Галина Гордиенко

Хозяйка ночи

Глава 1

Дама в черном

Анка никак не могла проснуться. Дважды переставляла будильник, оттягивая подъем – вначале на двадцать минут, потом еще на двадцать, на десять, снова на десять, еще раз на десять… И тут же мгновенно засыпала, едва успев сунуть сотовый куда-то в изголовье.

А может, Анка и не хотела просыпаться? Чтобы не думать о вчерашней встрече со странной дамой в летящих черных одеждах. Анка встретила ее после школы, в парке, куда забрела, несмотря на погоду. Лишь бы не идти домой!

Казалось, в парке она одна. Анка не сомневалась: вряд ли найдется еще сумасшедший бродить по городу, когда с неба сыпется мерзкая ледяная крупа – то ли дождь, то ли снег.

А потом Анка вдруг увидела на скамейке темный силуэт. Именно силуэт – застывший, неподвижный, будто вырезанный из черного картона. Неживой совершенно. И пошла к скамье, пытаясь понять – что это.

«Может, скульптура, – думала Анка, шагая по дорожке. – Сейчас модно что-нибудь эдакое изобразить, оригинальное и простое в то же время. Типа – собака и старик с палочкой у пешеходного перехода. Или дворник с метлой у магазина. Или дерущиеся мальчишки у школы. Или вон на скамью усадить кого-нибудь…»

Тут Анка рассмотрела, как ветер треплет у «скульптуры» подол черной юбки, как играет с черным шелковым шарфом, перебирает темные пряди волос… и невольно замедлила шаги, словно испугавшись чего-то. Пожалуй, слишком статична фигура незнакомки, будто манекен одели и нацепили на него парик.

Женщина резко повернула голову, Анка вздрогнула от неожиданности. И зачем-то села рядом. А дама в летящих черных одеждах (именно так хотелось ее называть) лишь едва заметно усмехнулась. И снова отвернулась.

Анка не помнила, сколько времени они просидели вот так, неподвижно, не обращая внимания на колючую морось с неба, глядя прямо перед собой и ничего не видя. Анка лишь чувствовала, как постепенно немеет от холода ее лицо, как все более нечувствительными становятся щеки и пальцы рук, как тяжелеют облепленные снегом пряди волос…

Внезапно незнакомка с едва уловимой насмешкой спросила:

– Ну и что тебе нужно от меня?

– Ничего, – трудно шевельнула Анка застывшими губами.

– Так не бывает, – дама говорила вроде бы холодно, равнодушно, и все же… она смеялась над Анкой. – Ко мне просто так не подходят.

Анка попыталась пожать плечами, но не смогла, так замерзла.

– Да еще в такую погоду. В пустом парке. Вечером. Если только… тебя не вела ненависть.

«Почему сразу – ненависть? – вяло удивилась Анка. – Вовсе я не ненавижу эту дурочку Гульку…»

– Тебя обидели? Предали? Обманули?

Обледеневшие ветки над Анкиной головой тонко и стеклянно прозвенели, будто жаловались на жизнь. В Анкином сердце что-то согласно отозвалось: «…обидели… предали… обманули…»

И Анка прошептала, отвечая сразу на все три вопроса:

– Да. Да. Да.

– Ты хочешь отомстить?

– Не знаю. Нет, наверное.

– Наказать?

Снова над головой запели-зазвенели ветки, хотя Анке казалось, что ветер, наконец, стих.

Анке вдруг захотелось заплакать, но слез не было, только тугой комок где-то в груди мешал свободно дышать, причиняя боль.

Анка кивнула. Видимо, кивнула. Она плохо понимала, что происходит. Казалось, она спит и видит сон. Интересный и… страшноватый.

Незнакомка почему-то пугала Анку, было в ней что-то… нездешнее.

Красивое лицо словно вырезано изо льда – строгое, холодное. И взгляд… Она как сквозь Анку смотрела, девочка чувствовала себя стеклянной и неприятно хрупкой. Казалось, толкни ее незнакомка, и Анка осыплется у ее ног горкой прозрачных льдинок.

Женщина негромко засмеялась, и Анка удивилась: обледеневшие ветки над головой звенели точно так же тонко-хрустально.

Или это ветки и звенели? Как-то не вязался смех с изящной строгой дамой.

Анка увидела, как женщина протянула руку, будто снежинку поймать хотела. И тут же над Анкиной головой что-то звонко хрустнуло. На призывно раскрытую ладонь незнакомки упала тонкая веточка – прямая, без ответвлений, вся в сверкающей ледяной корочке.

Женщина стремительно встала. И тут же вновь поднялся сильный ветер, снежную крупу завертело, закружило, с силой бросило Анке в лицо…

Она зажмурилась, спасая глаза, и именно в эту секунду что-то упало Анке на колени.

– Коснись ею своей обидчицы, – шепнул Анке ветер.

Или это сказала незнакомка?

Анка открыла глаза, но дамы рядом уже не было. Сквозь снежную круговерть Анка рассмотрела черный силуэт на аллее и развевающийся по ветру шелковый шарф.

– И все?! – Анка попыталась закричать, однако голоса не было, она лишь жалко просипела что-то.

Женщина уходила, ее темные волосы стелились над землей, светлой лентой обвивала их поземка. А над Анкиной головой веселыми колокольчиками запели обледеневшие ветки:

– Все-все-все!.. Верь нам… Все-все-все!..

Погода словно с ума сошла, Анка и не помнила такой. Снег с дождем то несло почти горизонтально, то закручивало в стремительные смерчи, то швыряло тяжелой дробью Анке в лицо.

Деревья на аллее зябко жались друг к другу, свет фонарей дрожал – зыбкий, неверный, чем-то напоминающий лунный.

Обледеневшие ветки над Анкиной головой звенели уже не весело, в их пении звучало безумие. Этот страшный звон словно ввинчивался в Анкины виски, что-то требуя от нее, поднимая со скамьи, заставляя действовать…

Анка бежала по парку, спеша к Гулиному дому в глупом страхе опоздать. Сжимала в замерзшей руке тонкую обледеневшую веточку, почти не чувствуя ее. Анке по-прежнему казалось, что это сон.

Она, Анка, сейчас в своей постели. Спит себе спокойно и смотрит этот страшненький фильм с собой в главной роли.

И этот темнеющий пустынный парк ей просто снится. И странная дама со стеклянным смехом – всего лишь сон. И сумасшедший бег сквозь раннюю зимнюю ночь – сон. И сама она – жалкая и злая, желающая отомстить, и в то же время отчаянно трусящая – тоже снится себе.

Не существует ее такой!

Нет, и все.

* * *

Анка неподвижно стояла у хорошо знакомого подъезда и ждала.

Свет мощного фонаря освещал крыльцо, обледеневший тротуар, бесконечный ряд машин вдоль дороги. В ближайших – таинственно мерцали голубые огоньки спящей пока сигнализации.

Анка равнодушно отметила, что дождь со снегом уже не сечет лицо. И ветер снова стих, теперь в ушах звенело от тишины, почти неестественной, какой-то неприятно ватной.

Анка шагнула ближе к фонарю и подняла руку, любуясь тонкой веточкой в ледяном панцире. Она блестела и переливалась в электрическом свете, словно волшебная палочка.

«Почему – словно, – одернула себя Анка. – Действительно, волшебная!»

Она увидела возвращавшуюся из музыкальной школы Гулю со скрипичным футляром в руке и еле слышно рассмеялась: сейчас все закончится. И она проснется. Наверное.

Анка дождалась, когда Гуля поравняется с ней и остановится. Коснулась ее плеча легкой обледеневшей веткой и удивилась, что ничего не случилось. Только тишина, опустившаяся на город, показалась еще более полной. Анка же, если честно, ожидала, что вот-вот загремит гром, сверкнет молния… или, по крайней мере, снова поднимется ветер и пойдет дождь.

«Ведь в страшилках именно так бывает», – Анка поморщилась: слишком по-детски это.

И все же Анка не сомневалась: что-то произошло, когда подаренная незнакомкой веточка коснулась Гульки. Что-то изменилось в ней самой, в Гульке и даже в самом мире.

Анка зябко поежилась, ей вдруг стало страшно. И тут же рассердилась на себя: она просто наказала предательницу!

Это… справедливо.

Значит, правильно.

Гулька отвела ветку в сторону и – гордячка! – молча шагнула к крыльцу.

Анка тоже молчала.

Гуля открыла входную дверь, но в подъезд не заходила. Анка тихо рассмеялась, она хорошо знала свою бывшую подругу.

И точно. Гуля обернулась, кивнула на ветку в Анкиной руке и спросила с деланым равнодушием:

– Ну и к чему это?

– Так.

– Что – так?

– Чтоб тебе плохо стало. Как мне. По-настоящему плохо. Чтобы наказать тебя.

– Ты дотронулась до меня этой веточкой, чтобы мне стало плохо?

– Да.

– Просто дотронулась и все?

– Да.

– Курбанова, да ты с ума сошла!

– Да.

– Что – да?!

– Или сошла с ума, или сплю.

Анка снова засмеялась и пошла домой, ни разу не обернувшись. И внезапно заметила, что ледяной панцирь на ее волшебной палочке исчез. Теперь это была обычная ветка.

Но выбросить ее Анка все равно не смогла. Так и несла подарок незнакомки сквозь тишину большого города к своему дому. И не думала ни о чем. Даже о том – сон ли это.

* * *

Последние десять минут пролетели как одна, Анка со злостью вырубила мерзко тилинькающий телефон. С трудом села в постели и заставила себя держать глаза открытыми.

Бросила взгляд в окно и застонала: ну и утро! А ведь она проспала первый урок, уже девять, и мерзкая серая мгла за окном должна смениться хотя бы подобием рассвета.

Надо же – ничегошеньки не видно! Соседние высотки едва просматриваются, так темно на улице.

В стекло дробно застучал дождь, и Анка поморщилась от отвращения: декабрь, называется. На площадях уже поставили елки, а вместо снега под ногами раскисшая от бесконечных дождей рыхлая серая масса.

Пусть бы снег вообще не выпадал! Или растаял, наконец. Лучше чистый асфальт, чем эта… эта… грязная взвесь!

Анка зябко переступила босыми ногами: от двери на лоджию ощутимо дуло. Она одним прыжком вернулась в теплую постель и с наслаждением закуталась в одеяло. Правда, лечь себе не позволила. Спать хотелось так сильно, что Анка не сомневалась: стоит закрыть глаза и… прощай на сегодня школа!

Конечно, Анка не так уж и рвалась туда. Тем более первый урок уже прогуляла, да и второй… под вопросом. На историю она успеет, если сорвется сию секунду, не завтракая и не тратя время даже на легкий макияж. В джинсах и свитере. И собрав волосы в примитивный хвост. Уродиной, короче.

Анка лишь вздохнула: почему бы и нет? Все равно Мишка Котов больше в ее сторону не посмотрит. А все из-за Гульки!

Анка помрачнела, вспомнив, как вчера в очередной раз поссорилась с Бекмуратовой. Теперь – окончательно. Потому что есть вещи, которые нельзя прощать. Например, предательство.

Только Гулька могла выложить на сайте 9 «А», что Анка до сих пор возится с куклами. И засыпает в обнимку с плюшевым мишкой. Причем каждый раз старательно укутывает его собственным одеялом – чтобы не продуло сквозняком из окна.

И карикатуру сделала: некрасивая лохматая девчонка нежно целует медведя в детском подгузнике. Девчонка тощая – скелет настоящий, зато мишка – пышка пушистая.

Как над Анкой вчера дружно хихикали в классе! Самое обидное, она не сразу поняла – из-за чего, ведь за выходные ни разу не подошла к компьютеру.

Они с мамой то уборкой занимались, то готовили, то по магазинам бегали – искали подарки к Новому году. Договорились, что друг другу подарки купят в другой раз, все-таки сюрприза хочется. А папе, бабушке с дедушкой, маминой сестре тете Тане и Леньке, ее сыну, поищут что-нибудь вместе. Так интереснее.

Вечером они закрылись в зале и красиво упаковали покупки в нарядные коробки или блестящую бумагу. И каждый подарок перевязали яркой бумажной лентой.

Какой уж там компьютер!

Анка вначале думала: у нее с одеждой что-то не так, порвала, например, и не заметила. Или испачкала. А может, тушь на ресницах смазана. Или кто-то дурацкую записку на спину прилепил, такое тоже случалось.

Наивная, она спросила у Гульки, но та лишь плечами пожала – мол, все у тебя в порядке. Сделала вид, что и сама не понимает, в чем дело.

Только на большой перемене Ирка Овчаренко пожалела Анку и затащила в компьютерный класс. Показала кошмарную карикатуру и вчерашний стеб в Сети.

У Анки в глазах потемнело от обиды: никто, кроме Гульки, о детской Анкиной привычке спать в обнимку с игрушечным медведем не знал. Значит…

На сайт и Мишка Котов вечером заглянул. Правда, не смеялся над ней, только заметил насмешливо: «Подумаешь, преступление. И Анька когда-нибудь повзрослеет (».

Когда-нибудь! Будто он намного старше! Будто жалкие пять месяцев играют роль!

И она не Анька!!!

Анка, и никак по-другому.

Больше всего Анку возмутило, что Гулька вышла на сайт под чужим ником. На что только надеялась?! Или считала – не одна она в курсе Анкиной тайны? Думала – Анка на кого угодно подумает, только не на нее?

Анка сердито фыркнула: Бекмуратова даже оправдаться не сочла нужным. Анка кричала на нее при всем классе, а Гулька молча слушала. Лишь спросила:

– Ты правда на меня думаешь?

– Нет, шучу я так!!! – Анка едва голос не сорвала от злости.

Она назвала Гульку предательницей. Бекмуратова, собрав вещи, пересела за другой стол – последний в левом ряду, вечно пустующий. И уставилась в окно, будто видела там что-то интересное.

Гулькино восточное лицо показалось в эти минуты Анке особенно красивым. И непроницаемым, как у сфинкса.

Одноклассницы окружили Анку и дружно ей сочувствовали: мол, надо же, ближайшей подругой считалась и так подставила…

А Ирка шепнула, что и сама иногда с удовольствием с куклой играет. Обшивает ее, разные аксессуары для нее придумывает и делает. Даже «драгоценности» из тонкой проволоки и цветного бисера мастерит. И тату рисует – меленько-меленько, как же без него…

Ирка предложила дружить. Анка удивилась такому простому выходу из ситуации: и что ей в Гульке? В классе вон сколько девчонок, Овчаренко ничуть не хуже других. И одевается Ирка классно, а Гулька о моде представления не имеет, настоящей монашкой ходит. И совсем не красится!

После Анкиного срыва в классе словно забыли о ней. Но Анка не верила, что это надолго: еще не раз ей припомнят медведя в подгузниках!

К тому же никто не помешает Котову снова и снова видеть на сайте мерзкую карикатуру. Так что Мишка непременно заметит, что она далеко не красавица. Ее волосы никогда не лежат аккуратно, как у других девчонок, они жесткие и непослушные, а цвет никакой – просто серые. И чересчур худая она, по Анке – как говорит мама – анатомию изучать можно и на скелет не тратиться. И нос у нее курносый, неинтересный совсем. И ресницы не очень длинные. И глаза самые обыкновенные – скучно голубые.

Анка нехотя натянула джинсы. Надела свитер. Небрежно причесалась – бог с ним, с хвостом. И хмуро призналась себе, что боится идти в школу вовсе не из-за вчерашней ссоры с Гулькой, а из-за подарка дамы в черном. Вдруг это не сон?!

Анка сердито фыркнула: не могла же она, в самом-то деле, топтаться у Гулькиного подъезда с веточкой в руках? Чтобы просто коснуться ею Гулькиного плеча? И глупо заявить потом, что так она наказала Гульку за предательство.

Не сошла же она вчера с ума?!

«Представляю, что подумала Гулька, если это правда, – Анка взглянула на себя в зеркало и поморщилась: ну, чисто привидение! Бледная, до синевы… – Если Бекмуратова кому-нибудь в классе это расскажет, меня засмеют. Или объявят чокнутой».

Глава 2

Ужасное утро

Гуля собиралась в школу неохотно, ей не давала покоя глупая ссора с Анкой. И по-детски горькая обида – почему Курбанова именно ее обвинила в предательстве?!

Они с третьего класса дружат. Гуля с родителями тогда только-только переехали в Россию из Узбекистана.

Папе предложили здесь хорошую работу, а мама просто радовалась, что возвращается на родину. И бабушка с дедушкой были счастливы, они устали видеть единственную внучку только в летние месяцы.

Гуле страшновато было идти в новую школу, вот если бы она пошла в восемнадцатую, рядом с бабушкиным домом… В том микрорайоне она многих ребят знала, все-таки каждое лето проводила у маминых родителей.

Но мама с папой купили квартиру в центре города, так что школа оказалась другой, а одноклассники – незнакомыми.

Гуля еще из-за имени переживала: не русское оно, странно для ребят звучит.

Гулю так в честь прабабушки-узбечки назвали. А здесь лучше бы ее звали Галиной, Галей, Галочкой. Тогда бы меньше внимания обращали на ее лицо – смуглое-пресмуглое.

И глаза у Гули нездешние. Не круглые, ярко-голубые, как у мамы, например, а суженные, приподнятые к вискам, с чуть припухшими веками – темно-карие.

Конечно, мама с папой уверяли, что она красавица, но Гуля не верила – они просто ее жалели. Это мама красива – белокожая, голубоглазая, золотоволосая…

Гуле повезло, ее в первый же день посадили за одну парту с Анкой. И Курбанова тут же стала опекать новенькую. А дня через три предложила «дружбу на всю жизнь».

Вот Гуля и дружила с ней до вчерашнего дня. А теперь не будет. Как можно дружить с человеком, обвинившим тебя в предательстве?!

Гуле и в голову не пришло бы выдать кому-то смешные Анкины секреты. Большей частью, совершенно детские. Не считая единственного – Анка с прошлого года влюблена в Мишу Котова, и все уши Гуле о нем прожужжала.

Это действительно секрет!

Но выкладывать на всеобщее обозрение глупую карикатуру и писать, что Анка до сих пор играет в куклы или спит в обнимку с плюшевым медвежонком…

Гуля грустно улыбнулась. Она почему-то не сомневалась, что большинство одноклассниц хоть иногда играют в куклы. И случается – бережно укладывают в свою постель любимые мягкие игрушки. И над Анкой смеялись именно поэтому, узнавая в ней себя. Чтобы «перевести стрелки». Смеяться-то, в общем, не над чем.

* * *

Гуля заглянула на кухню, размышляя, стоит ли завтракать. Увидела на столе блинчики с мясом и творогом и невольно сглотнула: вот же хитрая мама! Приготовила самое любимое ее блюдо, теперь придется пить чай.

Кофе Гуля не признавала. Слишком долго прожила в Узбекистане, а чай там – всему голова. Особенно зеленый. Он нежный, пахучий, чуть терпкий и прекрасно утоляет жажду в любую жару.

Гуля всегда заваривала его в маленьком керамическом чайнике, ровно на одну порцию. И пила из узбекской пиалки.

Чайник старый-престарый, в нем тысячи раз заваривали чай. Гуле казалось: его пористые стенки впитали все эти ароматы. Если налить в чайник просто горячую воду (без всякой заварки!), и дать ей «настояться», то все равно получится чай.

Гуля вынула из микроволновки теплые блинчики с творогом. Поставила любимый диск и удивилась, как сегодня тревожно звучит Вивальди. Не солнечно-легко, как обычно, а будто… предупреждал ее о чем-то.

Гуля бросила взгляд в окно и подумала, что забыла, когда в последний раз видела солнце и синее небо. Уже недели три как город затянули темные тучи – рыхлые и низкие. Они поглощали звуки и краски, растворяли в себе улицы, дома, деревья, людей…

«На юге все по-другому, – Гуля погрустнела, вспоминая родной город. – Там как раз тучи – редкость. И дожди – тоже. Зато солнца и неба… много-много!»

Гуля машинально откусила от блинчика. Достала из шкафа любимую пиалу – небольшую, расписанную от руки яркими степными тюльпанами. Взяла чайник и… закричала от боли.

Только через несколько минут Гуля пришла в себя настолько, что смогла соображать. И порадовалась собственной реакции – иначе ожогов было бы больше. А так Гуля успела отпрыгнуть, и брызги горячего, только что заваренного чая попали лишь на щиколотки.

Счастье, что руки она не обварила. Руки и пальцы для скрипача главное, без них и жить незачем.

Конечно, музыка останется, даже если Гуля не сможет играть на скрипке, но… это уже будет другая музыка. И мир лишится какой-то из красок, может быть, самой важной, самой нужной для Гули.

Девочка изумленно повертела в руках ручку от чайника – совершенно целую, без малейших дефектов, каким-то невозможным образом оставшуюся в ее пальцах, когда чайник упал.

Если бы Гуля лично не видела в Ташкенте работу гончара, она бы решила – ручку плохо приклеили, клей оказался слабеньким или просто состарился. А может, работа небрежная, вот ручка и отвалилась в самый неподходящий момент.

Но Гуля твердо знала – ручка с чайником после обжига составляют одно целое. Как же такое могло случиться?!

Гуля еще раз осмотрела осколки, но так и не поняла, что произошло. Еще вчера утром она привычно пользовалась чайником, а сегодня…

«Нужно показать осколки папе, – хмуро подумала Гуля. – Интересно, что он скажет. А как чайник жалко…»

* * *

Гуля закрыла дверь подъезда и невольно поморщилась: колготки под джинсами касались ожогов. Мазь из маминой аптечки лечила, но боль не снимала.

Гуля обвела взглядом двор и вдруг вспомнила вчерашний вечер и мрачную Анку с обледеневшей веткой в руках.

Курбанова смотрела на нее так странно! А потом легонько шлепнула по плечу своей ледяной палочкой. И сказала…

Гуля попыталась вспомнить, что же сказала Анка, и пожала плечами: какую-то глупость о выдуманном ею же предательстве.

А Гуля не предавала!

С чего только Анка это взяла?!

Это как раз Курбанова предала, подумав о ней плохо. А письмо и карикатура – просто чьи-то глупые шутки. О любой девчонке можно такое же написать, и абсолютно все поверят.

«Что же Анка мне вчера сказала? Она сказала…»

Гуля шагнула с крыльца и ахнула от неожиданности: подошвы новых сапожек словно маслом смазали, девочку понесло по обледеневшему тротуару, как на коньках.

Гуля пыталась притормозить, но уцепиться было не за что. Вдоль тротуара шла теплотрасса, здесь даже кусты запретили высаживать, только клумбы летом разбивали.

Легкий уклон, которого Гуля никогда раньше не замечала, показался сегодня крутым, скорость все росла и росла.

Гуля попыталась крикнуть, но не смогла – голос мгновенно сел, она даже хрипа своего не услышала. Зато увидела, как навстречу из-за высотного дома вынырнула машина. И поняла, что сейчас просто слетит с тротуара ей под колеса.

Гуле было не повернуть вслед за тротуаром, она не управляла движением.

Совсем.

Совершенно!

Будто в эти секунды трения, как явления природы, не существовало. Его отменили! Специально для нее, Гули.

«Шофер наверняка видит меня, но считает – балуюсь. Качусь себе как первоклашка по льду. Причем я на тротуаре, не на дороге, ему даже скорость снижать не обязательно. Он не понимает, что меня несет, как пушинку ветром…»

Гуля обреченно зажмурилась, не желая видеть машины и собственной гибели. И тут же вскрикнула от боли и неожиданного рывка.

Упала она, как ни странно, на что-то мягкое, и кто-то сердито воскликнул:

– Сумасшедшая!

Голос показался смутно знакомым, Гуля сквозь ресницы бросила осторожный взгляд и тут же широко распахнула глаза: Мишка Котов!

Гуля вспыхнула от смущения: она упала прямо на Мишку, и его лицо оказалось слишком близко. Ее нос почти касался Мишкиного, да и губы…

– Мамочка, – в ужасе пискнула Гуля, скатываясь в снег.

– Мамочка, – передразнил ее Мишка, с кряхтеньем поднимаясь на ноги. Стряхнул с себя снег и протянул Гуле руку. – «Мамочка» нужно было кричать, когда летела под машину! Тебе что, пять лет? Нашла где кататься!

– Я не каталась, – Гуля с трудом встала. – Я поскользнулась, а потом меня понесло, как… на коньках.

– Поскользнулась? – удивился Мишка. – Вроде бы и не очень скользко сегодня…

Он попытался прокатиться, но не смог и пожал плечами. Гуля, подражая ему, легонько разбежалась, но подошвы сапожек не скользили.

– А только что меня так несло по этому тротуару… – неверяще прошептала Гуля.

– Да уж, несло, – фыркнул Мишка. – Я боялся, мы сейчас вместе под машину вылетим. Потому и рванул тебя за руку, что не успевал остановить. Не думал, правда, что оба шлепнемся, извини.

– Лучше на газон упасть, в снег, чем… – Гуля поежилась от неожиданного озноба. До нее только сейчас дошло, что она едва не погибла.

Она попыталась поблагодарить Котова, но Миша лишь отмахнулся. Бесцеремонно отобрал у Гули спортивную сумку и предложил почистить куртку. Еще и помог ей, смахнув снег со спины.

Гуля опять вспомнила Анку: Курбанова что угодно бы отдала, лишь бы оказаться на ее месте. Странно как – она, Гуля, едва не погибла, зато впервые за несколько лет вот так запросто болтает с Котовым, раньше он и внимания на нее не обращал.

Гуля бросила быстрый взгляд на одноклассника и тут же отвела глаза в сторону: не хватало, чтобы Мишка заметил – она его разглядывает. Еще решит, что она специально эту «катастрофу» подстроила, чтобы ему в руки попасть.

«Фу, ну и глупости же в голову лезут, – Гуля поморщила нос от отвращения к себе. – Котову на меня плевать с высокой колокольни, подумаешь, помог… он бы любой помог в такой ситуации!»

И вздохнула еле слышно, внезапно вспоминая Мишкино лицо в нескольких сантиметрах от своего – раскрасневшееся и встревоженное. А глаза у Котова темно-серые, как небо сейчас. Вокруг зрачков светлые крапинки – яркие, серебристые. И ресницы не чета Гулиным – густые и длинные.

Гуля исподлобья покосилась на Котова, ее бросило в жар: он рассматривал ее, ничуть не скрывая этого. И взгляд его показался Гуле чуть удивленным.

«Будто впервые видит», – сердито подумала Гуля, резко отворачиваясь. А вслух сказала:

– Бежать нужно, а то опоздаем в школу.

И зачем-то отобрала у Котова свою сумку, которую Мишка уже перебросил через плечо.

Гуле внезапно почудился чужой недобрый взгляд, она обернулась, но никого не заметила. Тротуар был совершенно пустым, да и вся улица словно вымерла. Ни малышей во дворе с мамами-бабушками, ни прохожих, спешащих на работу, ни машин на дороге.

Собственный дом слепо таращил на Гулю тусклые глазницы окон, странно тихий и неживой. Ветки дерева у Гулиного крыльца облепили крупные черные птицы. Они сидели бок о бок, недвижные и суровые.

Гуля побледнела от внезапного страха, показалось: именно они так недобро на нее смотрят. Но ведь этого не может быть…

Не может быть!

* * *

Гуля почти бежала в школу.

Миша шел на полшага сзади и рассматривал легкую хрупкую фигурку в алой куртке и светло-голубых джинсах.

Котов чуть подсмеивался над собой: надо же, будто впервые девчонку увидел! А сидят в одном классе уже… ну, лет пять – точно. И каждый день все эти пять лет она была рядом. Почему он никогда не замечал, что Бекмуратова… другая?

«И дело не в ее… слегка экзотичной внешности, – раздраженно размышлял Мишка. – Просто она… ну, больше девчонка, что ли, чем остальные. Что-то в Гульке есть эдакое… Ее опекать хочется. Нет, даже не хочется! Просто нужно, иначе пропадет. – Котов усмехнулся, перебирая в уме одноклассниц. – Ирку Овчаренко или Нельку Кудрявцеву никому в голову не придет защищать, они… «сами с усами». Нелька, например, третий год карате занимается, а Ирка чуть что, всем в классе доказывает, что девчонки от мальчишек ничем не отличаются – только голой физиологией. Смешно, но в отношении ее – чистая правда. Когда Овчаренко пытается кокетничать, смех разбирает. А вот Гулька… интересно бы посмотреть, как она кокетничает! Жаль, пока только краснеет…»

Заметив, что Гуля незаметно обогнала его и уже подходит к пешеходному переходу, Миша прибавил шаг: ему вдруг стало не по себе. Гулина фигурка выглядела чрезмерно хрупкой на фоне мчавшихся по дороге машин. И яркий цвет куртки как-то тревожно царапнул подсознание. На какую-то долю секунды почудилось: Гуля не стоит спокойно у пешеходного перехода, а изломанной куклой валяется на грязном асфальте, и алая куртка сливается с алой же кровью…

Горел красный свет, Гуля ждала зеленого, стоя у самой кромки тротуара. Мимо неслись машины, водители торопились проскочить перекресток на свой цвет.

Миша вдруг побежал, почему-то ощущая, что их время неумолимо тает, утекает как песок сквозь пальцы. Он непроизвольно сжал кулаки, словно пытаясь удержать хоть несколько песчинок, их шероховатость чувствовалась чуть ли не физически.

Воздух сгустился. Миша вяз в нем как в киселе, все вокруг замедлилось, будто в дурном сне или страшном фильме.

Миша видел, как стоящий рядом с Гулей высокий парень обернулся и… толкнул ее локтем. Случайно, не специально. И Гульку качнуло в сторону дороги и мчавшейся прямо на нее машины.

Миша узнал (и не поверил себе!) в автомобиле тот самый темно-синий «Опель», из-под которого он сегодня уже выдергивал сумасшедшую девчонку. Сейчас она балансировала на кромке тротуара, и Миша сердцем чуял: еще секунда, и…

Он успел. Пусть болели мышцы, и огнем жгло легкие, но Гулька была рядом, на грязном асфальте, у его ног. Испуганная, с ободранными ладонями, но живая.

Миша, еще не придя толком в себя, зло встряхнул ее за плечи и прорычал:

– Тебя что, магнитом тянет сегодня под машины?!

Он гулко сглотнул, когда Гуля подняла на него свои чудные глаза – черные, как самая темная ночь, и изумленно прошептала:

– Я вспомнила…

– Что?

– Она коснулась меня своей веткой и сказала, что лишит удачи, пусть мне будет плохо…

– Что за глупости?! – возмутился Мишка.

И тут же подумал, что это наверняка последствия шока: дважды за день едва не попасть под машину… перебор для любого, не то что для слабой девчонки!

* * *

Гуле было страшно. Она ругала себя, обвиняя в глупости и дурацких суевериях, но всплывшие в памяти Анкины слова забыть или хотя бы «отодвинуть в сторону» не получалось. Они набатом звенели в голове, каждый раз чуть на иной лад, но смысл оставался тем же – устрашающе грозным.

А тут еще Гуле все время чудился чужой взгляд в спину – недобрый и почему-то насмешливый. Она пыталась оглядываться, но ничего подозрительного не замечала: улицы казались полупустыми, а редкие прохожие бежали по своим делам – им дела не было до нее.

Гуля радовалась, что не одна. Несколько раз она поскальзывалась и не падала лишь благодаря Мишке, последний раз он удержал ее едва ли не за шиворот. А ведь и тротуар не скользкий, песком посыпан.

Никогда в жизни Гуля не была столь неуклюжей! Всегда говорили, что она пластична и прекрасно танцует, в своей танцевальной студии она часто солировала…

Гуля внезапно услышала чужой смех, совсем близко, испуганно дернулась и снова едва не упала. Мишка, придерживая ее за локоть, раздраженно прошипел:

– Да что с тобой? Ты подошвы сапог маслом сегодня смазала?! Не скользко же совсем!

– Извини, – виновато пробормотала Гуля. Обернулась, пытаясь вычислить смеющегося, но никого не увидела.

Ей бросило в лицо горсть снега, Гуля зажмурилась, протирая глаза. И вскрикнула от неожиданной боли: наверное, тем же порывом ветра на нее стряхнуло с дерева тонкие острые ледышки-сосульки. Гуля подняла голову: обледеневшие ветки рябины над ней тонко и насмешливо зазвенели-засмеялись.

Гуля отпрянула в сторону и снова вспомнила вчерашний вечер: именно такой вот льдистой веточкой Анка ее «заколдовала».

– У тебя лицо в крови, – сказал Мишка. – Подожди секунду.

Он бросился к аптечному киоску. Купил бумажные носовые платки и быстро надорвал пачку. Велел Гуле стоять спокойно и аккуратно убрал салфеткой яркие алые капли у правого века.

– Еще сантиметр, и в глаз бы попало. Сегодня явно не твой день, – Мишка выбросил платок в ближайшую урну.

«Хорошо, если только день, – печально подумала Гуля. – Никогда бы не поверила в такую ерунду, как сглаз, расскажи кто другой об Анкиной «волшебной» палочке. Звучит так глупо…»

* * *

Анка пришла в школу к третьему уроку и порадовалась, что никто из учителей не обратил на ее опоздание внимания. Наверное, решили, что она в поликлинику ходила и принесла записку от мамы, обычно так и бывало.

О вчерашней глупой шутке в классе тоже забыли, да и на сайт вечером никто из одноклассников не заглядывал, Анка перед сном проверяла.

Так всегда: там то густо, то пусто. Иногда прицепятся к чему-то и несколько дней пережевывают, а то вообще днями никто не отписывается. Зайдут, увидят, что ничего нового нет, и тут же уходят. Анка и сама так же поступала.

Анка бросила на стол учебник и оглянулась: Гуля сидела там же, куда перебралась вчера. А на соседнем стуле лежал Мишкин рюкзак. Анка сразу его узнала – коричневый, потертый, с кармашками, но без всяких рисунков.

Анка помрачнела: еще вчера Котов сидел с Ванькой Кузнецовым, каким ветром его занесло за стол Бекмуратовой?

Мгновенно вылетело из головы сожаление о вчерашнем поступке. И как-то забылась мысль, что это – может быть! – всего лишь сон.

Встреча с дамой в черном сейчас казалась реальной, как никогда. Анке даже почудилось – незнакомка видит ее и одобряет.

Анка явственно услышала хрустально звенящий смешок. И сама в ответ криво улыбнулась: в конце концов, за подлость нужно отвечать!

Бессовестная Гулька прекрасно знала об Анкином отношении к Котову, а значит…

Может, она именно поэтому выложила на сайт ту подлую карикатуру и клевету? Чтобы подставить Анку? Выставить ее перед Котовым глупой девчонкой, до сих пор не распрощавшейся с детством?

К Анке подошла Ира Овчаренко. Перехватив ее взгляд, усмехнулась:

– Прикинь, они сегодня и в школу пришли вместе!

– Кто? – Анка сделала вид, что не поняла.

– Да Бекмуратова с Котовым. Он и сел с ней сразу же, будто так и надо.

– А Кузнецов что? – глухо поинтересовалась Анка.

– Ванька-то? – хмыкнула Ира. – А что ему сделается? Скучает один пока…

Ира еще что-то говорила, но Анка уже ее не слушала. Она вдруг заметила полоску пластыря на смуглом Гулином лице и нехорошо усмехнулась: шутка шуткой, но вдруг ее «волшебная» палочка все же сработала? Да и бледновата что-то ее бывшая подруженька…

Анка села за соседний стол и обернулась к Гуле. Смерила ее изучающим взглядом и со смешком спросила:

– Как жизнь молодая? Кирпич на голову еще не свалился?

И вздрогнула от неожиданного понимания: что-то в ней менялось. Вот прямо сейчас, в эти секунды. А ведь «колдовала» она вчера, не сегодня.

«Вчера все вышло нечаянно, я сама не понимала – сон это или явь, и стыдилась себя, считая все глупостью. А сейчас… да я убила бы ее, если бы могла!»

Где-то на грани слышимости торжествующе зазвенели-запели льдинки. Анка поморщилась и машинально помассировала ноющие виски.

– Кирпич – нет, – Гуля слабо улыбнулась. – Но сама несколько раз упала, скользко сегодня.

– Всего лишь упала?

– Почему – всего лишь? Мне вполне хватило.

Анка настороженно оглянулась: они были одни. Даже Ирка Овчаренко не крутилась рядом, подслушивая по своему обыкновению.

«Сейчас все решится, – Анка сжала правую руку в кулак так сильно, что ногти до боли врезались в ладонь. – Если я действительно ждала ее у подъезда, если все было на самом деле…»

– Помнишь мою палочку? – голос невольно дрогнул, и Анка разозлилась на себя.

– Которой ты смахнула снег с моего плеча? – фыркнула Гуля.

– Да.

– Помню, конечно, ты так важно размахивала этой веткой!

– Это не просто ветка…

– Да? А что? Обледеневший бивень мамонта? Зародыш посоха Деда Мороза?

– Подарок Хозяйки ночи!

Слетевшие слова оставили горьковатое послевкусие и внезапное понимание, что сказала правду: вчера она случайно столкнулась именно с Хозяйкой ночи.

«Не случайно, – возразила сама себе Анка. – Встреча с ней случайной не бывает, она сама сказала…»

– Чей?!

Гуля смотрела удивленно, и Анка сама не поняла, как рассказала о вчерашней встрече. И о том, что веточку незнакомка даже не ломала. Она упала с дерева, едва дама в черном протянула руку, упала именно на ладонь.

Любому понятно, палочка эта не простая – волшебная. Так что сегодняшние Гулины падения – пустяк. Пусть теперь ходит и оглядывается, кто знает, что с ней случится завтра!

– Но почему? – пролепетала Гуля.

Она смотрела на недавнюю подругу почти с ужасом: Анкины глаза как-то неприятно блестели, они, казалось, даже потемнели. Уже не голубые, как вчера, а темно-серые, почти черные. Да и ресницы, брови, волосы… это свет так неудачно падал или Анка их подкрасила?

– Ты еще спрашиваешь?! – возмутилась Анка. – Выложила на сайте гадскую заметку, и я даже знаю – зачем…

– И зачем?

– А чтобы Котова у меня отбить!

– Отбить? Как это? Вы же и не встречались с ним никогда, он тебе просто нравился, о чем и сам не знал…

– Ага, значит, признаешься?!

– В чем?

– Что под чужим ником пакостила мне?

– Но это не я!

– Ты!

– Не я.

– А больше никто и не знал о моем плюшевом мишке!

– Все равно – не я…

Анка покраснела от злости на глупое Гулькино упрямство и кивнула на рюкзак.

– Котовский?

– Ну… да.

– И в школу пришли вместе?

– Случайно вышло… – Гуля виновато покраснела. – Я упала, а он…

– Мимо проходил? – съехидничала Анка.

– Да. И помог подняться. И мы пошли в школу. Так… получилось. Не идти же нам разными дорогами специально… чтобы тебя не раздражать.

Глаза у Анки сузились от злости. Гуля инстинктивно отодвинула стул подальше и тоскливо подумала, что никогда так не ждала звонка – быстрее бы урок. Или хоть бы Миша пришел, отвлек Курбанову.

Анка внезапно протянула руку и сорвала пластырь, Гуля поморщилась: больно. Осторожно коснулась мгновенно засаднившей ранки и побледнела – снова кровь.

– Это ты тоже заполучила, когда упала? – Анка брезгливо отбросила пластырь под стол.

– Д-да…

– Врешь!

– Да тебе-то что?!

– А интересно! Должна же я знать – сработало мое проклятие или нет?

– Ань, ты с ума сошла!

– И не думала.

– Ты веришь в сказки!

– А ты – нет?

Гуля отрицательно покачала головой и опустила глаза, скрывая внезапный страх.

Вдруг в мельчайших подробностях вспомнилось сегодняшнее утро. Заныла обожженная горячим чаем нога, заболели стесанные об асфальт ладони.

Гуля размазала кровь на лице, машинально дотронувшись до ранки, оставленной острой льдинкой. И вздрогнула, на секунду показалось: она снова слышит хрустальный перезвон – то ли чей-то смех, то ли стон.

«Это не может быть правдой, – твердо сказала себе Гуля. – Обычное совпадение! Но Анка…»

Бывшая подруга смотрела так, будто препарировать Гулю хотела. Может, она и не шутила, та ледяная палочка оказалась не просто веткой, и тогда… да нет, глупости!

Гуля прижала к ранке бумажный носовой платок и печально сказала:

– Я думала – ты добрая…

Анка изумленно моргнула. Лицо ее вдруг изменилось, став почти прежним, даже глаза посветлели. Пугающий Гулю мрак у зрачков растаял, оставив после себя тончайшие сети странного плетения, больше всего напоминающие осенние паутинки в лесу.

Но тут прозвенел долгожданный звонок, в класс зашли Миша с Ванькой Кузнецовым. Анка поймала быстрый взгляд, брошенный Котовым на Гулю, и мгновенно обозлилась: он смотрел на эту узкоглазую уродину так…

Она обернулась, и Гуля в страхе отпрянула: Анкины радужки быстро темнели, наполняясь уже знакомым грозовым мраком. Странные сполохи высвечивали контуры непонятно откуда взявшейся сетки у самых зрачков, и та все больше напоминала паучью паутину.

Анка небрежным щелчком отправила на пол Гулину тетрадь и прошипела:

– Сделай так, чтобы он вернулся на прежнее место, к Ваньке, иначе…

Анка шла к своей парте так, чтобы непременно пересечься с Котовым. Столкнулась с ним и пропела:

– Привет, Миш!

И удивилась: почему-то сейчас она совершенно не стеснялась его, страх показаться смешной куда-то пропал. Анка вдруг подумала: смешной она больше не будет, никогда.

Над Анкиной головой одобрительно звенели невидимые льдинки, этот звук необъяснимо успокаивал и вселял уверенность в себе.

Мишка кивнул. Равнодушно обошел Анку и сел на свое новое место.

Анка оборачиваться не стала, и так отлично слышала, как Котов спросил Гульку:

– Ты как?

– Нормально…

– А зачем пластырь сорвала? И кровь размазала!

– П-правда?

– Ну да. Тебе умыться надо или хотя бы протереть лицо платком. Зеркальце есть?

– Нет.

– Странная ты. Обычно у всех девчонок есть – подкраситься там, то-се…

– Я… не крашусь.

– И почему я не удивлен? – хмыкнул Котов. – Ладно, сейчас у Ленки попрошу, у нее точно есть, сам видел.

Анка села на место, злость переполняла ее, мешая дышать. Сейчас казалось: вручи ей дама в черном волшебную палочку сегодня, Гулькины несчастья не ограничились бы простым падением на улице. Анкина ненависть «зарядила» бы эту обледеневшую веточку не в пример сильнее!

Вчера она больше грустила из-за Гулькиного предательства, зато сегодня… сегодня бессовестная Гулька спокойно сидит рядом с Котовым и наверняка над нею подсмеивается!

Анка судорожно вздохнула: самое обидное, свело их вместе именно Гулькино падение, то есть она сама, Анка. Пожелала, называется, неудачи! Кто бы ее так проклял!

Или глупости все это?!

Глава 3

Несчастья продолжаются

Мишу раздражала смуглая узкоглазая девчонка с нерусским именем. Раздражала невозможность выбросить ее из головы, забыть о ней хотя бы после школы, на занятиях в секции или во время прогулки с собакой. Раздражало непонятное чувство тревоги, поселившееся в Мише ни с того ни с сего. Раздражала странная уверенность, что с девчонкой происходит что-то нехорошее, что она нуждается в защите, что с ней случится несчастье, оставь Миша ее одну.

Конечно, он сразу же отмел тот бред, что несла Гуля о какой-то волшебной палочке, подарке странной незнакомки в черном. О проклятии или сглазе, насланном якобы Анкой Курбановой, – вот уж глупость так глупость. Только наивные девчонки могут верить в такую чушь, но не он.

Миша даже не слушал толком, что лепетала испуганная Гуля, понимая – впечатлительная девчонка поверит во все, что угодно.

С другой стороны, на Мишин взгляд, концентрация несчастий превышала все разумные пределы. Притом, что еще недавно Гуля жила абсолютно спокойно.

Могло это что-то значить?

Вряд ли.

Выходит – дело случая.

Проклиная себя, Миша как на работу шел по утрам к Гулиному дому – проводить ее до школы. А после уроков вел домой или в «музыкалку». Хорошо занятия в музыкальной школе заканчивались чуть позже его занятий в секции бокса.

И все же Миша не мог уберечь Гулю от нелепых несчастных случаев, девчонка словно притягивала их.

Дня три назад, например, когда они возвращались из школы, на Гулю с крыши упала сосулька. Огромная, острая, тяжелая. Промедли Миша долю секунды, Бекмуратова наверняка бы погибла.

Видел Миша как-то: сосулька тоньше и легче этой пробила крышу припаркованной у его дома машины.

Правда, непонятно – с чего сосульке вообще срываться с крыши? Оттепелей не было, напротив, мороз все крепчал, к концу декабря в город, наконец, пришла настоящая зима.

А позавчера Миша оставил Гулю у дверей в магазин – мама просила купить молоко. Оставил под козырьком, на крыльце, чтобы никаких случайностей в виде машин, сосулек или слежавшегося снега с крыши.

Зря, конечно, оставил, нужно было затащить с собой. Но у входа на улице поставили елку, и Гуле хотелось посмотреть на нее – всю в игрушках и огнях. Девчонка – что с нее взять?

В результате какой-то отморозок сорвал с ее плеча сумку и успешно сбежал. А Гулька нет чтобы криком привлечь внимание прохожих – может, вора и задержали бы? – стояла, изумленно раскрыв рот.

Потом Бекмуратова доставала сотовый из кармана позвонить ему, Мишке, хотя толку-то – поезд уже ушел. Естественно, уронила на ступени, телефон разлетелся на запчасти. На аккумулятор тут же наступил пожилой тучный дядька, широкий как шкаф…

Не девчонка – тридцать три несчастья!

Миша даже ругаться не стал – какой смысл? Ладно, сама цела осталась.

Гуля по дороге домой все пыталась ему доказать – раньше ничего подобного с ней не происходило, только в последнее время.

И невнятно лепетала о проклятье. И о волшебной палочке, подаренной Аньке странной дамой в черном, Курбанова назвала ее «Хозяйкой ночи».

Миша не слушал Бекмуратову. Но на этот раз не из-за пренебрежительного отношения к таким понятиям, как сглаз или колдовство. Его преследовало странное, иррациональное ощущение, что вокруг что-то происходит. Что-то очень нехорошее.

Котов чувствовал какой-то дискомфорт. Странный интерес к себе. Недовольство его поступками, даже просто его наличием около этой девочки.

Тени рядом с Мишей будто сгущались. Становились тяжелыми, материальными и даже – вот уж чушь! – чуть ли не живыми.

Они совались Мише под ноги, заставляя спотыкаться. Толкали под руку. Цеплялись за его спортивную сумку или капюшон куртки.

Миша с трудом двигался по прямой, делая вид, что ничего особенного не происходит. И Гулин голос он едва слышал сквозь шум «помех». Мешал непонятный треск, мерзкое шипение, неприятное то ли чмоканье, то ли чавканье, на редкость гадостное хихиканье, мышиный писк, странное утробное урчание…

Мише казалось: со всего города сбежались на эту тихую улочку черные кошки. Тощие, ободранные, жалкие и в то же время агрессивные, они сновали туда-сюда, несчетное число раз пересекая тротуар перед ним с Гулей. Миша на удивление отчетливо видел в темноте их круглые глаза с вертикальными зрачками – зеленые, желтые, светло-голубые, эдакие страшноватые ночные фонарики.

Над головой, очень низко, почти касаясь Мишиной шапки, то и дело пролетали крупные черные вороны – душно и дурно пахнущие, тяжелые и зловещие.

Ни кошки, ни вороны не издавали ни звука.

Как ни странно, Котов не сомневался: Гуля диковатой возни вокруг не замечала, как не слышала сводящие с ума звуки. Все было рассчитано на одного зрителя, именно на него, Мишку.

Котову порой хотелось протереть глаза или закричать во весь голос, чтобы погасить странный потусторонний шум в ушах и прервать неестественное безмолвие реального мира.

Или он так сходит с ума?!

Глава 4

Поиски в Сети

Проводив Гулю, домой Миша шел уже спокойно. Странное давящее чувство исчезло, город теперь не выглядел мрачным, чужим, враждебным.

Напротив, он сверкал праздничными огнями. Радовал нарядными витринами магазинов, светящимися гирляндами на заснеженных деревьях, яркими елками на площадях, у офисов и супермаркетов. Город усиленно готовился к Новому году.

Недавний страх забылся, как подернулся дымкой. Миша и сам старался о нем не вспоминать. Было стыдно: а он еще над Гулькой подсмеивался!

И все же, перед самым сном, делая вид, что просто развлекается, Миша полез в Интернет в поисках информации о проклятиях и сглазе. Чтобы убедиться – все это глупости, разыгравшееся Гулино воображение.

В комнату заглянула мама и нахмурилась: она не любила, когда сын вечерами слишком много времени проводил за компьютером. Почему-то считала это вредным.

Миша торопливо сменил страницу. Мама увидела на мониторе сайт 9 «А» и недовольно сказала:

– В классе не наболтались? Лучше бы книгу почитал!

– Ма, через плечо заглядывать некрасиво, – хмыкнул Миша. – Мало ли где я брожу…

– А ты не лезь туда, где не хочешь, чтобы тебя видели, – проворчала мама.

Миша постарался в очередной раз донести до нее, что у каждого человека должно быть свое личное пространство, пусть и виртуальное, куда посторонним хода нет.

Но мама лишь отмахнулась – глупости все это, обычная демагогия. Она не собирается лишний раз ограничивать Мишкину свободу, все ее запреты – результат большего жизненного опыта и заботы о сыне. А на теорию – каждый учится на своих ошибках – ей, маме, плевать. Она ничуть не сомневается: Мишкины ошибки и без того ждут его, хищно потирая потные ладошки. И если она, мама, избавит Мишку хотя бы от части неприятностей, то будет счастлива.

Спорить смысла не было, мама все равно останется при своем мнении. А сегодня, если честно, Мише спорить и не хотелось: достаточно вспомнить Гульку с ее проблемами. Ясно же, как бы девчонка ни упиралась, как бы ни бодрилась, помощь ей нужна. Еще бы понять – какая именно.

– Ма, ты в сглаз веришь? – небрежно поинтересовался Мишка.

Мама пожала плечами – и да, и нет. То есть умом как бы нет, все в ней протестует против мистики и всякого «потустороннего». С другой стороны, она столько слышала и читала о сглазе, что не слишком удивится, если столкнется в жизни. Правда, сталкиваться ей ни в коем случае не хочется!

– Будто кому-то хочется, – хмыкнул Мишка.

Но мама хмуро заметила, что сумасшедших хватает. Они всерьез пытаются испортить жизнь другим, обращаясь к различным шарлатанам – ведьмам или колдунам, объявлений в газетах или в Сети сейчас полно. Или действуют сами, насмотревшись ужастиков: суют в подушку недруга иголки или копейки, мастерят его кукольное подобие и увечат, оставляют под дверным ковриком всякую гадость…

И мама с досадой воскликнула:

– Если человек болен на всю голову или просто злой от природы – это не лечится!

– И действует?

– Что?

– Ну, если иголки в подушку, гадость под дверной коврик или колдун проклянет?

– Понимаешь, тут два варианта, на мой взгляд…

Мама подошла к окну и закрыла форточку, ей показалось – из нее сильно тянет.

Мишка нетерпеливо поторопил:

– Какие два варианта?

– Первый: если человек во все это не верит, сглаз не подействует.

– Ты уверена?

– Да.

– А второй?

– Наоборот: любую случайность спишет на полученное проклятие. И будет считать – оно действует. И портить сам себе жизнь. Сам себя, как бы, зомбировать.

Миша задумался. И неуверенно возразил:

– А если он раньше вообще не думал и не знал о сглазах-проклятиях, а тут вдруг в самом деле стали сыпаться несчастья? Ну, там – он падает все время, сосульки на голову валятся, случайный прохожий под машину толкает, сумку воришка с плеча срывает, сотовый ломается, одежда рвется, все из рук падает… То есть концентрация несчастий зашкаливает, раньше с ним ничего подобного не случалось!

Мама встревоженно посмотрела на Мишку. Повертела в руках его сотовый, осматривая. Зачем-то заглянула в шкаф, проверила джинсы – не порваны ли.

Миша невольно рассмеялся: мама наверняка решила, что все эти несчастья случились с ним. Теперь будет с ума сходить. И с досадой воскликнул:

– Ма, ну что ты как маленькая! Неужели не понимаешь, захотел бы скрыть что-то, вообще этой темы не коснулся бы! А так вопрос чисто теоретический, в классе обсуждают, вот и спросил… – И насмешливо фыркнул: – Некоторые у нас верят в сглаз. Особенно девчонки!

– Значит, с тобой все в порядке: под машину тебя не толкали, ты не падал, сотовый не бил, сосульки рядом не падали?

– Ма, опять?!

– Да или нет?

– Да, мам, да. Это одна из наших девчонок о себе рассказывала.

– Кто?

– Вот и не скажу – секрет.

– А ее родители в курсе?

– Само собой – как можно скрыть сломанный сотовый или рваные на коленях джинсы?

– Я о сглазе!

– Ма, ты чего? Сама бы поверила? Наверняка решила бы – детские фантазии. Или… нет?

Мама нахмурилась, размышляя. И неуверенно заметила:

– Наверное, ты прав. И все же…

– Что?

– Если все посыпалось на девочку вот так, сразу, и она верила бы в сглаз… я, пожалуй, повела бы ее к целителю, чтобы этот сглаз сняли. По крайней мере, малышка знала бы – сглаз сняли.

– Ты серьезно?

– Почему нет? Кому это повредит? Зато я бы исключила фактор: девчушка сама себя настраивает на неудачу, веря в проклятие или сглаз.

– То есть ты не стала бы кричать ей, что все это дурь?

– А смысл? Она наверняка и так себя убеждает, что ничего на самом деле особенного не происходит, все несчастья – дело случая. Зато в глубине души верит в сглаз и стыдится собственной глупости. Знаешь, я вдруг подумала – со мной так бы и происходило…

– Ма, ты супер!

– Не уродуй русский язык, тысячи раз тебе говорила…

– Хорошо-хорошо, ты – классная, – Мишкины глаза смеялись.

– Михаил!

– Ты – молоток?

– Миша!

– Клевая?

– Мишка!!!

– Ма, ладно-ладно, ты – просто чудо, теперь согласна?

Миша пригладил взлохмаченные волосы и проворчал:

– И нечего сразу руки распускать, чуть что – подзатыльник. А я, между прочим, читал, бить детей – непедагогично, а бить по голове – вообще вредно!

– Ага, – согласилась мама, – может, в таком случае, бросишь, наконец, свой бокс? И я перестану вздрагивать от телефонных звонков, пока ты на соревнованиях или тренировках.

– Я же не о себе, – хмыкнул Мишка, – я чисто теоретически…

– Теоретик, тоже мне!

– И потом, кто тебе сказал, что я дам себя бить в голову?

Но мама продолжать дискуссию не стала, та была бесконечной. Миша заводился всякий раз, когда мама настаивала, чтобы он бросил бокс.

Она забрала в стирку Мишкину рубашку и носки. Поцеловала его в щеку и потребовала, чтобы к одиннадцати свет в комнате – а главное, компьютер! – были выключены. Все-таки завтра не суббота-воскресенье, не отоспаться…

* * *

Мама закрыла за собой дверь.

Мишка вернулся на Яндекс и изумленно присвистнул: на поисковое словечко «сглаз» вывалилось столько ссылок…

«Сглаз и порча», «сглаз, как его определить», «сглаз, как с ним бороться», «симптомы сглаза и порчи»… Причем количество страниц с перечнем ссылок по теме…

Мишка насчитал двадцать и скривился. По опыту знал – новое он там вряд ли нароет, наверняка пойдут повторы. А вот по первым ссылкам сбегает, там придется покопаться, чтобы понять, о чем вообще идет речь.

Ровно в одиннадцать Миша выключил компьютер и лег в постель. Не потому, что боялся маминого гнева – прекрасно мог бы потянуть еще полчасика, как обычно! – просто нужно было как следует подумать.

Обилие информации удручало. И путало. И пугало. Миша никак не мог прийти к окончательному выводу – что же случилось с Гулей. Происходящее с ней лишь частично подходило под определение порчи или сглаза.

Миша был в шоке, поняв, сколько народу лазит по этим дурацким сайтам. Кто-то желает отомстить или навредить с помощью грязных «колдовских технологий». А кто-то искренне считает себя жертвой. Верит, что попал под сглаз и пытается найти на тех же сайтах защиту.

– Намеренное наведение порчи – это внедрение негативной программы. Обычно осуществляется профессиональным магом, – вяло пробормотал Миша, цитируя то, что запомнилось. – Но это не значит, что вы не можете наказать врага с помощью порчи, нужно лишь самому изучить темное искусство. В чем и поможет наш сайт…

Громко хлопнула вроде бы недавно закрытая мамой форточка. Миша поднял голову и нервно фыркнул: с этой Гулькиной историей у него точно скоро крыша поедет. Иначе бы не чудилось черт-те что…

Он почему-то на цыпочках подошел к окну и замер, прислушиваясь. Но ночь показалась ему удивительно тихой, даже гула машин не слышалось.

Миша подкатил к окну компьютерное кресло. Залез на него с ногами и высунул голову в форточку: естественно, никакой черной кошки ни на подоконнике, ни на заснеженном балконе! Снег девственно чист.

Правда, странная остроухая тень сидела на фрамуге, не на подоконнике, но не улетела же она? Даже в глюках нормальные кошки не летают…

Порыва ветра Миша не уловил, но рядом словно рассмеялся кто-то.

Он поднял голову: обледеневшие ветки тополя стеклянно отблескивали в свете фонаря. Вот их снова тронул невидимый ветер, они заволновались, и Миша услышал все тот же негромкий хрустальный смех.

Мальчику почему-то стало не по себе. Показалось вдруг, что в последнее время он слишком часто слышит этот стеклянный перезвон. Вроде бы и красивый, но чем-то… зловещий, да.

Миша торопливо втянул голову в комнату, очень вовремя, нужно сказать. Потому что следующим порывом ветра с одной из веток сдуло наледь, и она тяжелой свинцовой дробью прошила сугроб на подоконнике.

– Ничего себе, – прошептал Миша, потрясенно рассматривая огромную сосульку, вертикально вонзившуюся в снег. – Еще секунда, как раз бы мне по голове приложила…

Он бережно коснулся затылка и крепко-накрепко закрыл форточку. И даже подергал за ручку, проверяя, все ли в порядке. Потом задернул тюль, следом тяжелые портьеры. Побрел в полной темноте к дивану. Лег, укутался в одеяло едва ли не с головой и звонко сказал:

– Опытный маг может «загнать в могилу» за два-три месяца!

Нервно засмеялся, до того дико в темной тихой комнате прозвучал его голос. И мрачно подумал: «Но это не о Гулькином случае. На сайте больше говорится о болезнях, о нарушенном защитном энергетическом поле при порче или сглазе, а Гульку просто убивают. Если бы не ее везучесть – странновато звучит, конечно, но ведь так и есть – Бекмуратовой точно не было бы в живых. Если честно, Гулька должна была погибнуть под машиной еще неделю назад, когда мы впервые с ней встретились по дороге в школу…»

Миша лежал – все равно не заснуть! – и перебирал информацию, найденную в Сети. Вроде бы и времени на ее поиски потратил много, а толку – ноль. Вся она какая-то… однотипная. Текста на сайтах много, но все больше «вода» и реклама типа – «обращайтесь к нам, и все ваши беды станут нашими».

Правда, уже перед сном Миша ввел в поисковик слова «Хозяйка ночи», в Гулькином малопонятном лепете они не раз встречались. Как Миша понял – именно так назвала Анька Курбанова даму, подарившую ей волшебную палочку.

Жаль, это мало что дало. В результате Миша узнал только о какой-то книжке с одноименным названием, причем жанр – современные любовные романы.

Естественно, скачивать такую книгу Миша не стал.

Это даже не смешно!

И форумы ничего не дали. На Мишин вопрос «Не слышал ли кто-нибудь о Хозяйке ночи и ее подарках» ответа не было.

Странноватые личности с еще более странноватыми никами попытались вытрясти ответ из самого Миши, настолько их заинтересовало словосочетание «Хозяйка ночи».

А какая-то «Рыжая ведьма» заявила, что лично знакома с Хозяйкой ночи, но Миша ей не поверил.

Во-первых, у девчонки в каждом слове было по две ошибки минимум.

Во-вторых, изъяснялась она на уровне десятилетки, не старше.

В-третьих, тут же стала набиваться на личное знакомство, мотивируя это тем, что «рОсгАвор нИ тИлИфоный».

Миша бы и встретился с девчонкой на всякий случай – а вдруг не врет, вдруг хоть что-то слышала о Хозяйке ночи, – но не вышло. Рыжая ведьма жила в другом городе за тысячи километров и, узнав, насколько Миша далеко от нее, тут же исчезла из Сети.

Миша не сдался. Подбросил вопрос и на другие форумы, но реакция оставалась той же: никто ничего не знал.

Подумав, Миша оставил везде адрес своей электронной почты – вдруг позже на форумы заглянет кто-то более эрудированный и ответит ему? Не с потолка же Гулька взяла это имя – «Хозяйка ночи»! И Анька – не из пальца же его высосала…

Жаль, он почти не слушал Гулькиной болтовни, вроде бы она еще что-то об этом говорила. Тогда казалось – глупости.

Сейчас Миша лежал, не в силах заснуть, и злился на себя: и зачем только начал рыться в Сети?! Поначитался такого, что и сам почти поверил в сглаз и порчу. Теперь для полного счастья осталось поверить в волшебную палочку и Хозяйку ночи. Бедная Гулька, кажется, уже верит…

Глава 5

Письмо от «Дикой кошки»

Миша совершенно не выспался. Не сразу услышал будильник, а потом долго не мог встать – голова была тяжелой, затылок неприятно ныл, в ушах звенело. И понятно: всю ночь его мучили кошмары. Никогда Миша ничего подобного не видел, даже не знал, что сны могут быть такими последовательными и «реальными».

Конечно, и раньше Мише что-то снилось. Но не страшное, это раз. И сны эти мгновенно забывались, стоило проснуться – это два. Зато сегодняшние ночные «ужастики» забываться не хотели. И помнились они так, будто все происходило не во сне, а на самом деле.

Миша с силой тряхнул головой, словно надеялся таким образом избавиться от ночных кошмаров. И угрюмо усмехнулся: да уж, забудешь такое…

…Вот он, Мишка, идет по улице с Гулей и буквально каждой клеточкой своей чувствует, что вокруг них что-то происходит – страшное и… неправильное. Рядом кружат совершенно чуждые нашему миру существа – или сущности? – они все ближе и ближе. Присматриваются, принюхиваются, иной раз мимолетно касаются Миши, обжигая то жаром, то холодом.

И ладони у Миши неприятно влажные, и шагает он как деревянный Буратино, ноги едва сгибаются в коленях. То и дело волной накрывает его ужас, и зубы Миша сжимает до того крепко, что кажется – они вот-вот раскрошатся.

Время от времени Миша с трудом растягивает губы в улыбку, чтобы собственным страхом не заразить и Гулю. Почему-то это важно для него – оберегать нелепую девчонку.

Рассмотреть толком зловещие тени Миша во сне не сумел, как ни приглядывался. Но постоянно ощущал их присутствие и недовольство им. И чудилось, что страшные тени вот-вот сомнут их с Гулькой. Еще немного, круг сомкнется, и тогда…

Миша слышал хрустальный перезвон, над ним опять смеялись, и просыпался в холодной испарине. Небрежно вытирал лоб футболкой и радовался – всего лишь сон. Пытался настроить себя на другой, полегче, или пусть страшный, но не из этой серии, где бы он, Мишка, остался без Гули, однако упорно проваливался в один и тот же кошмар.

…Гуля испуганно цеплялась за него, а Миша почему-то твердо знал: если сейчас уйдет, бросит девчонку здесь, на улице, одну, для него все закончится благополучно.

Он, Мишка, будет жить, как всегда жил, и никогда больше не увидит на своем окне остроухой черной тени; и угрюмые вороны не станут налетать на него пикирующими бомбардировщиками; а обычные сосульки перестанут оборачиваться ледяными копьями и грозить смертью.

Миша косился на одноклассницу. Видел ее бледное лицо с высокими скулами и по-детски припухлыми губами, подрагивающими от страха. Ловил беспомощный взгляд непривычно узких, приподнятых к вискам темных глаз. Украдкой рассматривал густую щеточку практически прямых, коротких, но густых ресниц и легкие брови вразлет…

И лишь крепче сжимал в своей руке тонкие смуглые пальцы. Понимая, стоит ему уйти, эта странная девчонка тут же погибнет, а так… так у нее есть шанс. И у него, может быть, тоже он есть.

Хрустальный перезвон уже не напоминал Мише чей-то смех. Обледеневшие ветки деревьев, под которыми шли Миша с Гулей, звенели чуть ли не угрожающе. Иногда чудилось – Мише будто вкрадчиво нашептывали, успокаивая и уговаривая: «Брось ее, отойди, все будет хорошо для тебя. Это всего лишь сон… сон… сон всего лишь, поверь нам…»

Поверить хотелось. Хотелось вернуться в ту жизнь, которой жил всего-то неделю назад, а казалось – уже вечность. Так просто было бы уйти от девчонки и забыть о ней навсегда, тем более это же не на самом деле, это всего лишь сон, чего уж он так упирается, глупо же…

Но Миша почему-то не сомневался: неважно, где ты предашь – наяву или во сне, предательство остается предательством. А жизнь…

Дед как-то говорил – предаем мы в любом случае только себя. Себя, не другого!

Дед почти мальчишкой – сразу после школы – полтора года воевал в Афганистане. И был ранен. Не очень тяжело, просто осколком распороло-порезало плечо. Он мог демобилизоваться по ранению, попав в госпиталь, и никто бы его не осудил. И вернулся бы к маме с папой, к подруге, ставшей чуть позже его женой, к мирной жизни.

Но дед чувствовал – это тоже предательство по отношению к друзьям. Ведь ранение легкое, он все еще воин и способен прикрыть их спины в бою гораздо лучше необстрелянного салаги.

Он уйдет, а они останутся на целых полгода. И будут воевать за него и вместо него. И погибать – тоже за него. И он будет об этом помнить всю жизнь. И знать, что предал. Ему не обмануть себя. Обмануть можно лишь других.

Дед остался. Рану ему обработали друзья же. И он не жалел ни о чем ни секунды, хотя через пару месяцев его ранили уже всерьез. Деда потом трижды оперировали, нога у него до сих пор побаливает при смене погоды, и дед сильно хромает. Но он – лучший в мире дед, и у него до сих пор лучшие в мире друзья, Мишке бы таких!

Нет, предавать нельзя. Предашь во сне, потом предашь и наяву. И будешь помнить, что ты – предатель. Другие и знать не будут, но ты-то… и как потом жить с этим?!

Будто почувствовав, что решение принято, темные твари засуетились, завыли. И тут же поднялся ветер, бросая в лица подростков колючий снег.

Миша заставил Гулю надеть капюшон и потащил ее прочь от березы, уж очень угрожающе подрагивала ее крона. Не хотелось, чтобы она сбросила им на головы наледь с веток.

«Все-таки дурацкими были осень и начало зимы, – рассеянно думал Миша. – То дождь, то мороз, вот и результат – везде сосульки, и это «счастье» теперь до ближайшей оттепели, как бы не до весны…»

Потом им с Гулей пришлось переходить дорогу, и они едва не попали под огромный заснеженный грузовик. Потом убегали от стаи диких собак, и Гуля задыхалась, еле успевая за Мишей, и тонкая ее рука была натянута как струна.

Потом на них налетели огромные злющие вороны, и Миша едва успел затащить Гулю в чужой подъезд – спасибо, какая-то девчонка как раз заходила в дом.

Потом уже на тротуаре их нагонял явно ненормальный мотоциклист в черном шлеме и черных очках. Его сопровождали снежные смерчи, не один или два – десятки.

От мотоцикла было не скрыться, Миша уже думал – все, им с Гулькой конец, но тут… выручил будильник.

Повезло, Миша не сомневался. Почему-то ему казалось: странный сон не совсем сон. Умри он там, кто знает – проснулся бы утром здесь.

Миша сердито фыркнул: теперь бы забыть об этой кошмарной ночи! И не забыть после завтрака заглянуть в почтовый ящик – а вдруг…

* * *

Завтракал Миша с такой жадностью, что слегка шокировал маму.

Почему-то есть хотелось настолько сильно, будто он голодал с неделю, не меньше. Или в самом деле пробродил всю ночь по морозу, убегая с Гулькой от всякой «нечисти».

Запах горячей яичницы с беконом едва не сводил с ума. Стоило Мише зайти в кухню, его желудок заурчал голодным зверем, рот наполнился слюной, глаз было не отвести от накрытого стола.

Обычно Миша завтракал неохотно. Полусонный и вялый, он с трудом съедал свою порцию, просто чтобы не спорить с мамой. Зато сегодня его тарелка опустела мгновенно. Причем яичницу Миша заедал толстенными кусками хлеба с маслом, попутно хватая с блюдечка сыр, да брал не тонкий прозрачный ломтик, а несколько кусков сразу. И к чаю соорудил себе огромный бутерброд, разрезав батон вдоль и вывалив на него почти полбанки малинового варенья.

Позже Мише казалось, что при всем этом он урчал и чавкал, как голодная свинья у кормушки с теплым варевом. Видел он пару лет назад поросят в деревне у маминой бабушки…

Как ни странно, мама сумела удержаться от комментариев. И папа, пряча улыбку, сбежал на работу. А переполненный едой Миша, прихватив со стола румяное яблоко, вернулся в свою комнату и включил компьютер.

Писем Миша не ждал. Не верил, что Хозяйка ночи не плод его воображения. Может, он просто ослышался, а Гулька болтала совсем о другом.

Уж очень странно звучало – «Хозяйка ночи». Если бы такая существовала в действительности, о ней бы знали. Или хотя бы сказки были на эту тему, есть же сказки о ведьмах злых и добрых, о Бабе-яге или Кощее Бессмертном…

«Бог ты мой, о чем я думаю, – Миша раздраженно поморщился, – было бы мне лет семь-восемь, еще ладно…»

Миша ошибся, почтовый ящик не пустовал. Правда, письмо оказалось единственным и отправлено было «Дикой кошкой».

– Ну и ники у них, – хмыкнул Миша. – «Рыжая ведьма», «Черный вепрь», «Харя в квадрате», теперь вот – «Дикая кошка»…

Помедлив – а вдруг там обычная отписка: мол, не слышал, не видел, не пойму, что несешь? – Миша все-таки открыл письмо. И тяжело рухнул в кресло: кажется, ему повезло – столько текста… Что-то эта Дикая кошка наверняка знает!

«Привет, Миха! О Хозяйке ночи я слышала в детстве в деревне. У меня была подружка, у нее прабабка, когда шли дожди, и не погулять было, она нам всякие сказки рассказывала. Страшилки чаще. И о Хозяйке ночи тоже много разного, мы же расспрашивали. Сами тряслись от страха – мелкие еще! – но ведь интересно. А она здорово выдумывала. Сейчас понимаю – старуха сама верила тому, что говорила. Село глухое, что ты хочешь…

Ага, я запуталась. Так вот, о Хозяйке ночи – мол, есть такая. О ней в старину хорошо знали, а сейчас забыли. Потому что она хоть и из черного зла, но сама в жизнь людей не вмешивается. Если ее не попросить прямо…»

Зазвенело стекло, Миша испуганно обернулся: береза у окна не выдержала тяжести, уронила большую обледеневшую ветку на балкон. Хорошо еще, стекла уцелели, вон сколько мелких веточек в них уперлось.

Миша вернулся к письму:

«…Причем ее можно встретить только когда солнце сядет, а увидит ее лишь человек, душа которого полна ненависти и желания отомстить. Хозяйка ночи ему непременно поможет. Даст подарок, и чем сильнее ненависть просителя, тем могущественнее подарок-артефакт.

Миха, ты учти, я своими словами пересказываю. Понятно, бабка проще говорила, без таких словечек, как «артефакт». А я фантастику люблю, вот и облагородила все. В общем, продолжаю!

…Сама она не вмешивается, но становится сильнее с каждым несчастьем. И еще – она наблюдает, как меняется проситель, как мрак заполняет его душу, а ненависть выжигает в нем человеческое. Его эманации подпитывают Хозяйку ночи, дают ей дополнительные силы. Причем нужны ей именно те светлые стороны души, что отторгаются человеком, как чуждые теперь и ненужные. Он даже внешне начинает меняться.

…Миха, меня сейчас застукают у компа, и мало мне не покажется! Короче, заканчиваю, а то ко мне в комнату вот-вот маман заглянет. На всякий случай, предупреждаю:

Посторонним вмешиваться нельзя, Хозяйка ночи не потерпит. Человек, который к ней обратился, это только его война. Только его! И с самим собой.

Если он победит зло в себе и свою ненависть, Хозяйка ночи над ним не властна. Если зло в нем сильнее, то конец ему! Окажется он в свите Хозяйки ночи, есть и такая, да-да.

Бабка говорила: ночные тени – это злые сущности, когда-то бывшие людьми и застрявшие навсегда в сумраке, царстве Хозяйки ночи. Ни живые, ни мертвые, зато ненавидящие живых.

Еще учти: если получивший подарок от Хозяйки ночи терпит поражение, уступая злу в себе, эти тени на целый час обретают могущество – могут вселиться в любого человека, если он слаб. И этот час – счастье для них – тени наслаждаются настоящей жизнью – и горе для нас. Ведь на Земле в этот час творится страшное – убийства, насилия, черные мессы… все, на что свита Хозяйки ночи сумеет подтолкнуть слабых и злых…»

Миша едва не подпрыгнул от неожиданности: с таким грохотом распахнулась вдруг форточка. Он бросился к окну, дважды упав по дороге. Почему-то под ноги буквально подворачивалась какая-то дрянь вроде невесть как оказавшихся на полу роликов или лыжных палок, место которым в шкафу в коридоре.

Пытаясь закрыть форточку, Миша сильно порезал палец о шероховатость на раме. В лицо с силой швырнуло снег, что-то попало в правый глаз, Миша едва не взвыл от боли. Он попытался достать невидимую соринку, но лишь размазал по лицу колючий и почему-то солоноватый снег.

Форточку пришлось закрывать почти вслепую. Миша подошел к зеркалу, чтобы посмотреть на пострадавший глаз, и чуть не закричал в голос, не сразу узнав собственное отражение. И светлые волосы, и лицо, и даже любимая футболка оказались перепачканы кровью.

В ванную Миша крался едва ли не на цыпочках. Страшно было даже представить, что скажет мама, увидев его!

По счастью, Миша ее не встретил, хотя у самого порога в ванную умудрился еще раз упасть, споткнувшись о… воздух, наверное, потому что ничего под ногами не нашел. Правда, на секунду показалось, что мелькнула внизу какая-то хвостатая тень…

С другой стороны, что Миша мог толком увидеть, когда правый глаз слезился, а на левом ресницы от крови слиплись и мешали обзору?

Кое-как промыв глаз – что за соринка в него попала, так не понял – и сменив футболку, Миша вернулся в свою комнату.

По пути задержался у двери в зал и невольно улыбнулся: в самом деле повезло.

Мама увлеченно смотрела фильм «Прислуга», в ушах ее были наушники. Понятно, она не слышала шума, иначе давно бы примчалась с ревизией.

Миша вернулся в комнату и дочитал письмо:

«…Бабка говорила: если пытаться помочь человеку, получившему подарок от Хозяйки ночи, этого злые сущности не простят. Сделают все, чтобы погубить неосторожного.

Понимаешь, это такая редкость для них – почувствовать себя хотя бы на час живыми… они не потерпят вмешательство со стороны! Мол, каждый должен отвечать за принятые решения и за свою подлость тоже.

Знаешь, Миха, ведь это и на самом деле подлость – мстить, используя злое волшебство. Считая себя всемогущим и дурея от безнаказанности!

К тому же эти сущности невидимы, поэтому человек против них бессилен. А вмешавшись, он как бы «вводит себя в игру», становится доступен им – так я поняла старуху. Вроде бы такое уже случалось. Правда…

Ой, Миха, мама идет, пока! Задавай вопросы, если есть, хотя я вроде бы все рассказала, что помню!»

Глава 6

Опасная путаница

В школу Миша брел как во сне. Веря и не веря прочитанному. С одной стороны – чистая сказка, что он, мало фантастики проглотил? С другой – все слишком хорошо вписывалось в происходящее.

Миша зашел за Гулей и невольно отметил, как похудела за последние дни девчонка, еще бы – такие стрессы!

Он вел Гулю в школу, привычно обходя возможные «ловушки»: обледеневшие деревья, люки на тротуаре, вдруг лишившиеся за ночь тяжелых чугунных крышек. Не подпускал к кромке тротуара, страховал на пешеходных переходах…

И глупо радовался, что светит солнце, а значит – свита Хозяйки ночи сейчас бессильна, действует лишь Анкино проклятие. А на злой случай всегда найдется добрый, вот как его поддержка, например.

Миша увел Гулю с ледяной дорожки. И нахмурился: вчера днем льда тут не было, неужели мальчишки за вечер накатали? К тому же утром дворники посыпали все дорожки песком, только эта ледянка почему-то блестит нетронутая, будто специально ее обошли…

«Я становлюсь слишком подозрительным, – Миша отобрал у Гули сумку, та уже второй раз уронила ее. – Сам не знаю, чему верить. Понятно, не в Хозяйку ночи и ее свиту, но…»

Миша вспомнил письмо от Дикой кошки и подумал, хорошо бы эта девчонка со смешным ником к вечеру ответила на его вопросы. Если сможет, понятно. А то он запутался совсем.

Хотя… может, лучше бы она промолчала. Или написала, что разыграла его!

* * *

У самой школы Гуле будто подножки ставили, она несколько раз споткнулась на ровном месте и не упала только благодаря Мишиной поддержке.

Миша перехватил Гулин испуганный взгляд и ничуть не удивился, увидев у школьного крыльца Курбанову. Анка смотрела на Бекмуратову с такой ненавистью…

Надо же, а раньше Курбанова казалась Мише вполне нормальной девчонкой. Даже, пожалуй, нравилась. Наивная такая малышка, забавная в своем желании выглядеть взрослее, чем есть. Вроде бы даже кокетничала с ним. По-детски, правда. Кто-то из мальчишек – Ванька, что ли? – уверял, что она в него, Мишку, чуть ли не влюблена. Врал, конечно, но…

«Попытаться отвлечь ее? Переключу внимание на себя, может, хоть на время оставит Гульку в покое? – Миша раздраженно сдвинул брови, собственное легковерие бесило. – Если сказка о Хозяйке ночи – правда, то только Анька может прервать череду Гулькиных неудач… – Миша сердито фыркнул. – В любом случае – хуже не будет. И Гулька до класса спокойно доберется…»

– Я попробую поговорить с Курбановой, – глядя поверх Гулиной головы, шепнул Миша.

– Лучше не надо, вдруг она еще сильнее на меня рассердится…

– С чего бы?

Гулины пальцы дрогнули в его руке. Но сказать правду Гуля не решилась: все-таки это не ее тайна. Пусть Анка больше и не считает ее подругой, но… она не предательница!

Гуля пожала плечами, не в силах придумать хоть какой-нибудь правдоподобный ответ.

Миша усмехнулся:

– Нас вчера не было на первом уроке, так?

– Ну, да… мы опоздали. Из-за меня, прости…

– Я не об этом! Просто повод есть спросить у Аньки – что на математике было, что задали, например.

– Мы же у Вани все узнали…

– Она-то не в курсе!

– Но… что это даст?

Теперь пожал плечами Миша. Мягко подтолкнул Гулю к холлу, развернулся и пошел снова на улицу.

* * *

Анка проводила взглядом ушедших в школу одноклассников и до боли сжала кулаки: Гулька, змея подколодная, специально дразнит ее! Так и норовит попасться на глаза именно рядом с Котовым, ни на шаг от него не отходит. И в школу с ним, и из школы с ним, и на уроках рядом, и на переменах возле него крутится… Чем Бекмуратова только его приворожила, уродина узкоглазая?!

Видимо, мало Анка зла ей «нажелала», видимо, нужно больше, нужно всерьез. Не размениваться на всякие мелочи типа – упала, да толкнули, да сотовый разбила или джинсы порвала…

Ничего, сегодня вечером она, Анка, этой выдрой займется уже по-настоящему. Сегодня волшебной палочке придется поработать по-взрослому, хватит уже Гульку жалеть, надоела – сил нет!

Вспомнилось, как неделю назад она разозлилась на Бекмуратову – опять из-за Мишки! – и решила отыскать на лоджии подаренную веточку.

Так, на всякий случай. Пусть веточка теперь не волшебная, ее волшебство Анка уже израсходовала, коснувшись Гулькиного плеча.

Но ненависть к предательнице Бекмуратовой настолько переполняла…

Анке хотелось хотя бы так вернуть минуты, когда она чувствовала себя всесильной, пусть и считала наивно, что спит. Хотя бы подержать в руках чудесную палочку!

Свет в комнате был выключен, Анке не нужно, чтобы мама с папой спрашивали – что она делает на холодной лоджии. Да и ругались они обычно, боялись, что Анка простудится. Мама даже белье после стирки зимой развешивала на лоджии только сама. Анке не разрешала туда выходить, как маленькую опекала.

Анка боялась, что в темноте веточку не найдет, она совершенно не помнила, куда именно ее забросила. Если на одну из полок встроенного шкафа, то там столько всего хранится…

На удивление, искать подарок не пришлось. Анка сразу же увидела свою ветку, она в лунном свете сияла так… Почудилось, веточка и сама светится.

Анка взяла ее с благоговением, это снова был не прутик, а волшебная палочка.

Ветка выглядела абсолютно так же, как и в те секунды, когда Анке ее вручила дама в черном: полностью была покрыта ледяной корочкой. И лед этот не таял в ее, Анкиной руке, как и раньше.

Настоящее чудо!

Анка изумленно рассматривала свою волшебную палочку: другие-то вещи на лоджии не обледенели.

Давно высохший куст китайской розы (мама все никак не соберется его выкинуть) выглядел как обычно – просто сухие корявые ветки. И деревянные рейки, оставшиеся после ремонта, тоже были сухими и ничуть не холодными.

Да и вообще, вряд ли на лоджии, полностью обшитой деревом и застекленной, минусовая температура. Нет, здесь, конечно же, холодно, но не настолько.

Анка услышала знакомый хрустальный перезвон и с готовностью улыбнулась: как сама не сообразила? Веточка снова нужна, поэтому и покрылась льдом, ведь волшебство-то Анкино… недоброе. А лед – это… смерть.

Нет, лед – это сон!

Да, так лучше, пусть – всего лишь сон.

Анка невольно замялась, прежде чем дать такое четкое определение тому, что она сделала недавно и собирается делать снова.

И тут же разозлилась на себя: почему она должна жалеть Гульку, если Гулька не пожалела ее?! Вначале безжалостно опозорила Анку, выложив в Сети всякую гадость о ней, а теперь…

Теперь смеется над ней! Демонстративно крутится возле Котова, показывая – мол, вот, Мишка тебе нравится, ты столько мне о нем говорила, а ему, ему – плевать на тебя! Зато на меня – нет.

А ведь Анка ее честно предупреждала. Говорила – пусть Мишка вернется за парту к Кузнецову. По-хорошему говорила, по-доброму!

Значит, Гулька не захотела ее понять.

Ничего, поймет…

И Анка, стиснув зубы, направила волшебную палочку в сторону Гулиного дома.

Почему-то Анка не сомневалась: этого будет довольно. В прошлый раз она должнабыла коснуться Бекмуратовой, а сейчас – нет. Чудесная палочка уже знает предательницу и ни с кем не перепутает.

Где-то рядом зазвенели-запели льдинки, и Анка смущенно улыбнулась. Еще раз уверенно направила обледеневшую веточку на Гулино окно и прошептала:

– Пусть ей будет плохо! Пусть она все время боится, что будет еще хуже! Пусть она вообще меня боится!!!

* * *

Всю неделю Анка наблюдала за бывшей подругой, с радостью отмечая все ее ссадины, синяки и ожоги.

Анку смешило, когда Гулька падала, стоило на нее посмотреть на физкультуре или где-нибудь в коридоре. Жаль, чаще ее поддерживал Котов.

Это злило. И Анка с нетерпением ждала вечера и минут, когда останется, наконец, одна и закроет дверь в свою комнату.

Анка брала в руки волшебную веточку едва ли не с наслаждением. Анке нравилась ее кажущаяся хрупкость, ее чуть мертвенный отблеск в лунном свете, ее скрытое от посторонних глаз могущество.

Теперь обледеневшая веточка казалась Анке едва ли не теплой. И она льнула к ее пальцам преданно-послушно, так, наверное, маленький щенок жмется к любимому хозяину.

Девочке чудилось: волшебная палочка чувствует ее настроение. А ее пожелания выполняет охотнее и легче, чем в первые дни.

Может, Анка и сама становилась волшебницей?

Почему-то в последнее время Анка стала раздражительна. Ее злило все на свете, но чаще – родители и одноклассники. Наверное, потому, что общалась она именно с ними.

Анка удивлялась, что не замечала раньше, насколько большинство из одноклассников глупы, завистливы или жадны. А некоторые девчонки еще и уродливы.

И учителя к ней, Анке, все время придирались. Явно занижали оценки.

Анка сравнила последние контрольные работы по математике – свою и Иркину. Написаны они были практически одинаково. Помарок у Ирки даже больше, а ошибок у обеих ровно по три. Но Ирке за контрольную работу почему-то поставили на балл выше!

Возмущенная несправедливостью Анка подошла на перемене к Ивану Георгиевичу – первый раз в жизни, кстати! – правда, толку-то…

Бессовестный математик заявил, что Иркины ошибки якобы из-за простой невнимательности, а ее, Анкины, из-за недопонимания. Поэтому и оценки разные. Как будто количество ошибок из-за этого менялось!

И с мамой Анка все чаще ссорилась, настолько ее раздражал родительский диктат.

Анка чувствовала себя дома едва ли не рабыней: вот почему, например, именно она обязана мыть посуду после ужина? Она им что – служанка?!

Мама, правда, пыталась что-то Анке объяснить – мол, они с папой работают, возвращаются уставшие, только к семи-восьми вечера. Идут после работы в магазины за продуктами, чтобы она, Анка, не таскала тяжелые пакеты, а потом мама еще и готовит…

Прибедняется, понятно. Устала, бедненькая, прямо-таки посуду ей вечером не помыть – руки отвалятся… Будто Анка в школе не учится и не устает еще больше!

Анка хмыкнула, вспомнив, как здорово она осадила маму. Спросила: «А раньше, когда меня не было, кто посуду мыл?» Мама залепетала: «Так и работы меньше в доме было, и мы с папой не помолодели за эти годы…» А Анка ей: «Вот и представьте с папой, что меня просто нет!!!»

Естественно, мамуля в слезы, ответить-то ей нечего. Она вообще в последнее время слезливой стала. Зато к Анке почти не лезла.

Иногда Анке казалось: мама ее боится. Глупости, конечно, но… вдруг она и правда становится волшебницей, а мама чувствует ее могущество? Вот и дрожит, и правильно дрожит, волшебников и нужно бояться…

* * *

Анка увидела Котова и с деланым равнодушием отвернулась. «Куда это он собрался? Или забыл что-то дома? Даже Гульку одну бросил, интересно, сколько раз она без него на лестнице шлепнется…»

Анка вроде бы не смотрела на Котова, но все равно каким-то образом знала, что он идет в ее сторону. Вот только зачем?

Девочке вдруг стало не по себе. Почему-то не хотелось, чтобы Мишка считал ее… злой. Или боялся. Или ненавидел. Или хоть что-нибудь знал о волшебной палочке и Анкином «колдовстве».

Зато хотелось… – Анку в жар бросило от таких мыслей – чтобы именно ее Мишка поддерживал под локоть, когда она поднималась или спускалась по лестнице. Чтобы именно ее сумку нес, провожая до дома. Чтобы смотрел на нее, Анку, желая защитить от всех бед на свете так, как… на мерзкую Гульку смотрит!

Миша с невольным интересом рассматривал девочку. Ему не верилось, что все Гулькины несчастья связаны именно с ней – уж очень невинно Анька выглядела. Она казалась похожей на Снегурочку. Наверное, из-за приближающегося Нового года.

Худенькая, в короткой беличьей шубке, в сапожках, отделанных таким же рыжим мехом, в смешной беличьей шапке с опущенными ушами. И длинный хвост из светлых волос поверх воротника шубки, странно серебристый в свете дня, надо же, какой цвет необычный…

Миша усмехнулся: Курбанова смущалась настолько явно, что вспомнились Ванькины слова о ее якобы влюбленности в него, Мишку.

Забавно, у Аньки при его приближении даже глаза посветлели. Только что были почти черными, а сейчас – голубые-голубые и почему-то испуганные. Вон, и губы дрожат, блин, он что – монстр?!

– Привет, бедная девочка, – легко сказал Миша.

– Почему это я – бедная?!

– А чего дрожишь, как заячий хвост?

– Я не дрожу!!!

– Да?

– Просто… замерзла!

– Ага, это уже больше похоже на правду. Тогда чего стоим здесь, кого ждем?

– Не твое дело!

– Само собой – не мое, но я же вежливый мальчик…

– Так ты из вежливости ко мне подошел?

– Ну, не совсем…

– А зачем?

– Спросить хотел, что на математике вчера было…

– Нужно на уроки ходить, а не…

Анка от злости слов не находила: он над ней смеется!

– Что – «не»?

– Не шляться с Гулькой по улицам с утра пораньше!

– Мы и не шлялись…

Миша удивленно отметил, как изменилась за время разговора девочка. Теперь бы он не сравнил ее со Снегурочкой. Анька, скорее, на ведьму походила, пусть и довольно симпатичную.

И глаза у Курбановой снова потемнели, не верилось, что пару минут назад казались ярко-голубыми. А у зрачков еще и странные всполохи мерещились. Страшноватые, однако, у Аньки глазки…

– Да, и что вы тогда с ней делали тем утром? Картошку сажали?!

– Слушай, откуда в тебе столько злости?

– Я не злая!

– Скажешь – добрая?

– Да!

– Ой-е, тогда, прошу, злой мне не показывайся…

– Что?!

– Трепещу заранее!

– Издеваешься, да?

– Ни-ни, никогда…

– Точно – издеваешься! Я думала, ты по делу подошел или…

Анка запнулась, не в силах произнести слова – «просто так». Ведь понятно, Котову сама она не интересна. Подошел об уроке спросить, Гульке, видите ли, нужно знать, что задали…

– Вот именно – «или», – фыркнул Миша.

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, глупости…

– Нет, скажи!

– Подумал просто, что из некоторых психологи, как из меня балерина…

Анка смотрела вопросительно, и Миша насмешливо пояснил, что кое-кто ошибочно предполагал – он Аньке нравится. Ну, пусть чуть-чуть. А она смотрит на него, Мишку, как сквозь оптический прицел. Хорошо, не стреляет, наверное, автомат пока на рынке не прикупила, вот уж повезло ему, Мишке, так повезло…

Миша развернулся и пошел в школу, с улыбкой размышляя, что совсем не против нравиться Курбановой, особенно, когда она в образе Снегурочки. Но не в образе ведьмочки! Да, пожалуй, в таком состоянии Анька может и проклясть.

А Ванька – болван, со своими прогнозами. Тоже – психолог нашелся! Нравится он, видите ли, Аньке…

А жаль, забавная девчонка… пока не злится. Зато когда злится…

Неужели это правда?

Да нет же…

Или все-таки – да?!

Анка смотрела Котову вслед, и сама не знала, чего в ней сейчас больше – боли или ненависти. Анке казалось: ее сердце вот-вот не выдержит и разорвется.

Ну, за что Гулька с ней так?!

Или она мстит за волшебную палочку?

Но ведь нельзя трогать некоторые вещи, просто нельзя, даже если мстишь. Это… непорядочно!

Нечестно.

Бессовестно.

Подло!!!

Лучше бы… лучше бы Гулька камень в нее кинула и попала, попала прямо в Анкину дурную голову! Лучше так, чем рассказывать Мишке – мол, она, Анка, в него влюблена.

А если Гулька вообще пересказала ему весь тот бред, что Анка временами несла?! И они вместе над ней хихикали?!

Анка ее убьет.

Сегодня же вечером.

Хватит быть добренькой!!!

Глава 7

Черный джип

Мише сегодня не пришлось встречать Гулю из музыкальной школы, за ней заехал отец. Так что день оказался чуть «длиннее» обычного.

Миша сделал уроки, сбегал в магазин за хлебом и молоком. Поужинал с родителями. И лишь вечером сел за компьютер. Нужно было проверить, есть ли письма от Дикой кошки, но Миша медлил.

Да, он элементарно трусил.

И что?!

Не заглядывая в почтовый ящик, Миша зачем-то ввязался в свару на одном из форумов и потерял на «комменты» драгоценные тридцать минут.

Потом зашел на школьный сайт и высмеял Ваньку. Кузнецов увлекся какой-то детской компьютерной игрой и вовсю ее рекламировал.

Потом Миша посмотрел погоду на завтра.

Потом записал в блокнот, когда биатлонисты побегут в субботу эстафету, и узнал результаты сегодняшнего спринта.

Потом открыл электронную карту города и проверил, как далеко живет Анька Курбанова от Гульки и от него.

Карт в Сети было выложено три вида: «спутник», «схема» и «гибрид». Съемки со спутника впечатляли, но схема показалась Мише проще: девчонки жили всего в квартале друг от друга. Причем Анька – в «башне», и с ее шестнадцатого этажа Гулькин дом наверняка виден как на ладони.

Потом Миша сходил на кухню и попил с мамой чай. И даже не злился на ее обычные вопросы: что там у него в школе, да много ли задано, да сделал ли он уроки, да не пора ли все-таки бросить бокс и всерьез заняться подготовкой к университету, ведь до него осталось два года…

В почтовый ящик Миша заглянул уже в десять вечера. Обнаружил письмо от Дикой кошки и мрачно подумал, что лучше бы его не было. И без того он уже почти поверил и в Хозяйку ночи, и в сглазы-проклятия.

Вот бы Ванька повеселился, узнав!

Кстати, а почему бы и не рассказать Ваньке? Кузнецов его тут же высмеет, и хорошо, и правильно, зато мозги ему немного прочистит…

Миша открыл письмо и одобрительно хмыкнул, отдавая должное незнакомой девчонке. Чтобы не путаться, Дикая кошка отвечала на каждый вопрос отдельно, сохранив нужные цитаты из его письма.

«Считай, я пишу книгу от своего имени. И в ней я влез в эту историю с Хозяйкой ночи по самые уши. Кстати, я не понял, зачем она вообще нужна, эта Хозяйка ночи? Для чего она, старуха не рассказывала?

– А мы для чего? Деревья, трава, море, ручей или гора? Она просто есть. Кстати, раньше Хозяйку ночи искали специально, чтобы отомстить кому-то, сейчас же о ней мало помнят, и встречи, как правило, случайны.

– Ты говорила, свита Хозяйки ночи (все эти тени) – невидима. А почему я их вижу?

– Может, Хозяйка ночи тебя пугает так, чтобы не вмешивался?

– Я не трогаю «просителя», просто немного помогаю девчонке, которую прокляли.

– Если ты отводишь хотя бы часть несчастий, то невольно помогаешь и «просителю». Ведь чем больше он совершает зла, тем быстрее губит себя. Уже не видит «светлое» в людях, только темное. Высматривает всюду не добро, а зло, это его новая реальность, другой просто нет. Старуха говорила – каждый сам строит свою жизнь, что он видит, чувствует, то и реально.

– Как снять проклятье?

– Если задействована Хозяйка ночи – никак. Только владелец артефакта может снять. Старуха говорила – изредка такое случалось.

– А «просителю» помочь можно?

– Нет. Это только его война. С самим собой. Победит зло в себе, его счастье – Хозяйка ночи и ее свита потеряют над ним власть.

– Ты сама-то веришь в эту сказку о Хозяйке ночи?

– Скорее нет, чем да. Но в детстве, когда слушали старуху, мы верили. Наверное, потому, что она и сама в нее верила(».

Это был последний спокойный вечер. Со следующего дня события начали развиваться стремительно, а несчастья посыпались на Гулю лавинообразно.

* * *

Утро началось ужасно. Когда Гуля стояла под душем, вдруг выключили холодную воду, и ее обожгло горячей. Гуля не закричала, сдержалась, только губу прикусила до крови.

Гуле не хотелось беспокоить маму. Она и без того за дочь волновалась, не в силах понять, что с Гулей происходит. Еще недавно «беспроблемную» девочку как сглазили – дня не проходило без происшествий.

Даже ночь перестала быть безопасной. Казалось, что может случиться в кровати? Наверное, ничего, если над ней не висит полка с девчоночьими безделушками. И бра. И акварель в рамке. Именно в такой последовательности все это обрушилось на Гулю вчера вечером.

Повезло, она отделалась только испугом да ссадинами на лбу и плече.

Зато мама с папой были в шоке. Папа так и не понял, почему все упало. Как будто нажали на спусковой крючок. А мама радовалась, что не поставила на полку книги.

Вчерашний вечер вообще был странным. Гуля места себе не находила, едва пришла из музыкальной школы. Почему-то от любого звука шарахалась, любое движение рядом пугало. Даже планирующий с письменного стола автобусный билет или тень пролетающей за окном птицы заставляли ее вздрагивать.

Гуля вчера вообще старалась держаться от окна подальше. Почему-то чудилось: оттуда на нее смотрят. Очень недобро смотрят, враждебно.

А раньше Гуля любила сидеть на подоконнике и наблюдать за ночным городом. Горящие фонари и потоки машин казались ей реками холодного огня, неспешно омывающими дом-остров. Он плыл в этом живом море, а над Гулиной головой одна за другой зажигались звезды.

Еще со своего подоконника Гуля видела Анкино окно. Шестнадцатиэтажная высотка, где жила Курбанова, башней стояла над парком и старыми домами сталинской постройки. И Анкино окно светилось для Гули светло и радостно.

Сейчас же на это окно Гуля и взглянуть боялась. Чем-то зловещим веяло от него и от Анкиного дома.

* * *

Чай Гуля пошла пить, когда за мамой захлопнулась входная дверь. Иначе бы мама заметила – любимую пиалку сменила эмалированная кружка.

Гуля боялась брать стекло или керамику! Слишком часто без видимой причины посуда трескалась, лопалась, разваливалась в ее руках, оставляя ожоги или порезы.

И ела теперь Гуля только ложкой. Вилки и ножи каким-то немыслимым образом обернулись врагами и постоянно травмировали ее.

Мама, обрабатывая перекисью водорода очередной порез, уже не ругала дочь за невнимательность и неосторожность – бесполезно.

Смешно, но мама и к психологу ее водила, да что толку? Не скажешь же даме с высшим образованием, что тебя прокляли? Конечно же, психолог заверила, что с Гулей все в порядке. «Правда, витаминчики девочке не помешают – бледновата немножко…»

По квартире Гуля ходила очень осторожно. Она и под ноги научилась смотреть, и стенки рукой касалась – хоть какая-то дополнительная поддержка. И все же постоянно падала. Причем на ровном месте и без видимых причин. Зато невидимых… хватало.

Гуле порой казалось, она сходит с ума. Иначе откуда эти странные ощущения: ее толкают, подставляют подножку, даже просто… роняют, как куклу. Притом что рядом – никого!

Нет, конечно же, Гуля ни на минуту не забывала о Курбановой, волшебной палочке и проклятии. И все же не хотела, не могла поверить, что это правда.

Ну не существует волшебных палочек!

Даже ледяных.

И Хозяйки ночи не существует!

Гуля специально искала это словосочетание в Сети, но поисковик не дал ни одной ссылки. Ну, если не считать женского романа с таким же названием.

И проклятия – всего лишь миф. Как сглаз или порча. Хотя на этот раз компьютер не подвел, а поисковики выдали тысячи ссылок по теме.

И все же – это обычные предрассудки!

Глупость, в которую лучше не верить.

* * *

Ночами, лежа без сна, Гуля часто думала о Курбановой. Она так толком и не поняла, почему они рассорились. Нет, повод Гуля вроде бы знала: из-за выложенной на школьном сайте карикатуры. И дурацкой записи о плюшевом мишке. Но настоящую причину…

Не могла же Анка из-за такого пустяка считать ее чуть ли не врагом?!

Гуля перебирала в памяти долгие годы их дружбы и не находила сходства той Анки с сегодняшней. Они казались разными людьми.

Прежняя Курбанова была легкомысленной, смешливой, общительной. А сегодняшняя Анка…

Гулю в дрожь бросало, когда вспоминала о ней – постоянно мрачная, злоязычная, смотрит на всех презрительно, а на нее, Гулю, почти с ненавистью.

За что, спрашивается?!

Из-за чьей-то глупой шутки?!

* * *

Идти в школу не хотелось. Страшно было даже представить дорогу туда. Только мысль, что рядом будет Миша, как-то поддерживала – он столько раз выручал ее.

Гуле казалось: сегодня лучше остаться дома. Именно сегодня. Что-то такое витало в воздухе… Жить стало опаснее, Гуля всей кожей чувствовала это.

Все же она вышла из квартиры, едва зазвонил домофон. И двумя этажами ниже подвернула ногу, наступив на кожуру от банана.

Откуда взялась та кожура на ступеньках, когда в подъезде ежедневно убирали? Как Гуля ее не заметила?

В первые секунды Гуля решила, что нога сломана, до того она сильно болела – не наступить. И домой не вернуться – подняться на свой этаж труднее, вниз спуститься легче. А там поможет Котов…

* * *

Миша в школу сегодня так и не попал. Он и вспомнил-то о ней лишь поздно вечером. Когда оказался дома и впервые за день поел как следует.

Нет, конечно, Миша что-то перекусывал и днем. В больнице, кажется, его отвели в столовую и там накормили. Вот только Миша толком не помнил, что ел. И ел ли вообще. Может, так и просидел в прострации за столом над тарелкой с больничным супом.

День выдался жутким, Миша в жизни в такие переделки не попадал. Даже сейчас казалось, что большую часть случившегося он просто выдумал. Начиная с самого утра, когда вышел из дома и понял, что добраться до Гули сегодня будет нелегко.

Вначале Миша по привычке повернул в сторону школы, и все шло нормально. Но как только понял, что идет не туда, ему нужно на другую улицу, мир будто сошел с ума.

Едва Миша развернулся, навстречу подул ветер – сильный, плотный, мешающий идти и даже дышать. И тротуар под ногами, только что надежный, посыпанный ранним утром песчано-соляной смесью, вдруг вывернулся из-под ног скользкой ледяной змеей. Миша упал на спину, больно приложившись затылком об асфальт, и порадовался, что надел сегодня шапку-ушанку, мама уговорила. Иначе наверняка разбил бы голову.

С деревьев у дороги темной рваной тучей сорвались вороны. Они пролетели над Мишей так низко, что был слышен шелест их крыльев и противный влажный запах грязных перьев. Миша еле успел прикрыть лицо руками, спасая глаза.

С трудом поднявшись, он едва не упал снова, под ноги бросилась крупная черная кошка. Мерзкая тварь грозно шипела на него, демонстрируя острейшие мелкие клыки.

На память пришло вчерашнее письмо, и Миша зло воскликнул:

– А вот не верю! Нет никакой Хозяйки ночи, и все вы мне только чудитесь. Воображение у меня, блин, богатое!

Он шарахнулся в сторону от ближайшего тополя, и очень вовремя. Дерево задрожало и сбросило на тротуар крупное ледяное крошево.

Миша сжал кулаки: пусть он сходит с ума, но запугать себя не позволит. Даже несуществующей свите Хозяйки ночи, этим мерзким теням, которым место в аду, а не здесь и сейчас.

«Правда, вороны, кошка и тополь вовсе не тени, – хмуро поправил себя Миша. – И все же, все же…»

Миша расправил плечи и в полный голос сказал:

– Фигушки вам, а не Гулька с Анькой! Теперь назло не отступлюсь. Война, так война!

* * *

Дальше события раскручивались так стремительно, так страшно, словно в дурном сне.

Жаль, они не приснились на самом деле!

…Вот он, Мишка, позвонил Гуле и стоит у подъезда. Ждет и немного злится: девчонка собирается слишком долго. Они могут снова опоздать на первый урок, и снова – на математику. Вряд ли Ивану Георгиевичу это понравится.

Вот, наконец, открывается дверь, и он едва успевает поддержать Гулю. Девчонка с трудом ступает на ногу, и от боли ее смуглая мордашка выглядит странно серой. Бекмуратова уверяет, что в школу дойдет – мол, просто слегка подвернула ногу, но это пустяки. Будет ступать на нее осторожно-осторожно…

Вот Миша вызывает такси. Ему понятно, что невезучую девчонку нужно везти в травмпункт. Там сделают снимок, а в случае необходимости ногу перебинтуют или наложат гипс. Главное, Гульке скажут, что именно случилось и можно ли ей ходить.

Машина пришла старая-старая, родом еще из СССР, Миша на таких и не ездил. Большинство таксопарков давно уже использовали «Рено», правда, частники подрабатывали на чем придется.

На крышу притормозившего «Москвича» с шумом упал крупный ворон. Мише показалось, птица косилась на них чуть ли не осмысленно, круглые черные глазки зловеще поблескивали.

Ворон скрипуче каркнул. Миша в сердцах швырнул в него горсть снега и зло свистнул вслед грузно поднявшейся птице.

Он усадил Гулю в машину рядом с шофером. Дал адрес ближайшей больницы (все-таки классный у него сотовый) и с тяжелым сердцем полез на заднее сиденье, разбитая машина ему не нравилась.

Миша велел Бекмуратовой пристегнуться, но ремень оказался сломан, защелка не сработала. Пожилой водитель пожал плечами. И бодро посоветовал просто накинуть ремень на себя: мол, ездит он аккуратно, но вдруг по дороге гаишники встретятся?

Вот они уже на проспекте Победы, пошел мокрый снег. Миша через мутное стекло пытался следить за дорогой. Он никогда не был в третьей городской больнице, но твердо знал – травмпункт там есть, кто-то из мальчишек рассказывал.

Вот перед самым перекрестком такси на большой скорости обгоняет огромный черный джип. На скользкой дороге его заносит, и Мише чудится – над головой хрипло каркает ворон, будто смеется.

Миша закрывает глаза. Он не хочет видеть аварии, но «видит» ее все равно.

…Вот тяжелый джип носом задевает такси, страшный скрежет сливается с победным карканьем невидимой птицы. Помятое такси выбрасывает с дороги на тротуар, потом на газон, и оно с грохотом переворачивается несколько раз.

Мишу больно швыряет по салону. Машину он чувствует всем телом: переднее кресло, потолок, задние кресла, потолок, пол, правая дверца, кажется, пол, теперь – левая, снег, значит, он уже на улице…

Рядом ожесточенно матерится пожилой водитель, испуганно вскрикивает и тут же замолкает Гуля…

Вот Миша бросается к лежащей на газоне девочке, ее выбросило через разбитое переднее стекло. Гуля без сознания, лицо ее в крови, и на снегу кровь, она такого же цвета, как Гулина куртка.

У Миши кружится голова. Почему-то кажется, он это уже видел.

Миша словно сквозь вату слышит, как ругается шофер такси, как невнятно пытается оправдаться водитель черного джипа. Рядом встревоженно гудят люди. Кто-то вызывает милицию и «Скорую помощь», она приезжает удивительно быстро.

Мишу осматривает врач, шофер такси отбивается от кого-то в белом халате. Кричит, что на нем ни царапины, и грозится кого-то «засудить»…

Вот они едут на «Скорой помощи», над Гулей суетится врач. Мише шепотом поясняют – он в рубашке родился, отделался синяками и легким испугом, всего лишь. Да и девчонка вроде бы удачно упала, кости целы. Головой, правда, сильно ударилась, но может, все ограничится сотрясением мозга.

– А кровь? – хрипит Миша, не узнавая своего голоса. – Столько крови на снегу…

– Несколько ссадин – не страшно, – небрежно успокаивает его женщина в белом халате. – Просто порезы на голове и лице сильно кровоточат.

– Порезы?!

– Даже шрамов не останется. Разве что на лбу, у самых волос, там кожа прилично рассечена, швы придется накладывать…

Миша вспоминает про Гулину ногу и пытается объяснить врачам, что девчонку везли на такси в травмпункт, так что Гуле и снимок ноги нужно сделать. Вот, правда, правой или левой, Миша не помнил.

– Лучше бы вы в школу похромали, – в сердцах сказал ему врач «Скорой помощи». – Целее бы были!

Вот Миша сидит где-то в больничном коридоре, его только что покормили в столовой. Перед этим его осматривали, на всякий случай сделали рентген, проверяя, целы ли ребра.

Мише повезло, он в полном порядке. Правда, ему вкололи какие-то уколы и заставили проглотить таблетки – мол, «посттравматический шок».

Потом его пытались на «Скорой помощи» отправить домой, но Миша категорически отказался. Сказал – подождет, ему нужно знать, что с Гулей. Врачи настаивать не стали, но велели позвонить родителям.

Миша выбрал папу. И заставил врачей подтвердить по телефону, что он здоров. Подождет, пока осмотрят Гулю, и сразу же домой.

Папа не мама, обошлось без истерики. Только и сказал, что через полчаса сам за ним заедет – никакой «Скорой помощи».

Вот, молоденькая медсестра говорит Мише, что он может зайти в палату, девочка зовет.

Успокаивает: у Гули обычное сотрясение мозга, ничего серьезного. Но придется на недельку задержаться в больнице, так положено. И швы девочке уже наложили, очень аккуратные швы, у самых волос.

Вот Гулина рука в его, Мишкиной. Тонкие смуглые пальцы кажутся слабыми и хрупкими, Бекмуратову жалко до слез, до боли в груди.

Девчонку подташнивает, но она улыбается. И шепчет:

– Видишь, я права. Хозяйка ночи существует, а Анка все-таки прокляла меня. Представляешь, по ошибке!

Не выкладывала она, Гуля, никаких писем на сайте и не рисовала карикатур. Почему сумасшедшая Анка все свалила на нее, кто знает…

Вот Миша пытается расспросить девчонку. И Гуля вяло рассказывает о глупой шутке, почему-то взбесившей Курбанову. Об обледеневшей волшебной палочке и Анкиной встрече в парке с дамой в черных одеждах.

Гуля говорила все тише и тише, на лбу выступила испарина, она сильно побледнела…

Мишу выставили из палаты и передали подъехавшему отцу, что называется, с рук на руки.

Сумасшедший день!

Глава 8

Мишино расследование

Только к десяти вечера мама оставила Мишу в покое. А то все расспрашивала об аварии, о Гуле, вдруг оказавшейся с ним вместе – интересно почему? Да что сказали врачи, а папе что они сказали, а Миша уверен, что они правы – все ограничилось этими ужасными синяками?

И мама в очередной раз рассматривала Мишины многострадальные ребра. И щекотно рисовала на них кривобокую решетку ватной палочкой, влажной от йода. И пыталась перетянуть Мишины ребра широкими бинтами – так, на всякий случай. А вдруг врачи не разглядели на рентгеновских снимках какой-нибудь опасной трещины?

Оказавшись, наконец, в своей комнате, Миша плотно прикрыл за собой дверь. Включил компьютер и вышел на школьный сайт. Ему хотелось посмотреть запись о плюшевом медведе. Если верить Гульке, именно из-за нее все началось. Да, и из-за карикатуры.

А раз не Гулька ее сделала, тогда кто? Наверняка кто-то из класса. И, понятно, не мальчишка. Ни одному из парней не придут в голову такие глупости.

Запись Миша прочел трижды, пытаясь понять, что в ней цепляет его. Какая-то неуловимая шероховатость, что-то знакомое…

Или кажется?

«…Нам уже по четырнадцать, некоторым даже пятнадцать. И паспорта у многих есть, значит, мы взрослые. Вот только не все! Знаю одну личность из нашего класса, которая едва выбралась из пеленок, потому что до сих пор играет в куклы, будто маленькая девочка. Или мальчик – в машинки, это без разницы, мы ведь ничем друг от друга не отличаемся, только физиологически, зато взрослеем одинаково вовремя. Кроме некоторых! И я даже скажу, кого имею в виду – это Анька Курбанова. Представляете, наша Анечка не только до сих пор играет в куклы, но и баиньки ложится в обнимку с плюшевым мишкой! Да еще и одеяльцем его укутывает перед сном, чтобы мишке плюшевый бочок не продуло. Ну, не смешно? Маленькая девочка Анечка среди 9 «А»!!! А вот и ее портретик – узнаете?(»

Миша невольно хмыкнул, рассматривая рисунок, больше похожий на карикатуру, – понятно, что Анька обиделась.

…Тощая нелепая девчонка с торчащими во все стороны волосами прижимала к себе медведя в детском подгузнике.

И в этой девчонке, несмотря на схематичность рисунка, что-то от Курбановой было. Трудно сразу сказать, что именно, но… было, да. Особенно если знать, что рисовали именно Аньку.

Зря Курбанова обиделась из-за этой шутки. В ней девчоночьего ехидства больше, чем ума. И все же, кто автор?

Не Гулька, естественно!

Миша за эти дни узнал ее достаточно хорошо, Бекмуратова не из тех, кто пакостит за спиной. В лицо она может сказать что угодно… да нет, пожалуй, не что угодно. Гулька никогда не обидит специально, она… ну, мама бы сказала – деликатна. И добра, да.

«С чего Анька на нее подумала? Ах да, вроде бы считала, что об ее тайнах знала только лучшая подруга. Гулька то есть. Тоже мне, нашла секрет – плюшевую игрушку! О любой девчонке такое напиши, в точку попадешь. Папа до сих пор маме иногда мягкие игрушки дарит. В их спальню заглянешь, запросто решишь – в семье малыши. Ну, раз на кровати плюшевые пылесборники, и на полке они же бережно рассажены… смешная мама!»

Миша попытался перебрать в памяти одноклассниц, но запутался и решил отложить «разбор полетов» на утро. В школе они все будут перед глазами, вот тогда он и прикинет, кто из девчонок способен на…

Подлостью полудетский выпад в Сети Миша все же не решился назвать. Вот если бы это написала Гуля, предав Анькино доверие, тогда – да. А так… просто глупая подстава! Желание царапнуть, задеть, сделать больно. Кто-то из девчонок пробует свои коготки на Аньке, вот интересно – кто…

Перед сном Миша еще раз перечитал письма от Дикой кошки. А потом долго лежал и думал, что же делать.

Верить в Хозяйку ночи и ее темную свиту не хотелось категорически. Но и делать вид, что с Гулькой ничего особенного не происходит, Миша не мог.

Даже сегодняшняя авария вписывалась в расклад. Попали в нее четыре человека, три отделались легким испугом, но не Гулька.

И потом, Миша помнил, как инспектор ГИБДД осматривал пострадавший «Москвич». И как проверял тот самый ремень, который не смогла застегнуть Гулька. А ведь у инспектора замок сработал с первого же раза. Почему он не сработал у Гульки? Была бы пристегнута, не вылетела бы через ветровое стекло, не порезалась бы и не ударилась головой.

Нет, Миша не будет об этом думать, так можно свихнуться. Просто примет правила навязанной игры.

Да, игры!

С ним же играют. С Гулькой тоже. Да и Анька втянута, хотя наверняка считает себя чуть ли не хозяйкой положения со своей волшебной палочкой. Курбанова знать не знает, к чему приведет желание отомстить. А приведет оно…

Миша вспомнил зловещие темные тени и зябко поежился, сегодня впервые он видел их дома. Вечером то и дело улавливал размытые силуэты уголком глаза, поворачивался – никого и ничего.

Началось это, едва Миша решил заняться расследованием. Как только пришло в голову, что можно выручить Бекмуратову, доказав ее непричастность к глупой истории. И Аньку, кстати, тоже.

Смешно, он трижды за вечер включал компьютер! Потому что трижды в квартире мигал свет, и компьютер вырубало. Будто кто-то не хотел, чтобы он заглянул на школьный сайт.

Мише, как маленькому, мерещились по углам зловещие тени. Весь вечер он чувствовал на себе чужой недобрый взгляд, а предчувствие приближающегося несчастья бросало в холодный пот.

Миша не знал, кому оно грозит – ему или Гульке. Почему-то казалось, он-то справится с чем угодно, а вот Гулька – нет. И Анька – вряд ли. Они всего лишь слабые девчонки, а война – дело мужчин. Тем более с бесчестным противником.

Миша решил включить большой свет: холодные липкие взгляды бесили, зыбкие тени по углам комнаты сводили с ума. Настольная лампа не могла разогнать их, но австрийская люстра с ними точно должна справиться.

Миша оказался прав, тени исчезли. И свет в квартире больше не выключался. И чужие взгляды не пугали.

Вот только Мише почудилось на секунду-другую, перед тем, как зажглась люстра, женское лицо. Тонкое, по-своему красивое и потрясающе холодное.

Огромные темные глаза смотрели на него настолько равнодушно, словно его, Мишки, и не существовало на свете, словно он ничего не стоил, так, пыль на дороге под чужими ногами… ее ногами.

* * *

На уроках Миша присматривался к девчонкам, пытаясь вычислить, кто их них может оказаться автором записки и карикатуры. И не мог понять: девчонки как девчонки. Все в меру вредные, симпатичные и не очень, воображалы и нормальные, отличницы и троечницы.

Вот Нина Подгорная – белоголовая и маленькая, коса ниже пояса, всегда накрашена и половину перемен смотрится в зеркало.

Лерка Коломян – кудрявая, черноглазая и сильная, как мальчишка. Она занимается легкой атлетикой, все время участвует в каких-то соревнованиях, у нее полно грамот и кубков.

Наташка Янкова – пухленькая, голубоглазая, светловолосая, мечтает стать актрисой и уже сейчас готовится поступать в ГИТИС.

Ирка Овчаренко – нагловатая и бесцеремонная, к любой дыре затычка, всюду лезет, все обо всех знает, болтушка страшная.

Люба Горобец – некрасивая скромница, себе на уме, вечно то к одной группе девчонок липнет, то к другой.

Галка Кобылина – странноватая девчонка не от мира сего, вечно с книжкой, никогда не понять – слышит ли она тебя, вечно думает о своем…

Когда Миша пошел перебирать девчонок по второму кругу, то понял, что окончательно запутался. Ну, не представлял он, кто из них мог так глупо и по-детски зло пошутить! Никто или… любая. Кроме Гули. И Галки, пожалуй.

Бекмуратова лежала в больнице, и Миша снова сел с Ванькой Кузнецовым. С ним было привычно, удобно и скучновато, пожалуй. Слишком хорошо они знали друг друга, с детского садика. Они даже не дружили, просто… держались вместе. Им и болтать не требовалось, когда один начинал говорить, второй запросто мог продолжить. Они знали друг друга… как можно знать лишь себя.

На большой перемене Ванька насмешливо поинтересовался:

– Еще чуть-чуть, и ты на девчонках дыры протрешь! Или ищешь с кем сесть, пока Гульки нет?

Миша пожал плечами – понимай, как хочешь. Рассказывать страшные сказки Ваньке бесполезно, да и до ночи далековато. Вот года два-три назад, когда Миша оставался у Ваньки ночевать, они любили пугать друг друга перед сном страшилками. Выключали свет и травили по очереди истории одна ужаснее другой, а потом натужно хихикали под одеялами, чтобы не трястись от страха.

Отмолчаться не удалось, Кузнецов прицепился как репей к спортивным штанам. Миша решил «слить» ему хотя бы логическую загадку. Все равно не отстанет, раз почувствовал – происходит что-то интересное.

И Миша коротко рассказал о ссоре между Бекмуратовой и Курбановой. Мол, Гулька просила помочь помириться с подругой, а для этого нужно вычислить автора записки и карикатуры.

Ваньку почему-то больше заинтересовал рисунок. Он долго рассматривал распечатку, а потом разочарованно протянул:

– Да ну, лабуда!

– А ты думал найти здесь автограф? – съязвил Миша.

Ванька постучал пальцем по собственному виску и хмыкнул:

– Сам сообрази: запись может напечатать каждая девчонка – писать мы все умеем! – зато хорошо рисуют – единицы.

– О, елки…

– Вот тебе и елки! Головой думать нужно, а не… задницей!

– Раз такой умный, скажи – кто рисовал?

– А никто!

– Не понял…

– Да видел я где-то в Сети целую серию таких вот картинок – девчонка возится с медведиком. И мишку в подгузнике запомнил – смешной же.

– Да ты что?!

– Точно говорю. Потому и сказал – лабуда, по картинке автора не вычислить, нет его среди нас.

– Но ведь… девчонка на картинке немного похожа на Аньку, нет?

Кузнецов снова склонился над рисунком. Поморщил лоб, всматриваясь, и неуверенно протянул:

– Знаешь, вдруг подумал…

– Что?

– Да зуб даю – Курбанова случайно в эту историю влипла! Просто кто-то наткнулся в Сети на серию с медведиком, понимаешь? Уловил сходство мультяшной девчонки с Курбановой, отсюда и запись такая странная – просто привязка к сюжету.

– Блин, и почему Анька не такая же умная? – проворчал Миша, вглядываясь в картинку и все больше убеждаясь, что друг прав – это рисунок профессионала. – Все на Гульку взвалила – мол, та ее секрет разболтала…

Ванька фыркнул:

– Понятно, что Гулька ни при чем. По сути, тут просто описали то, что на картинке: девчонка лижется с любимой игрушкой, на заднем фоне – разобранная кроватка, ежу понятно, и в нее своего медведя потянет. Походила бы эта рисованная девчонка на Нинку Подгорную, уверен, в записе бы о Нинке было написано. А Анька дура – на такую дешевку купилась! С Бекмуратовой рассорилась из-за чепухи…

Ванька звонко чихнул, а Миша тоскливо подумал: «Если бы просто рассорилась!»

На последнем уроке Миша учителя практически не слышал, думал о Гульке. Мише казалось, что и в больнице она не в безопасности. Может, из-за ворон, буквально усыпавших деревья у окон кабинета физики?

Почему-то чудилось, они здесь из-за него, Мишки. То ли следят за ним, то ли просто действуют на нервы. И каркают настолько скрипуче, что мороз по коже, сквозь двойные стекла все слышно. Странно, что никто на них внимания не обращает.

Будто подслушав Мишу, вороны закаркали-задавились, как засмеялись. А один из них, самый крупный, тяжело слетел на подоконник и с силой долбанул клювом по стеклу.

Миша вздрогнул и покосился на Ваньку: окно как раз напротив их стола, и не видеть ворона тот не мог. Странно, что никак на него не отреагировал. Или считал это нормальным, все-таки не павлин на подоконнике, ворон-то в городе полно…

Черная птица снова каркнула и ударила по стеклу, оно загудело. Миша толкнул Ваньку под локоть и прошептал:

– Вот обнаглел, да?

– Кто? – Ванька не смотрел на него, он как раз набивал эсэмэску.

– Да ворон.

– Какой ворон?

– На подоконнике, блин, глаза протри! Он же сейчас стекло выбьет, смотри, снова долбанул!

Ванька сунул в карман мобильник и рассеянно спросил:

– Ты о чем?

Мише стало не по себе. Он кивком указал на окно и почему-то ничуть не удивился Ванькиному ответу:

– Ну, окно, и что?

Ворон смотрел на мальчика насмешливо. Снова вызывающе ударил огромным клювом по стеклу и закаркал-захохотал.

Кузнецовская физиономия осталась безмятежной. Миша заставил себя отвернуться: раз Ванька никого там не видит, и он, Мишка, видеть не будет.

Никакой Хозяйки ночи не существует!

Как и ее свиты.

А это просто… глюк.

Личный, Мишкин.

Жаль, Кузнецову не рассказать всего, не поверит. И правильно сделает.

* * *

В больницу Миша ехал самым кружным путем, ему было страшно. И проклятые вороны преследовали от самой школы. Теперь-то Миша не удивлялся их наглости, понял – мерзких птиц просто никто не видит, кроме него.

У самой больницы Миша шарахнулся от драной кошки, бросившейся ему под ноги, и мрачно подумал: «Так и с ума сойти недолго! Если все время прикидывать – настоящие эти кошки-собаки-вороны или нет…»

Молодая голубоглазая медсестра Мишу помнила. Она без лишних слов выдала белый халат и разовые тапочки-следы из тонкой клеенки, мальчик надел их прямо поверх ботинок.

Показалось, что девушка хочет что-то сказать, Миша даже подождал немного, но… Медсестра отвела глаза и промолчала. А потом почти демонстративно стала перебирать какие-то бумаги.

На третьем этаже Миша заглянул в знакомую палату, но Гули не увидел. На ее постели лежала незнакомая женщина с перебинтованной головой. Она лениво листала женский журнал.

Миша старательно покашлял. Женщина посмотрела на него поверх журнала и равнодушно спросила:

– Ты ко мне? Из школы?

– Нет, я к Бекмуратовой Гуле. Однокласснице, – и Миша, ненавидя себя, покраснел.

Женщина смотрела выжидающе. Миша пробормотал:

– Она вчера здесь была. Вы… на ее месте лежите.

– А-а-а… ты, наверное, о той девочке, что в реанимацию попала?

– Как в реанимацию?! – растерялся Миша. – У нее… сотрясение мозга, и все! Она… мы… в аварию вчера… я – ничего, а у нее только сотрясение… мне сказали – ничего страшного, просто полежать придется…

– Да знаю я, – женщина положила журнал на тумбочку и поморщилась. Помассировала висок двумя пальцами и сказала терпеливо: – Там что-то напутали, чужую капельницу твоей знакомой поставили, вся больница обсуждала. Меня как раз вчера вечером и привезли сюда, я поскользнулась неудачно, видишь, как головой о ступеньки приложилась…

– А Гуля что?!

– Откачали девочку, не переживай так, – бледно улыбнулась женщина. – Иначе бы этаж гудел, и я бы знала. Вон, подойди к дежурной медсестре, она в коридоре за столом сидит, ты мимо должен был пройти…

– Там никого, – Миша сам себя не слышал, так гудело в ушах.

– Ну, наверное, отошла на минутку, – согласилась больная. – Позвонили из какой-нибудь палаты. Сейчас-то на месте или вот-вот будет, она надолго не отходит…

– Да. Спасибо. Выздоравливайте.

Миша плохо помнил, как и о чем говорил с дежурной медсестрой. Кажется, она на него сначала кричала – мол, как он здесь вообще оказался и где разрешение от лечащего врача? И кто его сюда пустил и на каком основании? И зачем…

Потом она тоже что-то говорила об ошибке, о капельнице, о крепком по молодости лет Гулином сердечке.

Потом успокаивала Мишу, что ничего страшного не произошло, девочку уже утром переведут в обычную палату.

Потом проводила Мишу к Гуле «буквально на два слова», взяв обещание, что он не станет «зря тревожить больную».

Потом бледная, без единой краски на лице Гуля смотрела на Мишу так…

Потом Миша нес какие-то благоглупости о школе и зачем-то – о своем расследовании, зашедшем в тупик. И рассказал о Ванькиной теории. И отрицательно покачал головой: нет, Кузнецов ничего о Хозяйке ночи не знает, он, Мишка, пока не сумасшедший такое рассказывать.

Потом Гуля грустно пошутила – здесь Анкино проклятие достанет ее легче легкого. Столько химии вокруг и на процедуры все время таскают, а там еще и электричество.

Вчера, например, Гуля хотела включить настольную лампу, наивная – почитать приспичило, папа ей как раз к вечеру «читалку» привез. Понятно, с Гулиным теперешним счастьем, тут же что-то закоротило, и ей обожгло руку, хорошо, не очень сильно, пальцы целы…

Потом Мишу почти за руку вывели из палаты. Медсестра проводила его до лестницы и по дороге выговаривала – переутомлять больную нельзя. И тут же успокаивала, что с девочкой все в порядке, она, на удивление, быстро выздоровела. Если ничего не изменится, ее на днях уже выпишут – пусть лучше дома полежит, дома всегда уютнее, там и поправится окончательно…

Потом Миша поехал к Кузнецову. Потому что вспомнил – запись-то Ваньке он так и не показал. Все сразу уперлось в рисунок, и о записе забыли. Он содержание коротко пересказал, Ванька над ним посмеялся, и все. А Кузнецов в людях лучше его, Мишки, разбирается, все-таки психологом собирается стать, странное желание для парня. Раньше Миша над этим подсмеивался, а сейчас… сейчас подумал – вдруг именно это и поможет Кузнецову вычислить автора текста, не зря же он столько книг по психологии проглотил?

Потом Миша слушал Ваньку, чувствуя себя чуть ли не идиотом: ведь царапнуло его что-то, когда читал запись на сайте, показалось же знакомым! Нет же, не вдумался, отбросил в сторону, не захотел голову ломать…

А Ванька молодец, в самом деле, молодец. Только просмотрел текст и сразу же определил – писала Ирка Овчаренко. Мол, тысячи раз от нее слышал – «между мальчишками и девчонками никакого различия, только физиология…»

Миша себя убить был готов – будто он этого не слышал! Ведь крутилось что-то в голове, но когда она пустая…

Потом Миша опять ехал не домой, а на набережную, к Анкиной высотке. Боялся – если сейчас не поговорит с Курбановой, и она не снимет проклятие…

С Гулей точно случится что-нибудь страшное!

Ведь события со вчерашнего дня буквально понеслись вскачь. Если вначале все ограничивалось падениями, сосульками, домашними мелкими неприятностями типа разбитого чайника, то теперь…

Гулька едва не погибла под машиной. Едва не умерла из-за чужой капельницы. Ее едва не убило током. И все это – в течение суток!

Чего ждать дальше? Что больница обрушится? Что на Гулькину голову упадет потолок?!

Глава 9

Ночная свита

Дверь Мише открыла Анкина мама. Мише показалось, что женщину удивил его приход. И лицо ее изменилось, едва Миша упомянул Анку – по нему будто тень прошла.

Но она ничего Мише не сказала. Подождала, пока он разуется, и проводила до закрытой двери. Кивнула на нее и сухо буркнула:

– Тебе сюда.

И тут же ушла, не оглядываясь, будто сбежала.

Миша пожал плечами: в каждой семье свои тараканы. Его, Мишкина, мама сразу бы пристала с расспросами о школе, классе, учителях, уроках, планах на будущее, о самом Мишке… Маме все интересно, что сына касается, пусть Мишку временами это и бесит. А вот Анкиной маме, получается, все равно – кто там к дочери приходит и зачем.

Миша постучал, Анка раздраженно воскликнула:

– Ма, мы же договаривались – вечером вы с папой ко мне не суетесь!

– Это не родители, – громко сказал Миша.

– А кто? – Дверь распахнулась, едва не стукнув Мишу по лбу. – Ты?! Ко мне?!

– Нет, к папе римскому, – буркнул Миша. – Ты меня пригласишь или мы так и будем на пороге стоять?

– П-проходи…

Круглые от изумления Анкины глаза были ярко-голубыми, чистыми-чистыми. Она смотрела на Мишу так, словно видела перед собой не одноклассника, а самое настоящее привидение.

Миша с трудом сдержал улыбку, так забавно выглядела девчонка. Сейчас не верилось, что все неприятности связаны именно с ней. Невольно вспомнилась запись, забавная карикатура, и Миша снисходительно подумал, что Анка действительно совсем ребенок.

И повела себя соответственно, только дети настолько бездумно жестоки. И верят в сказки. Потому что он, Мишка, в жизни бы не пожаловался незнакомой тетке на своего друга. А получив палочку-артефакт, тут же забросил бы ее в кусты. Еще и возмутился бы – над ним явно смеются.

Курбанова же потащилась с обледеневшей веткой к Гулькиному дому. А потом караулила Бекмуратову у крыльца. Если же вспомнить, какой в тот вечер была погода…

А палочка?! Поверить, что она волшебная! Шлепать Гульку по плечу и загадать желание?!

Глупая девчонка!

Понатворила дел!

А теперь глазищи свои синие на него таращит, сама невинность, блин…

Миша и злился на Курбанову, и жалел ее: девчонка губила себя еще вернее, чем Гульку. Видел он свиту Хозяйки ночи. Не хотел верить в нее (и не верил!), но…

В любом случае, Анке там не место. Не такая уж она и злюка, просто… не повзрослела еще толком.

Не решаясь сразу заговорить о Бекмуратовой, Миша небрежно напомнил о предстоящей контрольной по физике. Приплел якобы утерянный учебник и тут же попросил на пару дней Анкин.

Девочка, не спуская с него глаз, рассеянно пошарила на письменном столе и, не глядя, протянула учебник. По английскому языку.

Миша положил книгу рядом на диван. Спросил, пойдет ли Анка на школьный новогодний вечер.

Курбанова неуверенно кивнула. А на вопрос – с кем? – пожала плечами.

Миша зачем-то сообщил, что Нинка Подгорная собирается прийти на карнавал в костюме принцессы. Он сам видел эскиз платья, Нина его Ваньке показывала – кстати, очень красивое и совершенно как настоящее. Нининой маме обещали дать его на пару дней из костюмерной Камерного театра.

И тут Анка сорвалась. Миша изумленно наблюдал, как быстро меняется ее лицо, как недавно еще голубые глаза пугающе темнеют, а по-детски пухлые губы кривятся в презрительной улыбке…

Теперь Анка не смотрелась ребенком. Как и взрослой, впрочем. Скорее, походила на злую юную ведьму из какого-нибудь паршивенького триллера – вела себя по законам жанра.

Эта незнакомая ему Анка язвительно давала оценку внешности и уму Нины Подгорной. Потом – Галки Кобылиной, Наташки Янковой, Лильки Суворовой…

Она перебрала практически весь класс. Даже по мальчишкам прошлась достаточно ядовито. Миша знать не знал, что можно настолько не любить одноклассников!

Удивительно, но Анка ни о ком не сказала ни единого доброго слова. Зато злых – хватало.

Миша невольно вспомнил письма Дикой кошки и порадовался, что распечатал их и сунул в карман куртки. Правда, показать собирался не Курбановой, а Ваньке Кузнецову. Но раз уж так сложилось…

Во всяком случае, Курбанова знакома с дамой в черном, и она вряд ли высмеет его. А вот кое-что узнать о Хозяйке ночи и ее свите Анке полезно. Чтобы поняла, насколько заигралась.

Миша с Анкой вздрогнули от неожиданности: на лоджии внезапно зазвенели стекла. Они подбежали к окну, и Миша потрясенно прошептал:

– Вот это да…

Не верилось, что еще полчаса назад погода была прекрасной: высокое звездное небо, легкий морозец, скрип снега под ногами, пляска редких снежинок в золотистом свете фонарей…

Сейчас же на улице творилось несусветное: белая мгла плотно затянула город. Ни неба, ни земли, ни деревьев, ни домов было не рассмотреть. Во всем мире – только поземка, только дикая пляска снежных смерчей и вой ветра.

И вороны.

Десятки, сотни ворон.

Миша отпрянул от задрожавшего стекла, с такой силой бились о него проклятые птицы.

Миша покосился на Анку, девчонка обхватила плечи руками, но смотрела безмятежно. Даже глаза вновь вернули свой цвет, а щеки – румянец.

Неужели Анка ничего не видит? Или просто не боится, типа – они уже «одной крови»?

Да нет, глупости.

Обычная девчонка, просто запуталась.

– Смотри, как дрожат стекла, – сказал Миша.

– Ветер, – выдохнула Анка. – С ума сойти, как метет…

– Метет, да. А ты больше ничего не видишь?

Анка вглядывалась в снежную круговерть до боли в глазах, но не рассмотрела даже старой раскидистой березы у дома. И пробормотала:

– Разве сейчас что-то разглядишь…

– А птицы?

– Да уж, им сейчас нелегко. Прячутся где-нибудь, думаю…

И Миша решился. Подошел к сброшенной на диван куртке и достал из внутреннего кармана распечатки с письмами от Дикой кошки. Чуть помедлив, отдал их Анке и попросил прочесть. Только внимательно, это важно, письма очень, очень непростые.

Курбанова удивилась, но письма взяла. И Миша снова наблюдал за девчонкой, в жизни он не видел таких выразительных лиц. По нему как тени скользили удивление, настороженность, страх, злость, непонимание, снова злость…

А окна едва выдерживали напор свиты Хозяйки ночи. В Анкину комнату рвались уже не только птицы. В стекла с силой бились какие-то мерзкие твари с перепончатыми крыльями, зубастыми мордами и меняющимися, странно текучими телами.

Миша с трудом сохранял спокойствие, с трудом давил нарастающий страх, лишь бы не мешать Анке читать письма.

И едва она отложила последний лист, быстро спросил:

– У вас городской телефон есть?

– А при чем тут…

– Есть?!

– Да.

– Одна трубка, две? Параллельный, имею в виду, тоже есть?

– В кухне, – пробормотала Аня, – а второй – в зале.

Анка не понимала толком что происходит. Почему-то снова казалось – она спит. Не мог же к ней, в самом деле, прийти Мишка Котов? Сам, без приглашения! И письма эти странные, страшненькие письма, интересно, что в них правда…

Анка принесла обе трубки в комнату, привычно не обращая внимания на мамин вопрос – что случилось, к чему ей сразу два телефона в детскую.

Миша стал звонить кому-то, и Анка послушно поднесла к уху одну из трубок. Ее бросило в дрожь, когда услышала так близко глуховатый Мишкин голос:

– Добрый вечер. А можно Иру к телефону?

– Добрый, – чуть насмешливо отозвалась незнакомая женщина. – А кто ее спрашивает?

– Михаил Котов, одноклассник.

В трубку хмыкнули. Потом ее бросили на стол, наверное. И кто-то позвал:

– Иришка, тебя к телефону! – и уже раздраженно: – И неплохо бы дать одноклассникам номер твоего сотового, нечего им звонить на домашний…

– Ма, а кто это?

– Какой-то Котов…

– Мишка?!

– Назвался Михаилом, – фыркнула женщина.

Иру Овчаренко Анка узнала сразу, никто больше из знакомых так не тянул звук «а», словно пропевая его. «А-а-анка-а-а», – жеманно тянула Ира, обращаясь к ней на переменах.

Анка не любила эту девчонку. И теперь настороженно смотрела на Котова, не понимая, к чему этот спектакль с двумя телефонными трубками.

– Привет, Ир, – сказал Котов.

– Это пра-авда-а ты, – пропела Ирка, не скрывая изумления. – Я не подозревала, что ты знаешь номер моего домашнего.

– Я и не знал.

– Но как же тогда…

– Есть телефонный справочник!

– Ах, да-а-а…

– Так что узнать номер городского телефона даже проще, чем сотового!

– Понятно. Как-то не подумала. А ты… чего звонишь?

– Угадай.

– Ну-у… Не узнать же, что задано!

– Догадливая.

– Так чего тогда?

– Хотел выразить свое восхищение…

– Да-а-а?

– Ага.

– И чем же?

– Да мне понравилось, как ты Курбанову на школьном сайте разыграла, – Мишка хохотнул. – Мы с Ванькой оба оценили.

– Пра-авда-а-а?

– Само собой.

– А как вы вообще догадались, что писала я? А не… Гулька, например?

– Ну, ты даешь! А чье там любимое выражение: «нас отличает только физиология»?

– Пра-авда-а?

– Ага. Так и написала.

– Вот черт!

– И карикатура классная.

– Вам понравилась? Правда, на Аньку похожа?

– Ну… есть что-то. Ванька таких картинок целую серию где-то в Сети видел, поэтому сразу твою узнал.

– Вот черт…

– Здорово ты Анку к сюжету рисунка приплела, будто ее и рисовали.

– Ну-у… я подумала, раз девчонка на рисунках на Курбанову похожа, почему не воспользоваться?

– Я так и понял.

– А Курбанова купилась, представляешь? – засмеялась Ира. – Она, оказывается, в самом деле со своим плюшевым медведем так же возится!

– Серьезно?

– Ну да. Сама мне сказала!

– Выходит, ты случайно в точку попала?

Ира снова засмеялась.

Анка в ступоре слушала разговор по телефону, и уши ее горели ярче электрических лампочек: в жизни ей не было настолько стыдно! И так худо.

И на Гульку она зря взъелась, оказывается. Гулька вообще ни при чем, то-то смотрела на нее так странно, будто не узнавала. И не верила до конца в Анкину ненависть.

Зря, кстати, не верила.

Пусть, она, Анка, и ошиблась с этой карикатурой, но ведь позже Гулька предала ее еще страшнее…

Подло предала!!!

Анка будто сквозь вату слышала, как Миша с Иркой прощались. Как наглая Овчаренко напоминала о школьном новогоднем вечере, а Миша весело обещал угадать ее в любом карнавальном костюме…

В Анкиной душе пылал ад. Нет, ее душа вымораживалась сейчас бушующей на улице метелью.

Стекла на открытой лоджии гудели от бешеного напора ветра. Анке казалось, что ее дом – корабль, и звенящие паруса вот-вот не выдержат бушующего на улице шторма. И что за странные тени мелькают в снежной каше за окнами, какие гнусные хари…

Анка сморгнула слезы, в голове мелькнуло: «Злые, как ты! Гулька знать не знала о письме на сайте, а ты обозвала ее предательницей. При всех… Но она и есть предательница! – Анка уронила трубку на пол и не заметила этого. – А ты не лучше, ты даже хуже. Потому что предала первой. А Гулька… она просто ответила ударом на удар…»

Миша уже не говорил с Иркой, он в ужасе смотрел в окна. Сейчас он не видел метели, не видел снега, только свиту Хозяйки ночи. Свиту, рвущуюся отомстить ему. Или окончательно погубить Анку. Не дать ей ничего исправить. Ведь если Гулька в это время умрет, они победят – получат целый час в свое распоряжение и тысячи жизней ни о чем не подозревающих землян…

Миша подбежал к застывшей посреди комнаты Анке и встряхнул ее за плечи. Курбанова невидяще посмотрела на него, по ее лицу текли слезы.

– Где твоя волшебная палочка? – крикнул Миша.

Анка равнодушно кивнула на лоджию.

– Возьми ее, быстро!

В глазах девочки что-то мелькнуло, она взглянула на Мишку чуть осмысленнее. Шагнула на лоджию к горшку с давно высохшим кустом какого-то домашнего растения и вытянула из переплетения ветвей небольшую тонкую палочку.

Тени за окнами завыли так страшно, что подростков бросило в дрожь.

Анка ткнула в них пальцем и в страхе прошептала:

– Что это?

– Свита Хозяйки ночи.

– Что?!

– Ты о ней читала. Я тебе только что письма давал.

– Да… читала… но… что это – свита?

– Я знаю? – мрачно усмехнулся Миша. – Может, загубленные души. Или так изменились те, кто их лишился. Или просто страшная сказка, которую той девчонке рассказали в детстве…

– Сказка…

– Ожившая, блин, сказка, учти!

Анка в ужасе смотрела на беснующееся нечто за окнами.

Мишка озадаченно пробормотал:

– А ведь еще час назад ты их не видела…

– И сейчас не хочу, – Анка крепко зажмурилась.

Внешнее стекло гулко лопнуло. По нему побежали змеистые трещины, осколки беззвучно и страшно посыпались вниз, растворяясь в снежном месиве.

Миша закричал, пытаясь заглушить торжествующий вой за окном:

– Сделай же что-нибудь!

– Что? – проскулила Анка, не открывая глаз.

– Хотя бы сними проклятие с Гульки!

– Что?!

– Сними проклятие с Гульки Бекмуратовой!

– Так ты из-за нее ко мне пришел?!

– Да.

– Никогда, слышишь?! Никогда!

– Она может погибнуть!

– Пусть!

Анка открыла глаза, и Миша отпрянул: они снова были чернее ночи.

Анка с Мишей стояли друг напротив друга, стиснув кулаки. Они не замечали, что тени за окном вдруг притихли, и метель резко пошла на убыль, и снежные смерчи уже не прячут землю и небо. И вот уже первые звезды безнадежно запутались в ветвях высокой березы у самого дома.

Миша понял, что проигрывает, что Анька почти потеряна, поэтому-то свита Хозяйки ночи и притихла, уже празднуя победу. Еще чуть-чуть, и…

Ну, нет!

Эта глупая девчонка сама не понимает, что делает!

Зато он, Мишка, понимает.

Волшебная палочка в Анкиных руках блестела так, что было больно глазам. Словно ее ледяной панцирь испускал свой собственный свет – мертвенный, холодный и страшный.

И Анкино лицо показалось сейчас Мише неживым, будто вылепленным из снега. И очень похожим на то лицо, которое он видел всего несколько секунд в своей комнате, перед тем, как включил свет. Лицо Хозяйки ночи.

«Но Анка живая, – напомнил себе Миша. – Пока живая. И останется живой, как и Гулька…»

Миша заставил себя коснуться Анкиной ладони и поразился, насколько она холодная. И спросил:

– Почему?

Анка молчала.

– Почему ты не хочешь снять с Гульки проклятие?! – Миша сжал девичьи пальцы так сильно, что Анка вскрикнула от боли, и тьма в ее глазах стала менее плотной. – Ты должна его снять! Именно ты!

Курбанова сказала:

– Она предала меня.

– Нет, – Миша отрицательно покачал головой. – Это не Гулька. Это Ирка Овчаренко, ты же слышала.

Анка молчала.

– Ты слышала наш телефонный разговор?! Это Ирка! Поняла, нет? Ирка!

Стекло затрещало, Миша бросил взгляд на окно, и ему подурнело: он снова не видел улицы, так тесно жались друг к другу слуги Хозяйки ночи. Почему-то они казались Мише и страшными, и жалкими. Он старался не вспоминать, что когда-то все они были людьми.

Если верить Дикой кошке.

И ее ожившей сказке.

Миша больше не смотрел на окна – желание бежать отсюда прочь, наплевав и на Анку, и на Гульку, становилось нестерпимым.

И правда, чего ради он тратит здесь время и нервы? Кто они ему, эти глупые девчонки? Дед воевал ради друзей, это можно понять и принять…

И все же он не мог уйти.

Проклинал себя, но…

Миша рассматривал Анкино лицо – обычное девчоночье лицо, ничего особенного, как говорится, таких десять на дюжину. И глаза ее снова светлели, в них возвращалась голубизна. Только у самых зрачков радужки словно паутиной затянуло, никогда Миша такого не видел…

Миша осторожно сжал Анкины пальцы и упрямо повторил:

– Гулька не предавала тебя. Не предавала! И даже Ирка не предавала. Она просто глупо пошутила.

Анка без всякого желания, равнодушно сказала:

– Предавала.

– Нет.

– Предавала.

– Нет. Ты просто уперлась на своем… как малыши упираются, – и Миша язвительно заметил: – Выходит, Ирка действительно в точку попала. Ты, Курбанова, еще ребенок, считай, так и не выбралась из пеленок!

И Миша удовлетворенно отметил, что больно задел ее – вон как стремительно краснела упрямая девчонка. У нее даже уши заполыхали, и шея розовела на глазах, и аккуратные ключицы…

Анка вырвала пальцы из его руки и зло закричала:

– Ты не понимаешь!!!

– Это ты не понимаешь…

– Она предала меня! Подло предала! Карикатура – это пустяк! Но эта гадина Гулька сказала тебе, что ты мне нравишься! Как она могла?!! Я ей по секрету, а она…

Анка в ужасе зажала рот рукой. Миша смотрел на нее настолько изумленно…

Потом медленно произнес:

– Дура. Ну, и дура же ты! Это сказала не Гулька. Поняла, не Гулька! А Ванька Кузнецов. Он вечно строит из себя знатока человеческих душ, психолог чертов…

– Н-не Гулька?

Анка попятилась. Глаза ее снова становились круглыми и голубыми-голубыми. И зловещая паутина таяла, наверное, ее вымывало слезами.

– Нет, не Гулька, – Миша крепко встряхнул глупую девчонку за плечи. – Ванька. А я ему не поверил. Хотя… хотелось!

– Х-хотелось?..

– Ну да, – Миша вдруг улыбнулся. – Ты мне всегда нравилась. Ты – забавная…

– Забавная?!

– Жаль, глуповата, как оказалось!

– Глуповата… – прошептала Анка и разрыдалась.

* * *

Этот день был самым длинным в Мишиной жизни. Позже, вспоминая его, Миша будто складывал мозаику из цветных картинок-событий. И все равно со временем они бледнели, затирались, и все чаще казалось – он выдумал эту страшную историю от начала до конца. Вся она – цепь нелепых случайностей, обернувшихся внезапно страшной сказкой.

…Вот он рассказывает Анке о Гулькиных несчастьях. О подвернутой ноге, об аварии, чужой капельнице, поставленной ей по ошибке, реанимации… И говорит, что проклятие может снять лишь она, Анка. А вот как снять… это тоже только ее решение.

И тени за окном вдруг с воем наваливаются на оставшееся целым стекло, оно осыпается стеклянным дождем на лоджию. В Анкину комнату врывается ветер со снегом, настольная лампа еле светится, вокруг нее мечутся в дикой пляске страшные гости. Они разъяренно набрасываются на Мишу с Анкой, и это уже не просто тени. На лицах и руках ребят вдруг появляются кровоточащие царапины и ссадины, свита Хозяйки ночи уже почти материальна…

Миша бросается к выключателю. Свет люстры должен отогнать тени, даже у кошмарной сказки есть свои законы. И он кричит Анке:

– Скажи, ты снимешь проклятие?

– Я не знаю – как, – всхлипывает Анка.

– Тут главное, твое решение, – сквозь зубы поясняет Миша, уворачиваясь от странной твари, похожей на кошку – когтистой и зубастой, с крыльями летучей мыши. – Твое желание избавить Гульку от проклятия! Ты ведь жалеешь о том, что натворила?

– Да-а…

– Хочешь снять проклятие?

– Да…

И тут Миша рассмеялся, а Курбанова посмотрела на него, как на сумасшедшего. Она еще не понимала, что свободна. Зато Миша понимал.

Решение принято. Оно окончательное. Твердое. И уже не изменится. Поэтому-то с Анкиным еле слышным «да» исчезли мерзкие тени, не слышно больше их воя; стих ветер, комнату не заносило больше снегом, и тишина почти оглушала…

Анка изумленно рассматривала свою волшебную палочку. Ледяная корочка стремительно таяла. Мало того, в Анкиных руках ветка вдруг ожила: выбросила вначале почку, та на глазах потрясенных подростков набухла и обернулась крошечным листочком – нежно-зеленым и клейким. И Анка поняла, как снять проклятие. И Миша понял.

Они сняли его этим же вечером, почти ночью. Чтобы не искушать судьбу.

И очень просто сняли – плачущая Анка коснулась живой веточкой Гулиного плеча.

Миша не любил вспоминать, каких сил им стоило добраться до Бекмуратовой. И трудный разговор между девчонками в пустой палате реанимации.

Гулька не смогла простить предательства.

Вернее, простила.

Но не ближайшей подруге.

А однокласснице Анке Курбановой.

И Миша ее не осуждал.

Content

Галина Гордиенко
Хозяйка ночи

Глава 1 Дама в черном

Глава 2 Ужасное утро

Глава 3 Несчастья продолжаются

Глава 4 Поиски в Сети

Глава 5 Письмо от «Дикой кошки»

Глава 6 Опасная путаница

Глава 7 Черный джип

Глава 8 Мишино расследование

Глава 9 Ночная свита