходит.

— Так вы же этим и занимаетесь!

— Но я не умею видеть, что происходит. За всю мою жизнь я никогда не замечал, что творится вокруг меня.

— Как же вы написали 163 книги?

— Опубликовано 163, — поправил он, — 11 готовится к печати… Дело в том, что в моих книгах нет описаний. У меня не орнаментальный стиль.

— В таком случае найдите кого-нибудь, кто вам поможет.

Странно, что я высказал такую мысль, ибо в тот момент никак не мог предположить, что в конце концов помогу именно я.

Ему все-таки удалось сдать книгу в срок. Вы ее читаете: «Убийство в Эй-Би-Эй», автор — Айзек Азимов.

10. Сара Восковек. 19.20

Она была не моего типа: пять футов и ноль дюймов в лучшем случае. Мне нравятся женщины ростом пять футов и семь-восемь дюймов — размеры средней американской девушки. Но особа эта была очень хорошенькая, этого у нее не отнимешь. Ее волосы, черные, как вороново крыло, были высоко взбиты (наверное, она хотела казаться выше). Добавьте к этому пару столь же черных глаз, больших, с голубоватыми белками, слегка изогнутый носик и высокие скулы, окрашенные румянцем. Ее белое платье доходило до щиколоток, но с другой стороны заканчивалось далеко от ключиц.

Она подошла к нашему столу и, полностью игнорируя меня, спросила с легким акцентом, возможно, славянским:

— Простите, вы не мистер Азимов?

— Моя слава опережает меня, — произнес Азимов, широко и радостно раскинув руки. — Я весь ваш, дорогая.

— Разрешите мне на минуточку присоединиться к вам?

— На столько минут, сколько насчитывается в вечности, — ответил Азимов, продолжая гнуть свою линию.

— Пяти-шести минут будет достаточно.

Сочетание безупречного английского с легким акцентом производило чарующее впечатление. Правда, фигура малость подкачала.

Она присела и сообщила:

— Меня зовут Сара Восковек, и я ведаю связями с прессой нашего отеля. Насколько мине известно, д-р Азимов, — продолжала она, — вы намереваетесь написать детектив с убийством в этом отеле.

Азимов был обескуражен таким внезапным переходом к делу.

— Надо же, как быстро распространяются новости! Не об этом отеле, мисс… мисс..

— Восковек.

— В общем не об отеле. Предложенный заголовок — «Убийство в Эй-Би-Эй». Мои издатели попросили меня написать такой детектив.

— Но съезд Эй-Би-Эй происходит в этом отеле. Насколько реалистически вы собираетесь воспроизвести обстановку?

— Это как потребуется, — заявил Азимов, внезапно став писателем. — Весь смысл в том, чтобы использовать местный колорит.

— Тем не менее, — сказала она, — не обязательно упоминать название отеля.

— Может быть и нет, — согласился Азимов.

Тут я перегнулся через стол в ее сторону и сказал:

— Вот что, сестренка. Этот человек собирается написать книгу. Вас не касается, о чем он будет писать. Если после ее опубликования вы сочтете, что лично вам нанесен ущерб или оклеветан отель, вы сможете возбудить дело. До тех пор вы не имеете права вмешиваться, и такая попытка заранее ставить условия отвратительна. Не лучше ли вам уйти и заняться своими связями с прессой, к которым у вас, видимо, нет призвания.

Она посмотрела на меня так, будто изучала какой-то образчик неведомого вида, который совсем ее не интересует. Она смотрела на меня достаточно долго, неторопливо, совершенно спокойно и затем проговорила без всякого выражения на лице:

— Вам, наверное, редко удается встретить человека ниже вас ростом, которому вы могли бы продемонстрировать свою воображаемую мужественность.

— Ого-го! — воскликнул Азимов.

У меня перехватило дыхание. Конечно, дело не в том, что она сказала — на своем веку я постоянно слышал такие шуточки. Дело в полной неожиданности и неуместности ее выпада. Когда я обрел дар речи, я сказал, заикаясь:

— Мадам, ваши дюймы и м-мои..

Но она прервала меня:

— Я переговорю с вами, д-р Азимов, в более подходящее время.

После чего повернулась и неторопливо ушла.

11. Джайлс Дивор. 19.35

Из всех унижений, которые я испытал в тот день, это было наихудшим. Азимов еще подлил масла в огонь:

— Стоит ли переживать, Дэрайес? Вы же знаете, какое впечатление производите на женщин. В следующий раз пустите в ход свое обаяние и, когда она бросится в ваши объятия, шагните в сторону — пусть себе падает.

Я продолжал внутренне кипеть. И вдруг Азимов проговорил:

— Привет, Джайлс! Как поживает знаменитость?

— Привет, Айзек, — ответил знакомый писклявый голос.

Я забыл о нем. Я не искал его и не собирался искать. Если бы он подошел на десять минут позже, я бы покинул съезд. Я был сыт по горло. Но Джайлс появился именно в этом месте и именно в тот момент.

Я поднял глаза и посмотрел на него удивленно. Он стоял, слегка ссутулившись, руки болтались по бокам, на лице — выражение собачьей преданности. Он заметно пополнел: процветание по-прежнему отлагалось на его талии, как это часто бывает. Очки в черной оправе весьма походили на азимовские. Он вообще чем-то смахивал на Азимова, только был на голову выше и отрастил лохматые черные усы. Его нижняя губа, сильно оттопыренная, придавала ему нелепый вид обиженного ребенка.

— Я встретил внизу Терезу Вэлиэр, и она сказала, что вы меня искали, Дэрайес.

— Тогда садитесь, — сказал я резко.

Тут Азимов, видимо, решив, что роль нейтрального наблюдателя слишком опасна, помахал рукой и удалился.

Джайлс сел и положил крупные кисти рук на стол, ладонями вниз. Казалось, что он ждет, что я брошу ему собачью галету.

— Поздравляю с новой книгой, — сказал я.

Он пожал плечами.

— Спасибо, но с «Призм Пресс» я далеко не уеду.

— Насколько мне известно, вы их покидаете.

— Да. Писатели должны искать издательство своего масштаба, — проговорил он своим писклявым тенорком, — а «Призм Пресс» не моего масштаба.

— Скорее моего, не так ли? — спросил я.

— Вы вправе тоже уйти от них, Дэрайес, если только не считаете, что это действительно так.

Каков ублюдок!

— А как насчет Роузэнн Бронстайн? Вы, кажется, отказываетесь прийти в ее лавку, чтобы давать автографы?

— И она вам жаловалась, Дэрайес? Не пойду. Я ее не выношу.

— Ну и не выносите. Это никак не может помешать вам дать несколько автографов в ее лавке. Послушайте, Джайлс, хотите совет? — Я все еще сдерживал себя.

— Не слишком.

— Ну и не надо, я все равно вам его дам. Пусть «Призм Пресс» — небольшое издательство, но оно выпустило вашу первую книгу и недурно ее распродало. Вы могли бы остаться у них хотя бы для того, чтобы посмотреть, как пойдет вторая книга. Уж настолько-то вы им обязаны. И Роузэнн протолкнула вашу книгу, хотя тогда могла этого не делать, а для вас это было очень важно. Теперь вы должны ей отплатить — услуга за услугу.

— Услуги? Наш мир не знает услуг, Дэрайес. Да, «Призм Пресс» выпустило мою первую книгу, что с того? Они тоже заработали на ней, даже больше, чем я. И они заработают еще больше на моей новой книге. Я уже расплатился полностью. И с Роузэнн тоже. Что они теперь хотят? Я могу вам сказать. Они цепляются за меня, рассчитывая на барыши. Вы считаете, что это благородно? Я хочу, чтобы они не цеплялись за меня, и при этом забочусь о своих доходах. Почему же с моей стороны это неблагородно? Все мы гонимся за деньгами.

Даже после этих слов я сохранял спокойствие.

— В таком случае, какую цель преследовал я, Джайлс?

Он густо покраснел.

— Это другое дело, Дэрайес. Я знаю, что обязан вам. И как только я закреплюсь в более видном издательстве, можете рассчитывать, что я замолвлю о вас словечко. Сделаю все, что смогу, Дэрайес. Честно.

На черта мне его словечко! Я начинал закипать. Все унижения этого дня бросились мне в голову, и прежде всего — мерзкая реплика коротышки.

Он ждал ответа, но в этот момент послышался стук каблучков, и словно порыв ветра принес к нашему столу какую-то женщину.

— Мистер Дивор, — окликнула она его, запыхавшись, — если мы сейчас же не уедем, мы опоздаем.

Оттопыренная нижняя губа Джайлса сжалась — верный признак того, что в него вселилось ослиное упрямство.

— Неужели вы не можете найти кого-нибудь другого? — визгливо спросил он.

Только теперь я узнал в этой женщине секретаря съезда по организации пресс-конференций Генриетту Корвасс.

— Это очень важная запись, — сказала она, — ее будут передавать по всей сети, и они не хотят никого другого. Мы же твердо обещали.

— Я ничего не обещал, — возразил он, начиная хмуриться. — Меня задержат бог знает на сколько часов, а завтра утром мне надо давать автографы.

— Больше двух часов запись не займет. Уверяю вас. Я позабочусь о том, чтобы они закончили как можно скорее. До студии всего две мили. Мы подъедем туда на такси за несколько минут.

— Вот возьмите Дэрайеса. Он поедет.

Это была последняя капля. Я взорвался. Вскочив с места, я буквально заорал:

— Я не поеду, слышите вы, жалкий писателишка! Вы что, не знаете своих обязанностей? Одна сносная книга, вторая похуже, и вы уже возомнили, что те, кто поднял вас на своих плечах и бесплатно вам помогал, будут всегда вас подпирать! Не будут. Вы наживаете себе врагов, ничтожный человечишко.

Может быть, я не точно передаю то, что сказал, но такова была суть, хотя, помнится, я употребил более резкие выражения и немало соленых, а то и бранных словечек.

Джайлс побледнел как полотно, Генриетта покраснела. Ведь я вопил на всю комнату, в которой вдруг воцарилась тишина. Даже сквозь красную пелену ярости я сознавал, что кричу в звуковом вакууме, но это меня не остановило.

Джайлс внезапно вновь превратился в двадцатилетнего юношу и умудрялся смотреть на меня снизу вверх, как побитая собачонка. Совсем как во время нашей первой встречи.

— Не сердитесь, Дэрайес. Я поеду, только сперва мне надо кое-что сделать.

— Но мистер Дивор, мы опаздываем! — воскликнула Генриетта.

Я начал возвращаться в реальную действительность и почувствовал себя пристыженным и виноватым.

— Что вам надо сделать? — спросил я раздраженно. — Я сделаю это за вас.

Джайлс порылся в левом кармане брюк и вытащил маленький кошелек, из которого достал номерок от гардероба.

— Я сдал небольшой пакет в гардероб на втором этаже, знаете, возле…

— Я найду, найду, — перебил я его и взял номерок.

— Гардероб, наверное, будет закрыт, когда я вернусь, а мне этот пакет будет нужен к завтрашнему утру. Пожалуйста, занесите его вечером в мой номер, Дэрайес, — 1511. Вот ключ.

— А как вы попадете к себе?

— Вы можете отдать его портье или оставить вместе с пакетом на письменном столе в моем номере. У меня есть запасной ключ. Я всегда беру два (о, этот Джайлс — сама осторожность!). Только не забудьте.

12. Ширли Дженнифер. 19.50

«Не забудьте!» — таковы были последние слова, адресованные мне Джайлсом.

Я был уверен, что не забуду, мне на ум не пришло, что могу забыть, хотя считал, что этот пакет не имеет значения — просто очередная перестраховка со стороны Джайлса, вроде запасного ключа от комнаты. Даже если бы я знал, что в пакете, я не считал бы его поручение важным. А между тем оно было жизненно важным, и целый ряд горестных событий завершился тем, что ответственность за них легла на мои плечи.

Мне хотелось пойти домой и забыть о съезде, но помешала моя глупая гордость. Я чувствовал, что вокруг меня образовалась стена молчания. Я ощущал на себе взгляды и понимал, что гости отпускают реплику по моему адресу.

Я сел за стол. «Не спеша выпью кофе, — решил я, — и потом уйду». Покончив с кофе, я встал, намереваясь отправиться домой.

Но не тут-то было. Чашка кофе задержала меня на критические пять минут, и, не успев дойти до эскалатора, я увидел Ширли Дженнифер. Уйди я на пять минут, на две минуты раньше, мы бы разминулись.

Я не видел ее по крайней мере полгода, но это было вполне нормально. Мы могли встречаться каждый день в течение двух недель и потом снова не видеться целый год. Нас это устраивало. Это не был «роман». Мы просто встречались время от времени, и близость обычно была частью удовольствия от встречи, и ни один из нас потом ни о чем не жалел.

Я крикнул:

— Ширли!

И она воскликнула:

— Дэрайес!

И мы радостно обнялись.

— Я знала, что неспроста иду сюда, — сказала она, — но не думала, что попаду в объятия своего самого красивого конкурента.

Тоже мне, конкурент! Ее книги расходились гораздо лучше моих. Она сочиняет семейные хроники — прослеживает смену поколений. Я пытался читать их, но, к сожалению — от правды не уйдешь, — они оставляли меня равнодушным. Они рассчитаны на женщин, причем на женщин, не мечтающих об эмансипации.

— Ты только что приехала? — спросил я.

— Только что.

— Поела что-нибудь?

— Не-е-ет, — протянула она, — чуть-чуть выпила и закусила солеными рогаликами. А что-нибудь путное осталось?

Возле столов еще стояли по нескольку человек, и я предложил принести ей поесть.

— Нет, подожди здесь. Ты не знаешь, что мне хочется.

Ширли вернулась с сияющим видом.

Рост Ширли пять футов восемь дюймов, и вообще, когда я описывал тип девушки, который мне нравится, я думал о ней.

Я не стал ее отвлекать, зная, что она любит поесть, а немного спустя спросил:

— Ты не будешь давать автографы?

— Не-е-ет. Во всяком случае, не специально. Издатели моего романа просили, чтобы я часок посидела в их киоске завтра днем и подписала маленькие рекламки, анонсирующие выход моего сериала о семействе Розуэлл в картонном футляре. И тогда я подумала, что стоит зайти сюда сегодня, чтобы осмотреться, и хорошо сделала. Видишь, что я обнаружила? Те-е-бя.

— Ты остановилась в отеле, Ширли?

— При таких ценах? Когда у меня хорошая квартира на берегу реки?

— Та же самая?

— Конечно, та же.

— Ширли? — мы никогда не спрашиваем о личной жизни друг друга, но надо было убедиться, что я ни на кого не напорюсь. Достаточно спросить: «Ширли?», и она знала, что я имею в виду, и могла сказать: «Я слишком устала». Но она улыбнулась своей особенной, солнечной улыбкой и сказала:

— Добро пожаловать в квартиру Дженнифер.

13. Ширли Дженнифер. 21.00

К девяти часам вечера мы были готовы уйти, и, что касается меня, я не собирался возвращаться.

Встреча с Ширли была первым отрадным проблеском за весь день. Когда мы уходили, настроение мое поднялось, я готов был целовать всех подряд, включая таксиста, жевавшего сигару.

Несмотря на это, все в тот день вело не туда, куда следует, даже Ширли. Дело в том, что с того момента, когда она оказалась в моем поле зрения и в моих объятиях — именно, в этом порядке, — я совершенно забыл о номерке и ключе, лежавших у меня в кармане. Джайлс и его поручение перестали существовать.

Я не думал о нем в такси, и потом, когда Ширли заперла дверь и предложила «промочить горло», и когда мы сидели на тахте в полумраке и никакой зловредный проигрыватель не оглушал нас, и когда мы начали целоваться, а потом разделись и улеглись в постель, и более часа спустя, когда я лежал рядом с ней, а она курила.

Я мирно заснул и, помнится, спал без сновидений сном праведника, как мне и положено. (Джаст означает «справедливый», «праведный»).

По сути дела, с тех пор, как я встретил Ширли, и до самого утра не было ни одного момента, когда бы я наморщил лоб и подумал: «Я ничего не забыл?»

Ни разу.

Часть вторая

Понедельник, 26 мая 1975 года

(День поминовения погибших в войнах)

1. Ширли Дженнифер. 8.55

Я проснулся почти в 9 часов от запаха жарившегося бекона. Помог Ширли разложить на тарелки бекон с яйцами, и мы устроились в крошечной столовой.

— Пойдешь сегодня на съезд? — спросила она.

— У меня нет особого желания, — ответил я, — разве что присоединюсь к тебе на ленче книготорговцев и писателей.

— Нет, нет. Я там буду со своим издателем и вовсе не хочу, чтобы ты по рассеянности начал меня поглаживать за столом ниже талии.

— Тогда я, может быть, пойду поприветствую бедного Джайлса, он сегодня будет надписывать автографы на своих книгах.

Удивительно! Я мог даже говорить о Джайлсе, вспоминать, как кричал на него, и теперь, когда я был спокоен и доволен, устыдиться своей вспышки и все же не вспомнить о поручении, которое не выполнил.

— Да ты что, — воскликнула Ширли, — смотреть как дают автографы, так ску-у-у-чно!

В известном смысле давать автографы приятно. Каждый экземпляр твоей книги, который тебе протягивают, — куплен, а это значит, что денежки текут в твой карман. С другой стороны — это утомительная процедура. Одно и то же. Одно и то же. «С наилучшими пожеланиями. С наилучшими пожеланиями». И все время улыбаешься. «Спасибо, я так рад, что вам нравятся мои книги. Я так рад. Спасибо. Нет, это я благодарю. Спасибо.»

— Я все-таки пойду, — заявил я.

Быстро принял душ, оделся и отправился домой сменить белье и рубашку, побриться, и оттуда — в отель.

Моя совесть все еще молчала.

Я вошел в отель примерно в 10.45. Джайлс Дивор и Айзек Азимов должны были надписывать свои книги до 11, так что они все еще были там, но это меня не волновало. Я собирался спешить, чтобы застать их в последние минуты. Впоследствии я узнал, что им была предоставлена большая комната, в одном конце которой на возвышении сидели они оба, а очередь любителей автографов двигалась сперва к одному из них, а потом — к другому, и каждый читатель получал две книжки бесплатно.

Я поднялся в зал, где расположены киоски издательств, и подошел к киоску «Призм Пресс». Лавку сторожила секретарь Терезы — Мэри Энн Липски. Я написал записку: «Пытался говорить с Джайлсом, совершенно бесполезно!», сложил ее и оставил для Терезы.

2. Мартин Уолтерс. 12.10

Я толкнулся было в банкетный зал, но он был заперт, и на двери висело объявление, что он откроется в 12.30. В это время я услышал:

— Дэрайес! — и, обернувшись, увидел Мартина Уолтерса, жестами подзывавшего меня. — Что вы здесь делаете в толпе рядовых? Пошли с нами, офицерами, на коктейль.

И он потащил меня в небольшую комнату возле банкетного зала. В ней группками стояли человек сто. В центре самой большой находился Дуглас Фербенкс-младший. Там же был и Азимов, которого представляли одной из кинозвезд. Тут мне пришло на ум, что, поскольку Азимов здесь, где-то неподалеку должен находиться и Джайлс Дивор. Во всяком случае он должен был закончить надписывание автографов более часа назад. Я снова огляделся, и Мартин Уолтерс, вспомнив, о чем я спрашивал его накануне вечером, поинтересовался:

— Снова ищете Дивора?

— Я подумал, может быть, он где-то поблизости.

— Едва ли. Скорее всего забился куда-то и дуется. Этот человек не похож на писателя-профессионала. Утром он это снова доказал.

— Что он сделал, Мартин?

— Поднял переполох во время надписывания автографов. Не знаю, в чем было дело. Я сидел в комнате издательства «Хэкьюлиз Букс», и единственное, что мне известно, это то, что надписывание автографов полностью прекратилось. Нелли Гризуолд из «Хэкьюлиз Букс» пришлось бежать что-то для него доставать.

Сейчас, когда я вспоминаю этот разговор, мне кажется невероятным, что я слушал, как Мартин говорил о том, что Джайлс был крайне раздражен, и все же не придал этому никакого значения.

3. Сара Восковек. 13.05

Было уже больше 12.30, когда мы ввалились в соседнюю комнату и прошли к зарезервированным для нас столикам возле главного стола. Я оказался рядом с симпатичным седовласым мужчиной, одним из мелких чиновников Эй-Би-Эй. Он представился как Гарольд Сейерс, владелец книжной лавки. Я улыбнулся, назвал себя, поздоровался со всеми сидящими за столиком и сосредоточил внимание на ленче.

Я доканчивал цыпленка, когда увидел, что какая-то женщина поспешно пробирается между столиками в нашем направлении. В зале царил полумрак — свет горел только над главным столом, и я различил лишь, что она маленького роста и что у нее высокая прическа, — достаточно, чтобы узнать в ней вчерашнюю злючку с трудной фамилией. Я не помнил даже ее имени. Она остановилась прямо передо мной. Я был удивлен, а она несколько смущена. От неожиданности я даже привстал. Мне казалось, что она снова обрушится на меня, и я приготовился к бурной сцене.

Но она заговорила вкрадчивым голоском.

— Мистер Джаст, я так рада, что разыскала вас. Я — Сара Восковек. Мы вчера с вами виделись.

— Я помню эту встречу. Я помню ваше имя, — сухо ответил я. Только четыре из сказанных мною восьми слов были правдой. — Не знал, что вам известна моя фамилия.

— Действительно, вчера вечером я не знала, кто вы. Но, конечно, я знаю вас. Читала ваши книги. Мне особенно понравилась «Остерегайтесь вечерней звезды».

Даже при самых неблагоприятных условиях писатель не может не смягчиться под теплыми лучами похвалы. Я встал и вместе с ней отошел от столика.

— Теперь, когда вы знаете, кто я, не хотите ли вы изменить кое-что из сказанного вами вчера?

— Более чем изменить, мистер Джаст. Я хочу взять все слова обратно и принести извинения. С моей стороны было непростительно так ополчиться на вас.

— Потому что я — Дэрайес Джаст, автор книги «Остерегайся вечерней звезды»?

— Нет, мистер Джаст. Вы были правы, когда сказали, что я не должна ставить условия до того, как написана книга. Я была назойлива и вела себя неправильно. Я уже извинилась перед доктором Азимовым незадолго до того, как он начал раздавать автографы, и он заверил меня, что вовсе не собирается упоминать название отеля. После этого я спросила ваше имя, чтобы извиниться и перед вами, и когда он сказал, что вы Дэрайес Джаст…

К тому времени я окончательно растаял и решил, что она совсем неплохая девчушка.

— Забудьте об этом, — сказал я, — мне тоже хотелось бы взять кое-какие слова обратно.

— Я не держу обиды, — ответила она серьезно. — Но это не единственная причина, почему я разыскивала вас, мистер Джаст.

— Если мы хотим быть друзьями, — улыбнулся я, — зовите меня Дэрайес, а я буду звать вас Сарой. Я не в состоянии выговорить вашу фамилию. О чем вы еще хотели поговорить?

— О Джайлсе Диворе. Он ваш друг?

— В некотором роде, — сказал я сухо и добавил: — Почему вы спрашиваете?

— Во время надписывания автографов сегодня утром произошел странный инцидент. Я решила зайти туда, чтобы увидеть доктора Азимова и извиниться перед ним. Когда я вошла, то немного помедлила — из любопытства, и вдруг поднялась суматоха. Мистер Дивор очень расстроился. Меня это обеспокоило, потому что для нашего отеля важно, чтобы не появились какие-нибудь неприятные заголовки в печати…

— Понятно…

— Впрочем, вскоре он успокоился — ему что-то принесли, и он стал снова надписывать автографы. Позднее, однако, я слышала, как он бормотал: «Этот Дэрайес! Этот Дэрайес Джаст!» И он произносил эти слова прямо-таки с ненавистью. Я решила разыскать вас, надеялась, что вы на ленче, иначе бы я вас не нашла, а мне надо было принести вам извинения и предупредить вас. Мистер Дивор такой большой мужчина… и..

— На самом деле, Сара, он мягкий, как подушечка для иголок, конечно, без иголок, — сказал я с презрением. — Выбросьте это из головы. Я могу дать ему пощечину и заставить его поблагодарить меня за одолжение…

Вероятно, слово «одолжение» в этом контексте сделало свое дело. Во всяком случае в 13.15 в понедельник 26 мая 1975 года я внезапно вспомнил о том, что забыл сделать примерно 18 часов назад.

— О, боже! — воскликнул я, задыхаясь, и начал хлопать себя по карманам в мучительном волнении. Утром я сменил белье, носки и рубашку, но остался в тех же брюках и пиджаке, которые были на мне накануне вечером. Ключ от номера лежал в кармане пиджака, я нащупал его. Там же должен быть и номерок из гардероба.

— Извините меня, — сказал я отрывисто, — мне надо кое-что сделать.

Я бросился бежать, шаря рукой в кармане.

4. Хильда. 13.20

Какого дьявола я ударился в панику?

Выполнил я его поручение или нет не имеет значения, разве что для педантичной натуры Джайлса.

Забывать свойственно человеку. Что он может мне сделать?

Судя по тому, что накануне вечером, насколько мне было известно, ничего не произошло, пакет, наверное, уже у него, а не в гардеробе. Он поминал меня в присутствии Сары, потому что какая-то мелкая неприятность во время надписывания автографов напомнила ему о других неприятностях, в том числе и о моей промашке (разве со мной вчера не творилось тоже самое?)

Я побежал через холл в гардероб и свистнул, чтобы привлечь внимание дежурившей там пожилой женщины в бесформенной зеленой хламиде. Возмущенная таким приветствием, она подошла величественно, словно в предыдущем воплощении была королевой. На металлической планочке, приколотой к ее платью, значилось ее имя: Хильда.

Я протянул номерок и спросил:

— Это еще здесь?

Она посмотрела на номерок взглядом эксперта и изрекла:

— Если номерок у вас, значит здесь.

— Выдайте тогда, пожалуйста.

— С вас еще 50 центов.

— Почему?

— Это вчерашний номерок. Вы заплатили вперед 50 центов, но за вчерашний день. А за сегодня полагается еще 50.

Я отдал деньги, и она не спеша принесла маленький пакет.

— Номерок был выдан на эту вещь? — спросил я.

— Это ваш номерок, мистер.

— Скажите, а вчера вечером никто не приходил за пакетом без номерка?

— В какое время? Если это было после четырех часов дня, меня здесь не было.

Я повернулся, чтобы идти.

— Сегодня утром спрашивали, — сказала она.

— Когда? — обернулся я.

— Около 10 часов, кажется. Я сказала, что не могу ничего выдать без номерка, и Перчик уволокла его, твердила, что он куда-то опаздывает.

Я слушал вполуха. Он опомнился слишком поздно, и Генриетта потащила его надписывать автографы, как вчера вечером на запись в телестудию. Мне даже жалко было беднягу.

Я направился к эскалатору. По какой-то причине Джайлс вчера вечером не заметил, что я не занес пакет. По какой-то причине он вспомнил о нем только сегодня утром, но уже слишком поздно. Его потащили подписывать автографы. Неудивительно, что он меня ругал.

Я посмотрел номер комнаты на ключе — 1511 и нажал в лифте на кнопку 15 этажа.

5. Джайлс Дивор. 13.30

Я стоял перед номером с табличкой «1511» и несколько секунд прислушивался. Не услышав ни звука, я постучал. Никакого ответа.

Я постучал снова. Молчание. Может быть, он пошел завтракать. Тогда я могу отпереть дверь, положить пакет и ключ на письменный стол, а потом уверять до посинения, что положил их накануне.

Конечно, он может находиться в любом месте — в отеле или вне его. Я отпер дверь и в изумлении остановился на пороге. На спинке кресла небрежно брошена рубашка, брюки свисают с подлокотника, и ремень волочится по полу. Пара носков валяется на полу возле ботинок, как будто кто-то хотел бросить их на ботинки, но промахнулся. Нижняя рубашка и трусы лежат на другом подлокотнике, и теперь я рассмотрел, что из-под рубашки выглядывает кончик галстука.

Не может быть, чтобы в этой комнате жил Джайлс. Я посмотрел на ключ. Но, право, глупо, ведь я им открывал дверь.

Тощий портфель, лежавший на письменном столе, принадлежал ему. Я узнал бы его, даже если бы не увидел на нем инициалов Д.Д. Рядом с портфелем лежала одна из его шариковых ручек с монограммой.

Я запер дверь на два поворота, прошел на середину комнаты и остановился в нерешительности. Для меня все это было загадкой, нелепицей. В этом номере жил Джайлс, поскольку здесь находились его портфель, ручка и, вероятно, его одежда. И все же в некоторых отношениях это было неправдоподобно.

Видимо, следовало оставить пакет и ключ, забыть о нелепице и уйти. Я положил их на письменный стол, и взгляд мой упал на ручку. Возле нее я увидел тонкий слой талька и с одного края нечто похожее на отпечатки пальца, как будто кто-то хотел стряхнуть порошок. Автоматически, не думая, я дотронулся пальцем до порошка и тут же пожалел об этом. Я поднес палец к носу — хотел проверить, не пахнет ли. Машинально я лизнул его и тотчас замер.

О, господи! Невозможно!

Я сел на одно из кресел — не на то, где валялась одежда, — и уставился на нее, а потом на палец. Справа от меня находился письменный стол, на котором лежали ручка, портфель, ключ и пакет, и я потянулся к ручке, приподнявшись с кресла. Писатель хватается за ручку, чтобы помочь мыслительному процессу, подобно тому как неписатель может почесать голову. Я, однако, старался не прикасаться к порошку.

Я просто принялся крутить ручку, но взгляд мой остановился на фирменном блокноте отеля, лежавшем на столе, и я начал выписывать большой вопросительный знак, а потом чертить короткие штрихи в стороны от него. После третьего или четвертого штриха паста в ручке кончилась. Это была пустая ручка, и только капелька пасты стекла к шарику, пока она лежала на столе.

Вопросительный знак означал: как мог Джайлс так разбросать одежду, если предположить, что это его одежда? Невозможно было представить себе такую спешку, которая заставила бы его это сделать, даже если у него вдруг схватило живот. В этом случае бегут в туалет, бросая на пол брюки и трусы, а вовсе не раздеваются.

Это навело меня на мысль, что я не заглянул в ванную комнату.

Я прислушался, но не услышал ничего, кроме шума уличного движения и шагов в коридоре — не очень громких, которые, казалось, остановились возле двери или недалеко от нее. Я ждал, что звякнет ключ в замке и войдет Джайлс, но этого не произошло, и я снова услышал звук шагов, может быть, других, которые затем смолкли. В самой комнате царила тишина.

Я подошел к двери в ванную, которая была чуть-чуть приоткрыта, и распахнул ее.

Джайлс был там, он молча улыбался, растянувшись в ванне. Одна нога его была закинута через борт ванны, голова прислонена к кранам, и он был мертв.

Хотя у меня ушло много времени на то, чтобы описать, что я увидел и о чем думал с момента, когда вошел в номер, я пробыл в нем не более трех минут, прежде чем заглянуть в ванную.

Я обнаружил тело Джайлса в 13.33 26 мая 1975 года.

Наконец я перевел дух, ощутил, что сердце мое заработало, как надо, и пошатываясь, вышел из ванной. Мне следовало немедленно сообщить о случившемся, но я должен был присесть. Я упал в кресло, на котором только что сидел, и с полминуты приходил в себя. Я посмотрел на наручные часы: 13. 35. Наконец я подошел к кровати, сел на нее, дотянулся до телефона и, прочитав надписи в каждом отверстии диска, покрутил то, где значилось: «Телефонистка». Бесстрастный женский голос спросил, что мне угодно.

Спокойно, насколько мне удалось, я проговорил:

— Я звоню, чтобы сообщить, что в комнате находится мертвый мужчина.

Надо отдать ей должное. Она не вскрикнула, не охнула, а ровным голосом спросила:

— Номер комнаты, пожалуйста.

— Комната 1511.

— Момент. — И действительно через момент, я услышал мужской голос: — Помощник управляющего Джонатан Тербевилл слушает. Какая у вас проблема?

— Говорят из номера 1511, и проблема состоит в том, что в ванной комнате находится мертвый мужчина.

К этому моменту ему, очевидно, сообщили фамилию лица, проживающего в этом номере, поэтому он спросил:

— Кто говорит? Джайлс Дивор?

— Нет, сэр, — ответил я. — Джайлс Дивор уже никогда не заговорит. Это он мертвый мужчина.

Он не задавал больше вопросов.

— Пожалуйста, оставайтесь на месте, сэр. Менее чем через пять минут к вам подойдет наш человек.

6. Майкл Стронг. 13.40

Прошло действительно меньше пяти минут. Даже менее 20 секунд, когда раздался стук в дверь, мне в голову не пришло, что он связан с моим звонком по телефону. Я подумал, что кто-то пришел к Джайлсу. Решив узнать, кто это, я рывком открыл дверь.

В комнату вошел мужчина, который воскликнул в полном изумлении:

— Мистер Джаст!

Я посмотрел на него в замешательстве и вспомнил: это он дежурил у входа в зал книжной выставки. Мы говорили с ним накануне, и я даже вспомнил его имя — Майкл Стронг.

Я спросил его довольно грубо:

— Как это вы так быстро пришли?

— Рация, — сказал он, показав на какой-то предмет, подвешенный к его поясу. — Я был ближе всех. Так вы говорите, что здесь находится мертвый мужчина?

— В ванной, — ответил я и пошел вслед за ним.

Стронг был сотрудником службы безопасности отеля, но это не значило, что он привык к трупам. Открыв дверь в ванную и заглянув внутрь, он пошатнулся. Вышел оттуда бледный, с искаженным лицом и объявил:

— Тело еще чуть теплое, но он, конечно, мертв, — он шумно сглотнул. — Теперь он уже не напишет… — и замолчал.

Я вспомнил, что он поклонник Джайлса и собирался взять у него автограф. А может быть уже взял.

Откашлявшись, Стронг попытался вновь обрести профессиональный апломб.

— Похоже, что он принимал душ, — сказал он, — но поскользнулся и упал. Ухватился за занавес, сорвал его, ударился головой о краны и умер. Согласны?

Я пожал плечами. Я не верил, что это могло произойти, но лишь пробормотал:

— Меня здесь не было.

— Вы хотите сказать, что вошли сюда после того, как он умер?

— Именно.

Стронг посмотрел на меня удивленно.

— Как же вы вошли? Неужели он оставил дверь открытой, когда принимал душ?

— У меня был ключ, — сказал я. — Вот он, — и я указал на письменный стол.

— А где вы достали ключ?

— Мне его дал мистер Дивор. Мы друзья. Вы ведь сами сказали, что он был моим протеже.

— В каком смысле друзья?

Я скривился и постарался подавить возмущение. В конце концов у него мог возникнуть такой вопрос.

— Друзья, — сказал я, — в самом обыкновенном словарном значении. Я вполне нормальный мужчина, — я повысил голос. — Мне нравятся девушки. Понятно?

— Да. Но почему он дал вам ключ?

— Я должен был кое-что принести ему, и я только что это принес. Вон тот пакет, который лежит на столе рядом с ключом.

И в этот момент снова раздался стук в дверь, уверенный громкий стук. Я было шагнул к двери, но Стронг подал знак, чтобы я не двигался. Он приоткрыл дверь, выглянул в коридор и, сказав: «Входите мистер Марсольяни», — открыл ее настежь.

7. Энтони Марсольяни. 13.50

Вошел крупный, полный мужчина, с заметным брюшком, большим носом и темной щетиной на красном лице. Он спросил рокочущим басом:

— Где труп, Стронг?

Стронг указал большим пальцем через плечо.

— В ванной, босс.

Марсольяни скользнул в ванную комнату, вышел обратно через полминуты и обратился ко мне:

— Вы тот тип, который сообщил о трупе?

— Я тот тип.

Он обвел комнату, как мне показалось, взглядом эксперта, взглянул на кресло, на котором была набросана одежда, и, видимо, намеревался к нему подойти.

— Не трогайте ничего, — сказал я поспешно.

Он медленно повернул голову и холодно посмотрел на меня:

— Я не собираюсь ничего трогать. Я собираюсь вызвать полицию.

— Хорошо, — сказал я, — вызывайте полицию. Скажите им, что здесь обнаружен убитый мужчина.

В моей голове слово «убитый» вертелось с той минуты, когда я обнаружил труп, и я все раздумывал, смогу ли его произнести. Теперь я его выговорил, причем без труда.

— Убитый? — Марсольяни, подходя к телефону, остановился, обернулся и бесстрастно посмотрел на меня: — Вы его убили?

— Нет. Я его обнаружил точно в таком виде, в каком он находится сейчас. Но он не умер в ванне. Он умер одетым. Это подстроено.

У Стронга был такой вид, когда я это сказал, словно он сейчас выпрыгнет из своей кожи от изумления, но его начальник не шелохнулся.

— Почему вы так думаете? — спросил он.

— Я хорошо знал убитого, — сказал я. — Одно время он жил у меня. Раз пятьдесят, не меньше, я был дома, когда он принимал душ или раздевался. Он складывает одежду. Вешает ее в шкаф. Дует в носки и расправляет их. Он никогда не бросает их вот так. Когда я вошел и увидел этот беспорядок, то подумал, что ошибся комнатой.

— Но одежда разбросана. Как вы это объясняете?

— Он был убит. Не знаю почему. Убийца раздел его, разбросал одежду, рассчитывая создать впечатление, будто Джайлс принимал душ…

— Насколько я понимаю, умерший был писателем. Вы тоже писатель?

— Да.

— Вы что же, пишете истории с убийствами?

Я был рад, что могу ответить «нет», и сказал это веско.

— Но вы их читаете, не так ли?

— Иногда.

— Так вот, послушайте. Жизнь не похожа на детективы с убийствами. В детективах люди всегда поступают одинаково. И потом, когда какая-нибудь деталь кажется необычной, частный детектив — большой умник — делает далеко идущие выводы. В жизни же люди не совершают постоянно одни и те же поступки. В разное время они поступают по-разному. В жизни люди ненормальные. — Он направился к телефону. — Что до меня, то я считаю, что здесь несчастный случай, но, в общем, не мое дело, что произошло — несчастный случай или убийство. Я вызову полицию, и пусть они решают. Если вы хотите заявить им, что совершено убийство, — валяйте. — И он поднял телефонную трубку: — Наберите 911, Мэртл.

Я подождал, пока он кончит говорить и сказал:

— Здесь в комнате — героин.

Я рассчитывал, что мои слова произведут впечатление, и вначале мне показалось, что веки его дрогнули, но он равнодушно спросил:

— Где?

— На письменном столе. Рядом с ключом. Внешне похоже на тальк, но в одной из моих книг речь шла о наркотиках, и я кое-что знаю о героине. То, что я принял за тальк, имело горький вкус и скрипело на зубах, бьюсь об заклад, что это героин.

Он подошел к письменному столу.

— Я не вижу даже талька. Подойдите сюда и покажите.

Я чуть ли не подбежал к письменному столу. Он был чист.

8. Герман Браун. 14.05

Полиция прибыла через десять минут.

Их было двое: молодой человек в полицейской форме с довольно длинными волосами и усиками — приметы, почти обязательные для нового поколения полицейских, второй из них, пожилой, круглолицый и курносый, был в гражданском. Полицейский назвался Джозефом Олсеном, а детектив — лейтенантом Германом Брауном. У лейтенанта был скучающий вид. Наверное, трупы его уже не волновали.

Он молча ходил по комнате, заглянул в стенной шкаф, встал на колени и посмотрел под кроватью, прошел в ванную и вышел оттуда с таким видом, как будто там не было ничего необычного. Он спросил Марсольяни, как они оказались в номере, и те очень тактично сообщили о моем звонке, кратко сказали, что полагалось и ушли.

Браун записал мое имя, адрес, род занятий и спросил:

— Когда вы обнаружили труп?

— В 13.33. Я посмотрел на часы примерно через минуту.

— Как вы вошли сюда?

— У меня был ключ. Джайлс Дивор — умерший — дал мне его вчера вечером, чтобы я мог занести ему пакет. Я принес его немногим более получаса назад. Вон он лежит на письменном столе рядом с ключом.

— Что в нем?

— Не знаю.

— Почему он просил именно вас принести его, а не кого-либо другого?

— Мы были хорошими друзьями.

— Вы что-нибудь трогали, двигали, когда вошли?

— Да, — сказал я. — Я не знал, что он лежит мертвый в ванной. Я вошел, удивился, что его нет, взял на столе ручку, сел на стул — вот так. Уже после я заглянул в ванную и обнаружил его.

— Это вы нарисовали вопросительный знак на блокноте на столе или он уже был там?

— Я нарисовал.

— Для чего?

— Я не мог понять, где Джайлс. Я рассчитывал, что он у себя. Полагаю, что у меня в уме возник вопросительный знак.

Он не стал докапываться. Явный несчастный случай, кому охота усложнять.

— Не знаете, есть ли у умершего семья? — спросил Браун.

— Есть жена — Юнис.

— Адрес знаете?

Я дал ему адрес, и он сказал:

— Ладно. Собираетесь уезжать из города?

— Нет.

— О'кей. Будьте поблизости, может быть, возникнут еще вопросы. А сейчас можете идти.

9. Генриетта Корвасс. 14.30

Я прошел по коридору и спустился на лифте с ощущением нереальности. Комната пресс-конференций показалась мне совсем иной, чем накануне. Та же толпа, тот же шум, но сам я был другим.

Я потянул Генриетту Корвасс за руку и вывел ее из комнаты. Она заупрямилась.

— Что с вами? Что происходит?

— Чрезвычайное происшествие, — сказал я вполголоса. — Действительно чрезвычайное происшествие. Хотите, чтобы я кричал во всеуслышание?

Мы вышли в холл, подальше от лифтов, и я сказал:

— Джайлс Дивор умер.

— Что?! — вскричала она.

Я повторил:

— Умер. В ванне. Я обнаружил его час назад, теперь там полиция.

— Как это случилось?

— Меня там не было. Единственное, что я могу сказать, то что он лежит мертвый в ванне, голова прижата к кранам. Полиция считает, что это несчастный случай. Вы единственный сотрудник Эй-Би-Эй, которого я знаю. Если он должен был где-то выступать — отмените. Если надо объявить о его смерти, объявите или поручите кому-нибудь. Если надо почтить его память минутой молчания — займитесь этим.

10. Майкл Стронг. 15.00

Я не мог уйти домой. Я должен был оставаться на месте преступления до тех пор, пока не уйму хоть в какой-то мере свое смятение.

Он был убит. Небеса обрушились бы прежде, чем Джайлс разбросал свою одежду, но убийца не мог этого знать.

Я обязан был перед Джайлсом распутать эту историю. Конечно, я не питал к нему большой любви. Просто я чувствовал себя виноватым. Мог ли я быть уверен, что моя забывчивость не способствовала убийству?

Я бродил бесцельно по отелю и в 15.00 очутился в одном из баров. Я сидел и размышлял. Конечно, я представлял себе все камни, которыми была вымощена дорога к убийству. И все же, несмотря на все эти многочисленные факторы, я выполнил бы поручение, если бы не встретил Ширли. И именно поэтому я сидел в баре, впервые в жизни испытывая желание напиться и не зная, как это сделать.

Я старался разобраться в том, что произошло. Если Джайлс был убит, кто его убил?

У кого был мотив для убийства?

У многих был мотив сделать ему гадость, отозваться о нем плохо, отказаться протянуть ему руку помощи в критический момент. Но ни один из этих мотивов, вероятно, не был достаточной причиной для убийства. Кто мог проникнуть в запертую комнату Джайлса?

Если писатель находится на съезде, так или иначе связанном с писательским трудом, то любой человек может постучать в дверь и на вопрос: «Кто там?» ответить: «Я ваш почитатель, сэр. Не напишете ли вы автограф на вашей книге, которую я принес?».

Теоретически писатель может ответить: «Катись отсюда, бездельник, я занят», но могу поспорить, что нет такого писателя, особенно молодого, который может устоять перед столь лестной просьбой.

И как было совершено убийство? Видимо, тупым орудием, и удар пришелся по основанию черепа, поскольку только таким образом можно было имитировать удар о край ванны. Так чем был нанесен удар? Может быть, это был удар каратэ?

И при чем здесь героин?

В этот момент я услышал, как кто-то рядом откашлялся. Я обернулся и увидел Майкла Стронга. У него был смущенный, несчастный вид.

— Не мог бы я переговорить с вами, мистер Джаст? — спросил он.

— Вы разве не должны находиться на своем посту?

— Меня подменили. Всего несколько минут, сэр. Я… я хочу, чтобы вы знали, что я очень сожалею о случившемся, — выдавил он.

— Вы думаете, он был убит?

— Я? Нет. Вы не сказали полиции?

— Нет, я ничего не сказал полиции. Мне не поверили бы. Ведь вы не верите.

— Только потому, что одежда разбросана? Слабое доказательство.

— А героин?

— Его там не было.

— Да, после того, как вы двое пришли. А до этого героин был. Я не сумасшедший. Вы, или ваш шеф или вы оба смахнули его.

Он покачал головой:

— С какой стати?

— Вы не хотите, чтобы это оказалось убийством, верно? Плохо для репутации отеля. А скандал с наркотиками еще хуже.

Стронг задумался.

— Допустим, здесь были наркотики. Это свидетельствует против убийства.

— Да ну?

— Точно. Если мистер Дивор был наркоманом, он мог находиться под действием наркотика, и тогда откуда вам знать, как он поступал бы со своей одеждой.

Тут и мне пришлось задуматься.

— И едва ли Джайлс был наркоманом. Но героин имеет какое-то отношение к случившемуся.

— Если здесь был героин, — сказал Стронг, — и если мистер Дивор не употреблял наркотики, то значит героин не был связан с ним. Он мог остаться от предыдущего гостя. Он мог лежать здесь несколько недель. Горничные не так уж старательно убирают номера.

Весьма маловероятно, но могло быть и так.

— Мистер Джаст, если не возражаете, я хотел бы кое-что объяснить.

— Слушаю вас.

— Я люблю фантастику. Как я вчера вам сказал, я восхищаюсь книгой Дивора. Он поставил свой автограф сегодня утром на моем экземпляре «Пересечения». Я просто хочу, чтобы вы знали о моих чувствах.

Он вытащил потрепанную книжку в бумажном переплете и протянул мне. На титульном листе действительно стояла подпись Джайлса, я ее знал. «С наилучшими пожеланиями» над ней и «26 мая 1975» под подписью. Слова «С наилучшими пожеланиями» были бледными, а подпись была значительно более яркой.

— Не поставите ли и вы свою подпись и дату? — спросил Стронг.

— Это не моя книга.

— Я знаю, сэр, но я прочитал две ваши книги и видел ваш фильм.

Не могу сказать, чтобы он меня растрогал, — я не столь восприимчив к лести. Я понимал, что подпись Джайлса, датированная днем его смерти, и к тому же подпись человека, обнаружившего труп, и датированная тем же числом, могут сделать книгу весьма ценной.

Я расписался. Никаких «наилучших пожеланий», просто фамилия и дата под автографом Джайлса.

— Послушайте! — меня внезапно осенило. — Вы получили автограф сегодня?

— Да, мистер Джаст.

— Значит, вы были там. Правда ли, что мистер Дивор поднял шум, когда надписывал автографы? Из-за чего?

— Шум? — Стронг, казалось, растерялся. — Я не слышал никакого шума. — Он покачал головой. — Ничего об этом не знаю. Я пришел рано и стоял в начале очереди, наверное, третий или четвертый. Оттуда я ушел на свой пост у дверей книжной выставки. Может быть, что-то и произошло после того, как я ушел. Но вряд ли что-нибудь серьезное, иначе мне стало бы известно.

Он поднялся, хотел было распрощаться, но вдруг спросил:

— Вы знакомы с миссис Дивор?

— Встречался с ней раза два.

— Я думаю, она хотела бы вас повидать.

— Она здесь? Вы ее видели?

— Я знаю, что она была в отделе по связи с прессой. Шестой этаж, комната 622. Только, мистер Джаст…

— Да?

— Я не думаю, что стоит говорить ей о ваших теориях. Бедная женщина, наверное, в тяжелом состоянии. Остаться вдовой в таком молодом возрасте…

— Не беспокойтесь. Я не сказал полиции, не скажу и ей…

11. Юнис Дивор. 15.45

Юнис Дивор мне не нравилась. Она была ярым борцом за равноправие женщин еще до того, как в стране развернулось это движение. Она продиралась сквозь мужской мир, вооруженная длинными ногтями и тугим бюстгальтером. Она была юристом, не употребляла никакой косметики, коротко стригла свои каштановые волосы, носила костюмы мужского покроя, говорила грубоватым голосом и ходила вразвалочку. Я был совершенно потрясен, когда Джайлс игриво сообщил, что они решили пожениться.

Я не мог понять, что он нашел в ней, а она в нем. Да я и не замечал особых проявлений любви между ними.

И теперь я обнаружил, что мне не так-то легко выразить ей соболезнование по поводу его смерти. Но я должен был это сделать. Не говоря уже о чисто гуманных соображениях, она была единственным человеком, который мог сказать мне, изменил ли Джайлс свою привычку и не ошибаюсь ли я, делая вывод об убийстве только на основании разбросанной одежды.

Я поднялся на шестой этаж, увидел стрелку с надписью «служебные кабинеты», повернул налево и нашел комнату 622. Я вошел очень медленно и тихо, потому что не хотел, чтобы Юнис сразу увидела меня, пока я не соберусь с духом. Но ее в комнате не оказалось. Я спросил у сидевшей там Сары Восковек (теперь я уже помнил ее фамилию), не знает ли она, где сейчас миссис Дивор.

— Наверху, в комнате 1511. Ждет медицинского эксперта.

Я взглянул на часы. 15.40. Не прошло и суток с тех пор, как я прибыл на съезд. Я попрощался с Сарой и ушел.

Обратно, в номер 1511. Мне это было совсем не по душе. Я постучал в дверь. Немного спустя она приоткрылась, и в просвете показалось лицо полицейского Олсена.

— Привет. Помните меня? — спросил я.

Он помнил.

— Если миссис Дивор здесь, могу я повидаться с ней?

Она, видимо, услышала, и до меня донесся ее хриплый голос:

— Пусть войдет. Я хочу видеть его.

Олсен впустил меня. Комната была прибрана. Юнис сидела на одном кресле, полицейский сел на другое. Я решил было присесть на кровать, но передумал и уселся на низкую скамейку для чемоданов, стоявшую возле письменного стола.

Юнис, вероятно, заметила быстрый взгляд, который я метнул в сторону ванной перед тем, как сесть, и сказала:

— Он все еще там. Накрыт одеялом.

— Извините за то, что не сразу пришел, но мне сказали, что вы в 622 комнате… Мне чертовски жаль, Юнис, — я имею в виду эту трагедию. Одно время мы с Джайлсом были очень близки.

— Действительно, очень близки, Джаст, если у вас был его ключ, — сухо сказала она. — Об этом как раз я и хочу поговорить с вами.

С разрешения Сары мы прошли в номер 1524, который был свободен до 18 часов, чтобы поговорить без помех.

— Мне хотелось бы услышать от вас, что же все-таки произошло. Как он умудрился умереть? — спросила Юнис.

— Не знаю. Когда я вошел в номер, он был уже мертв.

— Хорошо, тогда расскажите мне про ключ.

— Он дал мне ключ вчера вечером, чтобы я мог выполнить его поручение, но я забыл. И выполнил его сегодня, и, когда я пришел в его комнату, он уже был мертв.

— Есть между этим связь?

— Вы полагаете, что поскольку он был убит после того, как я забыл выполнить его просьбу, значит, он был убит из-за того, что я ее не выполнил?

Она пожала плечами:

— А почему вы ее не выполнили?

— Не имеет отношения к делу и несущественно.

У этой чертовки была потрясающая способность угадывать, о чем вы думаете. Вероятно, это очень помогало ей как юристу. Не знаю, как у Джайлса хватило духу жениться на ней.

— Ну что же. Остановимся на этом. Он упал в ванне. Теперь произведут вскрытие и отдадут его мне. Я его похороню, потребую официального утверждения завещания, если таковое существует — клянусь, я не знаю, и на этом все кончится.

Она уперлась руками в колени, встала и заявила:

— Это все, Дэрайес, можете уходить.

Не поднимаясь с места я сказал:

— Это еще не все. Не возражаете, если я вам задам несколько вопросов, Юнис? Уверяю вас, что я преследую благую цель.

Она заколебалась, посмотрела на часы, снова села:

— Все равно до прихода медицинского эксперта нечего делать, так что задавайте.

— Как вел себя Джайлс в последнее время?

— Как сукин сын, каким он стал уже довольно давно.

Не слишком нежное воспоминание о только что умершем муже, но я не собирался читать ей мораль.

— Вы не знаете, он употреблял наркотики?

— Мне об этом не известно, но думаю, что я бы знала.

— Не изменил ли он каких-нибудь из своих излюбленных привычек?

Она хрипло засмеялась.

— Он? Вам-то должны быть известны его излюбленные привычки. Они ни когда не меняются.

— В этом все дело. Когда вы вошли в его номер, там было все в таком же виде, как и сейчас?

— Да, в основном.

— Одежда Джайлса не валялась на полу?

— Одежда была в стенном шкафу, и каждую вещь по очереди вынимали, записывали и нумеровали.

— Ничего не лежало на кровати или на креслах?

— Из его одежды? Нет.

— Вы ведь знаете, как он возился со своей одеждой.

— Еще бы, — сказала она. — Дует в носки и складывает их, и все остальное тоже, и кладет аккуратной стопкой, как его учила мамочка. Он у вас когда-то жил, вам об этом известно.

— Хорошо, тогда слушайте. Когда я вошел и обнаружил его тело, его одежда валялась на кресле и на полу. Вы знаете, что он не мог ее разбросать.

— Не мог. Что дальше?

— Значит, это сделал кто-то другой. Кто-то другой побывал здесь. А для чего было разбрасывать одежду, если не для того, чтобы создать впечатление, что Джайлс принимал душ, когда он этого не делал?

На этот раз ее способность читать мысли была как никогда кстати. Мне не надо было объяснять.

— Вам не кажется, что именно так все произошло?

— Потому что одежда была разбросана? Этого недостаточно. Присяжных это не убедит.

— К черту присяжных. Забудьте, что вы юрист. Разговор между нами, думайте просто как человек. Лично вы верите, что это убийство, исходя из того, что его одежда была разбросана?

— Это интересная мысль, — сказала она бесстрастно. — Возможно. Но необходимо больше доказательств.

На минуту у меня мелькнула мысль сказать ей о героине, но потом я раздумал — физически его уже не было.

— А как насчет душа? Я не помню, чтобы Джайлс принимал душ посреди дня.

— Вы многого не знаете, — сказала Юнис. — Он мог принять душ в любое время, если с ним была женщина.

— Вы хотите сказать, — проговорил я после паузы, — что у него в комнате находилась женщина и он принял душ, и он упал в ванне и умер?

— Почему бы и нет? И женщина, не желая впутываться в историю, в которой она не виновата, потихоньку улизнула.

— А одежда? — спросил я. — Неужели она стала бы ее разбрасывать, после того, как он снял ее и аккуратно сложил?

— Дурочка могла подумать, что он сложил все так тщательно, чтобы произвести на нее впечатление, а если бы он был один, то побросал бы все куда попало. Вот она и разбросала одежду, как будто Джайлс был один.

Я был сбит с толку: «Бог мой, а в этом есть смысл».

— А у него были другие женщины?

— Да. Он обнаружил, что ему хочется разнообразия. Была у него эта женщина, увесистая такая, — владелица книжной лавки. Настоящая мамаша.

Мне пришло в голову, что Юнис и Роузэнн во многих отношениях схожи.

— Вы полагаете, что Роузэнн Бронстайн могла быть у него в комнате?

— Она присутствует на съезде? Она ведь книготорговец, должна присутствовать.

— Я встретил ее в отеле вчера, — признал я.

— Значит, могла быть.

— Но она хорошо знает, что не надо разбрасывать одежду.

— Да, пожалуй, так, — сказала Юнис неохотно. — Впрочем, это нереально. После того, как Джайлс обнаружил прелесть разнообразия, Бронстайн долго у него не удержалась.

— Что думаете вы о случившемся? Убийство или нет?

— Ничего не думаю. А вот вы думаете над тем, не могла ли это быть Юнис Дивор. Прежде всего в смерти мужа подозревают жену, не так ли?

Мне стало неловко, и я пожал плечами:

— Я этого не говорил.

— Так скажите.

— Почему вы очутились в городе? Сколько времени вы здесь находитесь?

— Со вчерашнего дня, с 16 часов. Нужно, чтобы я объяснила, почему?

— Я не могу требовать объяснений. Хотите сами объяснить?

— Нет ничего проще правды. Он позвонил мне. Забыл дома пакет.

— Пакет?

Я, наверное, вытаращил глаза от удивления, потому что Юнис посмотрела на меня с усмешкой и повторила:

— Да, пакет. Я себя выдала этим? Я виновата?

— Нет. Продолжайте.

— Он позвонил мне, сказал, где лежит пакет, и попросил, чтобы я занесла его сюда. Я сказала, что постараюсь. Дело в том, что это давало мне повод побывать у брата, которого не видела больше года, хотя живем мы всего лишь в 40 милях друг от друга.

Я захватила с собой пакет, позвонила снизу в номер Джайлса. Его не было на месте. Я и не рассчитывала, что он у себя, разве что с женщиной, но тогда бы он не подошел бы к телефону. Поэтому я сдала пакет в гардероб и оставила для него номерок у портье. И отправилась к брату, где заночевала.

— Лучше бы ему послали пакет в номер с горничной.

— Почему? Он ведь получил его. Я видела, что он лежал на письменном столе, когда я вошла, как раз перед тем, как полицейские сунули его в парусиновый мешок с остальными вещами. Через несколько часов я получу его обратно.

— Именно это поручение, Юнис, я должен был выполнить вчера, — сказал я, снова мысленно ругая себя. — Ему передали номерок вчера вечером, но у него не было времени пойти в гардероб. А я взял пакет только сегодня утром во время ленча, но к этому времени он уже был мертв.

— Ну и что? Подумаешь, важность этот пакет!

— Почему вы так говорите? Вы знаете, что в нем?

— Конечно. Ручки. Он их все время покупает. Специальные трехгранные ручки с его монограммой. Впервые я стала покупать их ему. Меня раздражало, что он вечно развинчивает шариковые ручки, в которые можно вставлять запаски.

— Я знаю. И роняет пружинки.

— Он стал писать только этими. Правда, они имеют два недостатка: быстро кончается паста, и после этого он сует их во внутренний карман пиджака, и я должна разбирать их и выбрасывать те, которые кончились.

Я кивнул. Теперь я понял из-за чего поднялся шум во время подписывания автографов. Джайлс пытался сделать надпись почти высохшей ручкой (наверное, той самой, которой я нарисовал вопросительный знак на блокноте на его письменном столе). У него не было запасных, потому что я не принес их, и ему пришлось писать чужими ручками, к которым он не привык.

Вот почему он ругал меня, и не могу осуждать его, зная об этом бзике с ручками. Но как пустая ручка способствовала его убийству? Это могло побудить его в раздражении убить меня, но не могло спровоцировать его убийство.

— Но почему вы приехали сюда?

Впервые Юнис смутилась и опустила глаза. Она проговорила едва слышно:

— Я надеялась, что увижусь с Джайлсом. Я знала, что сегодня утром он надписывает автографы, и подумала, что это приведет его в хорошее настроение. Я подумала, что он захочет… если я останусь ночевать.

Я был потрясен. Эта женщина, несгибаемая, как скала, вдруг развалилась на куски, но у меня не было никакого желания снова собирать ее.

— Инстинктивно он знал, что я еду, и только для того, чтобы не встретиться со мной он разбил свою голову или устроил так, чтобы ему разбили голову, и навсегда распрощался со мной. Сукин… — и две крупные слезы покатились по ее щекам. Она вышла из комнаты, не попрощавшись.

12. Роузэнн Бронстайн. 17.15

У меня не было желания сразу уйти. Я мог оставаться в номере до 18 часов. Куда бы я не пошел, чтобы я ни делал, я стремился бы разгадать проклятую загадку. Через два-три дня Джайлса, наверное, похоронят. И мне придется присутствовать на заупокойной службе, и ради моего собственного душевного спокойствия к тому времени я уже должен что-нибудь узнать.

Итак, почему он был убит? Пока мне было известно об одном пустяковом осложнении в его жизни и о другом, серьезном. Пустяковым была пустая ручка, потому что я не принес пакет. Серьезное осложнение было вызвано любовным крахом двух женщин — Юнис и Роузэнн. (Кто бы мог предположить, что Джайлс Дивор — роковой мужчина, из-за которого две женщины пришли в отчаяние!)

Я был уверен, что Юнис не убивала его. Она слишком быстро догадалась, что я намекаю на убийство. Если бы она была убийцей, она наверняка сделала бы вид, что не поняла намека, и старательно избегала бы этого слова и версии. (Или, может быть, я слишком романтически настроен?).

Как насчет Роузэнн? Где бы мне найти ее?

Я решил попробовать дозвониться в ее книжную лавку. В День поминовения погибших лавка, вероятно, закрыта, но я знал, что она занимает несколько комнат над магазином. Быть может, у нее есть отводная трубка. На 15 гудке мне ответили.

Голос был тихим и осипшим, совершенно неузнаваемым, и я подумал, что ошибся номером.

— Роузэнн? — спросил я на всякий случай.

— Какого дьявола тебе нужно? — произнесли более громко, и тут я узнал ее.

— Это Дэрайес Джаст.

— Я знаю. Какого дьявола тебе нужно? — она уже не называла меня «малышом». Ей было действительно плохо.

— Извини, Роузэнн, но ты слышала о Джайлсе?

— Да, я слышала о нем. Никогда бы не подумала, что проклятый ублюдок может поскользнуться и упасть в ванне.

Уже вторая женщина бранила его за то, что он осмелился умереть.

— Роузэнн, — спросил я, — ты видела Джайлса после того, как мы с тобой разговаривали вчера?

— Нет, не видела, и вообще, какое тебе дело до этого? А ты видел его?

Я мог ответить, что видел его. Но это не имело значения. Поэтому я сказал:

— Роузэнн, меня кое-что беспокоит.

— Что ты имеешь в виду?

— Дело в том, что когда я вошел в его комнату…

— …ты обнаружил его. Может быть, ты его подтолкнул?

Она не думала, что говорит.

— Послушай, Роузэнн, когда я вошел в комнату, он уже был мертв. Он лежал в ванне, словно до этого принимал душ, а его одежда была разбросана по всей комнате. Создавалось впечатление, что он кидал ее по дороге в душ.

На другом конце провода воцарилось молчание, и оно длилось так долго, что я уже собрался проверить контакт, но тут она произнесла более нормальным голосом:

— Но это невозможно, он всегда складывал…

И замолчала.

— Ты хочешь сказать, что кто-то другой, раскидал его вещи? Какая-нибудь женщина. Нет, он этого не допустил бы. — И она тоже сразу сделала вывод, который, по-моему, доказывал ее невиновность. — Ты хочешь сказать, что кто-то убил его и потом раскидал его вещи, чтобы создать впечатление, что произошел несчастный случай, когда он принимал душ?

— Ты считаешь это возможным?

— Не знаю… Я… Да, конечно, это возможно. — Внезапно она взорвалась: — Это сделала Юнис!

— Юнис?

— Конечно. Если она не могла обладать им, то значит, никто не должен был.

— Это невозможно, Роузэнн.

Роузэнн издала сиплый звук, который должен был изображать смех.

— Ты считаешь, что она должна была сделать это сама? — спросила она. — Могла нанять кого-нибудь. В наши дни это стоит не так дорого.

— Но у тебя есть такой же мотив, как у Юнис, и столь же веский.

— У меня?

— Если ты не можешь им обладать, значит, никто не должен.

— Не будь идиотом! — крикнула она и швырнула трубку.

Я положил свою.

Итак, чего я добился? Обе восприняли мой намек на убийство без сомнений, в силу чего я был склонен вычеркнуть их из списка подозреваемых. Роузэнн выдвинула идею наемного убийцы. Почему бы и нет? Малоправдоподобно, но почему бы и нет? Тогда алиби не имели бы никакого значения. И быть может, след героина, который я обнаружил, был оставлен наемным убийцей. (Почему — мне было неясно).

Проку от всего этого не было никакого. За последние пять часов я размышлял более напряженно, чем когда-либо в своей жизни — даже когда обдумывал сюжеты своих романов — и без результата.

Было почти 18 часов, и в любое время в номер могли прийти. Я запер его и ушел. Продолжая размышлять.

Я ждал лифта. Поскольку я не верил, что убийство было связано с таким пустяком, как ручки, и поскольку я не верил в причастность Юнис и Роузэнн, то мотив следовало искать в другом месте — другая женщина, которую никто не подозревает, героин, убийца-маньяк (нет, маньяк не стал бы создавать видимость несчастного случая).

В поисках мотива стоило бы проследить, что делал Джайлс с того момента, как мы расстались почти за 24 часа до его смерти. Когда я увидел Джайлса в последний раз, он уходил с Генриеттой Корвасс. Если я начну с нее…

Остановился лифт, идущий вниз. Я вышел на пятом этаже и обнаружил, что комната пресс-конференций все еще открыта. В ней сидела всего одна женщина. Она не знала, где Генриетта, но, кажется, слышала, как та говорила, что собирается на прием, который устраивает издательство «Снуолл, Брум и К» сегодня вечером. Я с трудом упросил ее разыскать объявление, и оказалось, что он состоится не в отеле, а в соседнем ресторане в 18.30.

13. Томас Вэлиэр. 18.40

У меня не было приглашения, но поскольку я имел значок Эй-Би-Эй, то мог доказать, если бы меня спросили, что я писатель. Но меня ни о чем не спрашивали. Выпивка, естественно, меня не интересовала, и я прошел мимо бара, лишь бегло взглянув, нет ли там Генриетты. Ее там не было. Но зато я увидел моего уважаемого издателя, главу «Призм Пресс» Тома Вэлиэра. Он тоже меня заметил.

— Привет, Дэрайес! Страшное дело, — сказал он, подходя.

Разумеется, я знал, о чем он говорит.

— Да, страшное дело, — сказал я, продолжая жевать.

— Говорят, вы обнаружили тело? — сказал он.

— Да. Я тот счастливчик.

— Он упал ванне и разбился?

— Похоже на то.

— Страшное дело, — повторил он.

— Поистине страшное.

— Такое постоянно случается, — он помотал головой. — Я имею в виду, что легко поскользнуться в ванне. Кстати, Дэрайес…

— Да?

— Помните, о чем мы говорили вчера?

— О том, что Джайлс покидает «Призм Пресс»?

— Не покидает. Он только говорил, что, возможно, покинет. Он еще не покинул. — Он взглянул на меня с осуждающим видом. — В данных обстоятельствах, мне кажется, нет необходимости упоминать об этом. Джайлс мертв, вы же знаете.

— Да, знаю, страшное дело.

Том подозрительно взглянул на меня, но, видимо, то, что он хотел сказать, было слишком важно, чтобы отвлекаться.

— Я хочу сказать — пусть мертвые покоятся в мире. Кому нужен бесполезный скандал?

— Смена издателя, по-моему, не вызывает скандала, — сказал я.

— Да, но из этого ничего не вышло, зачем же говорить об этом?

— Конечно, — сказал я. — У меня нет никаких причин говорить об этом, Том. Я буду рассматривать это дело как конфиденциальное.

— Спасибо, Дэрайес.

— Будем оптимистически смотреть на вещи, Том, — сказал я. — Книга Джайлса разойдется лучше, чем предполагали. Не часто писатель умирает в разгар рекламной кампании.

— Ну что вы, — пробормотал он смущенно. — Мы не хотим наживать капитал на несчастье.

— Полно, — сказал я. — Используйте заголовки. Это случилось на съезде Эй-Би-Эй. Книготорговцам это очень поможет, и они начнут проталкивать книгу. Подумайте только: «Смерть в Эй-Би-Эй».

Я вспомнил сетования Азимова, его обязательство написать книгу под названием «Убийство в Эй-Би-Эй». Клянусь, я так старался распутать происшествие, что у меня в этот миг даже мелькнула мысль, не подстроил ли его Азимов, чтобы заиметь сюжет или разрекламировать свою книгу.

(Совершенная чушь. Я говорил Дэрайесу, что нелепо оставлять эту фразу, но он настаивает, потому что уверяет, что он именно так подумал. Если ему так хочется выглядеть придурком, это его дело.

А. Азимов.

Я не знаю, почему Азимов считает, что он выше подозрений. Заинтересованный читатель может задуматься над тем, не пишет ли он эту книгу в тюремной камере.

Дэрайес Джаст.

Ну что ж, даже если это ослабит напряженность сюжета, должен заявить, что пишу эту книгу не в тюремной камере, а в своем кабинете.

А. Азимов.)

— Я полагаю, книга действительно лучше разойдется, — нерешительно проговорил Том, — но мне это безразлично.

14. Генриетта Корвасс. 19.45

Гости на приеме заполнили две большие комнаты и коридор между ними. Я знал, наверное, не более одного из каждых десяти присутствующих, но мне казалось, что буквально каждый здоровается со мной. Я стал знаменитостью, приобретя большую известность от того, что обнаружил труп, чем от своих четырех книг (не считая пятой, готовившейся к печати).

Я все больше мрачнел, переходя от группы к группе и думал о том, что бесполезно искать иголку в стоге сена, и вдруг, примерно без четверти восемь, услышал ее голос, повернулся в этом направлении и увидел ее. Я присоединился к группе людей, среди которых она стояла, и в конце концов мне удалось встретиться с ней глазами. Она мгновенно узнала меня, но тут же отвернулась. Я протиснулся к ней и легонько потрогал ее за локоть. Когда она обернулась я сказал так тихо, что практически никто не мог расслышать:

— Мне надо поговорить с вами.

— О чем?

— Это очень важно, — ответил я все так же тихо.

— Пол поводу… — она не закончила фразу, но это внезапное молчание было столь же красноречивым, как если бы она договорила.

— Да, — сказал я. — Выйдем из комнаты. Мы не можем говорить здесь.

Она пошла за мной. Я рассчитывал пройти во внутренний дворик, но и там за маленькими столиками сидели участники приема. Я подвел ее к невысокой бетонной ограде, окружающей ресторан, подтянулся и сел на нее, болтая ногами.

— Ужасная история, — проговорила она. — Совсем не нужная реклама. Попадет во все газеты.

— Об этом я ничего не знаю, Генриетта. Отель примет все меры, чтобы замять шумиху.

— Ведь объявить о случившемся пришлось мне.

— Такая у вас работа.

— Но мне это не нравится.

— Согласен. Не нравится. Но, судя по вашему виду, вам не нравлюсь я, только потому, что сообщил вам о происшедшем. Мне это тоже не нравится. Интересно, понравилось бы вам войти туда и…

— Замолчите! — К моему удивлению, она готова была расплакаться. Я замолчал, выжидая, заплачет или сдержится. Она не заплакала и спросила:

— Для чего мы сюда пришли?

— Послушайте, он был моим другом. Вчера вечером он не хотел идти с вами, помните? Я заставил его пойти, и именно поэтому он не смог взять в гардеробе пакет, который ему был нужен, и попросил меня это сделать, а я… не смог выполнить его просьбу. Теперь для меня важно убедиться в том, что это не привело к его смерти.

— Как мог пакет иметь столь важное значение?

— В нем были ручки. Джайлс всегда пользовался ручками со своей монограммой, и он забыл их дома. Я не принес пакет вовремя, и он писал автографы единственной ручкой, которая у него была с собой, а в ней кончилась паста, и это вывело его из равновесия. Если бы он не разволновался, он мог бы пойти на ленч книготорговцев и писателей. Но поскольку он был вне себя: он поднялся в свой номер, решил принять душ, чтобы поостыть, и, видимо, упал. Так что в каком-то смысле вина лежит на мне.

— Если дело обстояло так, то чем я могу помочь?

— Я просто хочу знать все, что произошло вечером.

— Мне, собственно, нечего рассказывать. Мы поехали на телевидение и записали передачу.

— А как он вел себя во время записи?

— Самым примерным образом. Очень хорошо говорил. Эту передачу покажут через три недели, приурочат ко дню выхода книги. Если у них котелок варит, прокрутят раньше. Я не удивлюсь, — добавила она с горечью, — если они покажут ее завтра утром, пока съезд еще продолжает работу.

— Надо будет посмотреть, — сказал я. — А что было после записи?

— Ничего. Мы вернулись.

— Я имею в виду, после того, как вы доставили его в номер.

— Почему вы говорите, что я доставила его в номер? — спросила она, и голос ее дрогнул.

— Ведь вы собирались, не правда ли? Последние ваши слова перед отъездом были: «Я сама провожу вас до вашего номера».

— А, помню, — сказала она с неожиданным равнодушием. — Я поднялась с ним на лифте до его этажа.

— Он попросил вас зайти к нему?

— Не-ет, — ответила она неуверенно.

— Генриетта, — сказал я. — Не надо темнить. Он приглашает к себе каждую женщину. (Я этого точно не знал, но решил рискнуть). И вы, несомненно, вошли, иначе вы бы не были так смущены.

Она не ответила и отвернулась.

— Я обещаю вам, — сказал я, — что никому не передам, что вы мне рассказали. Нет надобности входить в подробности. Просто расскажите в общих чертах, что произошло.

— Мне-то нечего стыдиться. Я ушла от него вчера вечером и вообще его больше не видела.

— Значит, вы не видели, как он надписывает автографы?

— Конечно, нет!

— Кто-нибудь заходил за ним утром?

— Не знаю, во всяком случае не я.

Между тем у меня было отчетливое впечатление, что утром до десяти часов с ним была женщина. Кто-то сказал мне об этом. Мне даже назвали имя… Бесполезно. Я не мог вспомнить.

— Когда вы ушли от него вчера?

— Я не смотрела на часы. Вероятно, было около 11, но точно не знаю. Послушайте, я не хочу больше об этом говорить.

Она поспешно сбежала вниз по лестнице, а я повернул в другую сторону и направился к отелю.

15. Ширли Дженнифер. 21.10

Что дальше? Мне было известно, что Джайлс делал примерно до 23 часов накануне. В 10 часов утра он надписывал автографы. Что же произошло в течение 11 часов ночью и утром, что могло бы объяснить случившееся около полудня? К концу этого периода с ним была женщина. В этом я был уверен, хотя и не мог вспомнить, что вселило в меня уверенность. Возникал вопрос: кто она и провела ли она с ним ночь?

Я вошел в вестибюль и услышал возглас, которого, наверное, подсознательно опасался с самого начала:

— Дэра-ай-ес, я ищу тебя целый день.

Не думаю, чтобы она делала это, но с ее стороны было мило так сказать.

— Привет, Ширли, — сказал я бесцветным голосом. — Извини, у меня был очень трудный день.

— Знаю. Все об этом говорят. Как ужасно! Именно ты должен был найти его. Я думаю, из-за этого ты не подошел к киоску, где я надписывала автографы.

— Я провел время с полицейскими, малоприятное занятие, — оправдывался я.

— Бедняжка, — проворковала она.

Странно, до чего я чувствовал себя неуязвимым для ее чар.

— Меня уже мутит от этого, я собираюсь пойти домой и немного прийти в себя, — я слегка отодвинулся от нее.

У нее был удивленный и обиженный вид.

— Домой?

— Так будет лучше, Ширли. Сегодняшний день вымотал меня, — я нарочно зевнул и почувствовал, что мне и впрямь хочется спать. — Ты будешь здесь завтра?

— Не знаю, — ответила она сухо.

— Я буду. Может быть увидимся. — Я повернулся и вышел из отеля.

Когда я очутился в своей комнате, и дверь захлопнулась за мной, я не мог вспомнить, как дошел от отеля до дома. Расстояние было больше мили, но я не помнил ни одного шага. Мое возвращение напоминало мгновенное перенесение массы, нечто из глупых научно-фантастических рассказов Азимова.

(Насколько я помню, я имел в виду вообще научно-фантастические рассказы. Не сомневайтесь, что Азимов вставил свое имя, как будто он единственный автор научной фантастики в мире.

Дэрайес Джаст.

В одном из моих лучших рассказов «Такой прекрасный день», который входит в сборник «„Сумерки“ и другие рассказы», происходит перенесение массы. Поскольку Дэрайес после настойчивых расспросов признал, что читал этот рассказ, я утверждаю, что моя интерпретация максимально близка к истине.

А. Азимов.)

Прежде чем заснуть, я вспомнил, что Айзек Азимов был вторым писателем, надписывающим утром автографы. Он мог видеть, с кем пришел Джайлс. Завтра утром, кажется, в 11 часов, он должен участвовать в симпозиуме, и я подумал, что пойду туда. Во всяком случае… сам по себе он… может оказаться интересным. И я заснул.

Часть третья

Вторник. 27 мая 1975 года

1. Дэрайес Джаст. 6.00

Спал я плохо. Мне снились дурные сны, подробностей которых я не помню. Я открыл глаза в 6 часов утра — во рту был отвратительный привкус, подушка намокла от пота.

Какое-то время я смотрел в потолок, пытаясь отделить кошмары, созданные моим воображением, от кошмара вчерашних реальных событий, и понял, что больше мне не заснуть. Я встал, принял душ, побрился и решил не возиться с завтраком дома. Было теплое ясное утро, и я пешком отправился в отель.

Кафе в отеле было почти полно, хотя я пришел в 7.30. Я заказал блины и ветчину и стал прислушиваться к разговорам. Говорили о чем угодно — о боксе, о том, что ни редакторы, ни издатели не заглядывают в книжные магазины — как же им знать проблемы книготорговцев? — и о других пустяках. Закончив завтрак, я пошел между столиками, продолжая прислушиваться. Как понимаете, я делал это не из любопытства. Мне хотелось знать, какое впечатление смерть Джайлса произвела на участников съезда. Ответ был прост — никакого.

Жизнь продолжается.

2. Сара Восковек. 8.45

Примерно без четверти девять я поднялся на шестой этаж. Начальник службы безопасности, наверное, еще не пришел, и я вообще не знал, где его кабинет, зато знал, где кабинет Сары. Вряд ли она уже явилась, но я решил подождать.

Я ошибся: она была у себя, я постучал по косяку двери.

— Привет!

Она обернулась:

— Как себя чувствуете, Дэрайес? Вид у вас измученный.

— Плохой день и плохая ночь. Но ничего.

— Знаете, медицинский эксперт приезжал вчера около 19.30 и увез тело.

— Я так и предполагал. А куда делась Юнис? Я имею в виду миссис Дивор.

— Этого я не знаю. Думаю, что ушла домой. Хотите кофе?

— Спасибо, только что пил.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Когда приходит начальник службы безопасности? У него какое-то труднопроизносимое имя.

— Марсольяни, — она взглянула на часы. — Обычно он приходит рано. Хотите повидать его?

— Даже очень.

— Я позвоню ему и скажу об этом, но, знаете, вчера он был немного недоволен вами.

— Он сказал, почему?

— Сказал, что вы суете нос, куда не следует. Но не уточнил.

— Я действительно всюду сую свой нос, по крайней мере в данное время. Например, можете вы мне сказать кое-что, прежде чем позвоните ему?

— Смотря что.

— Существует ли в отеле проблема наркотиков?

— Проблема наркотиков?

— Ну, замешан ли отель в той или иной степени в продаже или доставке наркотиков… героина?

— Конечно, нет!

— Хорошо, не отель. Но не происходит ли это здесь без ведома отеля? Вот что я имею в виду.

Она задумчиво смотрела на меня:

— Почему вы спрашиваете?

— Я же сказал, что всюду сую свой нос.

— Поистине. Вы не имеете права задавать такие вопросы, а я — отвечать на них. Если вам надо об этом знать, следует спрашивать у Марсольяни, но не думаю, чтобы он вам ответил.

— Вы ему позвоните?

Она позвонила и вкрадчивым голосом сказала:

— Он хочет зайти к вам на минутку.

Это она придумала сама, я такого не говорил.

3. Энтони Марсольяни. 9.20

Марсольяни — его кабинет тоже на шестом этаже — заставил меня долго ждать. Он не спеша перебирал бумаги и всем своим видом показывал, что не спешит. Я сидел, стараясь не проявлять признаков нетерпения. Наконец в 20 минут десятого, когда ему надоело играть в ничегонеделание под моим пристальным взглядом, он спросил:

— Чем могу быть полезен?

— Можете вы узнать, показало ли вскрытие, что мистер Дивор употреблял наркотики?

— Нет. Позвоните в полицию или узнайте у его жены. Еще что?

— Полиция мне не скажет, и с моей стороны было бы непристойно беспокоить его жену подобным вопросом. Почему вы не можете мне сказать?

— Мне полиция тоже не говорит. Это не мое дело.

— Так ли? В номере отеля находился героин.

— Я его не видел.

— Он был там. Кто-то его смахнул.

Он слегка покраснел:

— Этот «кто-то» — я?

— Я никого не обвиняю, но он был там, а потом исчез. Мне представляется важным знать, связано ли это с Дивором. Если он не был наркоманом, героин мог остаться от того, кто до него жил в номере.

— Даже если так, что дальше?

— Тогда что это — изолированный случай или в отеле существует проблема наркотиков?

— Не знаю, о какой проблеме наркотиков вы говорите.

— Я тоже не знаю. Нечто такое, из-за чего было бы нежелательно, чтобы в номере обнаружили героин.

— Это было бы нежелательно в любое время и по любой причине.

— Если бы вы обнаружили героин, вы бы сообщили полиции?

— Конечно.

— Или же пытались бы втихую заняться этим сами, чтобы не пришлось обращаться в полицию?

Марсольяни долго смотрел на меня и потом сказал:

— В наши дни проблема наркотиков существует повсюду. Немыслимо, чтобы обошлось без инцидентов в любом отеле. Что касается конкретной проблемы, это совсем другой вопрос. Если бы она возникла, я несомненно сообщил бы полиции и, уж конечно, не сообщил бы вам.

— Вы, например, не ссыпали бы героин в конверт и не унесли?

— Нет, я бы этого не сделал бы, и вам повезло, что вы такая пигалица, иначе за такие слова я бы вас поднял, сломал пополам и выбросил бы обе половинки из кабинета.

— Тогда мне повезло, что я такой маленький, — вежливо заметил я и встал.

— Минуту, — сказал он, — напомните мне ваше имя.

— Дэрайес Джаст.

— Мистер Джаст, я думаю, что все эти разговоры вызваны тем, что вы по-прежнему считаете, что тот мужчина из номера 1511 был убит. Вы сказали полиции о своей версии?

— Нет, после вашей реакции на мои слова я решил, что лучше найти более веские доказательства.

— Понятно, тогда, мистер Джаст, позвольте мне сказать вам следующее: если человек из номера 1511 был убит, ваши несанкционированные и неуклюжие расследования могут побудить убийцу сделать то же самое с вами, чтобы избавиться от вас. Подумайте над этим.

— В любом случае мне, видно, недолго осталось жить.

— Подумайте об этом, но по ту сторону двери, — он достал сигару и засунул ее в рот.

Ненавижу сигарный дым. Я встал и покинул кабинет, ничего не выяснив. Статус-кво.

4. Сара Восковек. 9.35

Что делать? Я шел по шестому этажу к лифтам. Справа виднелась стеклянная дверь комнаты 622, но у меня не было предлога войти. Вопрос решился сам собой. Сара выглянула из двери и, когда я подошел, спросила:

— Марсольяни только что звонил мне. Он сказал, что не хочет больше вас видеть ни по какому поводу. Поэтому я предположила, что вы сейчас пройдете по коридору, и хотелось верить, что вы целы и невредимы. Судя по его голосу, он разъярен.

— Он был разъярен и не прибил меня только потому, что я такой маленький.

— Как видите, иногда это преимущество… Я хочу поговорить с вами. Если вы располагаете временем.

Я посмотрел на часы:

— Пока я свободен.

— У нас есть служебная комната, которой я иногда пользуюсь. Там нас не будут прерывать. Не пройдете ли вы со мной?

— С удовольствием.

Мы поднялись на десятый этаж. Сара быстро открыла дверь в одну из комнат, и я быстро вошел за ней. Она вывесила табличку «Не беспокоить» и заперла дверь.

— Теперь скажите мне… Вы спрашивали меня о проблеме наркотиков. Вы и Марсольяни об этом спрашивали?

— Вы сами мне посоветовали.

— Я сказала, что по такому вопросу следует обращаться к нему. Я не думала, что вы это сделаете.

— Но я сделал.

— Почему? Почему вы спрашиваете о наркотиках?

— А почему вы хотите об этом знать, Сара?

— Потому что в обмен я могу предоставить вам информацию.

— Это плата, а не причина. Почему вы хотите об этом знать?

— Потому что, боюсь, вы считаете, что Дивора убили.

— Да, я уверен, что он был убит.

— О, господи! — воскликнула она, но у нее был более обеспокоенный вид, чем это могло выразить столь невинное восклицание.

— Я знаю, это очень повредило бы отелю.

— Да, могло бы повредить. Я думаю о докторе Азимове и его книге об убийстве в Эй-Би-Эй.

Я совершенно забыл об этом.

— Вы сказали ему? — спросила она.

— Нет, но если это убийство, об этом станет известно, и тогда Азимов сможет использовать это происшествие, если захочет. Но не беспокойтесь, к тому времени, когда он все разукрасит и переиначит по-своему, изменив всех действующих лиц сообразно своему псевдоромантическому стилю, никто не сможет догадаться, что послужило источником. Я лично гарантирую вам, что он не назовет отеля. А что вы хотели мне сказать?

— Что все может оказаться более сложным, чем вы думаете. Мне не слишком хочется об этом говорить, — она понизила голос и явно нервничала. — Позорное дело и мне об этом не положено знать.

— Да?

— Здесь существует проблема наркотиков. Я слышала разговоры об этом.

— Вы догадываетесь или это точная информация?

— Не то, чтобы абсолютно точная, но надежная.

— О'кей. В чем же проблема?

— Возможно, что отель используется как своего рода «расчетная палата» в афере с распространением наркотиков.

— Отель?

— Почему бы и нет? Тысячи людей приезжают и уезжают. Здесь можно тайком провернуть все что угодно. Если мистер Дивор был убит, кто может найти убийцу в такой толпе? Как можно установить, кто входил в его комнату? Кто мог это видеть? Кого это интересует? Нет места более безликого и ненадежного, чем большой отель.

— Значит, его могли использовать как «расчетную палату»? Кто-то достает наркотики, и кто-то другой распространяет их отсюда?

— Я об этом знаю очень мало.

— Почему же тогда отель не сообщает об этом полиции? Или уже сообщил?

— Не думаю. Возможно, что улики неубедительны, и Марсольяни…

— …хочет спасти репутацию отеля.

Сара покачала головой:

— Не совсем так. Если он сможет собрать больше улик и передать их полиции, то ее вмешательство не только будет менее длительным, но и действия отеля могут похвалить.

— А я могу сорвать весь план из-за такого пустяка, как убийство.

— Вы ведь не знаете наверняка, что произошло убийство. Даже, если предположить, что это так, у вас есть уверенность, что это связано с торговлей наркотиками?

— В комнате был героин, — сказал я.

— Вы уверены? — она была шокирована.

— Нет, я не уверен в обычном понимании этого слова. Не успели сделать анализ, ибо он исчез, но для меня исчезновение равнозначно результатам анализа.

— Дивор был наркоман?

— Убежден, что нет.

— Пусть он не был наркоманом, но вы предполагаете, что он мог участвовать в сети распространения наркотиков, не важнее ли раскрыть всю сеть, чем найти одного наемного убийцу и дать возможность главарям улизнуть? Не следует ли вам предоставить расследование профессионалам?

— Вряд ли профессионалы признают, что смерть наступила в результате убийства.

— Но неужели вы не понимаете, что если он был убит и если замешаны наркотики, то в этом деле участвуют отчаянные люди. Глубоко копать опасно.

Похоже было на предостережение, сделанное Марсольяни, и — проклятье! — оно было не лишено смысла. А я не герой.

— Я не мечтаю, чтобы меня убили. Постараюсь быть осторожным.

Она вдруг улыбнулась:

— Прекрасно. Предоставьте Марсольяни заниматься этим. Он знает, когда надо обратиться в полицию.

Мне показалось, что она реагировала слишком поспешно и слишком оптимистично. Похоже, после того, как Марсольяни предостерег меня, он тут же позвонил Саре, чтобы организовать дальнейшее давление. Все это игра, и Сара добилась моего сотрудничества, сыграв на моей трусости. Почему она была так уверена, что я трус?

5. Майкл Стронг. 10.40

Я спустился на третий этаж в страшном раздражении и уселся в зале для танцев, где должен был состояться симпозиум на тему «Объяснить необъяснимое». Участники еще не собрались.

— Мистер Джаст, — окликнули меня.

Я поднял глаза и увидел Майкла Стронга из службы безопасности.

— Привет, — сказал я. — Опять на посту?

— Время второго завтрака, — ответил он бесстрастно. — Хочу послушать, что будут говорить на симпозиуме. Это самый интересный съезд за все время моей работы в отеле. Разрешите присесть рядом с вами, мистер Джаст?

— Почему бы и нет?

Он сел на соседний стул. Учитывая, что в зале было несколько сот свободных мест, желание сидеть возле меня могло свидетельствовать либо о его особой приязни лично ко мне, либо о том, что он выполнял приказ начальства не упускать меня из виду. Я ведь сказал Саре, что иду на симпозиум.

— Как поживает ваш босс? — спросил я.

— Он в отвратительном настроении, мистер Джаст.

— Думаете, из-за меня?

— Не знаю. Почему из-за вас?

— Я выдвинул теорию насчет героина.

— Какого героина? О чем вы говорите? — он понизил голос до шепота.

— В разговоре с Марсольяни я выдвинул мнение, что отель является центром распространения наркотиков и персонал отеля замешан, поэтому он и не сообщает в полицию, — я слегка приврал, чтобы посмотреть, как будет реагировать Стронг.

Я добился того, чего хотел: на лице Стронга выразилось крайнее удивление. Похоже, он не участвовал в сговоре между Марсольяни и Сарой.

— Вы давно работаете в охране, Майк? — спросил я.

— Два с половиной года, — ответил он запинаясь.

— И за это время вы ни разу ничего не заметили — я имею в виду наркотики?

— Не-е-ет, — сказал он, глядя на меня с ужасом.

6. Айзек Азимов. 10.50

Снова назвали мое имя, и, оглянувшись, я увидел Азимова.

— Дэрайес! Вы пришли послушать мое выступление? Я тронут.

Я думаю, он действительно был тронут, так как не назвал меня Дерзай-Не-Раз.

— Рассчитываю, что оно будет интересным.

Слушая потом Азимова, который выступал последним, я снова поразился, как легко и скорее всего бессознательно Азимов мог преобразиться, сменяя тривиальность своего социального облика на высокую интеллектуальность своего профессионального облика и наоборот.

По окончании симпозиума он подошел ко мне.

— Ваше заключительное выступление было весьма красноречивым. На меня оно произвело большое впечатление, — сказал я.

Азимов расплылся в улыбке и настолько подобрел, что предложил мне пообедать с ним. Поскольку именно на это я рассчитывал в душе, идя на симпозиум, я с радостью согласился.

Очевидно, он все еще пребывал в отличном настроении, потому что добавил:

— За обед плачу я.

Я мог бы посопротивляться, но откровенно говоря, подобное предложение было настолько необычным для него, что я буквально онемел, так что за отсутствием возражений платить пришлось ему.

(Эта фраза оставлена после долгих споров. Я не верю, что кто-нибудь из тех, кто знает меня, стал бы утверждать, будто я разрешаю платить по счету, если только на меня не оказывают сильнейшего давления.

Айзек Азимов.)

Азимов предложил пойти в китайский ресторанчик. Я был в восторге. Как только мы сели за столик, Азимов принялся изучать меню и пожелал заплатить за нас обоих. После того, как официант принял заказ, я заметил:

— Мне кажется вы в приподнятом настроении, Айзек.

— Есть от чего. Вчера я надписывал автографы, сегодня участвовал в симпозиуме, а теперь после обеда могу отправляться домой, посмотреть почту и засесть за статью, которую уже скоро пора сдавать.

— А как насчет «Убийства в Эй-Би-Эй»? Впитали в себя местный колорит?

— В достаточной мере, — ответил он беззаботно, — думаю, что он мне особенно не понадобится.

— Сюжет уже разработан?

— Нет. Я никогда не делаю этого заранее. Но для начала хватит. Я придумал, за что зацепиться, а потом буду развивать сюжет по ходу дела.

— А что, если вы застрянете посередине и не сможете выпутаться?

— Такого никогда не бывает, — ответил он жизнерадостно. — Я всегда выпутываюсь.

Тем временем официант поставил на стол закуски, и я знал, что за ними последует суп, а затем вторые блюда, да еще чай в промежутке, так что разговаривать будет немыслимо. Как только еда появляется на столе, Азимов пасует как собеседник. Его мирок в это время состоит исключительно из него самого и еды. Я ел молча и не пытался угнаться за ним.

Как только он проглотил последний кусок утки по-китайски, я спросил:

— А кого вы убьете, в своем варианте съезда Эй-Би-Эй? Джайлса?

— Знаете, мне как-то грустно из-за Джайлса. Мне грустно оттого, что на самом деле мне не грустно. Понимаете, что я хочу сказать?

— Нет, — признался я.

— Дело в том, что я постоянно дурачусь с множеством людей. Например, с вами. Я не могу заставить себя сказать, что люди значат для меня на самом деле. Я все это топлю в балагурстве. А потом, когда люди умирают, мне хочется, чтобы они вернулись, и я мог бы сказать, какие чувства я в действительности испытывал по отношению к ним. Если бы вы, например..

— Знаю, вы хотели бы, чтобы я вернулся, и вы могли бы сказать, что вовсе не замечали, какого я маленького роста и ваши миленькие шутки были адресованы не мне, а кому-то другому.

Он покраснел:

— Может быть, что-то в этом роде, Дэрайес. Но что касается Джайлса, тут другое дело. У меня нет желания что-либо сказать ему теперь, когда он умер. Понимаете, Дэрайес, он мне не нравился, ну, разве самую малость, — он сказал это так, словно признавался в преступлении.

— Это не возбраняется. Мне он тоже не нравился, — сказал я.

— Но я не люблю, когда мне люди не нравятся.

— Нельзя же, чтобы всегда все было так, как вам хочется… Значит ли это, что вы не используете смерть Джайлса в своей книге?

— Во всяком случае не называя его имени и не приводя никаких деталей, которые могли бы навести на мысль о нем. Конечно, это будет убийство, а не несчастный случай.

Я подумал: «Ну что ж, попробуем еще раз», — и вслух сказал:

— Я лично считаю, что это и было убийство, а не несчастный случай.

— Что это? — спросил Азимов.

— Смерть Джайлса.

Он долго смотрел на меня, потом спросил необычно высоким голосом:

— Полиция заявляет, что он был убит?

— Нет, не полиция, я считаю, что он убит. Насколько мне известно, только я придерживаюсь такого мнения. И я пытаюсь найти доказательства, подтверждающие мое мнение. Я хотел бы поговорить с вами об этом.

— Со мной? Я уверен, что он не был убит. Бросьте вы эту идею, Дэрайес.

— Не могу, я подвел его позавчера и должен удостовериться, что это не способствовало его смерти.

— В таком случае, что я должен делать? Играть роль Уотсона?

— Только если я смогу играть роль Холмса, но, судя по тому, как развивались события в последние 24 часа, мне это не по плечу. Я просто хочу, чтобы вы помогли мне восстановить все, что произошло в период между моей последней встречей с Джайлсом и тем моментом, когда я увидел его мертвым.

— Как я могу помочь вам? Я видел его два дня назад, и то мельком, вот и все, если не считать надписывания автографов. И кроме того… — он задумался. — Я не горю желанием впутываться. Стоит стать свидетелем, и бог знает, сколько часов придется потратить с полицией и в суде, а у меня жесткие сроки в издательстве.

Когда он упомянул о жестких сроках, я вспомнил, что в его распоряжении самое большое три месяца, и мне пришло в голову, так сказать, подкупить его.

— Послушайте, — сказал я, — если окажется, что было совершено убийство, а я думаю, так оно и будет, вы можете получить уже готовый сюжет для вашего злосчастного детектива.

— Но тогда вы сами захотите написать его.

— Я? Ни за что. У меня есть более интересные занятия, чем писать глупые детективы. Вы его напишете.

(Обычная уловка писателей, которые недостаточно умны, чтобы писать хорошие детективы, — делать вид, что подобные произведения ниже их достоинства.

Айзек Азимов.

Не считаю нужным отвечать на это смехотворное заявление.

Дэрайес Джаст.)

Я видел, что мысль Азимова быстро заработала в том направлении, где быстрота мысли — его специальность, а именно — конструирование книги.

— Я мог бы написать этот детектив так, чтобы рассказ от первого лица вели вы, а я был бы выведен как третье лицо.

— При условии, что вы не оклевещете меня.

— Мне придется написать, что ваш рост 5 футов 2 дюйма. Это будет самая интересная деталь.

— Пять футов пять дюймов, черт побери!

— В ботинках на высоких каблуках.

— Знаете что, делайте что хотите в рамках дозволенного, но дайте мне сперва просмотреть рукопись и обсудить ее с вами и, может быть, в отдельных местах сделать сноску в порядке разъяснения. И мы оба напишем в ней то, что сочтем нужным.

— Идет. Ознакомьте меня со всеми подробностями, и мы..

— Нет, — ответил я резко. — Сейчас ничего не стану говорить. Нам сперва надо посмотреть, как это будет получаться. Пока же я хочу поговорить о том, что происходило, когда вы надписывали автографы.

— Ладно, спрашивайте. Что вы хотите об этом знать?

— Когда Джайлс пришел?

— Примерно без пяти одиннадцать. Я уже был на месте и ждал. Я считаю, что надо приходить рано. В самом деле, если люди так любезны, что…

— А кто его привел?

— Привел? — спросил Азимов с растерянным видом. — Его притащила какая-то женщина, которая позаботилась, чтобы он явился вовремя.

— Я никого не заметил.

— Ну, хорошо, а в каком он был настроении? — спросил я нетерпеливо. — Раздражен? Кричал?

— Я ничего не слышал. Возле меня толпилась сотня людей, и я был страшно занят. В последний момент появилась та маленькая женщина и стала извиняться.

— Да, знаю, — нетерпеливо прервал я. — Дальше.

— Поэтому Джайлс меня не слишком интересовал. Помнится, я обратил на него внимание, когда он уже сидел на другом конце возвышения, примерно в 10 футах слева от меня. Я крикнул: «Привет, Джайлс». Мне показалось, что он сердит, но у меня не было времени анализировать выражение его лица и мое впечатление. Читатели ждали моих автографов, и я должен был надписать и раздать 250 экземпляров «До золотого века», том II.

— Но в дальнейшем он поднял бучу?

— О, да. Этого я не пропустил. Прежде всего он перестал писать автографы, а это значило, что образовался затор. Ведь каждый, кто получал мой автограф, переходил к Джайлсу. Когда Джайлс перестал писать, очередь остановилась.

— Вы знали, что случилось?

— Я понял не сразу. Я спросил: «В чем дело?» — и кто-то из очереди сказал, что у мистера Дивора кончилась паста в ручке. А я сказал, что у меня есть запасная, готов был отдать, лишь бы очередь начала двигаться. Но кто-то другой дал ему ручку, и тут же в ней тоже кончилась паста…

— И в ней?

— Да, дважды за пять минут. Потом Нелли Гризуолд из «Хэкьюлиз Букс» прибежала с ручкой, и произошла некоторая неразбериха, но вскоре все уладилось.

— И что же Джайлс? Наверное, ругал меня?

— Я не слышал, чтобы он ругал вас. С какой стати?

— Черт знает, как это получилось, Айзек. Он дал мне номерок от гардероба, чтобы я взял там для него пакет с ручками, но я так и не забрал его.

— Теперь я понимаю, почему вы расстраиваетесь.

— В общем, Айзек, вы считаете, что шум был из-за того, что в ручках кончилась паста? Больше никаких причин?

— Насколько мне известно, нет.

— Я бы предпочел, чтобы причина была в другом, за что я не несу ответственности.

— Ничем не могу вам помочь. Я сказал вам все, что мне известно. Не гожусь в свидетели. Почему вы не спросите… как бишь ее имя..

— Нелли Гризуолд?

— Нет, — он щелкнул пальцами. — Ненавижу, когда что-нибудь забываю. Всегда боюсь, что это признак приближающейся старости.

Я пытался помочь:

— Юнис? Но что она может знать?

— Да не Юнис, черт возьми! Ну, эта женщина, она ваш редактор тоже. Особа из «Призм Пресс», как же ее зовут?

— Тереза?

— Тереза Вэлиэр, ну, конечно.

— Какое она имеет к этому отношение? — удивился я.

Азимов встал.

— Она сидела рядом с Джайлсом, открывала каждую книгу на титульном листе и протягивала ему, чтобы он надписывал, — он выглядел огорченным. — Мне никто так не помогал. Пришлось самому находить нужный лист в каждой из 250 книг да еще надписывать.

8. Тереза Вэлиэр. 14.20

Издательство «Призм Пресс» находилось всего в двух кварталах от отеля. Почему бы не пройтись туда?

Когда я вошел в парадное, дверь лифта чуть не захлопнулась, но лифтер, хорошо меня знавший, успел открыть ее. Войдя в кабину лифта, я увидел Терезу.

Она приветствовала меня несколько менее громко и намного менее радостно, чем обычно, и едва я сказал:

— Терри, мне надо с вами поговорить, всего десять минут — насчет Джайлса, — как радостные нотки совсем исчезли.

Мы вышли на 11 этаже, и она вся в слезах промчалась мимо секретаря к себе в кабинет. Я быстро следовал за ней.

— Не хочу говорить о Джайлсе! — воскликнула она.

— Пожалуйста, всего несколько минут, — я закрыл дверь кабинета. — Успокойтесь, Тереза. Мне надо знать, что произошло.

— Что тут знать? Он упал и разбил голову, а я ненавижу, когда умирают знакомые мне люди, особенно, если я ненавидела их до того, как они умерли. У меня появляется отвратительное чувство вины.

Мне было ее жаль.

— Я спрашиваю вас о том, что произошло, когда он надписывал автографы. — И добавил с отчаянием: — Не плачьте, Тереза, не надо. Если вы поговорите со мной, вы поймете, что это моя вина, а не ваша.

— Ваша вина? Вы к этому не имели никакого отношения.

— Вы слышали, как Джайлс поминал меня, не правда ли?

Она подозрительно посмотрела на меня:

— Он вообще ничего не говорил о вас. Что вы имеете в виду?

— Пожалуйста, Тереза, расскажите мне, что там случилось, и тогда я объясню, что вашей вины в этом нет, и уйду.

— Еще несколько месяцев назад, — начала Тереза, — когда я договаривалась с Джайлсом, что он будет надписывать автографы на своей новой книге, я обещала помогать ему — раскрывать книги на нужной странице. Ему это понравилось. Ведь вы знаете, какой он… был. Почувствовал себя важной персоной.

Конечно, когда начались разговоры о том, что он уходит от нас, я сперва подумала: ну и шут с ним, но Том вздумал делать вид, что все в порядке, до самого конца. Смех сквозь слезы… Так вот, я пришла на 15 минут раньше, так же как и второй писатель, который должен был давать автографы. Он шутил, обнимал девушек, и я еще больше нервничала из-за Джайлса — почему он не мог прийти пораньше? Наконец явился…

— Насколько мне известно, — прервал я, — его притащила какая-то женщина, да?

— Разве? Я никого не видела с ним.

— У него был сердитый вид?

— Не знаю. Я была сердита, потому что разругалась из-за него с Томом. Так что я особенно не присматривалась. И то хорошо, что пришел. И я была готова раскрывать книги. Но я не захватила ручек.

— Почему вы должны были их взять?

— Так водится. Некоторые писатели приходят без ручек — витают в эмпиреях, куда им до таких земных мелочей! С Джайлсом другое дело — у него свои специальные ручки с монограммами — вы-то знаете, и другими не пользуется. Обычно я беру запасные ручки на всякий случай, но на этот раз я подумала: пусть катится ко всем чертям! Хотелось как-то проявить свое возмущение.

— Из-за этого вы повинны в его смерти?

— В каком-то смысле, — она уже не плакала. — Если бы я их захватила, и он не был бы так раздражен, он бы…

— …не помчался наверх принимать душ и не был бы так ослеплен злобой, что не упал бы и не разбил голову?

— Возможно.

— Наверное, но дело в том, что я должен был занести ему запас его ручек накануне вечером, а я забыл. Так что видите, я больше виноват, чем вы. А теперь, пожалуйста, расскажите все по порядку и про шумиху, которую он поднял.

— Не знаю, что сказать. Первые полчаса все шло нормально. Каждую книгу, которую я ему подавала, он надписывал одинаково: с наилучшими пожеланиями, фамилия, дата. Не произнес ни слова, ни разу не улыбнулся. Я слышала, как тот, другой, как же его зовут? Ну, тот, который пишет все книги на свете…

— Айзек Азимов?

— Да. Я слышала, как он без остановки что-то болтал, говорил с каждым, флиртовал с девушками.

— Знаю.

— Людям это нравится. От него они переходили к Джайлсу, ожидая такого же отношения, а их встречало гробовое молчание. Потом вдруг его ручка перестала писать, и он молча откинулся на стуле. Я спросила, в чем дело, и он как-то визгливо выкрикнул: «Кончилась паста», — и выпятил нижнюю губу. Сидит и не двигается. Естественно, очередь остановилась. Азимов встал и спрашивает, в чем дело. Меня как громом поразило. Потом Азимов предложил свою ручку, и тот, кто первый стоял за автографом, тоже протянул свою ручку Джайлсу, а сам взял пустую ручку Джайлса, наверное, как сувенир. Джайлс начал писать новой ручкой, и минут пять казалось, что все в порядке, но и эта ручка перестала писать. Настоящий кошмар!

— Что же вы сделали? — спросил я.

— Встала и пошла за ручками. Не могла придумать ничего лучше, как спуститься на эскалаторе к портье. К тому времени, когда я вернулась, одна девица из «Хэкьюлиз Букс» дала ему ручку, кажется, из-за нее тоже поднялся шум, но, слава богу, эту неприятность я пропустила. Дальше надписывание автографов продолжалось без происшествий до самого конца.

Я ушла. Не хотелось говорить с Джайлсом, даже смотреть на него. Фактически я больше его не видела, и, когда узнала, что он умер, меня как обухом по голове ударили. Ведь из-за этих ручек он был не в себе. Я ушла домой с мигренью.

— Теперь вам получше?

— Немного, — сказала она грустно. — Слава богу, Том держится.

— Послушайте, Тереза, вы не заметили, может быть, Джайлс сделал что-то, из чего можно сделать вывод, что его беспокоили не только ручки?

— Насколько мне известно, — сказала она твердо, — одни несносные ручки.

— Мне сказали, что он жаловался на меня.

— Может быть, эта девица из «Хэкьюлиз Букс» слышала. Она стояла рядом с ним, когда я уходила.

9. Генриетта Корвасс. 15.15

Я позвонил в «Хэкьюлиз Букс», и мне сказали, что мисс Гризуолд на съезде Эй-Би-Эй. Я ответил, что зайду туда, и отправился в отель, продолжая размышлять. Два обстоятельства, нет, три беспокоили меня.

Во-первых, есть ли какая-нибудь связь с наркотиками? Я не умею проникать в душу человека, но Джайлс жил у меня, и я его неплохо знаю. Он презирал кофе из-за кофеина, его волновали вещества, которые добавляют в пищевые продукты, и он все время собирался перейти на натуральные продукты. Но кто знает — каждая палка имеет два конца.

Во-вторых, его недовольство мной. Он испытывал муки, когда надписывал автографы, и Сара слышала, как он с ненавистью бормотал мое имя. Мне надо было получить подтверждение ее словам и, если удастся, дополнительные подробности. И Нелли Гризуолд могла знать об этом.

И, наконец, вопрос о женщине, которая привела его в то утро. Неужели ее никто не видел? Чем больше я над этим думал, тем более вероятным мне представлялось, что она была с ним все утро и предшествующую ночь тоже и, быть может, могла дать ключ к загадке. Мысль о неизвестной женщине так захватила меня, что я решил на время отложить встречу с Нелли и поднялся на пятый этаж.

В комнате пресс-конференций, как всегда, кипела бурная деятельность. Я увидел Генриетту, но она, заметив меня, повернулась спиной и направилась к двери. Я бросился ее догонять и крикнул:

— Подождите!

Она обернулась. Глаза ее превратились в щелочки, и взгляд был полон горечи.

— Какого черта вам нужно?

Она явно жалела, что разоткровенничалась со мной накануне вечером.

— Ни слова о вчерашнем, — пообещал я.

— Что же тогда?

— Утро.

— Что именно?

— Вы сказали, что не заходили за Джайлсом вчера утром. Пожалуйста, подумайте снова и не искажайте факты. Если вы все-таки заходили за ни м…

Она повернулась ко мне лицом, уперла руки в бока и гневно бросила:

— Вы, наверное, рехнулись!

— Вы не боялись, что он не придет вовремя надписывать автографы?

— Плевала я на эти автографы!

— Но кто-то привел его. Я знаю. Кто это был?

— Не знаю и знать не хочу.

— Вы не могли бы выяснить для меня?

— Нет. Выясняйте сами, — она повернулась и пошла.

Я смотрел ей вслед в замешательстве и потом вернулся на книжную выставку.

10. Нелли Гризуолд. 15.55

Хотя я не был с ней знаком, но слышал от всех, что она «симпатичная», поэтому, заглянув в киоск «Хэкьюлиз Букс», сразу понял, что это она. Носик длинноват, и глазки, пожалуй, узковаты, в общем, далеко не красавица, но добродушный, отрывистый взгляд с лихвой компенсировал эти недостатки.

— Мисс Гризуолд, — обратился я к ней.

Она посмотрела на значок съезда, который я прикрепил, чтобы войти на книжную выставку, и возбужденно заговорила:

— Мистер Джаст! Мне очень нравятся ваши книги. — Вряд ли она могла удачнее начать разговор. — Вы знаете, «Хэкьюлиз Букс» заинтересовано в том, чтобы выпустить вашу новую книгу в мягкой обложке?

— Мне об этом неизвестно.

— Вэлиэры показывали нам отрывки из книги, и они произвели хорошее впечатление на нашего главного редактора. Я тоже читала и просто в восторге.

«И я от тебя тоже в восторге», — подумал я. Она мне показалась такой симпатичной, что я готов был отдать свою пишущую машинку — не самую новую, — лишь бы забыть о Джайлсе и пригласить Нелли пообедать. Но в тот момент Джайлс был на первом месте, и «проект Нелли» пришлось отложить.

— Что ж, прекрасно, но все же цыплят по осени считают. Посмотрим, понравится ли моя книга вам и вашему издательству, когда она будет закончена. Пока же не согласитесь ли вы ответить на несколько вопросов?

— Какого рода?

— Вы вчера были в зале, когда Дивор и Азимов надписывали автографы…

— Да, Азимов — один из наших выдающихся авторов.

(Она не употребляла прилагательного. Очень характерно для Айзека, что он сам его вставил.

Дэрайес Джаст.

Она очень часто употребляла его в разговорах со мной. Чрезмерный буквализм — не самый лучший путь к истине.

Айзек Азимов.)

— Я знаю. Но меня интересует Дивор. Мне известно, что вы дали ему ручку.

— Да, там такое творилось! Вы тоже там были?

— Нет.

— Тогда позвольте мне рассказать вам, что произошло. — Она была первой, кто сам пожелал говорить на эту тему.

— Пожалуйста.

— Я пришла туда главным образом ради Азимова, — начала она. — Проследить, чтобы ему хватило экземпляров и чтобы все шло гладко. Случайно я посмотрела на Дивора, и, боже мой, у него был совсем другой вид. Казалось, что его что-то мучает. В его ручке кончилась паста, но по какой-то причине Тереза Вэлиэр, которая помогала ему, не имела запасных. Но потом он обменялся ручками с мужчиной, который стоял перед ним. Как будто все было в порядке, и вдруг возник новый кризис — паста и во второй ручке тоже кончилась.

Дивор был в полной прострации. Он сидел неподвижно, на лице — страдание, а Тереза просто убежала. Очередь остановилась, и я видела, что Азимов начал нервничать и встал с места. Я же за него отвечала! Поэтому я подбежала к Дивору с ручкой — у меня их было полно.

Он взял ее автоматически, как будто мысли его витали неизвестно где, и начал писать. Однако через пару секунд он остановился и тихо прошипел: «Она красная».

Оказывается, я дала ему шариковую ручку с красной пастой. Это был уже третий кризис. Я сказала: «Не беспокойтесь, поклонникам нравятся красные автографы».

И он снова принялся писать.

К тому времени вернулась Тереза с ручкой, но она уже была не нужна. Дивор продолжал писать красной. Но когда он закончил, то швырнул мою ручку в стену и ушел, не сказав ни слова — так он был раздражен. Хорошо еще, что он не швырнул мне ручку в лицо.

А через два часа он умер, и я… Постойте, ведь это вы его нашли?

— Да. Но не в этом дело. Что вы собирались сказать?

— Просто мне пришло в голову, не оттого ли он упал в ванне, что был так взволнован и, может быть, моя красная ручка была последней каплей.

— Все считают себя виноватыми. Факт таков, что его ручки были у меня, и я их ему не принес. Так что больше всех виноват я. Вот что, Нелли, подумайте, не показалось ли вам, что его волновали не ручки, а что-то другое?

Она подумала, потом печально покачала головой:

— Если и была другая причина мне она неизвестна.

— Ну ладно, еще один вопрос: вы не видели, кто привел его в зал?

— Я даже не видела, когда он вошел.

Я стоял нахмурившись. Никто не видел, что он вошел с женщиной. Кто же мне сказал об этом? И вдруг я вспомнил. Совершенно внезапно. Я видел лицо, я слышал голос. Мне сказала об этом гардеробщица. Когда Джайлс без номерка пришел спросить ее о пакете, его торопила женщина, которая его сопровождала. Я даже вспомнил, как ее назвала гардеробщица.

11. Дороти. 16.25

Я взглянул на часы — почти половина пятого — я помчался на второй этаж, боясь, что уже упустил гардеробщицу, видевшую Джайлса с женщиной. Я влетел в гардероб, растолкал несколько человек, стоявших у стойки, и, едва переведя дух, спросил:

— А где гардеробщица?

— Я гардеробщица, — сказала пожилая, приятного вида женщина с белоснежными волосами, в очках с металлической оправой. На пластинке, приколотой у нее на груди, значилось «Дороти».

— Не вы, а другая. Крашенная блондинка с толстыми руками, в подсвеченных очках, нос дергается, не помню, как ее зовут…

Дороти улыбнулась, без труда узнав оригинал нарисованного мною портрета:

— Это Хильда. Она уходит в четыре.

— Вы знаете, где она живет?

— Нет, — ответила она неодобрительно.

— Подождите! — воскликнул я. — Мне надо задать вам один вопрос. Есть ли здесь в отеле женщина, которую вы и Хильда называете Перчик?

Она снова улыбнулась:

— Конечно… Это.. — Потом спохватилась и сказала: — Не знаю, о чем вы говорите. Я занята.

Но я уже умчался. Это была знакомая женщина, которую знали и она, и Хильда, маленькая и острая на язык, чем и заслужила свое прозвище. Скорее на шестой этаж, еще нет пяти часов.

12. Сара Восковек. 17.00

Кабинет Сары был пуст. В приемной сидела миловидная секретарша негритянка, которая сказала, что Сара должна скоро вернуться, и предложила мне подождать.

Было примерно 5 часов, когда я услышал в коридоре дробный стук высоких каблучков Сары. Она вошла, увидела меня, остановилась и испуганно спросила:

— Что-нибудь случилось, Дэрайес?

— Мне надо поговорить с вами.

— Можете подождать, пока я кое-что доделаю?

— Вы потом будете спешить домой?

— Нет, если это нечто важное.

— Важное.

— Тогда подождите, пожалуйста.

Секретарша ушла, и наконец Сара вышла в приемную, закрыла дверь, опустила шторы и показала мне жестом на свой кабинет.

Я сел на диванчик, она продолжала стоять.

— Вам известно, что персонал в отеле называет вас Перчик?

— Да, случается, — ответила она равнодушно. — Кто вам это сказал?

Я игнорировал ее вопрос:

— Вы слышали, как Джайлс Дивор с ненавистью упоминал мое имя?

— Да.

— Однако это было не во время надписывания автографов. Там возле него находились три человека — Айзек Азимов, Тереза Вэлиэр и Нелли Гризуолд, и ни один из них этого не слышал.

— Я не говорила, что именно там. Кажется, я сказала «позднее».

— А не могли вы это это слышать не позднее, а раньше?

— Почему раньше?

— Вы пришли к самому началу надписывания автографов, подошли к Азимову и извинились перед ним, и, когда он говорил с вами он заметил, что Джайлс уже на месте, поэтому я подозреваю, что вы пришли с ним.

— Ну и подозревайте.

— Дело не просто в подозрении. Никто из сотрудников, имеющих дело с прессой, не признает, что провожал Джайлса в зал, но гардеробщица, когда я забирал пакет, сказала, что он утром приходил и пытался его забрать и что Перчик торопила его, чтобы он не опоздал. Что скажете теперь, Перчик?

Сара села за свой письменный стол:

— Я не лгала вам. Мистер Дивор действительно упоминал ваше имя с ненавистью.

— Но вы не сказали, что были с Джайлсом до того, как он пришел в зал, — я сделал паузу. — А может быть, и всю ночь.

Я приготовился к буре, но она только слегка покраснела и стиснула руки:

— Если бы я и была у него ночью, это не ваше дело. Но я была не у него, а у себя дома, в своей постели. Если не верите мне, не задавайте вопросов. И вообще, почему я должна была сказать вам, когда я видела Дивора? Во время нашего разговора я не знала, что он мертв и что позднее вы заподозрите убийство. А если бы и знала, то сказала бы не вам, а полиции.

— И все же, если вы беспокоитесь, что я могу попасть в беду в связи с проблемой наркотиков, то не вводите меня в заблуждение, ибо я рискую попасть в беду из-за неведения. Так что, пожалуйста, расскажите мне обо всем, что произошло с момента, когда вы увидели его вчера утром.

— Хорошо. Около 9 часов утра, вскоре после того, как я пришла на работу, мне позвонил портье и сказал, что несколько раз звонили из номера 1511 и говорили что-то странное. Я выяснила, что в этом номере живет Джайлс Дивор. Это меня обеспокоило, потому что на этом съезде он — видная фигура, и если бы с ним что-нибудь случилось, нам угрожала бы неприятная огласка. Я решила подняться на 15 этаж.

К тому времени было уже примерно 9.30. Я сказала: «Пойдемте. Я позабочусь о том, чтобы вы получили свой пакет, если он еще в гардеробе». Я старалась успокоить его, понимаете, потому что мне казалось, что он вот-вот потеряет контроль над собой… Вы уверены, Дэрайес, что в пакете не было ничего, кроме ручек?

— Я не вскрывал его, но миссис Дивор сказала, что в нем ручки, и я уверен, что так оно и есть. Что дальше?

— Без десяти десять я посчитала своим долгом отвести его в зал надписывать автографы. Однако, когда мы вошли в лифт, он настоял на том, чтобы зайти в гардероб. Я знала, что быстро договориться с Хильдой невозможно. Она отказалась выдать пакет без номерка, и я поторопила Дивора, сказав, что принесу ему пакет через несколько минут, как только он начнет надписывать автографы.

— Но вы не взяли пакет?

— Нет. Я просто успокоила его. Кроме того, мне не пришло в голову, что он нужен ему именно для автографов. Как только мы вошли в зал, он сразу оторвался от меня, будто снова вернулся к жизни. Я отпустила его, полагая, что он сам поднимется на возвышение, что он и сделал.

— Никто не видел, что вы пришли с ним?

— Люди видели его и видели меня отдельно, но, по-моему, нас не видели вместе.

— Вы знали о переполохе, который поднял Джайлс, или вам потом сказали?

— Нет. Я сама видела. Я подошла к Азимову и извинилась, а потом стояла рядом с ним, потому что он меня забавлял, и я оставалась до конца — я считала, что несу ответственность за Дивора, и боялась нежелательных неприятностей для отеля.

— Не в это время вы слышали, что он говорил что-то обо мне?

— Нет, не тогда. После того, как он кончил надписывать автографы и швырнул ручку в стену, он направился прямиком к двери, никому не отвечал, и мне показалось, что он пошатывается. Я боялась, что он упадет, и поэтому тихонько пошла за ним, взяла его за руку и повела к лифту.

— Что было дальше?

— Когда мы шли к лифту, я спросила его, не хочет ли он зайти за пакетом, но он ответил: «Слишком поздно, — и прошипел: — Этот Дэрайес. Этот Дэрайес Джаст». С такой ненавистью, что мне стало страшно. Я решила, что надо вас предупредить, но сперва я должна была довести его до номера.

— Когда вы пришли, вы оставили его там? Или вошли с ним?

— Вошла на минуту.

— Когда вы вышли, вы кого-нибудь видели в коридоре?

— Нет.

— Уверены?

— Совершенно уверена.

— Ни одного человека?

Она заколебалась:

— Когда я повернула к лифтам, мне показалось, что какая-то тень метнулась в сторону его комнаты.

— Ничего более конкретного?

— Нет.

— Плохо. А вы не разглядели эту тень: большая она или маленькая, похожа на мужчину или женщину?

— Нет, ничего не рассмотрела.

— Если вы ушли в 11.20, а я обнаружил его мертвым два часа спустя, эта метнувшаяся тень вполне могла быть убийцей, направлявшимся к Джайлсу.

— О, господи!

Я не знал, что можно было еще выяснить, и потому спросил:

— Вы спешите домой? Может быть, пообедаете со мной?

— И будем говорить о мистере Диворе?

Я решил быть честным:

— Может быть, немножко, потому что на протяжении почти 30 часов я ни о чем другом не думаю, но я обещаю постараться говорить о других вещах.

— В таком случае я принимаю ваше приглашение.

13. Сара Восковек. 18.20

Мы решили пойти в знакомый мне армянский ресторанчик. В зале имелись кабинеты, и во вторник вечером народу бывает немного.

Я думаю, Сара испытала чувство облегчения после того, как рассказала о неприятном утре. Что касается меня, то я проследил все действия Джайлса с тех пор, когда мы расстались в воскресенье вечером, до момента за два часа до того, как я его обнаружил… И не узнал ничего существенного.

— Я благодарна, что вы пригласили меня сюда, — сказала Сара, когда мы уселись напротив друг друга в одном из кабинетов в глубине зала. — Отвлечете меня от рекламной кампании. Должна признаться, что я очень устала. Завтра принимаем окончательные решения, и я беру неделю отпуска. Какое удовольствие!

За обедом мы непринужденно болтали, а когда дошла очередь до кофе с пахлавой, я наговорил немыслимой ерунды о том, как стал писателем.

И вдруг необъяснимо ее оживленность исчезла и лицо затуманилось.

Я спросил:

— В чем дело, дорогая? — «Дорогая» вырвалось у меня непреднамеренно. Я испытывал к ней дружеские чувства.

Она поежилась:

— Не знаю. Мне начинают мерещиться странные вещи.

— Что именно?

— Может быть, это связано с тем, что я сказала вам о мелькнувшей тени. Наверное, это настроило меня на таинственный лад.

— Что же вам привиделось? Опишите.

— Когда мы шли сюда, мне казалось, что кто-то идет за нами.

— Я ничего не видел.

— Вы не присматривались. Правда, я тоже, но я видела мужчину.

— Вокруг нас шли тысячи мужчин.

— Я видела его несколько раз, и всякий раз вблизи нас, но не слишком близко. И вот только что он вошел в ресторан.

Я, конечно, обернулся, потому что сидел спиной к входу, но она предупредила:

— Он ушел. Он только заглянул, как бы для того, чтобы убедиться, что мы все еще здесь.

— Вы узнали его?

— Совершенно незнакомый человек.

— Тот же самый, кого вы видели на улице?

— Не уверена. Я видела его лишь мельком. Но кому могло понадобиться войти и тут же выйти? А этот мужчина только огляделся вокруг и ушел.

Я посмотрел на стенные часы над нашей головой.

— Может быть, он заглянул посмотреть, который час, и это был не тот, кого вы видели на улице, а тот вовсе не следил за нами. И, кроме того, вам нечего бояться, когда вы со мной. Пусть мой рост не вводит вас в заблуждение. Знаете что, я предлагаю пройтись. Еще не поздно.

— Куда мы пойдем? — она улыбнулась. — Я попробую угадать. К вам на квартиру?

Я почувствовал, что краснею, потому что моя квартира действительно была недалеко.

— Невиновен, ваша честь, — сказал я. — Если бы вы попросили, чтобы я пригласил вас к себе, я бы не отказал, но, честное слово, у меня на уме нет дурных намерений. Я имел в виду прогулку вдоль парка. Прошло всего два дня после полнолуния, и в прозрачном весеннем воздухе мы увидим, как над парком восходит красивая, толстая, оранжевая луна. А когда нагуляемся, если вы живете где-либо в пределах 10 миль, я провожу вас на такси, если же вы не захотите, я посажу вас в такси и заплачу шоферу.

— Бог мой, вы лишили меня всех разумных оснований для вежливого отказа. А что вы скажете, если я сообщу вам, что у меня разыгрывается головная боль?

— Тогда я скажу вам, что запах свежей листвы, доносящейся из парка, будет наилучшим лекарством.

— Тогда решено. Идем гулять, Дэрайес.

14. Сара Восковек. 20.30

Когда мы добрались до парка, сумерки уже сгущались.

Я обнял Сару за талию и спросил:

— Не замерзли?

— Нисколько, — ответила она, но я оставил свою руку на ее талии на всякий случай — вдруг ей станет холодно, а она обхватила меня своей рукой, может быть, по той же причине. Меня охватило странное романтическое чувство, которое мне обычно не свойственно.

— Давайте найдем скамейку близ входа и чтобы рядом был фонарь, — предложил я. — По крайней мере сможем посидеть и хоть немного отгородиться от уличного движения.

— Нет, не надо. Если что-нибудь случится…

— Ничего не случится. А если и случится, то я сумею справиться.

— Лучше не надо. Не хвастайтесь.

В неясном свете далекого фонаря мне показалось, что она снисходительно улыбается. У меня в общем-то не было намерения идти в парк, но теперь деваться было некуда. Мы проходили мимо одного из входов, и я сказал:

— Пошли, — и повел ее в парк.

Она потянула меня назад:

— Не надо, Дэрайес. Это не шутки.

— Пошли. Не бойтесь. Никто нас не тронет.

Она уступила, и я вздохнул с облегчением, когда обнаружил свободную скамейку не более чем в 20 футах от края парка. Она находилась достаточно далеко от улицы, чтобы создать иллюзию уединения, и достаточно близко от нее, чтобы создать иллюзию безопасности.

— Вот! — воскликнул я. — Лучше не найти.

15. Неизвестный. 21.00

Фонарь, слегка прикрытый свежей листвой дерева, давал достаточно света, чтобы я мог видеть ее лицо, и в то же время было достаточно темно, чтобы оно стало очень желанным. Мне казалось вполне естественным поцеловать ее. И все же я не чувствовал уверенности, какая у меня бывает в подобных ситуациях. Я еще колебался, как вдруг она резко отпрянула.

— Дэрайес! — вскрикнула она сдавленным голосом.

Быть может, я больше был увлечен игрой, чем она. Она заметила, я бы никогда не заметил. Правда, для моего самолюбия приятнее объяснить ситуацию иначе: она смотрела в нужную сторону, а я в противоположную.

Я быстро повернулся и вскочил.

— Какого черта тебе нужно? — крикнул я.

Он стоял в 15 футах от нас, и я различил лишь, что это мужчина, белый, довольно высокий и коренастый. На нем был темный пиджак, темная рубашка, темные брюки, и если бы не бледный свет, падавший на его руки и лицо, он казался бы просто тенью.

— Это человек из ресторана, — сказала Сара взволнованно.

— Что вам нужно? — снова крикнул я.

Меня могли услышать с улицы, но я не особенно рассчитывал, что найдется герой, который бросится нам на помощь. Все будут спешить, делая вид, что не слышали.

— Не двигайтесь, — сказал я.

Но фигура двигалась вперед маленькими шажками.

— У него нож, — прошептала Сара.

Я и сам видел.

— Хочешь денег?

Ответа не последовало, и я не мог больше ждать.

Рывком оттолкнул Сару в сторону.

— Стойте поодаль, — сказал я тихо. — Если начнем драться, бегите.

Я шагнул назад, на траву, чтобы скамейка оказалась между нами, и, не спуская с него глаз, оценил положение. Хорошо еще, что у него нет револьвера, а то бы застрелил меня с безопасного расстояния.

Осторожно ступая, неизвестный огибал скамейку, чтобы приблизиться ко мне. Он не метнет в меня нож — в этом я был уверен. Для того, чтобы метнуть нож, нужна особая сноровка, и немногие ею обладают, а если нож пролетит мимо, останешься безоружным.

Я столь же осторожно отходил, но дал ему обогнуть скамейку. Я продумал свои действия и хотел, чтобы между нами было свободное пространство.

— Подойдите к нему сзади, Сара, — постарался я сказать обычным голосом.

Я знал, что она не двинется с места. Наверное, парализована страхом или удирает, хотя я не слышал ни шелеста травы, ни криков. Неизвестный, конечно, знает, что она не шелохнется, но всем свойственны слабости. Пусть человек с ножом знает, что никто не зайдет сзади, он все равно бросит взгляд в сторону Сары, и именно на этот миг я и рассчитывал.

С громким криком я рванулся вперед, нацелив правую ногу ему в пах. Я знал, что не дотянусь, и вообще не мог положиться на точность своего удара, так что не надеялся и даже не намеревался попасть в цель.

Однако трудно управлять реакцией, когда нога направлена в эту уязвимую часть тела, особенно, если движение сопровождается неожиданным криком. Неизвестный бессознательно пригнулся и опустил руки вниз, чтобы защититься от удара. А мой рывок превратился в прыжок, и я нанес удар, как оказалось безупречно рассчитанный. Вцепившись в запястье скользнувшей вниз руки, в которой он держал нож, я резко ее вывернул и продолжал выкручивать назад и вверх изо всех сил.

Нож отлетел, как я и предвидел, а рука его, видимо, вышла из плечевого сустава, потому что он дико закричал и упал на землю.

Беда в том, что он весил по крайней мере на 60 фунтов больше, чем я, и мог потянуть меня за собой. Мне пришлось немедленно выпустить его руку, чтобы он не придавил меня своим телом, и, пошатнувшись, я врезался головой в дерево. Разноцветные искры посыпались у меня из глаз, я упал и почти потерял сознание.

Какое-то время я не мог двигаться.

— Дэрайес.. — наконец дошел до меня крик Сары.

Я заставил себя встать, но колени подгибались, и пришлось ухватиться за дерево.

— Ч-т…

У меня кружилась и болела голова, и я с трудом заставил себя смотреть в одну точку. Сара держала нож обеими руками.

— Что мне делать, Дэрайес?

Она сидела на груди неизвестного, который не мог двигаться, но не только из-за смещенного сустава. Сара держала нож прямо над его глазом, фактически касаясь его, и я видел, что он боится рисковать.

— Что мне делать, Дэрайес?

— Подержите его еще так минуту, — выдохнул я. — Я подойду сейчас, только чуть-чуть отдышусь. Если он шевельнется, втыкайте нож.

— Я сказала, что сделаю это, но не хотелось бы.

— Придется. Можете в это время кричать — легче будет.

Мне удалось сдвинуться с места, и я захромал в их сторону, но, казалось, вот-вот упаду. Я сделал 20 шагов, но прошло, наверное, 20 лет.

Я посмотрел на неизвестного. Лицо его было перекошено от боли и покрыто потом, рука, надо думать, адски болела, а он неотрывно смотрел на острие ножа.

— Какая сволочь тебя послала? — спросил я тихо. — Лучше скажи, что вы затеяли, не то не миновать тебе клички Одноглазый Джонни.

Он пытался что-то сказать, но я заметил, что Сара так дрожит, что в любой момент может уронить нож.

— Дайте мне нож, Сара, — сказал я и протянул к ней руку.

Но я не способен был двигаться быстро, а Сара спешила избавиться от ножа, и маневр не удался. Сара не дождалась, пока я до нее дотянусь, и сама протянула мне нож.

Неизвестный быстро перевернулся на здоровую руку, сбросив Сару. Ему удалось встать на ноги, и он пошел, шатаясь, поддерживая здоровой рукой вывихнутую, задолго до того, задолго до того, как я смог что-либо предпринять.

— Пусть идет, — пробормотал я. — Нам его не поймать.

Я тупо смотрел на нож. Лезвие его выбрасывалось пружиной. Я убрал его и опустил нож в карман.

— Мы не пойдем в полицию? — спросила Сара.

— Какой смысл? Ну, запишут наши показания, подошьют их, и все дело.

— Но когда мы пойдем к врачу, нам придется сказать ему…

— Мне не нужен врач, — сказал я устало. — У меня все в порядке. Просто надо добраться до дома и отоспаться. — Конечно, я врал. Голова болела так, как будто она превратилась в огромный больной зуб. — Только доведите меня до двери и можете идти домой.

— Обопритесь на меня.

16. Сара Восковек. 21.30

Трудный это был путь. Казалось, он длился целый век. Голова раскалывалась, и я не мог смотреть вниз, потому что тогда все плыло перед глазами. Я прилагал все силы, чтобы идти прямо и не казаться пьяным. Когда мы вошли в вестибюль моего дома, я сказал привратнику:

— А, это вы, Джордж! Как дела? Это мисс Восковек. Она на минутку поднимется со мной и сразу не уйдет.

— Да, сэр, мистер Джаст, — ответил Джордж, улыбаясь и кивая головой.

— Откуда вы знаете, когда я уйду? — прошипела Сара мне на ухо.

— Вам придется сразу уйти, Сара. Я забочусь о вашей репутации.

Мы поднялись на лифте, Сара взяла у меня ключи и, повозившись, открыла дверь.

— О'кей, дорогая, можете идти. Я сразу лягу спать.

— Никуда я не пойду. Господи, да посмотрите на свою одежду. Не знаю, что подумал привратник.

— Просто немного испачкался, — сказал я, пытаясь посмотреть вниз, но от этого голова заболела еще больше, и я закрыл глаза.

— А это что? Разорвано, клок выдран, — она начала снимать с меня пиджак.

Я немного посопротивлялся, но кончилось тем, что я разрешил ей надеть на меня пижаму. Потом она принесла горячего молока и очень осторожно пощупала мне голову, но, когда дотронулась до шишки величиной, наверное, с бильярдный шар, было чертовски больно.

— У вас наверняка сотрясение мозга, — сказала она.

— Конечно, но от него есть только одно средство — спать. Дайте мне поспать, утром все будет в порядке.

— А вдруг у вас внутреннее кровоизлияние? Я думаю, все же надо вызвать врача.

— Не надо. Я посплю, а вы приходите завтра утром и, если я не открою дверь, вызовите «скорую».

— Не говорите глупости, — сказала она, придвинула кресло и села.

— Вы не можете оставаться здесь всю ночь.

— Вы можете мне помешать?

Я застонал, и что было дальше, не помню. Кажется, я говорил, но не об убийстве Джайлса. Плел что-то об Азимове, вроде того, что пора ввести закон против тех, кто пишет без всякого труда.

(Я то дело сталкиваюсь с подобными заявлениями. Как видно, ни одному из моих друзей писателей не приходит в голову, что я мучаюсь так же, как они, но скрываю это благодаря выдержке, настойчивости и стоицизму.

Айзек Азимов.

Чушь!

Дэрайес Джаст.)

Часть четвертая

Среда 28 мая 1975 года

1. Сара Восковек. 9.00

Я заснул, наверное, часов в 11. Проснулся почти в 9 — проспал на четыре часа больше, чем обычно. Вначале я не двигался, просто смотрел в потолок, припоминая, что произошло. Потом повернул голову, потому что мне стало казаться, что в комнате кто-то есть, и увидел Сару Восковек, которая сидела в кресле и смотрела на меня с тревогой большими темными глазами.

Я хотел приподняться, но от пронзительной боли со стоном опустился на подушку.

— Вы знаете, кто я? — спросила Сара.

— Конечно знаю, — сказал я обиженно, держа голову обеими руками. — Вы Сара Восковек. Минутку, сейчас все вспомню. Мы вчера вечером вместе обедали, правильно?

— Да, а потом?

— Была драка в парке, да? А после? Вы привели меня домой?

— Да.

— И остались… Извините, мне надо пойти в ванную. Пожалуйста, помогите мне встать.

Она довела меня до ванной комнаты и осталась стоять у двери. Когда я вышел, она спросила, как я себя чувствую.

— Чувствую себя нормально. Только одно место на голове болит. А вы просидели возле меня всю ночь и следили за мной?

— Собиралась по-матерински следить за вами всю ночь, но увы, — человек слаб — заснула и проспала большую часть ночи.

— Вам, наверное, пора на работу? Уже десятый час.

— Я предупредила, что задержусь. Будете завтракать?

— Конечно, возьмите все, что хотите, из моих припасов.

Она приготовила омлет с грибами, ветчиной да еще с томатным соусом. И кофе. А перед этим ананасовый сок. Роскошный завтрак.

Сара не торопилась, и мы оба ели не спеша.

— Вы помните, что говорили вчера, когда легли? — спросила Сара.

— Я говорил что-то?

— Да. И я подумала, что лучше не мешать. Если речь станет совсем бессвязной, я буду знать, что надо вызывать «скорую».

— Значит, я говорил нормально?

— Вы перескакивали с одной темы на другую, но то, что говорили, звучало вполне разумно. Понемногу обо всем. Наиболее вразумительно, учитывая ваше состояние, вы говорили об Азимове. Выражали недовольство тем, что он так быстро и так много пишет. И еще сказали: он так уверен в своем интеллекте, что не считает нужным демонстрировать его. Мол, стоит у него поучиться и стать таким высоким, чтобы не заботиться о том, какой вы на самом деле.

— Может быть, я имел в виду, что не нужно было идти в парк только для того, чтобы показать, какой я высокий.

— Я тоже так подумала. Но, знаете, вы продемонстрировали это довольно убедительно.

— Возможно. Между прочим, встреча в парке не была случайной. Этот тип действительно шел за нами, вы были правы. И он преследовал бы меня до дома, если бы мы не свернули в парк. Думаю, это исчерпывающее доказательство того, что Джайлс был убит.

Если стараются скрыть убийство, не останавливаются перед тем, чтобы убить снова. А ночью я говорил о чем-нибудь, связанном с убийством?

— Почти нет, только под конец, когда уже засыпали. Вы вдруг приподнялись, сели и сказали: «Эта ручка, я не должен был делать этого». Потом протянули руку, я взяла ее, вы расслабились и заснули.

Сара вымыла посуду, а я вспомнил, что еще не чистил зубы и не брился, и отправился в ванную комнату. И вот, когда я чистил зубы, у меня возникла четкая мысль — вторично, потому что впервые она появилась, видимо, накануне вечером, когда удар головой тряхнул меня и мысли мои начали сумбурно растекаться, выйдя из проторенного круга, в котором они вращались в течение полутора дней. Я закричал, но рот был полон зубной пасты, и понять меня было трудно. Сара с тревогой спросила:

— В чем дело, Дэрайес? Что случилось?

Я прополоскал рот и спросил:

— Когда я говорил о ручках, как я сказал «ручки» — во множественном числе или «ручка» — в единственном?

Она беспомощно развела руками:

— Не помню точно.

— Мог я сказать: «Она там не должна была лежать»?

— Может быть, — сказала она с сомнением. — Вы уже засыпали и выговаривали слова не очень четко.

— Я должен был сказать именно так, — заявил я. — Готовы идти, Сара?

Мы быстро поймали такси, и, пока ехали до отеля, я спросил:

— Сделаете для меня кое-что?

— Что именно?

— Мне сказали, что полиция составила полную опись вещей Джайлса, находившихся в номере, и что ваша служба безопасности получит копию. Можете вы так устроить, чтобы я на нее взглянул?

— Мне придется попросить у Тони Марсольяни, — сказала она в замешательстве.

— Не просите у него. Пусть кто-нибудь из его подчиненных перешлет вам. Если Марсольяни узнает, что это нужно мне, он никогда вам не покажет.

2. Нелли Гризуолд. 10.15

В отеле мы расстались, бодро помахав друг другу рукой. Я знал, что увижу ее снова.

Я поднялся на эскалаторе и подошел к киоску «Хэкьюлиз Букс». Нелли там не было, и меня охватила паника. Я с беспокойством спросил у девушки, сидевшей в киоске:

— Не знаете ли, где мисс Гризуолд?

И она ответила:

— Сейчас придет.

Я увидел ее издали — хорошо разыскивать высокого человека!

— Нелли! — помахал я ей.

— Дэрайес! Как дела? Вам еще не надоел этот праздник жизни?

— Начинает надоедать… Послушайте, Нелли, мне надо еще кое-что узнать о Джайлсе Диворе. По поводу случая с автографами.

— Я рассказала вам все, что знаю.

— Одна подробность. Помните, он отшвырнул красную ручку, когда кончил писать. Ту, которую вы ему дали.

— Да. Но я не подобрала ее. Она вам нужна?

— Нет, она мне не нужна. Но когда вы дали ее Джайлсу, он держал в руках другую ручку, ту, которая перестала писать, то есть вторую ручку, в которой кончилась паста, — ваша была уже третья.

— Да.

— Так вот вопрос заключается в следующем: что он сделал со второй ручкой, когда вы дали ему третью? Выбросил, положил перед собой или еще что-нибудь?

— Хм, разве упомнишь такое? Нет, он не бросил ее. Он увидел, что я подхожу… Вспомнила — он положил ее себе в карман.

3. Сара Восковек. 10.50

Теперь обратно к Саре. Я быстро вошел к ней в кабинет. Она говорила по телефону. Я приготовился ждать, но она подтолкнула ко мне ксероксную копию, лежавшую на столе.

— Уже? — спросил я одними губами.

Она кивнула и продолжала говорить.

С бьющимся сердцем я взял список одежды и разных мелочей, принадлежавших Джайлсу, и быстро пробежал его. Не нашел и перечитал его медленнее, потом еще раз. В списке ручки не было.

Все сходилось, но мои построения не были неопровержимыми, никто не поверит мне, пока я не смогу представить нечто бесспорное, а чтобы сделать это…

Сара кончила говорить по телефону, а я даже не заметил.

— Дэрайес, — позвала она.

Я поднял глаза:

— Простите.

— Это то, что вы хотели? Я попросила, и мне ту же прислали. Ну как — о'кей?

— И даже более того. Я знаю, кто убил Джайлса. Какого вы мнения о Марсольяни?

— Как о главе службы безопасности?

— Да.

— Он здесь работает уже десять лет, и, насколько мне известно, им довольны.

— А как насчет его честности?

— Что насчет честности?

— Он не преступник? Он не может быть замешан в афере с наркотиками?

Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего:

— Он? Ни за что.

— Тогда я рискну. Не знаете, Сара, номер 1511, в котором жил Джайлс, еще свободен?

Она позвонила по телефону и, выяснив, сказала:

— Мистер Дивор зарезервировал его до сегодняшнего дня, но сегодня кто-то должен въехать, возможно, часа в три.

Я посмотрел на часы — начало двенадцатого.

— Думаю, что успею. Мне надо повидать Марсольяни.

— Я попытаюсь вызвать его сюда.

— В этом нет надобности. Я предпочел бы спуститься вниз и зайти к нему без предупреждения. Вы не могли бы проводить меня туда?

Она вдохнула:

— Я знаю, где их помещение, но я не могу отойти от телефона.

— А больше некому?

Она вышла в приемную и поговорила с секретаршей.

— Джинджер вас проводит… Вы будете осторожны, Дэрайес?

— Конечно, я буду осторожен, Сара. Только бы повезло.

4. Энтони Марсольяни. 11.20

Когда я увидел Марсольяни с его жилеткой и полупотухшей сигарой, я почувствовал сильный удар сердца. Он говорил по телефону. Дверь не была заперта, и я вошел и сказал:

— Продолжайте. Я подожду. Я Дэрайес Джаст.

Вначале он как будто удивился, потом на лице его изобразилось недовольство.

— Знаю, кто вы, — проворчал он, — но как вы видите, я занят.

— Я подожду.

— Я все время буду занят.

— Мне надо всего полчаса, и я бы предпочел не связываться с полицией.

Он только взглянул на меня из-под опущенных век, но не стал выгонять, а сказал в трубку:

— Знаете что, перезвоните мне по этому вопросу позднее.

Положив трубку, он повернулся ко мне и сказал:

— Что вы хотите? Только быстрее.

— Дайте мне две минуты и не прерывайте меня, — сказал я. — У вас в отеле существует проблема наркотиков. Я об этом знаю, и вы об этом знаете, так что нет смысла это скрывать, будем исходить из этого. Я могу решить ее. Если вы поможете мне сейчас и мы добьемся толка, можете приписать заслуги себе — мне слава не нужна, — и это будет выгодно отелю.

Он посмотрел на меня оценивающе и аккуратно загасил сигару, от которой исходило зловоние.

— Вы просите о помощи. Какой помощи?

— Я хочу расставить ловушку для убийцы, если вы поможете мне. Для этого мне нужны двое — вы и ваш сотрудник Майкл Стронг. Именно мы втроем находились в номере Джайлса после того, как я обнаружил труп, и если мы втроем сейчас поднимемся туда и вы дадите мне 15 минут, не больше, то убийца будет у нас в руках. Если же я ошибаюсь, я просто уйду и забуду об этой истории. Полиция в любом случае не будет замешана.

— Вот как? — возмутился он. — Вы просто забудете об этом? Имейте в виду, если вы заставите меня подняться в номер и вся ваша сумасбродная затея окажется пшиком, то вы не просто уйдете. Я помогу вам вылететь из этого здания с треском.

— Я даже не буду сопротивляться, — сказал я. — Договорились?

Я ждал ответа, наверное, целую минуту. Наконец он спросил:

— Хотите, чтобы мы все поднялись вместе или чтобы Стронг присоединился к нам в номере?

— Все вместе, — быстро ответил я, — но я не хочу, чтобы мы поднялись через вестибюль или этажи, где расположены залы, поэтому не можете ли вы вызвать Стронга сюда, и потом поднимемся вверх на лифте, на котором мертвых спускают вниз.

— Чтобы никто не знал, что мы находимся в номере? И тогда убийца явится к нам?

— Дайте мне 15 минут, больше мне ничего не надо.

5. Энтони Марсольяни. 11.30

Майкл Стронг был вызван в подвал по рации. Войдя в комнату, он увидел меня и остановился в полном изумлении. Его бесцветные брови поползли вверх.

Марсольяни сказал:

— Вот что, Стронг, нам нужна ваша помощь. Мы сейчас поднимемся в номер 1511 и…

— Это туда, где человек упал в ванне?

— Да. Вот этот субъект уверяет, что, если мы зайдем туда и подождем 15 минут, кто-то войдет и сознается, что он убил того человека. Дадим ему 15 минут, но, если ничего не произойдет, я хочу, чтобы вы его увели, да побыстрее, потому что, если вы этого не сделаете, я его прикончу.

— Пошли, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул (бог мой, а что если я ошибаюсь?). — К полудню покончим с этим делом.

Стронг ничего не сказал, и глаза его были совсем пустые и в то же время смотрели враждебно. Меня это не удивляло.

В полном молчании мы поднялись на грузовом лифте на 15 этаж, и Марсольяни открыл дверь номера служебным ключом. Взглянув на часы, он сказал:

— 11.42. Вы располагаете временем до 11.57, ни секундой больше.

— О-кей. Вы не могли бы оставить дверь незапертой, чтобы тот, кто придет, не стал взламывать замок.

— Хорошо, — сказал он и закрыл дверь, но не запер. Потом подошел к письменному столу, прислонился к нему и, не спуская глаз с двери, сказал: — Осталось 14 минут.

Майкл Стронг стоял возле кровати и смотрел на дверь как завороженный. И я смотрел в ту же сторону, стоя спиной к проклятой ванной.

Марсольяни тихо проговорил:

— Десять минут.

Я сказал еще тише:

— Не обязательно отсчитывать.

Капля пота выступила у меня на виске и потекла по щеке. Конечно, мы не включили кондиционер, я не хотел, чтобы его шум заглушал другие звуки.

Прошло еще несколько минут. Я пошарил в кармане пиджака и вытащил листок бумаги. Это была краткая программа работы съезда.

— Одолжите мне ручку ни минуту, — попросил я Стронга шепотом.

— Что? — спросил он в полный голос.

Я подал знак, чтобы он говорил потише.

— Осталось всего пять минут. Дайте мне, пожалуйста, вашу ручку.

Напряжение настолько возросло, что мы все пребывали в каком-то нереальном мире, на что я рассчитывал. Стронг кивнул, откинул левую полу пиджака и выбрал из внутреннего кармана одну из трех ручек.

— Не эту, — сказал я настойчиво, — другую.

— Что? — спросил он, протягивая ту ручку, которую вынул.

— Другую, — прошептал я, — другую.

Он стоял, замерев от удивления, и в этот момент я рванулся к нему, вытащил из его кармана одну из оставшихся ручек и перевалился через кровать на другую сторону.

Напряженное ожидание сделало свое дело, и Стронг потерял над собой контроль. Он злобно закричал:

— Отдайте ее, отдайте мою ручку!

— Почему? — крикнул я. — Что у нее внутри?

Он обогнул кровать, но я перевалился через нее обратно.

К тому времени Марсольяни очнулся и взревел:

— Что вы делаете, Джаст, черт побери?

— Ручка у меня, — крикнул я, не спуская глаз со Стронга, — и я хочу ее развинтить. Подержите его!

До Марсольяни начало доходить, что происходит, и, когда Стронг снова кинулся ко мне, он натолкнулся на мощную грудь Марсольяни, который молниеносно схватил его, крутанул и завел ему локти за спину.

— Берегитесь, чтобы он не ударил вас ногой, — сказал я.

— Не двигайтесь, Стронг, — приказал Марсольяни. — Что там у вас, Джаст?

— Я развинчиваю ручку, — сказал я, держа ее над столом шариком вниз.

Две секунды, которые мне для этого понадобились, показались мне самыми долгими в моей жизни, так я волновался, что ничего не обнаружу.

Ручка раскрылась, и на стол посыпался белый порошок.

— Один против ста, что это героин, Марсольяни, — сказал я дрожащим голосом.

Прошло неполных 47 часов с того момента, когда я обнаружил тело Джайлса.

6. Энтони Марсольяни. 11.57

Последовавшие два часа были бурными. Стронг отбивался как безумный, и мы вдвоем насилу скрутили его. Его вопли, когда удавалось разобрать, что он кричит, рассеяли всякие сомнения в том, что мы ухватили звено в цепи распространения наркотиков.

Марсольяни забрал у Стронга две оставшиеся ручки, но не развинчивал их и вызвал еще двух сотрудников службы безопасности, и они увели Стронга. Теперь за расследование отвечал Марсольяни, и меня это устраивало.

Он спросил меня:

— Откуда вам это было известно?

Я объяснял, а он записывал, время от времени посматривая на меня так, будто я ненормальный, и постоянно спрашивая:

— И это все, чем вы располагали?

И каждый раз я отвечал:

— Для меня этого было достаточно.

— Вы чертовски рисковали.

— А что было делать? Надо было накалить обстановку, чтобы расколоть его, и я должен был это сделать в вашем присутствии. Мне сказали, что вы честный человек.

Он не поблагодарил меня. По его глазам я увидел, что он недоволен тем, что я сомневался.

— Вам придется давать показания в полиции.

— Я никуда не уезжаю из города и готов явиться, когда потребуется… Понимаете, ведь это он убил Джайлса Дивора.

— Может быть, — проворчал Марсольяни. — Если подтвердится, что это героин, а я согласен с вами, что, вероятно, это так…

— Да будет вам, вы же слышали, как он требовал вернуть ему ручку, иначе его убьют. Подумать только, — добавил я с горечью, — вчера вечером он подослал одного типа, чтобы убить меня.

Довольно быстро полиция прибыла, и порошок действительно оказался героином. Я предоставил достаточно информации, чтобы объяснить, почему возникли подозрения в отношении Стронга. Я также постарался создать впечатление, не говоря этого прямо, что я поделился своей информацией с Марсольяни и что ловушку расставил он.

В третьем часу допрос закончился, меня предупредили, чтобы я не отлучался из города, и разрешили идти.

7. Сара Восковек. 14.20

Я спустился к Саре. Первое, что она сказала:

— Мне все известно. Это был Майкл Стронг.

— Да, — подтвердил я. — Можно мне сесть? — И не дожидаясь ответа, я сел и вытянул перед собой ноги. — Вы, наверное, уже поели?

— Нет, — сказала она. — Мне надо было чем-то отвлечь себя от мыслей о вас и о том, что вы и Тони делаете, так что я добила до конца все материалы рекламной кампании. Разделалась.

— Я тоже еще не ходил на ленч. Пойдете со мной?

— Мне хотелось пойти вместе.

— Ну раз хотелось, значит, так и будет.

Мы вышли из отеля на свежий воздух и направились в скандинавский ресторан подальше от центра. Поскольку время ленча уже кончилось, ресторан был практически пуст, и никто нам не мешал.

— Вы додумались, кто убийца, сегодня утром? — спросила Сара. — Когда сказали что-то насчет того, что ручки не было там, где она должна была быть?

— Я думаю, мне это пришло в голову еще вчера вечером, когда я находился в полузабытьи. А когда вы напомнили мне мои слова, эта мысль вернулась.

— Можете вы растолковать все по порядку?

С восторгом. До сих пор я говорил об этом Марсольяни и полиции, но совсем кратко, а мне бы очень хотелось подробно объяснить как было дело. Понимаете, с самого начала все вертелось вокруг ручек. Ручки, которые я забыл принести Джайлсу, ручки, которые Стронг использовал для транспортировки героина, ручки, в которых кончилась паста. Если бы я писал роман на эту тему, я назвал бы его «Дело о трех ручках». Но писать будет, вероятно, Азимов — я должен предоставить ему факты, — а он уже договорился, что назовет его «Убийство в Эй-Би-Эй».

— Кстати, почему три ручки? — спросила Сара.

— Я имел в виду три ручки, которыми пользовался Джайлс, когда надписывал автографы. Одна ручка — старая — была у него с собой. Назовем ее Ручкой 1. Это была обыкновенная шариковая ручка с сине-черной пастой и его монограммой.

Ручка 1 кончилась, но, по словам Терезы Вэлиэр, которая сидела рядом с ним, он обменялся ею на другую ручку с человеком, который в этот момент ждал автографа. Джайлс получил заряженную ручку, а человек, стоявший перед ним, получил в качестве сувенира ручку с монограммой автора.

Таким образом, Джайлс теперь пользовался Ручкой 2, но уже не имел Ручки 1. Ручка 2 была также заряжена сине-черной пастой. Вскоре паста в ней кончилась, и Нелли Гризуолд дала ему Ручку 3, заряженную красной пастой. Когда Джайлс взял ее, он сунул Ручку 2 к себе в карман, так что теперь у него были две ручки 2 и 3. Закончив надписывать автографы, он был так взвинчен, что с раздражением отшвырнул Ручку 3. Поэтому, когда он пошел к себе в номер, у него была только одна ручка — 2. Ясно?

Сара кивнула.

— Да. Но что из этого следует?

— Два часа спустя, когда я пришел к нему в номер и Джайлс лежал мертвый в ванне, в комнате находилась только одна ручка с его монограммой, в которой кончилась паста. Ручка 1. Ручки 2 в комнате не было. Я, конечно, не искал ее в то время, так как не знал, что она должна была находиться там, но полиция составила список всех его вещей, и в нем числилась «одна ручка с монограммой». Никаких других.

Это могло случиться только в том случае, если в период между вашим уходом и моим приходом кто-то принес Ручку 1, дал ее Джайлсу и взял в обмен Ручку 2. Но лицо, у которого находилась Ручка 1 — это тот самый человек, который обменялся ручками с Джайлсом, когда тот надписывал автографы. Почему ему вдруг пришло в голову вернуть ценный сувенир в обмен на ручку, которую он сам охотно дал Джайлсу и в которой тоже кончилась паста?

Я бы никак не мог ответить на этот вопрос, если бы не маленькая кучка порошка — на письменном столе, то есть героин — в чем я был уверен. Я задался вопросом, что если человек, обменявшийся ручками, случайно протянул Джайлсу не ту ручку, какую намеревался ему дать? Взволнованный возможностью заполучить ручку с монограммой писателя он, не глядя, вытащил не обычную ручку, а другую, стержень которой был отрезан почти полностью, так что ею можно было писать всего несколько минут, а свободное пространство внутри ручки было заполнено героином.

Этот человек, вероятно, следовал за вами и Джайлсом до его номера, мучимый нетерпением. Ведь если бы в результате его небрежности провалилась система транспортировки наркотиков, он едва ли мог рассчитывать остаться в живых. Даже если бы он ушел от полиции, он не мог бы уйти от своих боссов по рэкету. Не успели вы выйти из номера, как он подошел к двери, причем так торопился, что вы заметили мелькнувшую тень.

Если бы он вновь обменялся ручками — почему Джайлс мог отказать ему в этом? — то для него эта история могла бы закончиться удачно. Вся беда в том, что у Джайлса была привычка развинчивать ручки, особенно в минуты задумчивости или расстройства. Видимо, после вашего ухода он начал ее развинчивать, и героин высыпался на письменный стол.

Порошок ничего не значил для Джайлс. Но когда этот человек вошел, чтобы обменяться ручками, и увидел просыпанный героин, он пришел в неистовство, напал на бедного Джайлса, который совершенно не представлял себе, что происходит, и, полагаю, убил его ударом по основанию черепа. Затем со всей быстротой, на какую был способен, он придумал, как выйти из положения: раздел Джайлса и попытался создать видимость, что тот упал в ванне.

Конечно, убийца не мог знать, что, разбросав одежду, он полностью выдал себя в глазах нескольких людей и что я — один из них. Для него это было редкое невезение. Он забрал Ручку 2, но должен был забрать также Ручку 1 и просыпанный героин. Он их не взял, но я и так поражаюсь, как много он успел сделать. Для того, чтобы снять одежду с мертвого тела и протащить это мертвое тело, притом такое тяжелое, через всю комнату в ванную, несомненно, требовалось немало времени… Вот и все.

— Нет, не все, — сказала Сара. — Как вы узнали, что это был Майкл Стронг?

— Сперва я не знал. Когда героин, который я заметил с самого начала, исчез, я был уверен, что его убрал Марсольяни, чтобы оградить от неприятностей отель, и я вообще не связывал это обстоятельство с убийством.

Однако, сегодня утром, когда я разобрался в истории с тремя ручками и решил, что убийство тесно связано с проблемой наркотиков, мне пришлось заново продумать свою версию. Тот, кто убрал героин, являлся и убийцей, значит, убийца — Стронг.

Стронг был поклонником Дивора и стоял в очереди за автографом. Он довольно ловко нашел повод сказать мне об этом. Наверное, он понимал, что если это станет известно не от него, то сам факт умолчания может показаться подозрительным, тогда как непринужденный разговор на эту тему придаст его поведению невинный характер. Так оно и получилось. Он показал мне книгу с автографом, и у меня не было оснований сомневаться в нем. Я даже сам дал ему автограф.

Только один раз он отошел от истины — когда сказал, что был одним из первых в очереди, чтобы создать впечатление, что он не присутствовал при переполохе из-за ручек. В этом я тоже, конечно, не усомнился.

Но как только я сосредоточил внимание на Стронге, я вспомнил, что Джайлс написал на его книге «С наилучшими пожеланиями» бледными чернилами, а свою подпись — яркими. Я приписал это самовлюбленности Джайлса, но теперь мне стало ясно, что именно в этот момент кончилась паста в Ручке 1 и произошла замена ручек. Одна половина надписи была сделана Ручкой 1, вторая половина — Ручкой 2, следовательно, Стронг был убийцей.

После убийства, которое, в общем, было непредумышленным, Стронг оставался вблизи номера Джайлса. Он все время думал о том, когда убийство будет обнаружено и каким образом, и хотел быть рядом, чтобы с самого начала объявить смерть результатом несчастного случая.

Он, конечно, видел, как я вошел. Я слышал шаги в коридоре вскоре после того, как я сообщил о смерти. Я приписывал его взволнованность тому, что он был поклонником Джайлса. Это верно, но он был также убийцей Джайлса.

Он лез из кожи вон, чтобы склонить меня к версии несчастного случая, и категорически отвергал возможность убийства или какой-либо связи с наркотиками. Естественно, я полагал, что он защищает мундир отеля. На самом деле он защищал себя.

— Но почему, — спросила Сара, — он продолжал пользоваться ручками, чтобы прятать героин, после того, как допустил роковую ошибку?

— Я думаю, у него не было выбора, Сара. Он не мог сознаться, что провалился, иначе ему не жить на свете, так что пришлось действовать, как прежде, в надежде, что удастся скрыть правду не только от меня и полиции, но и от своих боссов.

Что касается меня, то самую большую ошибку я совершил, сам того не ведая, когда, воспользовавшись тем, что мы со Стронгом сидим рядом перед симпозиумом, решил проверить ваши сведения о проблеме наркотиков. Я сказал ему, что мне известно о системе транспортировки наркотиков и о том, что в афере замешаны служащие отеля. Это был пробный шар, но, поскольку он категорически отрицал все, что я сказал, я подумал, извините, Сара, что солгали вы. Я вновь истолковал его очевидный страх и волнение как беспокойство за репутацию отеля, и моя слепота чуть не стоила жизни мне, а быть может, и вам.

Сара не стала укорять меня за то, что я усомнился в ней. Она пропустила это мимо ушей и сказала:

— Значит, все таки вы считаете, что после этого он подстроил слежку и нападение на вас.

— Не знаю, что он сказал своим боссам, — может быть, что я частный детектив и подобрался слишком близко. Так что либо его доводы были достаточно убедительны, либо для его боссов ликвидировать того, кто мешает, — пустяковое дело, но меня должны были пырнуть ножом.

— Как страшно, — пробормотала Сара. — А что, если они все еще следят за вами?

— Если это так, что я могу поделать? Только быть осторожным. Будем надеяться, что сейчас они будут спасать себя, а не гоняться за мной. Во всяком случае, история, которую я вам рассказал, звучит прекрасно, но, как сказала бы Юнис, адвокат защиты нашел бы в ней кучу изъянов. Исходя из одних только моих логических построений, Стронга вряд ли могли арестовать, не говоря уж о том, чтобы осудить. Поэтому мне нужно, чтобы Стронг раскололся в присутствии достаточно толкового человека, который понял бы, о чем речь, и, главное, мог бы принять необходимые меры. Таким человеком был Марсольяни, честность которого вы гарантировали.

— Вы были уверены, что сумеете расколоть Стронга?

— Нет, конечно. Я мог только надеяться. Стронг был взвинчен, а когда утром внезапно увидел меня целым и невредимым, он пришел в отчаяние. Он не знал, что его ожидает в номере 1511 и что я намереваюсь предпринять. Ему было ясно, что убийца не может прийти, потому что убийца уже находился там. Я видел, что он все больше нервничает и паникует, и решил, что 10 минут будет достаточно, чтобы он раскололся, если я нанесу удар внезапно.

— Как умно, — сказала она.

— Как повезло, — возразил я с горечью. — Удалось доказать, что я сам убийца. То, что я забыл о ручках, привело к смерти Джайлса. А я-то рассчитывал убедиться в том, что они никак не связаны с убийством.

— Они имели к нему кое-какое отношение, но то же самое можно сказать и о множестве других обстоятельств. Почему ручка кончилась именно в тот момент, когда Стронг стоял перед Джайлсом? Если бы он находился в другом месте очереди, все закончилось бы благополучно. Или если бы Стронгу не пришло в голову отдать свою ручку! Или, даже решив отдать ее, он достал бы обычную ручку! Или если бы я осталась с Дивором в его номере! Или если бы Дивор не стал развинчивать ручку! Или если бы Стронг не запаниковал! Вы говорите об ответственности, а в общем все виноваты, в том числе случайные обстоятельства и сама жертва… Слава богу, все позади… Пойдете обратно на съезд?

— Нет уж, хватит с меня. А какие у вас планы?

— Никаких. Программа рекламной кампании разработана. Мне надо зайти к себе в кабинет закончить кое-какие мелочи, и впереди — целая неделя отпуска.

— Можно я зайду с вами?

— Разумеется.

— Отлично. Я тоже хочу устроить себе маленький отпуск. Думаю, я заслужил. Почему бы не провести его вместе?

— Прямо сразу? Почему бы и нет? — Она улыбнулась.

— Сегодня попозже пообедаем вместе?

— С большим удовольствием.

— Если захотите, мы могли бы восполнить то, что упустили вчера вечером.

— Может быть и захочу.

Из послесловия Айзека Азимова

75-й ежегодный съезд Ассоциации американских книготорговцев действительно состоялся в дни, указанные в книге, в одном американском городе в помещении нескольких отелей.

Некоторые события примерно соответствовали описанным в книге. Я, Айзек Азимов, действительно присутствовал на съезде по просьбе издательства «Даблдей», которое поручило мне написать детективный роман под названием «Убийство в Эй-Би-Эй». Я надписывал автографы во вторник (или понедельник), но, разумеется, никаких прискорбных инцидентов в то время не произошло.

По крайней мере одно из происшествий, описанных в книге как случившихся с Дэрайесом Джастом, на самом деле случилось со мной. Я спешил на съезд в воскресенье, так как меня ждали к определенному времени, и обнаружил, что встреча была проведена раньше по той же причине, которая приводится в книге.

Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, что съезд был омрачен такими событиями, какие описаны в книге, или что отели, где он происходил, были каким-то образом замешаны в подобных происшествиях и что служащие отеля или участники съезда имели касательство к инцидентам, описанным в книге.

Я должен подчеркнуть, что эта книга — беллетристическое произведение, безымянный город и безымянный отель, где происходил съезд, — это плод моей фантазии, убийство и все связанные с ним события также придуманы мной, и никто из действующих лиц, в уста которых вложены слова, кроме Айзека Азимова, не имеют реальных прототипов. Все они придуманы, и если есть какое-то сходство — действительное или воображаемое — между действующими лицами в книге и реально существующими людьми, то это чисто случайное, непреднамеренное совпадение. В частности, Джайлс Дивор (который мне не нравится), Дэрайес Джаст (который мне нравится) и Сара Восковек (которая мне очень нравится) созданы моим воображением.

И последнее: я должен извиниться за то, что вывел сам себя в этой книге. Мне казалось, что это имеет смысл, так как придаст книге достоверность. Я надеюсь, вы согласитесь, что я не воспользовался случаем, чтобы приукрасить себя. По сути дела, я привношу комический элемент, и ввиду этого, надеюсь, вы простите меня.

Content

Айзек Азимов
Убийство в Эй-Би-Эй

Часть первая Воскресенье, 25 мая 1975 года

1. Дэрайес Джаст (рассказчик). 13.30

2. Мартин Уолтерс. 16.20

3. Майкл Стронг. 16.30

4. Томас Вэлиэр. 16.40

5. Джайлс Дивор (ретроспектива)

6. Томас Вэлиэр. 16.45

7. Тереза Вэлиэр. 17.25

8. Роузэнн Бронстайн. 18.05

9. Айзек Азимов. 18.35

10. Сара Восковек. 19.20

11. Джайлс Дивор. 19.35

12. Ширли Дженнифер. 19.50

13. Ширли Дженнифер. 21.00

Часть вторая Понедельник, 26 мая 1975 года (День поминовения погибших в войнах)

1. Ширли Дженнифер. 8.55

2. Мартин Уолтерс. 12.10

3. Сара Восковек. 13.05

4. Хильда. 13.20

5. Джайлс Дивор. 13.30

6. Майкл Стронг. 13.40

7. Энтони Марсольяни. 13.50

8. Герман Браун. 14.05

9. Генриетта Корвасс. 14.30

10. Майкл Стронг. 15.00

11. Юнис Дивор. 15.45

12. Роузэнн Бронстайн. 17.15

13. Томас Вэлиэр. 18.40

14. Генриетта Корвасс. 19.45

15. Ширли Дженнифер. 21.10

Часть третья Вторник. 27 мая 1975 года

1. Дэрайес Джаст. 6.00

2. Сара Восковек. 8.45

3. Энтони Марсольяни. 9.20

4. Сара Восковек. 9.35

5. Майкл Стронг. 10.40

6. Айзек Азимов. 10.50

8. Тереза Вэлиэр. 14.20

9. Генриетта Корвасс. 15.15

10. Нелли Гризуолд. 15.55

11. Дороти. 16.25

12. Сара Восковек. 17.00

13. Сара Восковек. 18.20

14. Сара Восковек. 20.30

15. Неизвестный. 21.00

16. Сара Восковек. 21.30

Часть четвертая Среда 28 мая 1975 года

1. Сара Восковек. 9.00

2. Нелли Гризуолд. 10.15

3. Сара Восковек. 10.50

4. Энтони Марсольяни. 11.20

5. Энтони Марсольяни. 11.30

6. Энтони Марсольяни. 11.57

7. Сара Восковек. 14.20

Из послесловия Айзека Азимова