Вайолет Уинспир

Дикий мед

Глава 1

Свадебное платье было сшито из многих ярдов изумительного греческого шелка, волосы уложены серебристой короной из‑под которой водопадом падала кружевная фата, покрытая узором из крохотных сердечек. Когда Домини шла от алтаря, опираясь на руку своего жениха, никому из собравшихся и в голову не пришло, что она выходит замуж не по любви, а из страха.

Через час они уехали на корнуэлльское побережье, от станции до маленькой виллы на берегу моря, арендованной Полем Стефаносом на неделю, оставшуюся до их отъезда в Афины. Ему всегда хотелось посмотреть западное побережье, так он сказал Домини, а теперь предоставилась такая возможность. Слуги Поля, грек Янис и его жена, уже находились на вилле, и потому в ней было уютно и удобно. День выдался относительно теплый для весны, но с заходом солнца с моря подул бриз, и Янис развел огонь в камине гостиной.

Войдя в комнату, освещенную пламенем камина, Домини впервые за весь этот день ощутила тепло. Поль скинул пальто и направился к бару, чтобы осмотреть его содержимое. Там он обнаружил пару бутылок с горлышками, завернутыми в золотую фольгу, ожидающих того, чтобы молодожены выпили их за интимным ужином.

— Молодчина Янис, не забыл про шампанское! — в его низком и таком необычном голосе прозвучала по‑мальчишески радостная нотка.

Домини опустилась на колени перед камином, протянула руки к огню, разбрасывавшему голубые искры от горящего плавника. Волосы медового цвета рассыпались сверкающим крылом и полузакрыли профиль, скрыв выражение ужаса, мелькнувшее на лице при словах Поля. «Это все равно, что выпить дурман,» — пришла ей в голову сумасшедшая мысль.

— Позволь, я помогу тебе снять пальто, — Поль поднял ее на ноги, ловко расстегнул кремовое шерстяное пальто и снял его.

Она провела пальцами по волосам, и Поль насмешливо взглянул на нее.

— Большинство женщин после путешествия на поезде сейчас озабоченно вертелись бы перед зеркалом, причесываясь и прихорашиваясь, — заметил он. — Я начинаю подозревать, Домини, что ты совершенно лишена тщеславия или, наоборот, слишком уверена в себе. Не этим ли объясняется кажущееся равнодушие к тому, что ты красива?

Домини устало слушала, повернувшись к нему лицом, на котором с огромным трудом удерживалась маска спокойной и холодной собранности. Ей казалось, что холод пронизывает ее до самого сердца, а мысли в это время метались лихорадочно, как будто разум отказывался осознать, что она на самом деле находится в Корнуэлле и вышла замуж за этого человека.

— Поль, ты на самом деле собираешься довести это до конца — этот… этот брак, на который ты меня вынудил? — Слова сами собой сорвались с губ, она просто не могла их удерживать.

С холодным, подчеркнуто безразличным видом он вынул портсигар и протянул ей.

— Я дал тебе возможность выбора, моя дорогая, — он выпустил из ноздрей дым. — Я вовсе не заставлял тебя идти к алтарю с пистолетом у виска.

Выбор? Домини содрогнулась, услышав это слово. Неужели он верил в то, что говорил?

Ее голубые глаза потемнели от страха и растерянности, она внимательно вглядывалась в его лицо. Наконец взгляд остановился на шраме, пересекавшем его правый висок. Казалось, только этот шрам и придавал ему вид живого человека, только он и свидетельствовал о том, что Поль уязвим, по крайней мере, физически.

— Я‑я не могу поверить, что ты такой каменный, Поль, — воскликнула она. — Но ты ведешь себя будто так оно и есть. Как будто тебе нет дела до того, что ты силой ворвался в мою жизнь и оторвал ото всего, что мне дорого, только для того, чтобы я стала твоей игрушкой! Неужели ты думаешь, что я прощу это и что когда‑нибудь ты станешь мне нравиться?

— Ты говоришь, как похищенная сабинянка, дорогая моя. — Он стряхнул в камин пепел с сигареты, а золотистые глаза его непонятно улыбались. — Я прекрасно знаю, как ты ко мне относишься, но нравиться — это тривиально, а у меня нет времени на тривиальности. У меня немного слабостей, Домини, и одна из них — любовь к необычайному, редкому, а ты, как я считаю, существо редчайшее. Ты очаровательна, но не суетна, есть в тебе какая‑то тайна, за чем может прятаться что угодно: лед или пламя. Он поднес ко рту сигарету и глубоко затянулся.

— Я хотел тебя с того самого момента, когда мы познакомились в Фэрдейне. — Он поймал ее взгляд и, удерживая его, продолжал:

— Когда я обнаружил подлог твоего кузена, я помчался в Фэрдейн в сумасшедшей ярости, твердо настроенный рассказать твоему дяде о том, что натворил его ничтожный сын, а там встретил тебя. Когда я последний раз был в Англии, ты все еще училась в школе, но именно в тот мой приезд ты вошла после прогулки по вересковой пустоши и ветер превратил твои губы в розу, а глаза в драгоценные сапфиры. Я смотрел на тебя, и видел не девочку‑школьницу, а невесту, и с того самого момента преступная ошибка твоего братца стала орудием в моих руках.

Ты отшатнулась, Домини, но я надеялся, что мне не придется воспользоваться этим орудием. Надеялся, что сможешь… во всяком случае, ясно, что ты относишься ко мне как к жестокому греку, нанявшему твоего кузена менеджером одного из филиалов империи Стефаносов…

Тут он помолчал, и от звука зашипевшей смолы из развалившегося соснового полена на шее Домини задрожал и забился нерв.

— Я хотел тебя, Домини, — улыбка на лице Поля казалась какой‑то странной, невеселой, — и готов был платить любую цену.

Она содрогнулась от отвращения к его жестокой откровенности, сознавая в то же время, что, если бы он говорил ей о любви, она не чувствовала бы ничего, кроме презрения. Она растерянно смотрела на него, как и в первый день их встречи в Фэрдейне, когда инстинкт моментально предупредил ее, что он представлял для нее угрозу: это лицо языческого бога, полыхающее взглядом золотых тигриных глаз, и круто завивающиеся волосы, напоминающие нежную шкурку черного каракуля.

Она невольно попятилась, почувствовав опасность, излучаемую его спокойно развалившимся в кресле у камина телом.

— Я н‑не думаю, что смогу довести это до конца, Поль, — голос ее дрожал, хотя она и старалась говорить твердо. — Ты поставил меня в такое дикое положение, это жестоко, и ты совершенно бесчувствен по отношению ко мне.

— Твоя собственная гордость заставила тебя сделать все, чтобы не видеть имя Дейнов замаранным в криминальном деле, — заметил он. — И почему это я должен жалеть тебя, когда я скорее восхищаюсь тем, что ты готова пройти сквозь огонь, только бы дорогие тебе люди не были замараны грязью? — Тут он швырнул наполовину выкуренную сигарету в камин и шагнул к ней. Она отступила к самому краю большого дивана, такая тоненькая и беспомощная в его сильных руках.

— Ну же, не такое уж я чудовище, — тихо проговорил он, и она увидела золотой огонек, вспыхнувший в глубине его глаз, опушенных густыми черными ресницами. — Я могу быть очень неплохим, особенно рядом с таким очаровательным созданием. Ты так прекрасна, так полна гордости… и ледяного огня.

С неожиданной силой Поль прижал ее к себе и дотронулся губами до нежной ямочки на шее, которую слегка прикрывало кружево блузки. Губы были ищущими и теплыми, и Домини почувствовала, как он вздрогнул, едва коснувшись лицом ее нежной кожи. Когда он овладел ее губами, в уголках ее глаз появились слезы. Слезы по той девочке, которой она уже больше никогда не будет. Слезы по невесте, которую он купил.

Наконец его теплый, резко очерченный рот оторвался от ее губ, голова ее пассивно лежала на его твердом плече, она глядела на него глазами ребенка, ожидающего незаслуженного наказания. Поцелуй не тронул ее, но показал, насколько сильно он жаждет ее!

— Моя маленькая Anglitha, ты навсегда перестала улыбаться? — насмешливо поинтересовался он. — Ты всегда собираешься смотреть на меня с таким упреком?

— А чего ты ожидал, — спросила она, — взгляда, полного нежности?

— Интересно, как ты выглядела бы с глазами, полными нежности? — Он провел кончиком пальца по нежному изгибу ее щеки, палец задержался в уголке рта, вспыхнувшего от его поцелуя и дрожащего, как будто она была готова расплакаться. Руки, обнимавшие ее, стали нежнее.

— Я не прошу любить меня, Домини, — сказал он, — но не надо так уж сильно ненавидеть.

— Я тебя презираю! — яростно воскликнула она, возмущенная прикосновениями его рук и тем, что он был самым красивым изо всех виденных ею мужчин, несмотря на шрам над его правым глазом. Красивым и безжалостным!

— Ну что ж, — сказал он и, коснувшись губами виска, отпустил ее, так как послышался звон посуды на подносе, с которым вошел в комнату Янис.

Слуга поставил поднос на низкий столик у дивана, и Домини села разливать чай. На ее застывшем лице выделялись только глаза и губы.

Поль снял виллу с обстановкой, и по тому, как все в ней выглядело, Домини поняла, что это стоило немалых денег. Деньги пугали ее: они превратили его в человека, считавшего, что можно купить все, не знавшего или не желавшего знать, что есть вещи, которые невозможно купить, — такие, как любовь и честь, а именно это она обещала ему сегодня в церкви, во время венчания.

— Я рад, что ты не забыл о шампанском, Янис, — заметил Поль, когда слуга выпрямился, поправив дрова в камине. — Мы обязательно выпьем его за свадебным ужином. Не сомневаюсь, Лита приготовила для нас что‑нибудь особенное, верно?

Взглянув, Домини увидела, как серьезный грек расплылся в улыбке. Он был человеком немногословным, очень преданным своему хозяину. После заверений, что свадебный ужин будет готов через час, он неслышно удалился из комнаты.

Домини передала Полю чашку. Он отхлебнул напиток и сказал с усмешкой:

— Интересно, смогу я когда‑нибудь привыкнуть к английскому чаю?

— Почему же ты не заказал кофе? — холодно поинтересовалась она.

— Знаю, что ты, моя дорогая, предпочитаешь чай. Он присел на ручку дивана, и ей пришлось пересилить себя, чтобы не отодвинуться. Горячий сладкий чай придал ей сил, но она не чувствовала благодарности за то, что он заказал для нее чай. Она твердила себе, что станет ненавидеть все, что он даст ей, каждая вещь будет для нее свидетельством его собственности, как сегодня белое платье и вуаль. Вуаль, от древности приобретшая цвет слоновой кости, присланная из его дома на острове Анделос в Ионическом море. Не глядя на него, она сказала:

— Ты сжег поддельные чеки, как обещал мне?

— Пока еще нет.

И когда она быстро взглянула на него, он слегка улыбнулся.

— В эту милую головку может придти мысль сбежать от меня, так что обличающие чеки пока остаются несожженными… до завтра.

Она отчаянно покраснела, слишком ясно понимая, что он хотел сказать.

— Т‑ты обещаешь сжечь их завтра? — почти совершенно невнятно проговорила она, а ее нежная светлая кожа все еще горела от прихлынувшей крови.

— Сожгу их при тебе, — заверил он. Через несколько минут они поднялись наверх переодеться к ужину. Их комнаты были оформлены в сиреневых тонах, и к каждой спальне примыкало по отдельной ванной комнате. Домини постаралась задержаться в ванной комнате до тех пор, пока не услышала, как закрылась дверь его спальни, и она поняла, что Поль, приняв ванну и переодевшись, отправился вниз. Тогда она, завернувшись в огромное сиреневое полотенце, вышла в свою спальню. Подойдя к туалетному столику, Домини увидела ювелирную коробочку, которой здесь не было до ее ухода в ванную комнату. Она смотрела на этот футляр так, будто он мог броситься на нее и укусить. Это принес Поль, и она подумала было перенести футляр нераскрытым на туалетный столик мужа, но в следующее мгновение с содроганием сообразила, что он силой заставит ее надеть то, что там находится.

Она с большой неохотой сдвинула крышку и на подстилке из жемчужного шелка обнаружила изысканную брошь сердцеобразной формы из жемчуга и нескольких рубинов, падавших, как капли крови, из раненого сердца. Были там и такие же клипсы.

Домини смотрела на гарнитур, который своей изысканной красотой, казалось, насмехался над ней. Потом она выхватила брошь из футляра, швырнула через всю комнату и, захлебнувшись слезами, упала на кровать. Она плакала так горячо и горько, как никогда еще не плакала за всю свою жизнь в Фэрдейне. Домини любила этот дом, ее никогда не беспокоило даже то, что приходилось вести хозяйство на весьма ограниченные средства. Она была сама себе хозяйка, обожаемая племянница Мартина Дейна, относившегося к ней, как к дочери, с тех самых пор, когда она совсем еще ребенком появилась в его доме после гибели родителей…

Продолжая плакать, она села на кровать. Сдвинула с мокрых щек растрепавшиеся волосы и с оглушительно колотящимся сердцем уставилась на дверь в смежную спальню. Поль сказал, что уничтожит чеки завтра, значит, они должны находиться здесь, на вилле, в его комнате! Забыв о слезах, она вскочила с кровати и бросилась к двери. Она найдет чеки, уничтожит их и будет свободна от Поля Стефаноса! От этой мысли у нее едва не выскочило из груди сердце. Вилла находилась довольно близко от Лоуэ, и она наверняка смогла бы снять там номер на ночь.

Банное полотенце стало сползать, и Домини торопливо завернулась в него, как в саронг, повернула ручку двери, вошла в комнату Поля и включила свет. На туалетном столике стояли предметы мужского туалета, а на кровати были разложены темные шелковые пижама и халат. Дым от сигары все еще ощущался в комнате, и на мгновение этот острый запах вызвал у нее испуг. Потом Домини подавила паническое чувство и подошла к шкафу, куда, вероятно, были убраны его чемоданы. Сердце у нее бешено колотилось. До этого она не смела надеяться на то, что сможет сбежать от Поля и отвоевать независимость, которую так высоко ценила. Правда, четыре года назад, когда ей было всего семнадцать, она была близка к тому, чтобы влюбиться в молодого художника, случайно попавшего в городок, где находилась ее школа‑интернат. Но это был веселый, невинный и мимолетный роман. Берри ушел из жизни Домини так же, как и появился в ней, и с тех пор она о нем ничего не слышала.

Она открыла шкаф и нервно подпрыгнула, обнаружив на внутренней стороне дверцы большое зеркало. Ее испугало собственное отражение с лихорадочно и жалобно блестевшими глазами, и Домини толкнула дверцу к стене, чтобы больше не видеть своего отражения. Когда она наклонилась, чтобы достать кожаные дорожные чемоданы, рукав твидового пиджака задел щеку, и Домини отпихнула его, будто руку, протянувшуюся схватить ее.

Внизу, в маленькой гостиной, Поль стоял, одетый в черное, прислонившись плечом к косяку высокого окна‑двери и устремив взгляд на полоску пляжа, протянувшуюся от крыльца виллы к морю. Поднимался ветер, и волны с барашками пены бились о скалы на краю пляжа. Волны сверкали, отражая свет луны из‑за набегающих облаков. Ясно доносился рокот моря, и Поль дотронулся рукой до шрама, как будто этот шум эхом отдавался в его виске. Услышав, что кто‑то вошел в комнату, он сразу же опустил руку.

— Извините меня, сэр, — появившийся из тени Янис обратился к нему по‑гречески, — мадам вызывают по междугородному телефону.

— Мою жену? — Поль — нахмурился.

— Я поговорю сам, Янис, — сказал он и вышел в холл. Он взял телефонную трубку и назвался. He‑медленно до него донесся дрожащий от возбуждения голос Мартина Дейна.

— Поль, я должен немедленно поговорить с Домини, — сказал он. — Пожалуйста, пригласи ее к телефону. Это совершенно необходимо.

— Какого черта, что произошло? — рука Поля крепко сжала телефонную трубку.

— Мой сын… Дуглас. Он все рассказал о деньгах, которые украл у тебя, — о тех чеках, где он подделал твою подпись.

Последовала пауза, словно Мартин Дейн с трудом осознавал то, что его собственный сын способен совершить такое.

— Поль, мой сын почувствовал, что должен сообщить мне — ради Домини… Он говорит, она вышла за тебя, фактически продала себя ради спасения нашей проклятой чести.

— Продала себя?… мне? — хрипло прозвучали в трубке слова. — Что за архаическая идея, мистер Дейн! Это отдает средневековьем.

— Я знаю Домини, знаю, на что она способна ради любимых людей. — В голосе ее дяди послышалась ярость. — И еще знаю, что она никогда не могла бы полюбить вас, Стефанос. Вы не подходите ей. Вы из совершенно иного мира… слышите меня? Я настаиваю, чтобы вы пригласили к телефону Домини, чтобы я смог поговорить с ней.

Поль стоял молча, с окаменевшим лицом, разглядывая стену над телефонным столиком. Его тигриные золотистые глаза сверкнули опасным огнем.

— Я хорошо понимаю, мистер Дейн, что для вас я иностранец и что разговариваю по‑английски с акцентом, — сказал он нарочито подчеркивая акцент, потом добавил:

— Но это ничего не меняет, ваша леди‑племянница теперь моя жена.

— Но брак можно расторгнуть, — торжествующе объявил Мартин Дейн.

— На каком основании? — очень вежливо осведомился Поль.

— Неосуществление брачных отношений. Таков закон.

— Возможно, и есть такой закон, но мы с Домини пробыли наедине пару часов. Она очень желанна, мистер Дейн, а я не английский джентльмен.

Пауза на другом конце линии была зловещей, и Поль коротко и невесело улыбнулся. Мартин Дейн был самым настоящим английским джентльменом и жил по твердо установленным правилам.

— Стефанос, — донесся его нетвердый отрывистый голос, — отпусти Домини. Ты не любишь ее. Тебе просто нужна очаровательная женщина, которую можно наряжать и демонстрировать как символ успеха в светских джунглях. Деньги, блеск — для Домини они не имеют никакого значения.

— Зато имеет большое значение возможность высоко держать голову и смотреть людям прямо в глаза, мистер Дейн, — отпарировал Поль. — Была бы у вас такая возможность, если бы я отправил Дугласа в тюрьму?

— Но сможете ли вы сами держать голову высоко, — грубо спросил Мартин Дейн, — постоянно сознавая, что вы принудили Домини выйти замуж? Да она, должно быть, ненавидит вас!

— Я странный человек, — заявил Поль, — и предпочитаю, чтобы моя жена скорее честно ненавидела меня, чем бесчестно любила. — С этими словами он положил трубку телефона, потом снова поднял ее и положил на телефонный столик рядом с аппаратом. Трубка тихо гудела, пока он шел через маленькую прихожую к столовой, где Янис заканчивал накрывать на стол. Поль сказал ему, что оставил трубку на столе и хочет, чтобы она там и оставалась. Янис не задал никаких вопросов. Он был греком, а Поль хозяином в собственном доме.

— Стол выглядит празднично. — Поль потрогал бархатистые лепестки темно‑пунцовой розы в вазе, стоящей посреди стола, напротив мест, предназначенных для него и Домини. Витые свечи янтарного цвета ждали, когда их зажгут.

— Через десять минут я буду подавать ужин, сэр, — сообщил ему Янис.

— Тогда мне лучше сходить за своей женой. Какого черта женщины всегда так долго одеваются, а?

Янис улыбнулся, его темные глаза проследили за тем, как Поль вышел из комнаты. Он тоже потрогал лепестки красных роз, и от его вздоха дрогнуло пламя зажженной спички, поднесенной им к свече.

Поль поднялся наверх и прошел по лестничной площадке до двери в комнату Домини. Он тихонько постучал. Ответа не было, и он повернул ручку и вошел в комнату… взгляд его сразу остановился на полуоткрытой двери между их спальнями. Он нахмурился, и толстый ковер заглушил его шаги, пока он двигался к этой двери.

— Ну, и чем ты занимаешься, как ты считаешь?

Вопрос этот обрушился на Домини и, как холодная вода, вернул ее к реальности. Она выпотрошила все ящики комода и туалетного столика, выдвинув их до предела. Рубашки, белье и галстуки были беспорядочно раскиданы на кровати. Она тщательно перерыла всю комнату и в этот момент перебирала содержимое портфеля, который выпал из ее рук, когда она испуганно повернулась лицом к Полю, и кипа деловых бумаг рассыпалась по полу.

Они стояли, уставившись друг на друга, и Домини застыла от холодного презрения во взгляде своего мужа.

Крупными шагами он подошел к ней через всю комнату и схватил за плечи. Она все еще была завернута в сиреневое банное полотенце и запуталась в нем, когда Поль рывком потянул ее к себе.

— Что ты ищешь? Фальшивки твоего кузена? — Рот его презрительно покривился, темная прядь волос легла на побагровевший шрам. — Моя очаровательная безмозглая дурочка, неужели ты думала, что я настолько глуп, чтобы держать их здесь, где ты можешь до них добраться? Они благополучно лежат в сейфе банка в Лоуэ. Я привез их, когда ездил договариваться насчет аренды виллы.

Глава 2

Чеки благополучно хранятся в банковском сейфе в Лоуэ!

Этими словами он погасил последние искры надежды в душе Домини, и она стояла, не чувствуя боли, причиняемой пальцами, яростно сжимавшими плечи. Ей следовало бы самой догадаться, что он не оставит ни малейшей возможности для побега. Он заплатил за нее слишком высокую цену и пока еще не получил того, что считал процентами от вложенного капитала.

Она стояла, немая и застывшая, а он внимательно смотрел на нее, и его взгляд не пропустил ничего: ни следов слез на бледных щеках, ни того, как извивались еще влажные после душа волосы цвета дикого меда и как этот цвет контрастировал с молочной белизной кожи плеч и шеи. Крохотная жилка забилась у самого рта Поля, и ее еле заметное биение привлекло внимание Домини. Потом, когда Поль подхватил ее на руки с такой легкостью, будто она была маленьким ребенком, веки ее опустились и закрыли глаза. Он перенес Домини в ее спальню, но не сразу опустил на кровать, а долго стоял, глядя в лицо.

— Как может за этой простотой скрываться такой клубок противоречий, — тихо проговорил он. — Должно быть, я сильно тебе не по нраву, мое крошечное воплощение женственности, если ты посмела рыться в моих вещах, рискуя разбудить во мне демона. За это тебя следовало бы нашлепать.

— Я все приберу, — заикаясь предложила она, губы у нее дрожали, но подбородок упрямо задрался.

— Ты будешь одеваться, — приказал он, и, когда опустил ее на ноги, она услышала, как тихо усмехнулся. — Никогда больше не пытайся сбежать от меня, Домини. Я всегда догоню тебя и буду держать до тех пор… пока это будет доставлять мне удовольствие.

Угроза, казалось, исходила даже от кончиков пальцев, держащих ее плечи. Потом он отпустил ее, вышел в свою комнату и тихо прикрыл разделяющую их спальни дверь.

Он принялся складывать заново свои вещи и собирать документы, рассыпанные на полу, как будто это мусор.

Поль сумел заставить ее почувствовать стыд, и оттого Домини, одеваясь, чувствовала еще больший гнев.

Платье, сшитое из темно‑синего гипюра, одетое на белоснежный чехол из органцы, переливалось. Это был свадебный подарок от подруги, имевшей магазинчик модного платья в Вест Енде в Лондоне. Покрой был просто изумителен, и в глубине души Домини сознавала, что одела его для свадебного ужина из страха перед Полем. Ее отчаянный поступок рассердил его, и только это сине‑белое мерцающее платье, в котором она казалась такой хрупкой, позволяло чувствовать себя хотя бы в относительной безопасности от того, что гнев сделает его жестоким.

Клипсы из жемчуга с рубинами все еще были в футляре, но когда Домини наконец нашла в углу у кровати брошь, она поняла, что не может одеть ее. Не сможет терпеть на себе, такую очаровательную броскую вещицу, во всяком случае, в этот вечер. И Домини надела нитку жемчуга, которая была на ней во время венчания. Жемчуг принадлежал матери и придавал ей немного храбрости.

Она брызнула на себя духами и долгое мгновение стояла, глядя в несчастные глаза, отраженные в зеркале, лицом к лицу с сознанием того, какую жертву она решила принести для спасения семейной чести. У нее не будет близости и тончайшего взаимопонимания настоящего брака. Не будет нежности, радости и веселья.

С нервами, дрожащими, как корни вырванного из родной почвы растения, Домини спускалась на свадебный ужин, который будет издевательской насмешкой над жертвой, вынужденной изображать притворное веселье.

Поль перехватил ее на лестничной площадке. Она искоса взглянула на него, стараясь понять, насколько остыл его гнев, и он улыбнулся, как будто посмеивался над опасениями, которые она не сумела скрыть. Домини почувствовала, как скользнула его рука, обнимая за талию, когда они стали вместе спускаться по ступеням, и с отчаянно бьющимся сердцем заставила себя перетерпеть этот интимный жест.

— В этом сине‑белом платье ты похожа на лунную девушку, — заметил он. — Даже кажется, что ты вдруг превратишься в облако и исчезнешь, оставив меня в одиночестве.

Когда они входили в столовую, Димини с любопытством взглянула на него и впервые задумалась, только ли из‑за внешности Поль женился на ней, не нуждается ли он в ее обществе?

Она решила, что в вечернем одеянии он выглядит еще более внушительно, чем обычно. Его смуглость и особая, присущая грекам правильность черт лица еще сильнее подчеркивались и оттенялись шелковой рубашкой и черным смокингом. Домини была не маленького роста, но рядом с ним казалась себе маленькой и вдруг почувствовала какую‑то особую ауру, свойственную одиноким людям. Очень богатый, красивый особенной, мужественной красотой, этот человек, однако же, был одинок. Одинокий и загадочный, и она сегодня обвенчана с ним и этой ночью станет его женой!

За весь день Димини не съела ни крошки, и теперь, когда Янис поставил перед ней коктейль из устриц, вдруг почувствовала голод.

— М‑м‑м, это выглядит изумительно, — сказала Домини и одарила Яниса теплой сверкающей улыбкой. Она никогда не улыбалась так Полю и не заметила, что он, откупоривая бутылку с шампанским, наблюдает за ней. Пробка выскочила с громким хлопком, пенистая золотая жидкость хлынула наружу. Поль намочил палец в шампанском и тронул им Домини за ухом, насмешливо улыбнувшись, когда почувствовал, как она вся напряглась. — Это для удачи, Домини, — сказал он насмешливо и наклонил бутылку, наполняя ее высокий бокал.

Поль уселся за стол напротив нее и наполнил свой бокал. Потом поднял его и произнес тост по‑гречески.

Домини принялась за свой устричный коктейль.

— Можно узнать, что ты сказал? — спросила она, не поднимая глаз.

— В любом свадебном пироге самой сладкой начинкой является надежда, — небрежно сообщил он.

Тогда она посмотрела на него и увидела, как тени от пламени свечей двигаются по высоким скулам и красному шраму на виске.

— Жаль, что мы мало знаем друг друга, — сказал он. — Если бы мы встречались, ужинали, катались на машине, гуляли вместе, возможно, тебе было бы легче… не стесняться меня. Но ничего нельзя поделать. У меня было очень важное личное дело здесь, в Англии, которое отнимало почти все время. Именно это и привело меня сюда так неожиданно.

Она почувствовала, как ее охватывает холод, — именно его неожиданное появление в Англии и сплело ту паутину, в которой она запуталась. У Дугласа не было времени возместить проигранные деньги, украденные у хозяина. И у нее не хватило духа увидеть своего кузена — слабовольного, но очаровательного — на скамье подсудимых из‑за совершенной им ошибки. Теперь оставалось только надеяться, что он извлечет урок изо всей этой истории, расплачиваться за которую пришлось ей.

Подали баранье жаркое в рябиновом соусе, потом суфле с ликером, так и тающее на языке. Жена Яниса принесла кофе в маленькую гостиную. Это была смуглая и очень замкнутая женщина с примесью цыганской крови. Она протянула Домини маленький подарок, доставивший девушке истинное удовольствие, на мгновение она даже забыла, что вышла замуж не по любви, как думали Лита и ее муж. Свадебным подарком была маленькая стеклянная с хромовой отделкой корзиночка, наполненная марципановыми яблочками.

— Как она красива и необычна, — с улыбкой воскликнула Домини. — Вы оба страшно добры!

На губах Литы играла застенчивая улыбка, но глаза серьезно и внимательно смотрели в молодое и очаровательное лицо Домини. В свете свечей черты ее казались такими нежными, а глаза, как темные синие сапфиры, были одного цвета с камнем обручального кольца, украшавшего ее левую руку. Крылья медовых волос нежно падали на белые обнаженные плечи.

— Пусть вам всегда сопутствует радость. И пусть Бог подарит вам chavo.

В комнате наступила напряженная тишина. Едва закрылась дверь за одетой в черное Литой, Домини не смогла удержаться, чтобы не взглянуть на Поля. Выражение удовольствия мгновенно исчезло с ее лица, и в синих глазах мелькнула боль.

— Что значит chavo? — прошептала она.

— Младенец мужского пола, — тихо сообщил Поль.

В ее глазах отразился ужас, который она не успела скрыть, и шрам на его лице стал гораздо заметнее. Домини поторопилась склониться над кофейным подносом и налила приготовленный Литой ароматный и темный турецкий кофе в крохотные чашечки. Когда она передавала Полю чашку, лицо ее снова было спокойным и равнодушным.

Они выпили по несколько чашек кофе, потом Поль налил немного старого выдержанного бренди. Но Домини не притронулась к бокалу, оставив его на столике у кушетки, и принялась беспокойно бродить по комнате, рассматривая картины, поднимая и ставя на место безделушки. Наконец она остановилась у тяжелых шелковых штор, обрамляющих высокие двери, выходящие в сторону пляжа.

Все время ужина Домини ухитрялась соблюдать относительное спокойствие, теперь же оно испарилось, а вместе с ним и кратковременный интерес к острову Анделос, о котором рассказывал Поль. Непривычные черты лица даже очаровали ее, пока он описывал дикое неиспорченное очарование острова и говорил о своем доме, стоящем высоко над нетронутой полоской закрытого пляжа. Дом на орлином утесе — так называли его островитяне.

— Отпусти меня, Поль! — вдруг заговорила она голосом, исполненным муки. — Если у тебя есть сердце, ты отпустишь. Ты ведь знаешь, что я не люблю тебя… — Тут у нее перехватило дыхание, так как Поль поднялся с места и направился к ней. Пальцы ее вцепились в шелк портьеры. Она видела сдержанную силу, тигриную грацию и самоуверенность, которая всегда сокрушала любой барьер, возникающий на пути к желаемому.

Домини стояла у портьеры, обрамленная шелком цвета слоновой кости, чуть отклонившись назад, как будто бросала вызов.

— И что я буду делать, как ты полагаешь, если отпущу тебя? Сожгу чеки и удовольствуюсь оставшимся пеплом? — спросил Поль.

— Что же, кроме горького вкуса пепла, может дать этот брак?

Ее глаза сухо блестели от отчаяния и казались огромными на побледневшем лице, она не отрываясь смотрела ему в лицо. Лицо Аполлона, смуглое и необычное, каждая черта будто отчеканена на несгибаемом железном характере.

— Если ты принудишь меня остаться, я возненавижу тебя, Поль, — предупредила она.

— Ненависть и любовь — близкие родственники, моя маленькая сабинянка, — говоря это, он тихо рассмеялся. — И то и другое чувство одинаково слепо.

— Между нами нет любви. — Глаза ее возмущенно вспыхнули от одной этой мысли. — И никогда не будет.

— Ну, ты говоришь о романтической любви. — Он подошел к ней еще на шаг. Его теплые ладони легли на ее щеки и остались так, хотя она напряглась. Он внимательно вглядывался в ее глаза. — О какой любви ты знаешь, кроме той, что описывают в романах? Какую другую любовь могли тебе предложить застенчивые молодые Галахадыnote 1 с заплетающимися языками? Когда он говорил это, она почувствовала, как зачастил у нее пульс, и подумала о Берри. Берри разбудил сердце Домини и заставил задуматься о любви и ее тайнах.

— Никто еще никогда не говорил, что глаза у тебя сине‑пурпурные, — почти невнятно проговорил Поль. — Они, как южные небеса в тот момент, когда все звезды еще прячутся. — Он наклонился и прижался губами к нежной коже в том месте, где шея переходила в плечо. — Ты должна понять, Домини, что когда я вступаю в сделку, то всегда выполняю обещанное и добиваюсь, чтобы и другая сторона выполняла свои обязательства.

— Но это не бизнес, — потрясенная, прошептала она. — Это наши жизни, наше счастье. Поль, неужели ты настолько циничен, что не веришь в счастье? И так неуязвим, что не чувствуешь боли?

— Мне не может причинить боль чужое мнение, — голос его слегка отвердел. — Я грек, и для меня важно только собственное мнение о себе. Как бы то ни было, Домини, мы заключили сделку и сегодня утром скрепили ее в церкви. Ты моя жена, и я не намерен отпустить тебя.

Он говорил совершенно серьезно. Это было написано на его лице, беспощадном прекрасном лице с янтарными тигриными глазами, в которых начало разгораться пламя. Страх, притаившийся в ее душе, вдруг вырвался, как туго заведенная пружина, и она рванулась, выскочила за дверь и помчалась к ступеням, ведущим к пляжу.

Холодный морской ветер тут же пронизал тонкие кружева и шелк платья, едва она выбежала на песок, спотыкаясь на тонких каблуках. Высоко над головой луна ныряла в облака, и темная тень накрыла Домини. Она испуганно оглянулась. Поль преследовал ее, как мстительный ночной бог… и в неровном свете луны лицо его казалось лицом дьявола.

Она была одержима таким отчаянным желанием убежать, что совершенно не сознавала, как близко находится от воды и скал на краю пляжа. Волны с грохотом обрушивались на узкую полоску песка, темные, огромные и взрывались сверкающим фейерверком. Домини вскрикнула, когда нога в туфельке на высоком каблуке подвернулась, она споткнулась о скользкий камень и почувствовала, как над ней разбилась огромная волна. Волна завертела и потащила Домини в море, будто тряпичную куклу. От холода у нее захватило дух, в ноздри моментально залилась вода, и Домини беспомощно закружилась в морском водовороте, не воспринимая ничего, кроме оглушительного грохота.

— Домини, — донеслось до нее, а за именем последовало непонятное греческое слово, потонувшее в реве моря.

Поль на ходу сбросил туфли. Штормовые облака разразились громом, и молния осветила пенящиеся волны. Он мощными гребками приближался к судорожно поднимавшей над водой руки жене. В резком свете молнии мелькнуло бледное отчаянное лицо. Еще мгновение — и его руки сомкнулись вокруг Домини. Она бессознательно вцепилась в него. Поль поддерживал ее голову над водой, и сознание у нее немного прояснилось. Домини осознала, что это Поль, ее муж, — и покорилась.

Он держал ее и боролся с волнами, плывя назад, к пляжу. Когда он выбрался на песок, вода ручьями лилась с его вечернего костюма. Руки крепко держали Домини, трясущийся от холода и страха комочек, в прилипнувшем к телу, совершенно испорченном сине‑белом платье. Песок хрустел под торопливыми шагами Поля, затем он поднялся по ступеням к вилле и вошел через высокие двери прямо в гостиную.

Домини шевельнулась в его руках, чуть слышно кашлянула и задрожала. Поль наклонился и посмотрел ей в лицо, с его волос полилась вода, и глаза ее широко распахнулись. Губы беззвучно зашевелились, она пыталась выговорить его имя, и он сказал почти нежно:

— Все в порядке, глупышка. Теперь ты в безопасности.

Он быстро прошел к камину и, не обращая внимания на то, что с них обоих струилась вода, положил Домини на жемчужно‑белую кушетку и позвонил, вызывая Яниса. Когда Янис поспешно вошел в комнату, Поль стоял у кушетки на коленях и держал у рта дрожащей Домини бокал с чистым виски. Она отхлебнула и закашлялась от крепкого напитка, заметив, как с лица Яниса сошла обычная маска серьезности и как он уставился на них с Полем.

— Мы прогуливались по пляжу, и жена упала в воду, — отрывисто и сухо сообщил Поль. — Скажи Лите, что я велю ей сейчас же положить в постель жены грелку и приготовить для нее горячую ванну. И принеси мне толстый купальный халат. Ну же, поторопись!

Янис бросился в кухню и быстро на греческом объяснил Лите, что произошло. Взгляд ее острых темных глаз скользнул по его лицу.

— Нехорошо, Янис, что произошел такой несчастный случай, — заметила она. — Не зря говорят, что те, кто поет до завтрака, будут плакать вечером.

— О чем это ты говоришь, женщина? — сердито взглянул на нее Янис, но она отвернулась к крану и наполнила водой большой чайник.

— Разве он не пел сегодня перед завтраком? — Лита покачала головой и нахмурилась. — И не странно ли, что молодые жена и муж гуляют на пляже, когда начинается шторм.

— Ты думаешь, они уже поссорились?.. — воскликнул Янис.

— Думаю, лучше поторопиться и принести ему халат, — заявила жена. — Поспеши, а не то он будет кричать на весь дом.

После того как Янис принес халат, Поль сказал Домини:

— Я собираюсь снять с тебя промокшую одежду. Не сопротивляйся, а то еще больше выбьешься из сил.

Она совершенно обессилела и дрожала, как мокрый котенок, когда Поль снимал испорченное платье и белье. Взгляд его был совершенно бесстрастным, а прикосновения почти отеческими, когда он заворачивал ее в теплый, грубый на ощупь, мохнатый халат.

Его сочувствие странно успокаивало ее, казалось невозможным, что несколько минут назад он был так требователен. Поль поднял ее с кушетки, обхватив его шею, она спокойно лежала в его руках, пока он нес ее из гостиной и поднимался по лестнице в сиреневую спальню, где передал ее в руки Литы.

— Проследи, чтобы моя жена хорошо прогрелась в ванне, — попросил он, — потом дай выпить горячего молока, чистого молока, так будет лучше. Мальтийский напиток не очень хорошо сочетается с виски.

Лита кивнула и отметила легкий упрек во взгляде, когда он желал своей невесте спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Поль. — Домини казалась крошечной и несчастной в свободных складках его халата, с мокрыми слипшимися волосами. — М‑мне очень жаль, что я выбежала в шторм и мы оба в таком состоянии.

— Мне тоже жаль, — с особенным ударением протянул он. — В любом случае, забудь об этом и хорошо выспись. Увидимся утром.

Он быстро вышел в свою спальню, твердо прикрыв за собой дверь, и откинул со лба мокрые волосы. Через несколько минут к нему подошел Янис.

— Я приготовил для вас горячую ванну, сэр, — уважительно обратился он к хозяину.

— Что ты сказал, Янис? — Поль поднял мрачный взгляд, до того устремленный на ковер.

— Вы совершенно промокли, сэр. — Янис старался не казаться обеспокоенным, так как Поль терпеть не мог, чтобы вокруг него суетились. — Для вас приготовлена ванна.

— Спасибо, Янис. — Поль чуть улыбнулся и слегка пожал руку своего слуги, когда двинулся мимо него в ванную комнату.

Домини погрузилась в глубокий, сон, едва успев выпить молоко и выключить ночник. Спокойный сон длился недолго, а потом начались кошмары. Она бежала по холодному морскому берегу и слышала грохот волн, чувствовала, с каким огромным усилием ей приходилось вытаскивать каблуки туфелек из песка. Луна, казавшаяся злым лицом, следила из‑за облака, и кто‑то гнался за ней. Она поспешно оглянулась через плечо и увидела, что это огромный кот. Он мчался совершенно беззвучно, и глаза его жутко светились янтарным огнем. Домини вскрикнула от ужаса. Она была уверена, зверь разорвет ее, если догонит.

Он приближался, все время приближался, молчаливый и быстрый, и как раз в тот момент, когда он готов был кинуться на нее, она закричала.

— Домини, детка, что случилось? — разбудил ее голос. Кошмар отступил, и она увидела, что ночник включен, а над ней склонился Поль и обнимает ее плечи такими теплыми и такими ласковыми руками. — Девочка моя хорошая, — говорил он чуть обеспокоенно и в то же время насмешливо, ты часто кричишь во сне?

— Я кричала? — Она недоуменно моргала глазами, глядя на него в лиловом свете лампы, заметив, как растрепались во сне черные волосы у него на лбу, как распахнулась куртка темной шелковой пижамы, открыв треугольник темных волос на его широкой груди.

— Который час? — спросила она. — Почти утро?

— Совсем немного за полночь, — он сверкнул белыми зубами в веселой улыбке, — и я надеюсь, что Янис и его жена не слышали твоего крика.

Эти слова тронули ее сердце, и Домини невольно улыбнулась ему в ответ.

— Кажется, мне приснился страшный сон, — проговорила она. — Как странно. У меня с детства не было кошмаров.

Мгновение Поль смотрел на нее сверху вниз, потом присел на край кровати и ласково обратился к ней:

— Не я ли приснился тебе в этом страшном сне? Но разве ты не знаешь, Домини, что я никогда не смог бы сделать тебе больно? Разве ты не чувствуешь это?

Он взял ее руку и прижал к своей груди, там, где стучало его сердце. Ночник бросал на его сильное мужественное лицо фиолетовые отсветы, и Домини подумала второй раз за этот вечер, что он одинок и страдает от этого.

Она лежала неподвижно, глядя на него огромными синими глазами, и видела незнакомца, который, однако же, был ее мужем. На руке, которую он прижимал сейчас к своему непонятному, чужому и сложному сердцу, было надето золотое кольцо, утверждавшее его права на ее личность и жизнь. И все же не только из покорности данной клятве и его законным правам на нее она позволила ему обнять себя.

Глава 3

Когда Домини проснулась, солнечные лучи, проникавшие сквозь кружевные занавеси, заливали светом всю спальню, но еще несколько мгновений она не могла понять, где находится.

Она растерянно разглядывала очаровательную сиреневую комнату, потом заметила на прикроватном столике чайный сервиз. Домини остановила взгляд на подушке, на которой рядом с ней осталась вмятина, и моментально все вспомнила. Она замужем за Полем Стефаносом, красивым загадочным греком, владельцем огромной морской компании, у которого ее кузен, Дуглас, украл жуткое количество денег. Руки ее все еще помнили ощущение гладкой кожи, покрывающей стальные мускулы широких плеч Поля, память хранила незнакомые греческие словечки, которые страстно шептал ей Поль, покрывая поцелуями ее лицо и шею. Она помнила, что уснула в его объятиях.

Домини рывком села на постели и налила себе чашку чаю. С улыбкой начала пить, свернувшись клубочком и нежась на теплых подушках, и кольцо на левой руке поблескивало, как будто обещая то, о чем она все еще не осмеливалась думать.

Закончив пить чай, Домини встала и приняла ванну, потом надела белую шелковую блузку с широкими мадьярскими рукавами и узкие брюки.

Причесав волосы перед зеркалом, она закрепила их голубыми заколками и заметила, что глаза смотрят совершенно по‑новому, во взгляде что‑то таилось, какое‑то совершенно необычное знание. Уголки рта чуть поднялись в улыбке, она откинула назад голову и увидела нежный изгиб кремовой шеи, который так страстно целовал Поль. Каждую венку, каждую впадинку, каждый сантиметр познали его губы, и, хотя Домини еще в глубине души чуть‑чуть побаивалась его, ласки прошлой ночью совсем ее не напугали. Она увидела в зеркало, как щеки покрыл румянец, и поспешила отвести взгляд.

Когда Домини вошла в столовую, Поль, одетый в пушистый свитер, сидел за столом, погрузившись в чтение газеты. Он высунул голову из‑за газетных листов и улыбнулся ей.

— Доброе утро, мадам Стефанос, — проговорил он.

— Доброе утро, Поль. — Она стояла у буфета, немного стесняясь, пытаясь решить, что ей есть — яичницу с беконом или омлет с почками. Остановилась на последнем и, наполнив тарелку, принесла ее к столу. Солнечные лучи играли на кофейнике и придавали блеск воронова крыла волосам Поля. Воспользовавшись вечной темой для разговора — погодой, Домини заметила, что после грозы стало легче дышать и что, наверное, день будет прекрасным.

— Мы поедем в Лоуэ — тут есть какой‑то автомобиль в гараже — или пройдемся по побережью? — спросил Поль, в уголках его золотых глаз, тепло улыбающихся ей, появились лучики морщинок.

— Давай пройдемся, — сразу же отвечала она. — Хорошо, мне тоже хочется погулять. — Он налил ей кофе, и когда подавал чашку с блюдцем, их пальцы встретились, взгляды тоже скрестились, и у Домини перехватило дыхание.

— Сегодня утром тени ушли из твоих глаз, Домини, — сказал он, и ей показалось, эти тени отразились в его глазах. Но это наверняка было просто игрой воображения, и в следующий момент он уже по‑мальчишески улыбался ей.

— Я рад, что ты, очевидно, не пострадала, окунувшись в море, — чуть насмешливо заметил он.

— Да, я хорошо себя чувствую. — Она не смотрела на него, разламывая булочку и намазывая ее маслом. Он поднял руки и потянулся, как огромный и сильный кот. Домини узнала на свитере ромбы и якоря рисунка Уинифилда и поинтересовалась, бывал ли он в Шотландии.

— Я бывал во многих местах, — ответил он и, облокотившись локтями о стол, стал наблюдать за тем, как она завтракает. — Но я всегда рад вернуться домой, на Анделос. Там солнце светит очень сильно, Домини, и тебе придется остерегаться, чтобы не обжечь свою нежную английскую кожу.

При упоминании об острове, с которым будет связано будущее, сердце ее дрогнуло.

— Я буду лежать на пляже, пока не стану такой же смуглой, как ты, во всяком случае, постараюсь.

— Посмей только испортить эту изумительную кожу! — Он положил подбородок на сплетенные пальцы рук, и его улыбка привлекла ее внимание, и она вдруг поняла, как красиво очерчен его рот. — Теперь вы принадлежите мне, мадам Стефанос, вся, вместе с белой кожей!

— Ну да, — засмеялась она, — ты похитил меня, как сабинянку.

— Домини, — и вдруг в его низком, обычно таком твердом голосе послышалась нотка опасения, — ты ведь не жалеешь о прошлой ночи, верно? Ты была такой очаровательной, такой притягательной, что я оказался не в состоянии оставить тебя. — Он пожал широкими плечами. — Я знаю, что со мной вовсе не легко жить, но думаю, что смогу сделать тебя счастливой, если ты только позволишь.

Они снова встретились взглядами, и Домини вспомнила о неожиданно счастливой свадебной ночи, закончившей такой мучительный для нее день. Она позволила ему взять руку, позволила дотронуться до золотого венчального кольца и холодного сапфира на нем.

— Расскажи мне об острове, — попросила она. Никогда раньше Домини не расспрашивала о его доме и родных с таким интересом. Она узнала, что у него был младший брат, который умер восемнадцать месяцев назад. Еще у него есть юная сводная сестра, жившая с тетей Софией и ее сыном Никосом в доме над гаванью Анделоса. Тетя была замужем за капитаном.

Корабли и море в крови у всех Стефаносов, а Никое стал партнером в морской компании Поля, когда достиг возраста двадцати одного года.

— Как зовут твою сестру, Поль? — Домини не знала, что у него есть сестра, и теперь, наблюдая краешком глаза поверх кофейной чашки, думала, как мало знает о нем, таком сложном существе, которое может быть беспощадным, и кто прошлой ночью поцелуями заставил ее забыть обо всем на свете. — Сколько лет Каре?

— Шестнадцать, — с улыбкой отвечал он. — Она — настоящий бесенок, но очаровательная, как дикий олененок.

— Я так мало знаю о тебе, Поль, — сказала Домини, и взгляд ее задержался на шраме, пересекавшем правый висок. — Как ты получил этот шрам?

— А‑а‑а, длинная история, — он пожал плечами. — Когда‑нибудь я, возможно, и расскажу, но не сегодня.

Рот его улыбался, но глаза оставались серьезными, и, подчинившись неожиданному порыву, Домини поднялась, и обойдя вокруг стола, подошла к нему. Он потянулся к ней и, посадив на колени, долго вглядывался в ее лицо, прежде чем начал целовать. Домини до сих пор не знала, как чувствительна ее кожа, и, как ребенок, наслаждающийся новым открытием, поворачивала лицо, подставляя каждый дюйм теплым ласковым губам мужа.

Это Поль, недоуменно думала Домини, потом с губ сорвалось его имя, и его рот требовательно приник к ее губам. Она неслась сквозь пласты времени к тем дням, когда греческие боги брали все, чего им хотелось, за что и бывали жестоко наказаны. Может быть, она слышала меж его поцелуев смех Судьбы. Возможно, потому ее руки так крепко обняли его, что инстинкт ей подсказывал: он будет наказан как‑то особенно жестоко.

Послышался стук в дверь; помедлив мгновение, в комнату вошел Янис. Домини покраснела и попыталась освободиться из объятий мужа, но он, нисколько не стесняясь, удержал ее на коленях, пока Янис спрашивал, собираются ли они воспользоваться машиной, находящейся в гараже. Затем добавил, что автомобиль весь в пыли и его надо помыть, но это не отнимет много времени.

Поль ответил, что им не понадобится машина, так как они пойдут в Лоуэ пешком и там пообедают.

Янис кивнул и не смог сохранить присущую ему серьезность, когда его взгляд остановился на вспыхнувшей, как алая роза, Домини в объятиях хозяина.

— Еще одно, сэр, — софа. Я не смог удалить пятна. Морская вода, а материал такой нежный, как женская кожа.

— Не волнуйся, Янис. — Поль коротко улыбнулся. — Может быть, Лита найдет какое‑нибудь покрывало, чтобы пока постелить на нее. Я заплачу хозяевам, у которых снял виллу, к тому же выяснилось, что мы не пробудем здесь неделю, как планировали. Я перебронировал авиабилеты до Афин на завтрашнее утро.

Удивление в глазах Яниса повторилось и во взгляде Домини, когда она взглянула на ставшее бесстрастным лицо Поля.

— Почему переменились планы? — спросила она растерянно.

— Скажем, я соскучился по дому на орлином утесе. — Он дотронулся до крошечной ямочки у нее на твердом и красивой формы подбородке. — Не могу дождаться, женушка, когда смогу показать тебе остров Анделос.

Возможно, он и говорил правду, но Домини уже начинала понимать, что когда лицо Поля так бесстрастно, значит он чем‑то раздражен или обеспокоен. И смутно чувствовала, что сейчас он очень обеспокоен и это каким‑то образом связано с ней.

Они отправились в Лоуэ через полчаса. День был сверкающим, весенним, с бодрящим, свежим ветерком, дующим вдоль корнуэлльского побережья. Привыкшая к жизни на природе, Домини не осталась равнодушной к прекрасной погоде и идущему рядом мужчине.

Сегодня она чувствовала себя настоящей невестой. Они оба, она и ее красивый высокий муж, привлекли немало восторженных взглядов, когда вошли в городок Лоуэ и направились к местному банку.

Они собирались забрать подделанные ее кузеном чеки, и Домини с недоумением вспоминала теперь то перепуганное насмерть существо — самое себя, — которое рылось в вещах Поля вчера вечером, лихорадочно убеждая себя, что если она сумеет найти и уничтожить их, то сможет и убежать от Поля. Она искоса взглянула на него. Солнце сверкало в его волосах, на глазах были темные очки. Он сказал, что его глаза переносят только приглушенный свет, и если не защищать их от яркого солнца, приходится мучаться от довольно сильных головных болей. В темных очках он опять казался загадочным незнакомцем, который ворвался в ее жизнь и силой навязал брачные узы. Таинственные узы, от которых не было избавления, до самой смерти! Пока он ходил в банк, Домини разглядывала странное собрание безделушек в маленькой витрине магазинчика, торгующего антиквариатом. Неожиданно она вошла в магазин и спросила о цене маленького медного пресс‑папье в форме единорогаnote 2. Ей захотелось подарить его Полю по каким‑то самой не очень понятным причинам.

Поль переходил дорогу от банка, когда Домини выходила из магазинчика. Она побежала ему навстречу, волосы цвета дикого меда вились вокруг ее веселого личика, а рукава блузки раздувались под жакетом, накинутом, как капюшон, на плечи.

— Посмотри, — она протянула ему единорога, — тебе нравится? Он снисходительно улыбнулся.

— Ты купила себе игрушку? — Его низкий, такой неанглийский голос, был полон ласковой насмешки. — Сколько он стоит? Я заплачу.

— Нет, не заплатишь, — возмутилась она. — Это для тебя. Когда я его вычищу, он будет блестеть, как новый пенни.

Поль посмотрел на единорога, покрутил его в длинных пальцах.

— Ты правда хочешь, чтобы он был у меня, Домини? Она кивнула.

— Пусть это будет свадебным подарком. Я не могла позволить себе купить что‑нибудь дороже.

— Он достаточно дорог, — пробормотал Поль. Выйдя из банка, он снова надел темные очки, и она не могла видеть выражения глаз. Но по тому, как вдруг огрубел и чуть дрогнул голос, она поняла, что ему понравился странный маленький подарок.

— Вот чеки, Домини. — Он показал ей длинный конверт и криво улыбнулся. — Но боюсь, не смогу сжечь их посреди центральной улицы Лоуэ.

— Мы подождем до возвращения на виллу. — Домини показалось, ее сердце застучало у самого горла.

Она хотела, чтобы чеки были уничтожены и навсегда ушли из ее жизни, но чувствовала, что должна показать Полю, что доверяет ему в этом — наконец.

— Нет, с этим надо покончить! — В его голосе появились стальные нотки, и, оглядевшись, он заметил неподалеку урну и направился к ней. Он порвал чеки на множество мелких клочков и бросил их, как конфетти, поверх оранжевых апельсиновых корок, яблочной кожуры и мокрых упаковок от мороженого.

Один клочок не попал в урну и, покружившись, опустился у ног Домини. Она взглянула и заметила отчетливую подпись, которую скопировал Дуглас, — фамилия Поля. Сердце ее вздрогнуло — она вдруг осознала, что теперь это и ее фамилия.

Они пообедали в оригинальном старинном ресторанчике, а потом нашли уединенную бухточку за дюнами и лениво растянулись на песке. Домини свернулась клубочком, положив голову на согнутую в локте руку Поля, слушала море и необычное для нес биение мужского сердца под своей щекой. В сознании мелькнула мысль, что она может поссориться с мужем из‑за того, что он самовольно оторвал ее от Фэрдейна с легкостью мародера, солдата фортуны, но сейчас ей слишком тепло на солнце и приятно, что он рядом.

Через некоторое время, играя ее мягкими волосами, он сказал:

— Домини, я хочу попросить дать мне обещание, и буду надеяться, ты сдержишь слово.

Домини всмотрелась в его лицо. Оно стало строгим, и она снова подумала, что он совсем незнаком ей. Широкие плечи и сильное, волевое лицо все еще пугают ее.

— Какое обещание я должна дать, Поль? — поинтересовалась она, разнежившаяся на солнышке и послушная.

— Оставаться со мной, что бы ни произошло между нами сейчас или завтра, когда мы уедем в Грецию, — ответил он.

Она села и убрала от лица свои медовые волосы. Далеко в море большой черный баклан нырнул за добычей и полетел к скале, держа в мощном клюве бьющуюся рыбу. На скале он спокойно устроился поесть. Домини снова перевела взгляд на смуглое лицо Поля.

— Что может произойти, Поль? — ей показалось, солнце стало меньше греть, и она натянула на плечи жакет.

— Ты можешь снова возненавидеть меня. — Он видел, как она прикусила губу, и усмехнулся. — Вижу, ты тоже считаешь это возможным.

— Поль, — она потянулась к нему и взяла за руку, — ты пугаешь меня. Мы были счастливы сегодня… это может продолжаться.

— Кто может сказать, что будет завтра? — он пожал плечами, и казалось, вокруг рта его легли тени, когда он поднял медного единорога и пальцами стряхнул с него песок.

— Ты знаешь, что символизирует единорог, Домини? Она покачала головой и почувствовала, как ее сердце стискивают ледяные пальцы страха из‑за неожиданной перемены его настроения. И десяти минут не прошло, как он обнимал и целовал так, что она совершенно задохнулась, теперь же казался грустным. Это впечатление усиливалось тем, что он снова надел темные очки.

— Единорог, — сообщил он, — символизирует самую непрочную вещь в мире — истинное счастье. Это существо создано мечтой, и счастье соткано из того же материала. Для одних оно пронизано горем и болью, но никогда не будет полностью разрушено. Для других, если в самой его основе есть хотя бы небольшой порок, оно может разлететься на мелкие осколки при малейшем проявлении несчастья. Ткань нашего счастья несет в себе порок с самого начала, мы оба это знаем, Домини.

От его слов она поежилась, ей даже показалось, что солнечный свет заколебался, как пламя свечи от сквозняка.

— Я должен получить от тебя обещание, что ты останешься со мной, что бы ни произошло. — Он прикрыл ладонью ее левую руку.

В словах был подтекст. Peine forte et durenote 3, — подумала она. Чувство вины заставляет его говорить так, и ее сердце растаяло, пока глаза впитывали его облик: черные курчавые волосы, шрам, о котором он не хотел говорить, и губы, что были такими нежными, но могли казаться очень твердыми.

— Хорошо ли, плохо ли, ноты мой муж, — сказала она. — Мы не можем разрушить эти узы, если даже разрушится все остальное.

— Значит, ты дала слово, — настаивал он.

— Я дала тебе слово, Поль.

Он вздохнул чуть слышно, потом взял в рот тонкую сигару и раскурил ее. Но его мысли все еще оставались далеко; пламя от спички обожгло ему палец прежде, чем он погасил ее.

Домини наблюдала за ним, довольная, что через несколько минут он начал успокаиваться.

— А ведь ты не совсем грек, верно, Поль? — неожиданно спросила она. Он сидел к ней боком, а после этих слов повернулся, чтобы посмотреть на нее.

— Как ты определила? — насмешливо поинтересовался он.

— По твоим глазам, когда их вижу, и фигуре.

— Моя бабушка была англичанкой. — Он улыбнулся, сверкнув крепкими белоснежными зубами. — Какое отношение имеет моя фигура к тому, что я не стопроцентный грек? Разве древние греки не были высокими?

— Аполлон, наверное, был очень высоким, — улыбнулась она, потом опустила взгляд на свои пальцы, просеивавшие песок. — Ты решил жениться на англичанке потому, что твоя бабушка тоже из Англии?

— Не совсем. — Его пальцы разыскали в песке ее руку. — Британские женщины обладают определенным очарованием, особым дразняще‑холодным качеством.

— Ты хочешь сказать, что мы не выставляем напоказ наши чувства? — слегка посмеиваясь, спросила она.

— Именно так, — улыбнулся он. — Они непредсказуемы.

— Ты знаком со многими моими соотечественницами, Поль?

— Не ощущаешь ли ты определенную долю ревности? — насмешливо осведомился он.

— Нет… — Она нервно засмеялась, когда он схватил ее за руки и медленно притянул к себе на грудь.

— Варвар! — ощущая его мужественность, она спрятала лицо у него на груди, опаленная вызванными им чувствами.

— Ультрасовременные люди не очень реальны, моя сабинянка, — проговорил он, вдыхая запах ее волос. — Я все еще пугаю тебя? Неужели я с этим шрамом был страшен тебе прошлой ночью? Ты же не была напугана, когда я обнимал тебя так, что наши сердца бились, как одно.

— Я… я не могу говорить об этом, — от смущения глухим голосом выговорила она. — Во мне нет ничего греческого.

— Даже в сердце? — Домини почувствовала, как поднялась его грудь под ее горящей щекой, потом сигара, не докуренная наполовину, полетела далеко в песок, руки сомкнулись вокруг нее и она почувствовала, как начала таять. Ощущение было одновременно пугающим и возбуждающим, но на этот раз он целовал ее так, будто хотел навечно приковать к себе. И ощущая на нежных губах требовательные поцелуи, она чувствовала, что никогда не сумеет понять ни его, ни силы, управляющей им.

Чего он хотел? Ее любви? Но как она могла сказать, что любит, если не может понять своих чувств к нему?

Они вернулись на виллу, когда день уже подходил к концу. В холле нашли желтый конверт на подносе для писем около телефона.

Это была телеграмма, адресованная Домини, и она онемевшими пальцами открыла конверт. Поль следил, как она читала телеграмму, его лицо казалось бесстрастной маской.

Она с головы до ног окинула его взглядом, как будто проспала все эти восемнадцать часов и теперь проснулась. Проснулась и ненависть, дремавшая в ней.

— От твоего дяди, разумеется? — небрежно поинтересовался Поль.

Она молча подала телеграмму. Там было написано:

«Узнал о чеках от Дуга. Прошлым вечером звонил Полю. Возвращайся домой, дорогая!»

— Так значит, мой дядя говорил вчера с тобой по телефону? — холодно спросила Домини.

— Верно, моя дорогая. — Совершенно спокойно он сложил телеграмму.

— И зная, что Дуг обо всем рассказал отцу, ты намеренно пришел ко мне… и…

— Не намеренно, Домини, и не думаю, что нам нужно стоять в холле и кричать друг на друга. — Он крепко взял ее за кисть и заставил пройти в гостиную. Там закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Я пришел прошлой ночью потому, — тихо сказал он, — что ты кричала во сне, и я беспокоился о тебе. Я тебя поцеловал, но если бы ты меня оттолкнула, я бы вернулся в свою комнату. Ты не оттолкнула меня, и я любил тебя. Как угодно обзови. Скажи даже, что я воспользовался твоей слабостью, но это не изменит того обстоятельства, что прошлой ночью ты забыла о ненависти ко мне и, была ласкова со мной сегодня.

— Ну, да, — он непривычным для нее жестом повел плечами. — Да, это краденые сладкие мгновения, но я бы не крал, если бы ты этого не позволила.

— Неужели? — Она невесело засмеялась, его темная власть и грация уже не очаровывали ее. — Ты намеревался несмотря ни на что насладиться новой игрушкой, — твоим новым приобретением. Ты же сам сказал об этом вчера вечером в этой самой комнате. Я должна сдержать клятвы, желая того или нет. Таким образом, Поль, ты, вероятно, получил огромное удовлетворение от того, что достиг желаемого без сопротивления. Не сомневаюсь, — у нее прервался голос, — ты посмеивался, когда я спросила, можно ли мне уснуть в твоих объятиях.

— Домини, не…

— Не прикасайся! — Отшатнувшись, она сделала шаг назад, когда он двинулся к ней. — Не прикасайся ко мне сегодня, не то меня стошнит. Стошнит от собственной сентиментальной тупости. Стошнит от собственных фантастических мыслей, что ты мог быть тем человеком, к которому я привяжусь. Ты, наверное, весь день посмеивался надо мной! Когда рвал чеки, из которых был удален яд. Когда позволила в той бухте целовать меня на песке. Если тебе нужна только моя оболочка, тогда, пожалуйста, пользуйся своей покупкой. Но все деньги мира не купят моего доверия или любви, а без них от жены мало проку, Поль.

— Да оставь ты себе свою любовь. — Лицо его совершенно окаменело, оно казалось скульптурой, вырезанной из мрамора, она была уверена, что и сердце у него сделано из того же материала. — Разве я когда‑нибудь просил ее у тебя?

— Нет, на словах не просил, — бросила она ему. — Но ты не достаточно бесчеловечен, чтобы долго довольствоваться обществом жены, которая тебя ненавидит. Как ты посмел, Поль, отобрать у меня свободу выбора между Фэрдейном и Анделосом?

— Это грек во мне посмел бросить перчатку самой судьбе, — с вызовом ответил он.

— Судьбе! — выдохнула она и вспомнила, что думала об этом же утром, когда он целовал ее. Все глупые предрассудки! Его накажет больная совесть, накажет за то, что он обманом не дал ей поговорить с дядей по телефону.

— Если бы я позволил тебе поговорить с Мартином Дейном прошлым вечером, ты бросила бы меня, — резко выговорил Поль. — Ты не выбрала бы Анделос. Ты побежала бы домой, в Фэрдейн, к старомодному очарованию и вежливости своего дяди. Это все, что ты просишь от жизни, — быть служанкой в доме, много раз перезаложенном от стропил до фундамента?

— Фэрдейн — мой дом, — холодно сказала она. — Я люблю в нем каждый камень. Не могу обещать, что буду чувствовать то же самое в твоем доме на Орлином утесе.

— Но ты все равно будешь там жить со мной?

— Я дала слово. — Она упрямо подняла подбородок. — Я никогда не нарушаю своего слова.

— Спасибо тебе, Домини, — тихо сказал он.

— Не благодари меня, Поль. — Ее глаза, остановившиеся на его смуглом лице, были как синий лед. — Возможно, ты доживешь до того момента, когда пожалеешь, что побывал в Фэрдейне и встретил меня.

Домини устало обошла Поля, открыла дверь и направилась через холл к лестнице. Поднимаясь, она вдруг ухватилась за перила: внезапно у нее ослабели ноги. Она обрадовалась, добравшись до своей комнаты, упала на кровать и прижалась лицом к холодному шелку покрывала.

Она была не в состоянии заплакать. Слезы будто превратились в лед; радость сегодняшнего дня обернулась горечью. Кольца на тонких руках казались страшно тяжелыми. Оковы, говорила она себе. Оковы привязали ее к человеку без сердца. К человеку, силой навязавшему ей несчастное замужество без любви. Он сам говорил о пороке в ткани их отношений.

Говорил, что первое дуновение несчастья разорвет, разрушит их. И знал, что она никогда не простит обман, насмешку над тем, что доверилась ему вчера ночью. Она задрожала при воспоминании о словах, которые шептала ему. — Обними меня, Поль. Позволь мне уснуть в кольце твоих рук.

Глава 4

Как ни противилась внутренне Домини встрече с Полем, как ни хотелось ей запереться в своей комнате, машинально она начала переодеваться к ужину. Домини была истинной британкой. Она не станет забиваться в темный угол и прятаться оттого только, что ей больно. Она должна надеть маску и, вооружившись остатками гордости и мужества, сражаться с недругом.

Поль, тайно наблюдавший за женой за обеденным столом, чувствовал, что никогда более глубокая пропасть еще не разделяла их. Домини была вежлива. Она отвечала на вопросы и слушала пока он рассказывал о круизных судах, которыми владела его компания. Она даже улыбнулась, когда Поль рассказал несколько забавных анекдотов о пассажирах.

Можно было подумать, что та горькая и тяжелая сцена в гостиной плод воображения, если бы не мелькавшая иногда в ее синих глазах тень боли. После ужина они перешли в гостиную, где Поль установил кинопроектор и экран. Он развлекал ее фильмами о путешествиях, собственноручно отснятыми. В них было множество изумительных пейзажей, но ни единого кадра, где он в компании друзей или хотя бы вдвоем с женщиной. Когда он наконец выключил проектор и зажег свет, Домини поинтересовалась:

— Ты всегда путешествуешь один, когда отдыхаешь?

Он налил шерри и, подавая ей один из высоких конусообразных бокалов, улыбнулся.

— Я люблю, как выразились бы вы, англичане, слоняться в одиночестве. Безвредный каприз, не так ли? Во всяком случае, всегда беру с собой Яниса — и для компании и потому, что лень держать в порядке собственные вещи.

Она холодно и беспристрастно изучала его из‑за ресниц и говорила себе, что мужчина с такой внешностью не всегда проводил вечера в одиночестве, даже если и предпочитал днем оставаться один. В его жизни наверняка были женщины. Женщины, чувствовавшие притягательную силу и делавшие попытки приручить. Но такого приручить невозможно!

— Расскажи мне о Греции, — неожиданно попросила Домини. Пока он говорил, ее ненадолго оставляли горькие мысли.

— Stin iyia sou. — Он поднял бокал с вином, давая понять, что пьет за нее, и откинулся в кресле; лампа отбрасывала на его лицо рубиновые отсветы, подчеркивая сильные и резкие черты лица. — Греция — страна контрастов. Солнечный свет перемежается с тенью, гостеприимство с мстительностью. Некоторые ее области пустынны и бесплодны, другие богаты виноградниками и смоковницами, оливами и соснами. О, эти сосны! Они наполняют своим смоляным ароматом сумерки, а море в эту пору похоже на чашу с вином. Он замолчал, золотые глаза грустно смотрели на огонь.

— Греция — земля, которую можно любить или ненавидеть, как и ее народ. Старые легенды до сих пор живут среди руин, и глядя на сегодняшние Афины, трудно поверить, что совсем немного лет прошло с тех пор, когда Грецию разрывали на части страшные силы. Брат воевал с братом, а потом множество наших детей, как скот, гнали через холодные горы в Албанию и другие враждебные страны. Ты была еще совсем дитя, Домини, когда происходило все это.

— Ты и сам был не таким уж взрослым, Поль. — Она говорила осторожно, так как знала, что он любил Грецию.

— Достаточно взрослым, чтобы многое видеть, — сказал он, и улыбка его стала грустной — грустной, как осенние листья, падающие на землю умирать. — Домини, я говорю не для того, чтобы вызвать у тебя жалость.

— Ну разумеется, тебе не нужна моя жалость, правда, Поль? Губы его изогнулись в улыбке.

— Интересно, веришь ли ты в предопределение, — сказал он. — Возможно, наша встреча была неизбежной, к добру ли, ко злу. Как считаешь?

— Я считаю, что таинственные силы не всегда добры, — ответила она.

После этого их разговор почти прекратился. Паузы разделялись короткими замечаниями, но становились все длиннее, и каждое движение в комнате вызывало у обоих беспокойство. Рассыпая искры, в камине сдвинулось полено, — взгляды их одновременно проследили за его движением. Занавеска шевельнулась от неожиданного сквозняка, который, кажется, постоянно бывает в комнатах, где огонь догорает, — они проследили и за движением занавески.

Домини стиснула руки, лежащие на коленях. Скоро им нужно подниматься с кресел, выходить из гостиной и идти спать. Не могли же они оставаться здесь вечно. Сама комната, казалось, устала от присутствия двоих людей и хотела, чтобы они ушли.

Вдруг начали бить часы. Была полночь. Поль резко поднялся на ноги, и Домини заметила, как вдруг напряглось его лицо, когда он воскликнул:

— Да иди же ты наверх, ради Бога! Я не собираюсь трогать тебя. Я знаю, что тебе тошно от одного моего вида.

Она встала и поставила бокал. Лицо ее было совершенно бесстрастным.

— Спокойной ночи, Поль. — Слова прозвучали почти невнятно.

— Kale nichta!note 4.

Она вышла из комнаты, такая тоненькая в своем синем трикотажном платье, едва передвигая ноги, как ребенок, выбившийся из сил. Поль смотрел вслед, и, когда дверь закрылась, пальцы его медленно стиснули ножку бокала. Послышался тихий резкий звон, и остатки вина выплеснулись ему на руку.

Много позже Домини услышала, как он входил в соседнюю комнату. Она лежала, вытянувшись в струнку, и думала: «Сегодня я не должна кричать во сне… если, конечно, усну». — Но в конце концов, измученная противоречивыми чувствами, уснула глубоким сном изнуренного человека. И спала до тех пор, пока ее не разбудила Лита, принесшая утренний чай.

Они уезжали в восемь тридцать, но Домини считала необходимым до отъезда поговорить с дядей Мартином. Вчера разговор с ним казался невозможным. Она была слишком расстроена, чтобы говорить спокойно, а сегодня, она чувствовала, сможет убедить его в том, как ей не терпится увидеть остров, на котором родился муж и где они собирались жить.

Когда она набирала номер и ждала соединения, Поль находился в гостиной, проверял багаж вместе с Янисом. Ей отчаянно хотелось сказать дяде Мартину, что ему больше не нужно волноваться: Дуглас не будет наказан за глупый поступок. Она молилась про себя, чтобы ей удалось убедить своего опекуна в том, что она счастлива, выйдя за Поля Стефаноса.

Ее муж вышел из гостиной, и она следила, как он поднимается по лестнице в спальни. Он оставил ее, чтобы дать возможность свободно говорить по телефону, но она не почувствовала благодарности. Добившись своего, он теперь мог проявлять великодушие…

— Дядя Мартин? — Голос ее снова зазвучал тепло. — Как ты, дорогой?

Домини разговаривала с дядей пятнадцать минут. Ему больше не надо волноваться за Дуга, уверенно сказала она. Все в порядке, отныне он будет держаться подальше от игорных столов после того, как… ну, после того, как Поль… Да, Поль может внушать страх, нет, разумеется, он вовсе не пугает ее. Что за идея!

Она рассмеялась, потом поспешила сообщить, что смотрела фильмы о Греции, которая показалась очень интересной и красивой страной.

— Я буду скучать по тебе, Домини. — Голос дяди стал чуть хрипловатым. — Ты уверена… уверена, что счастлива с Полем?

Она слепо уставилась в стену над телефонным столиком и изо всех сил старалась не выдать своего страха перед тем, что ей придется жить с человеком, который ее не любит.

— Он может быть добрым, — уверяла она дядю. — И он так странно одинок…

В этот момент на лестницу вышел Поль, и она стала прощаться с дядей. Если теперь ее голос и покажется грустным, это не обеспокоит его, а у Домини уже не было сил удержаться от слез.

— До свидания… до свидания… Я напишу, как только приедем в Афины.

Слова дяди звучали в ее ушах, когда она вместе с Янисом и Литой вышла к такси. Минутой позже, заперев двери, к ним присоединился Поль. Дверца такси захлопнулась, и они тронулись в аэропорт. Они улетали из Корнуэлльского аэропорта в Париж. Там предстояла пересадка на самолет до Афин.

Из суматошного аэропорта в Афинах они доехали на такси в отель Елены, классический, как храм, с террасой‑рестораном, павильоном для танцев. Окна их огромного номера выходили прямо на Акрополь, вид на который открывался и при свете зари, и при свете звезд. В обоих случаях, заметил Поль, можно видеть его почти в былом великолепии.

Яниса и его жену отправили в отпуск. Они должны вернуться на остров Анделос дней через двадцать — за неделю до возвращения Поля со своей женой.

Домини боязно было оставаться одной с Полем, — женой незнакомца в незнакомой стране, — но это неизбежно, и рано или поздно пришлось бы привыкать.

Домини устала от долгой дороги, и они поужинали в гостиной своего номера; говоря kale nichta, Поль наклонился и поцеловал ее в щеку. Медаль за хорошее поведение, сказала она себе, но как ни старалась, не могла не напрячься от его прикосновения. Он тут же с безразличным видом отвернулся.

На следующее утро греческое солнце рано заглянуло в окна спальни и своим ярким блеском разбудило Домини.

Завтракали они фруктовым соком, нежным маслом, медом и хрустящими свежими булочками, посыпанными сверху семечками сезама. Потом ели сочные фиги, янтарные снаружи и фиолетовые внутри, пили греческий кофе.

— Вкуснятина, — проговорила Домини, с удовольствием глядя на цветы в окружении блестящих листьев на лимоновых деревьях, растущих у их балкона.

— Не пей кофе до конца, там осадок, — предупредил Поль. Она кивнула и поиграла крохотной чашечкой. Она знала, осадок будет горьким, как многое, что на первый взгляд кажется сладким, но оставляет горький привкус.

— Что будем делать сегодня? — спросил он, откидываясь на спинку плетеного кресла и закуривая сигарету. Домини отрицательно покачала головой, когда он протянул ей портсигар, но не могла не посмотреть на него. Волосы его блестели на солнце, как вороново крыло. На нем были спортивная рубашка с короткими рукавами и узкие легкие брюки. Дым от сигареты вился у дымчато‑золотых глаз, и потому они щурились и сверкали, как у тигра.

— Неплохо бы посмотреть достопримечательности, — сказала она.

— Тогда я повезу тебя на Плаку, в старую часть города. — Зубы его сверкнули в быстрой улыбке. — Надень сандалии, камни мостовой очень неровны от древности. Потом заглянем в магазины, и, возможно, ты захочешь увидеть Акрополь.

— Да, очень хочу, — заверила его Домини и когда он наклонился, чтобы стряхнуть с кончика сигареты пепел, она увидела, как сверкнула маленькая греческая медаль. Эта медаль разбудила память о том, что так хотелось забыть… ощущение ее на своей груди той ночью в тепле его объятий…

Домини поспешно поднялась.

— Мне надо пойти причесаться и покрасить губы, — сказала она, направляясь в свою спальню, где солнечный свет, проникая в комнату сквозь венецианские шторы, ложился на пол тигриными полосами. Проводя расческой по своим шелковистым волосам, она старалась не встречаться взглядом с собственным отражением в зеркале туалетного столика. А когда накладывала на губы слой помады, рука у нее так дрожала, что пришлось все стереть салфеткой и снова покрыть губы слоем розовой помады.

Домини смотрела на свой рот, с чувственной верхней губой и припухлой нижней. Ей казалось, она чувствует, как прижимаются к ним, овладевают ими его губы, те самые губы, которые сказали холодно:

«Оставь свою любовь себе. Разве я просил ее у тебя?»

С холодным и спокойным выражением лица она надела пару сандалий без каблука и застегнула пряжки, потом взяла сумочку, темные очки, платок на голову и последний раз взглянула в зеркало. Внешне она выглядела абсолютно спокойной, собранной и элегантной, в суженных книзу белых брюках и кремовой блузке навыпуск. На ней не было никаких украшений, кроме колец: гладкой золотой полоски венчального и обручального с синим сапфиром того же цвета, что и ее глаза.

Домини Стефанос, подумала она и вздрогнула от непривычности этого имени. Домини Дейн, существовавшей всего несколько дней назад, больше нет, остались только лицо и тело, так понадобившиеся мужчине, что ради владения ими он готов был на жестокость. Она отвернулась от зеркала. Когда Домини подходила к мужу, пальцы крепко сжимали ручку сумочки. Они отправились осматривать достопримечательности на Плаку и к Акрополю.

Улицы Плаки — узкие и ступенчатые, с открытыми, как лавочки на базарах, магазинами, — были полны византийскими лицами… Византией веяло и от домов с выступающими над улицами деревянными балкончиками и таинственными патио — внутренними двориками.

Она чувствовала на своем локте тепло направляющих пальцев Поля, когда он указывал на гирлянды ярких перцев и чеснока, развешанных в раскрытых дверях продуктовых лавочек, связки парусиновых босоножек у входа в обувные магазины, плетеные короба и корзины со странными, незнакомыми ей фруктами. Был там торговец, несущий высоко на палке огромную связку разноцветных губок, похожих на воздушные шары, и мальчишка, — продавец арбузов, толкающий перед собой тележку с сине‑зелеными kaboussia. Поль купил арбуз, и после того как Домини съела несколько ломтей, вся ее помада смылась с губ. Она была похожа на девочку‑подростка на каникулах, глазеющую на людей, толпящихся на шумных, ярких, наполненных самыми разными незнакомыми ароматами улицах.

— Это похоже на Петтикоут‑Лейнnote 5, — говорила она, смеясь и глядя через плечо на Поля. — Если подует ветер, торговец губками наверняка улетит.

— Тебе весело? — Он улыбнулся и подошел к ней поближе.

Она кивнула; Плака обладала особым веселым очарованием, против которого невозможно устоять, и теперь Поль, схватив ее перемазанные липким арбузным соком пальцы, крепко держал их, пока они взбирались по неровным ступеням и проходили мимо таверны, где преисполненные чувства собственного достоинства старики сидели с бокалами вина или чашечками турецкого кофе и перебрасывались греческими словами, так что казалось, будто они ссорятся.

Мимо них со стройными дочерями проходили греческие матроны. Много было красивых молодых мужчин с черными усами, в большинстве своем одетых в зеленую военную форму. Когда Домини взглянула на Поля, он сказал, что военная служба в их стране обязательна, и она заметила, как по его лицу скользнула тень. Казалось, шрам на мгновение стал более заметным, потом он отвел взгляд в сторону, на магазинчик, и она больше не видела его глаз. Темные очки лежали в кармане рубашки, так как не были нужны: здесь жестокое солнце заслонялось бесчисленными крышами домов и магазинов.

Он остановился в дверях сумеречного магазинчика, где рябили связки ярких вышитых шлепанцев, плетенных из соломки сумок и гирлянды греческих четок над сверканием подносов с брошками и серьгами.

— Позволь купить тебе сувенир в память о нашем посещении Плаки, — сказал Поль и склонился над подносами с побрякушками. Из глубины магазинчика вышел мужчина в тюрбане и стоял, наблюдая, как Поль выбирал пару сережек из ляпис‑лазури в форме сердечек. Они были просто очаровательны. Поль спросил о цене, и заплатив, отвел Домини в ближайшую подворотню и с серьезным видом вдел в уши крошечные голубые сердечки.

Она встряхнула головой, чтобы почувствовать их у себя на ушах.

— Они очень милы, Поль. Я в них чувствую себя, как невольница из твоего гарема, — добавила она.

Но Поль не улыбнулся в ответ, он вдруг обхватил ее за талию, а другой рукой приподнял подбородок. Рот его был сжат так же твердо, как и рука, сжимавшая талию, а глаза сверкали ей в лицо тигриным желтым огнем.

— Ты на самом деле это чувствуешь? — спросил он тихим, но яростным голосом, — чувствуешь себя невольницей из гарема, чьи ласки покупаются за побрякушки? Домини беспомощно смотрела на него снизу вверх.

— Я просто пошутила… я не серьезно. — ответила она заикаясь.

— Подсознание часто говорит за нас слова, которые мы и не собирались произносить, — отрывисто заметил он.

По дороге к Акрополю они молчали. Домини готова была расплакаться. Его невольница из гарема! Слова эти вылетели невольно и разрушили удовольствие, доставленное милым подарком.

С неприятным осадком на сердце стояла Домини меж колонн у входа в храм греческих богов и, глядя высоко‑высоко вверх, впитывала грубоватую грациозность и величие этих колонн, похожих на пальцы, указывающие в небеса.

Здесь, с этих гигантских ступеней, перед ней развернулась великолепная сцена, и когда душистый бриз заиграл ее блузкой и крыльями волос, у Домини перехватило дыхание.

— Пойдем, — потянул ее за собой Поль и показал портик Дев, который обязательно фотографировали все туристы, так же, как и обязательно прикасались к фигурам в туниках, казалось развевавшихся от движения, вырезанных в камне дев.

Потом Поль показал ей древнее оливковое дерево, которое росло там.

— Как символ надежды, — сказал он, и она не могла отвести взгляда от мужа, стоящего на грандиозных ступенях, освещенного золотом солнца; на лице его снова было такое выражение, будто, глядя на древнюю столицу Греции, он отдавался во власть жестокой памяти.

Поль брал с собой небольшой фотоаппарат, и снял Домини на скамье Парфенона, прислонившейся к усеченной колонне, повернувшейся в профиль и следящей за полетом цикады.

— Кара ждет, что привезем много фото, сделанных во время нашего медового месяца, — заметил он с язвительной улыбкой.

— Тогда мы должны сфотографироваться вместе, чтобы доставить удовольствие Каре, — пришлось сказать Домини.

Дружелюбный американский турист предложил свои услуги, они встали рядом под массивным портиком, а он приготовился сделать несколько кадров.

— Ну же, парень, — американец опустил камеру и ободряюще улыбнулся. — Я знаю, вы, греки, не любите показывать свои чувства на публике, но было бы хорошо, если бы ты чуть обнял свою леди.

Поль насмешливо взглянул на Домини, потом обнял ее тонкую талию и притянул к себе. Улыбка ее, направленная на объектив, была натянутой, как и тело в кольце рук Поля. Секунду она чувствовала, как его пальцы впиваются в ее талию, но тут послышался щелчок аппарата, и он сразу отошел от нее к американцу.

— Шикарная камера, — заметил турист. — Нет аппарата лучше «лейки». Ваша жена получится великолепно, прямо как одна из этих гречанок на фризе.

— Efharisto.note 6 — Поль серьезно улыбнулся ему, забирая фотоаппарат. — Вы были очень добры.

— Parakalo. Пожалуйста. — Американец был очень горд тем, что мог сказать «пожалуйста» по‑гречески; он улыбнулся им на прощание и побрел дальше. Поль взглянул на часы.

— Ты, должно быть, проголодалась, — заметил он. — Поедим в таверне или предпочитаешь вернуться в отель?

Только не в отель, пока нет! В таверне шумно, оживленно, там будет полно ярко одетых незнакомцев, среди которых Домини сможет забыть, по крайней мере, еще на час свои горькие мысли.

— Я бы хотела поесть в таверне, но только настоящих греческих кушаний, — поспешно сказала она.

— Тогда пойдем.

И когда они спускались по поросшим травой ступеням мимо дикого кустарника, цветущего голубыми цветами, она ощущала взгляды людей. Все смотрели на высокого красивого грека и его англичанку жену. Как в Корнуэлле, когда они ходили в Лоуэ за чеками. Но в тот день Домини чувствовала себя так, словно в ее венах текла не кровь, а булькающее пенистое сладкое вино. Теперь же пузырьки пены полопались, а вино стало горьким.

Глава 5

Они направлялись к таверне, когда Поля окликнули по имени, и их окружили оживленно говорящие и жестикулирующие люди. Оказалось, это деловые партнеры Поля с женами, одетыми подчеркнуто элегантно. На них были шляпы, украшенные цветами, и костюмы из шелка, руки в облегающих перчатках держали дорогие сумочки. Темные глаза осмотрели ее недорогую одежду, казалось, их шокировало то, что жена такого важного бизнесмена одета, как самая обычная туристка.

Мужья, наоборот, улыбались ей, откровенно любуясь, и настояли на том, чтобы они с Полем присоединились к их компании.

— Ты планируешь обедать здесь, Костес? — спросил Поль, указывая на ресторанчик, находившийся позади них. Он говорил по‑английски, так как До‑мини еще почти не понимала по‑гречески. Костес, хотя и с акцентом, но все же по‑английски, сразу сообщил, что это местечко славится великолепными национальными греческими блюдами, и они… да, — властно кивнул он своей жене, явно желавшей пойти в какое‑нибудь более шикарное заведение, — собираются обедать именно здесь.

— Костес далеко не сразу стал человеком со средствами, — пожаловалась Ангелика Домини, когда они следовали за мужчинами в таверну. — Я терпеливо носила потрепанные и немодные платья, теперь же, когда у меня есть в чем пофорсить, он водит меня обедать в такие грубые таверны. Греку постоянно надо доказывать, что именно он в доме хозяин, вы же понимаете!

Домини улыбнулась, но хорошо понимала только одно. Поль ожидал, что перед друзьями она станет изображать светящуюся от счастья молодую жену. Даже себе ей трудно признаться, что она не смеет противостоять ему. У него есть гордость. А как же насчет ее собственной?

Когда официант проводил их к столику на шестерых, она следила взглядом за Полем. Он на целую голову выше своих приятелей.

Таверна оказалась интересным местечком и совершенно очаровала ее, если бы не обстоятельства и не пугающая компания. Стулья вокруг старинных столов были с плетеными камышовыми сиденьями. Грубые неровные стены побелены и завешаны сосудами странных форм и народными музыкальными инструментами. На одной стене висели большие портреты красивого короля Греции и его очаровательной юной жены.

Вокруг них слышался громкий и отрывистый греческий говор, в воздухе висела дымка от жарящихся на мерцающих угольях сочных ломтей баранины и телятины и самой разной дичи. На большой плите кипели огромные котлы. Домини была тронута тем, что Поль взял ее с собой выбирать первое блюдо, мясо и овощи. Обе гречанки заказали жареных жаворонков, что привело Домини в ужас. Она ни за что на свете не могла бы есть крохотных птичек, если бы Поль заказал их. Но он, разумеется этого не сделал, и губы его чуть заметно покривились в улыбке, когда она твердо заявила, что станет есть отбивные. Еще ей захотелось жареной на растительном масле картошки, и Поль тут же приказал, пожарить свежей, со значением указывая на стоявшую в витрине под стеклянным колпаком тарелку с застывшей картошкой.

— Англичане ведь не любят подогретой пищи, верно? — заметил он, и Домини думала об этом, когда они возвращались к своему столику, где Костес заказывал ретсину — греческое белое вино с ароматом сосны.

— Тебе оно не понравится. — Поль покачал головой на вопросительный взгляд Домини и выбрал «Св. Елену» к lakerda — кусочкам нежной копченой рыбы, заказанной им вместо супа.

Ангелика и Мирра поглощали пате из икры, густо намазывая его на хлебные палочки и забрасывая Домини вопросами, не мешавшими им утолять аппетит. «Chairete!» — улыбнулся ей через стол Костес и поднял бокал с вином.

Это слово было понятно Доминио и означало «будьте счастливы.» Она улыбнулась в ответ дружелюбному греку и пожелала себе мысленно, чтобы глаза не выдали ее; счастье стало пустым словом, памятью о свободе наслаждаться спокойной жизнью в любимом Фэрдейне под крылышком доброго опекуна.

У нее оборвалось сердце, когда Ангелика вдруг пожелала узнать — громко, так что слышно всем сидящим за столом, — сколько детей она надеется родить. Домини уставилась в тарелку с коричнево лиловыми оливками. Дети… от Поля…

Домини заметила, как он взглянул на нее искоса, кое‑как заставила себя улыбнуться и промямлить невнятно в ответ. Гречанки обменялись понимающими взглядами. Они объяснили ее стеснительность тем, что она англичанка, и великодушно поспешили переменить тему. Заговорили о ставящихся в этом театральном сезоне в Эпидаурусе спектаклях.

— Вы убедите Поля сводить вас, — Мирра энергично махала крылышком жаворонка. — Однако должна предупредить, что сиденья в амфитеатре каменные. Но я всегда беру с собой резиновую подушку, а Спирос ее надувает. В прошлый сезон мы смотрели «Электру». Что за спектакль, kyria!note 7.

Это уже легче. Теперь Домини могла немного расслабиться над своими отбивными и маленькими упругими побегами брюссельской капусты и послушать красочный рассказ Мирры о спектакле.

На десерт Домини выбрала фисташковое мороженое и, зачерпывая ложкой эту вкуснятину, обратила внимание, как изогнулись губы Поля в довольной улыбке, когда он откинулся на спинку стула, наслаждаясь тонкой сигарой и кофе по‑турецки. Видимо, игра вполне удовлетворила его, и без сомнения, пришлось по вкусу ее полное безразличие к восторженным взглядам мужчин, сидящих за соседними столиками, которых привлекали ее светлые волосы и необычный цвет лица.

Покидая компанию, они с Полем получили приглашение в гости к Ангелике в ближайшую пятницу и к Мирре в воскресенье.

— Ты им понравилась, — сообщил Поль в самообслуживавшемся лифте отеля. — Костос сказал мне потихоньку, что никогда еще не видел глаз такого глубокого синего цвета, как греческое море.

Домини подняла на него эти синие глаза и вежливо ответила, что ей тоже понравились его друзья.

— Не надо постоянно держать оборону! — нахмурился он неожиданно и взял за плечи, руки его казались сквозь тонкую ткань блузки очень теплыми. — Обзови меня греческим пиратом, дай пощечину, только не будь всегда так… вежлива.

— Я научусь, — натянуто пообещала она. — Дай время, Поль.

— Время имеет привычку убегать. — Профиль его, казалось, окаменел, когда он шел к двери номера и вставлял ключ в скважину замка. Ее сердце словно кто‑то стиснул. Домини вдруг поняла, что Поль недолго сохранит дистанцию. Он обладает потребностями здорового, сильного, эмоционального мужчины, а она уже знала, каким беспощадным он может быть.

На следующий день их номер стал похож на цветочный магазин. Прошел слух, что Поль Стефанос находится в Афинах с молодой женой англичанкой. К дверям номера постоянно прибывали корзины с цветами, коробки с фруктами и конфетами и свадебные подарки для молодой мадам Стефанос. Домини оставалась женщиной и не могла не восторгаться цветами, не пробовать восточные сласти вроде «турецких восторгов», фисташек и золотого коринфского винограда. Ее восхитил один подарок — набор ликерных рюмочек, серебряных ложечек и декоративных крошечных тарелочек. Поль рассказал, что по греческому обычаю хозяйка встречает гостей, угощая их сладкими консервами или ликером.

— Сует в рот ложку меда, — улыбнулась Домини.

— Вот именно, — взгляд Поля задержался на ее губах, и она поспешила зарыться носом в очаровательный букет фиалок с нежными лепестками, влажными от росы, и мохнатыми листочками в виде маленьких сердечек.

— Обожаю фиалки, — сказала она.

Поль молча прошел к двери на балкон и раскурил сигару. Она бросила взгляд поверх букета на его широкие плечи и темную голову языческого бога и по напряженной позе поняла, что фиалки подарены им.

Она почувствовала признательность, но так необходимые слова благодарности не выговаривались. Как Поль угадал ее любимые цветы? Домини никогда не говорила о таких вещах, а он не видел ее в лесах Фэрдейна, уютно расположившейся в развилке березы, растущей над полянкой сплошь покрытой распустившимися ранней весной дикими фиалками. Та Домини не заинтересовала бы его… или заинтересовала?

В следующие недели они с Полем без конца получали приглашения на обеды, танцы и прогулки на машинах. Ее устраивал праздничный водоворот: веселая суета отвлекала от размышлений об острове Анделос, где она останется наедине с Полем в его доме на Орлином утесе. Там уже они не будут возвращаться поздно ночью после вечеринок или катаний за город на машине. Там Поль не пожелает ей вежливо «kale nichta», уходя в собственную спальню и не оставит одну. Каждый новый день приближал час расставания с Афинами.

Накануне отъезда на Анделос, их пригласили на вечеринку на яхте в гавани Афин. Большое судно было украшено разноцветными фонариками, играл маленький оркестр, на палубе танцевали под звездным небом.

Домини в тот вечер надела платье в греческом стиле, ниспадающее свободными складками, из прозрачного, морского цвета шифона на шелковом лавандовом чехле. Волосы она тоже причесала по‑гречески, подняв их и обнажив шею, а удерживали небольшой медового цвета узел волос на затылке крошечные фиалки. Перед выходом из отеля Поль надел ей на руку серебряный браслет с аметистовой пряжкой. Она покрутила его. Он напоминал браслет наложницы, и Домини поняла, что Поль припомнил ей с насмешкой те слова, что она сказала не так давно на базаре на Плаке, когда он вдел ей маленькие синие сердечки‑сережки.

— Здесь, в Греции, ты стала еще очаровательнее, — сказал он. — Наше языческое солнце согрело тебе кожу, и она приобрела цвет меда. Скажи мне, я получу поцелуй за подарок? — Как послушная маленькая девочка, она подняла лицо, и он тихо засмеялся, согревая губами ее щеку. — Ты опасаешься данайцаnote 8, дары приносящего, верно? — насмешливо осведомился он. — Что мне прятать от тебя?

Она посмотрела в его золотистые глаза — говорят, что глаза — это зеркало души, — но Домини видела в блестящих зрачках Поля только собственные крохотные отражения. У него завораживающие глаза. Как и все остальное в нем, они были красивы и своевольны. Если бы он не был мужем, которого она боялась, то мог бы ей очень нравиться в этом белом вечернем смокинге великолепного покроя поверх белоснежной шелковой рубашки с темным кушаком и в суживающихся книзу брюках.

«Аполлон, вырезанный из тикового дерева», — подумала она, когда Поль накидывал ей на плечи похожий на пеплум плащ; они вышли из номера как обычная счастливая пара, отправившаяся навстречу вечерним развлечениям.

Домини любила танцевать. Этому она научилась еще в школе, которая отличалась довольно прогрессивными методами воспитания и несколько раз бывала на танцах вместе с Берри. Она вспомнила Берри на залитой разноцветными огнями, казавшейся сказочной палубе «Серебряной колдуньи», когда Поль молчаливо вел ее в танце, положив руку на талию. С Берри они постоянно перешептывались под вспышки электрических зайчиков, отбрасываемых большим колдовским шаром, висевшим под потолком. Это было в яхт‑клубе, где они обычно встречались. Ей приходилось в темноте крадучись выбираться из школы с помощью одной из подружек по спальне, потому уже с этого момента ее свидания с Берри казались романтично таинственными.

Странно, что здесь, в Греции, она так много думала о Берри. Вероятно, ей подсознательно хотелось быть рядом с ним, а не с Полем.

Домини закрыла глаза и попробовала представить себе, что ее обнимает Берри, но эти руки были тверже, а если она прислонится щекой к красивому смокингу, то голова ее окажется рядом с сердцем Поля, а не в удобной ложбине плеча Берри.

— Ты хорошо танцуешь, — проговорил он над ее головой. — Я не думал, что вы принимали гостей в Фэрдейне.

— Мы не могли себе этого позволить, — ответила она, — недоставало денег. Я научилась танцевать в школе.

— Однако очевидно, что ты привыкла, чтобы тебя вел мужчина, а не другая девушка, — в голосе его слышалось любопытство. — Я уже замечал это раньше. Ты в танце как бы отдаешься, Домини.

Ее сердце на мгновение замерло, потом забилось в бешеном ритме: такую реакцию мог вызвать лишь Поль. Будто электрическая искра ударила ее от прикосновения тел. Домини очень беспокоило и пугало, что он вызывает у нее такую странную реакцию.

— Ты забыл о моем кузене, — сказала она. — Когда Дуг бывал дома, мы часто танцевали в холле под старый граммофон. Дубовый пол в Фэрдейне стал шелковым от времени. — А, Дуглас! — в голосе его все еще звучало любопытство. — Да, думаю, ты была очень неравнодушна к этому молодому… человеку.

Музыка смолкла, и кто‑то подал ей бокал со сверкающим греческим вином, и следующие часа два Домини танцевала с другими мужчинами, а Поль куда‑то исчез.

— Несколько греков играют в карты в кают‑компании, — сообщил ей молодой американец. — Мне сказали, что греки очень любят азартные игры.

— Разве только они? — пробормотала она, и мысли ее полетели к кузену. На самом ли деле Поль подумал, что она вышла за него из‑за Дуга, испытывая к нему чувство более чем родственное?

Как странно и как пугающе мудро с его стороны угадать, что она часто танцевала с мужчиной, к которому была неравнодушна!

Неравнодушна? Не означает ли это, что на самом деле любовь к Берри никогда не вспыхивала в ее сердце? Как безнадежна была бы такая любовь… Он ушел, и Домини понятия не имела, где он сейчас. В одном она уверена: теперь они встретились бы только как незнакомцы, потому что она уже не Домини Дейн.

Через некоторое время ей надоело танцевать, и она нашла узкий трап, ведущий в уединенный уголок на другой палубе яхты, и встала у перил. Бриз перебирал ее волосы и гладил по щекам. На море сверкали серебряные монеты, разбросанные луной, которая отражалась в блестящих деталях оснастки яхт и моторных лодок, видимых на фоне мерцающего моря, как темные силуэты. В шепоте моря было что‑то завораживающее, меланхолическое, что‑то находившее отклик в душе Домини. С палубы, на которой танцевали, доносились звуки музыки и смех. Подняв глаза к небу, она задумалась о том, какое будущее ждет их с Полем.

Когда неожиданно, серебристо засверкав, упала звезда, она зябко поежилась. В этот момент низкий голос проговорил:

— Ты кажешься такой холодной и далекой, как эти звезды, Домини.

По своему обыкновению, совершенно беззвучно сзади нее возник Поль. Она не обернулась, и только волосы шевельнулись от его дыхания, когда теплые руки обхватили ее плечи. Домини стояла застыв, казалось, и сердце ее остановилось, и не видела как нерв шевельнулся у его нижней губы.

— Время от времени ты наслаждаешься одиночеством, верно? — тихо спросил он. Она кивнула. — Тебе понравится на острове, Домини. — его голос, твердый, как и руки, лежащие на ее плечах, был спокоен, но Домини почувствовала в этом спокойствии ожидание. — Это место подходит для людей, любящих дикую, свободную, неиспорченную природу. Прислушайся к морю. Оно поет, как сирена.

— Из твоего дома слышно море? — спросила она.

— Из нашего дома, Домини. — Он отпустил ее и прислонился к релингам спиной к морю. Когда она взглянула на него, глаза его вспыхивали, как у кота в ночном мраке, черные волосы были взъерошены. Он пил вино и играл в карты, и горло у Домини нервно сжалось — она почувствовала в нем что‑то сумасшедше‑отчаянное.

— Ты перебираешь свой жемчуг, как четки, — насмешливо отметил он. — Почему, моя маленькая гречанка, ты так боишься меня?

— Разве не естественно бояться непонятного? — Она отняла руку от жемчужин, и пальцы ее сомкнулись вокруг сверкающих перил.

— Это правда, греков нелегко понять. — Зубы его сверкнули в мимолетной улыбке. — Большая часть наших чувств скрыта, но все равно они существуют, как огонь в вулкане, или подводная невидимая часть айсберга, скрытая водой. Но ведь то же самое можно сказать и о британцах? Ты так спокойно стоишь тут, и неужели думаешь, что ты для меня не тайна? Домини, девочка с таким редкостным и очаровательным именем, так соответствующем ей самой. Домини, которая способна мстить только потому, что я вел себя, как дьявол, и силой захватил то, что она не хотела дать мне добровольно. — Он запрокинул свою голову языческого бога и рассмеялся в лицо луне. — Ну, оракул влюбленных, видимо, заставил тебя гадать…

— Ты пьян! — воскликнула Домини с напряженным от неприязни лицом. Она собиралась уйти, но быстрый и гибкий, как тигр, он схватил ее за обе кисти рук одной стальной рукой и, притянув к себе, другой поднял ее лицо.

— Моя маленькая соблазнительница, — глаза его горели диким золотым огнем, — да, я получу это… — И его рот, горько‑сладкий от выпитого вина прижался к ее губам, насильно овладевая. Когда Домини вырвалась и побежала, губы у нее припухли. Она бежала назад по трапу, вниз, к цивилизации.

В такси по дороге к отелю они сидели, холодно сторонясь друг друга. Домини не смотрела на него в лифте, стояла, одетая в греческое платье, в ледяном молчании, застывшая, как сапфир у нее на левой руке. В гостиной они пожелали друг другу спокойной ночи, потом Домини вошла в спальню и с резким щелчком закрыла дверь. В ее двери был ключ, но хотя пальцы и потянулись к нему, она отдернула руку. Она не доставит Полю этого удовольствия.

Внутреннее беспокойство обычно мешает уснуть и проникает в сны человека. Позже Домини не могла сказать, о чем был сон, но неожиданно проснулась в слезах. Она села на постели, чувствуя во рту соленый привкус слез, и сразу заметила за окном спальни странное красноватое мерцание на небе. Сердце встревоженно забилось, отбросив в сторону одеяло, она побежала посмотреть, чем вызвано это оранжевое зарево.

Домини распахнула двери на балкон и вышла наружу в прозрачной ночной сорочке, всматриваясь в разгоревшийся в гавани пожар. Там пылала лодка или яхта. Домини услышала звон колоколов и увидела высоко над пламенем летящие в небо искры. Она не заметила, как открылась дверь, и вдруг с ней рядом на балконе оказался Поль.

— Это не «Серебряная колдунья»?! — охнув воскликнула она.

— Горит что‑то большое, — хрипловато сказал он.

— Как жаль, если это «Колдунья»! Такое очаровательное судно… и, надеюсь, твои друзья в безопасности.

Он подошел к парапету балкона и стал внимательно вглядываться в гавань, как будто определяя место, где должна находиться яхта его друзей.

— Нет, это не «Колдунья». Она дальше в акватории, — наконец сообщил он. — Что за пожарище! Должно быть, какое‑то грузовое судно.

Поль повернулся, отражение пламени залило его мерцающим светом. И когда он подходил к Димини в своей темной шелковой пижаме, он показался настоящим дьяволом, огромным и страшным.

Он пробормотал что‑то по‑гречески, Домини невольно отступила в комнату и содрогнулась, когда он последовал за ней и, не беспокоясь о соблюдении тишины, захлопнул за собой дверь.

— Я… я очень рада, что этот жуткий пожар не на «Колдунье», — сказала она, ненавидя себя за дрожавший голос.

Поль не ответил, и Домини заставила себя поднять на него глаза.

Он стоял на фоне мерцающего огня и разглядывал ее бледную хрупкую фигурку в голубой прозрачной ночной рубашке. От этого взгляда Домини почувствовала себя обнаженной.

— Однажды ты обвинила меня в том, что я купил тебя, Домини, — сказал он. — Ты действительно веришь этому?

Она глотнула воздух, чувствуя, как пересохло во рту, отчаянный страх овладел ею, и все же какой‑то дьявол заставил ее смело бросить ему:

— Не думаешь ли ты, Поль, что настало время получить проценты за те порванные чеки?

И услышала, как он с шумом вобрал в себя воздух, потом приблизился еще на шаг, и комната, казалось, потемнела от высокой широкоплечей фигуры. Он засмеялся тихо, неумолимо.

— Да, моя дорогая, думаю, прошло время изображать мимозу‑недотрогу. С меня хватит, тем более, что мне известна другая сторона твоей холодной красоты, и твоя гордость…

— Ты хочешь смирить мою гордость, не так ли, Поль? — бросила она ему в лицо, находя какое‑то удовольствие в сопротивлении, хотя ужас сковал ей ноги. Она не могла сдвинуться с места, была совершенно не способна шевельнуться, когда неожиданно он дотянулся до нее и подхватил на руки.

Домини отчаянно боролась, стараясь вырваться.

— Отпусти меня, Поль! — пальцы ее потянулись вверх, к шраму, вцепились ему в растрепанные волосы. — Я… я тебя… возненавижу…

— А разве ты уже не ненавидишь меня, моя маленькая соблазнительница?

И в его глазах, видных в отблесках пламени, снова еще ярче вспыхнувшем на улице, горел огонь собственника. Как Аполлон, демон разрушенияnote 9, он унес ее в свою комнату и ногой захлопнул дверь. Его широкие плечи казались распростершимися над ней крыльями, закрывшими весь мир, когда он обнял ее.

— Я хочу тебя, Домини, и мне все равно, возненавидишь ты меня или нет. — Он зарылся лицом в ее волосы и яростно шептал:

— Мне нужна жена, а не вежливая очаровательная незнакомка.

— Мы всегда будем только незнакомцами друг для друга, — заявила она с не меньшей яростью.

— Сабинянка со своим римлянином, да? — засмеялся он, опалив дыханием ее шею, потом завладел губами…

Домини проснулась на заре и осторожно повернула голову. Слабый прохладный свет струился в комнату. Она рассматривала кажущегося беззащитным во сне лежащего рядом мужа. Черные ресницы бросали тень на щеки, завитки волос упали на лоб, и никогда раньше не видела она у него такого расслабленного рта. «Почти нежного», — подумала бы она, если бы не знала, что нежность чужда ему.

Одна рука все еще обнимала ее, но была расслаблена, и очень осторожно Домини освободилась. Сердце у нее едва не выскочило из груди, когда Поль пробормотал что‑то во сне и чуть пошевелился. Домини, застыв, наблюдала, как он устроился поудобнее, и крадучись, будто убегая от спящего тигра, она вышла из комнаты.

В своей спальне Домини накинула халатик и села у окна. Она следила, как розовые пальцы зари начали окрашивать Акрополь… Это была захватывающая картина, но она смотрела, чувствуя невыносимую боль в сердце.

Глава 6

Домини никогда не смогла забыть, как она впервые увидела остров Анделос, к которому они подошли на крейсер‑катере Поля с матросом‑рулевым — молодым островитянином и веселым micronote 10 в роли поваренка.

Остров появился внезапно, будто всплыл из глубин синего Ионического моря, так четко видимый в прозрачном воздухе Греции, что ясно была заметна его лирообразная форма. Руки Домини, стоявшей у ограждения палубы, до боли сжали перила — Анделос, остров, на котором когда‑то побывали венецианцы и древние римляне, остров, где все еще находили их следы, где они оставили свой отпечаток и на людях, живущих здесь. Домини знала, что отголоски этого влияния есть и в человеке, везущем ее в собственную крепость на вершине Орлиного утеса, возвышающегося над самой узкой частью острова, над самой дикой и нетронутой частью.

«Только с незамутненным сердцем приближайся к дому Аполлона, о чужеземец, — вдруг вспомнилось ей. — И всегда, когда бог присутствует на лире‑земле, все сияет вокруг, и приходит лето.»

Что вполне вероятно, подумалось ей, ибо эти два молодых грека готовы с радостью выполнить любое его приказание. Можно не сомневаться, что и остальные островитяне уважают, даже любят человека, подарившего им замечательную больницу, библиотеку, школу для детей со спортивным залом и душевыми. Поль не рассказывал ей об этом. Ее добровольными информаторами были Ангелика и Мирра.

Поль стоял рядом с Домини, небрежно прислонившись к перилам. Белая рубашка распахнута на груди, обнажая загорелую шею, темные очки скрывают глаза, морской ветер лохматит черные волосы, завивая их на висках в тугие кольца.

Поль не прикасается к ней, но Домини каждым нервом остро чувствует его близость. Ее тело и сердце все еще чувствительны после его беспощадного поступка три дня назад. И все эти дни с огромным усилием она старалась вести себя с ним естественно.

— Мы подходим к острову, — сказал он. — Тебе хочется увидеть свой новый дом, а, Домини?

Он прекрасно знает, о чем ее мечты… стать свободной, как эти морские птицы, парящие и взмывающие в воздушных потоках…

— Думаю, твой дом на Орлином утесе будет интересен, — отвечала Домини. — Сколько лет твоя семья владеет им?

— Его построил дед. — Поль поднес ко рту сигару, и острый запах дыма долетел до ноздрей Домини. — Он и его брат Лукас основали дело — Судовую линию Стефаносов. Как у любого в Греции, во время мятежа дело серьезно пострадало, но мы сумели со временем вывести его в спокойные воды.

Он помолчал с минуту, и краем глаза Домини наблюдала, как строго он всматривался в приближающийся остров. Потом вдруг продолжил.

— Дом, в который я везу тебя, Домини, так же, как и Фэрдейн, уходит корнями в глубокое прошлое. Он, можно сказать, является живым воплощением победы, одержанной человеком над бесплодной землей… Греческая земля часто бывает бесплодной, и для многих моих сограждан жизнь очень тяжела.

— Но клан Стефаносов выстоял, — небрежно заметила она и, почувствовав на себе его взгляд, поняла, что он сердится.

— Мы выстояли только благодаря неустанному труду, и никогда ни один из нас не опускался до кражи.

— Ни один, Поль? — в голосе явно звучал намек, ей доставляло удовольствие, что она, как и Поль, могла ранить его словом.

Она следила за постоянно набегающими океанскими волнами, плещущими и играющими друг с другом… как жидкий свинец под золотыми солнечными лучами… как волны боли и наслаждения, вздымающиеся, опадающие и рождающиеся вновь.

— Море заключает в себе все, — услышала она рядом голос мужа. — Как колыбель самой жизни, оно хранит в себе и мятеж, и энергию, и покой.

— Море жестоко, — возразила Домини, — оно отбирает столько же, сколько и дает.

— Жестокость есть во всем, даже в радости, и нам приходится мириться с этим. — Он стряхнул в воду пепел с сигары, потом Домини почувствовала его пальцы у себя на руке. Они скользнули от плеча к запястью и крепко обхватили кисть. — Я знаю, трудно смириться с тем, что часы, проведенные несколько ночей назад в моих объятиях, были тебе не совсем ненавистны.

— Давай не говорить об этом! — Она попыталась освободить руку, но он держал ее крепко с самоуверенной легкостью.

— Ну же, я настаиваю на ответе. — Он слегка встряхнул ее руку.

— Ты хотел этого… этих часов. — Сделав резкое движение головой, она отбросила от лица волосы, в глазах вспыхнуло синее пламя. — Да, я могу дать тебе это, Поль, хотя это мало чего стоит. Сердце мое остается свободным.

— Ты считаешь наш брак тиранией, а? — Он удержал ее взгляд. — Позволь сказать, Домини, если бы ты жила с любимым человеком, то обнаружила бы, что бывает время для ссор, время для близости, а бывает и для одиночества. Любовь и ненависть не так уж чужды друг другу, а пустая галантность и романтическое сдерживание чувств существуют только в книгах.

— Ожидать от тебя романтической галантности? О чем ты, Поль? Это было бы детством. У меня есть все, чего я могла ожидать, когда давала клятву чтить тебя.

— А помнишь ли ты, что клялась хранить мою честь, — сказал он, и в голосе его послышался намек на угрозу.

— Ты забыл, что там говорилось и о жалости, Поль. — Ветер играл ее волосами, как шелковым стягом, а глаза были наполнены синевой греческого неба и океана… В уголке рта у Поля забился нерв, когда он посмотрел на нее. Он запечатлел взглядом и ее вышитую критскую блузку, одетую навыпуск поверх морского покроя брюк, и как ветер прижимал шелк к ее телу, ласкал ее, перебирал волосы, разрумянил щеки так, что они стали похожи на гвоздики.

— Люди Анделоса подумают, что я самый счастливый человек на земле, — с грустной иронией заметил он.

— Хотела бы я быть некрасивой! — эти слова она произнесла, словно обращалась к ветру.

— Так ли это, моя маленькая колдунья? — Он громко рассмеялся, откинув назад голову. — Красивая… некрасивая… ты все равно останешься Домини.

Она слышала его, но внимание ее привлекло сверкнувшее в движении крупное морское существо, вынырнувшее рядом с катером.

— В греческих водах водятся акулы? — спросила она, указывая на мелькнувший плавник.

— Это дельфин. — Он склонился к воде, наблюдая за скользящим у поверхности, то обгоняющим, то возвращающимся из глубины и, наконец, выбрасывающим свое красивое тело в высоком прыжке, изумительным созданием. Рука Поля непринужденно обнимала Домини за талию. Она была в восторге от дельфина, которого видела впервые, и с радостной улыбкой повернулась к Полю.

— Аполлонова жажда к морю, — процитировала она.

— Аполлон жаждал много и побеждал во многих битвах, — сухо сказал он. — Дельфины часто приплывают в бухту у нашего частного пляжа, там они наверняка будут развлекать тебя, пока ты останешься в доме на Орлином утесе.

— Разве мы не всегда будем жить там? — Она смеялась над кульбитами дельфина в воде.

— Не всегда, — тихо сказал Поль.

— Вероятно, бизнес заставляет тебя путешествовать?

— Да, — согласился он. — Через несколько месяцев мне придется уехать.

Пока он говорил, ее внимание занимал дельфин, но что‑то в тоне его голоса заставило ее взглянуть на Поля. Угадать выражение глаз за темными очками было невозможно, но она подумала, не намекает ли он, что она была для него просто каприз, и со временем он ее отпустит…

Боль в сердце Домини стала еще острее… Она будет принадлежать ему, пока доставляет удовольствие. Она для него просто игрушка, именно как игрушку он и держит ее сейчас, по‑хозяйски обнимая за талию смуглой рукой.

Они прошли, мимо Анделосской гавани, направляясь в бухту, бывшую частью владений Поля, но Домини успела отметить, что гавань напоминает венецианскую. Живописные яркие парусные лодки у причалов, дома, ступенями поднимающиеся по склонам от береговой линии, усыпанной галькой, белые стены, облитые золотыми лучами солнца. До них донеслась над водой песня молодого рыбака. И необычная, привязчивая мелодия его грустной песни еще долго слышалась им.

— О чем он поет? — поинтересовалась заинтригованная Домини.

— О девушке, на которой надеется жениться, когда будут устроены его сестры, — сообщил ей Поль немного насмешливо. — Не столь романтично, как ты ожидала, да? Но в Греции так часто бывает. Если сын в бедной семье единственный добытчик пропитания, он должен заботиться о них, пока не выйдут замуж его сестры.

— Как тяжело для бедного мальчика, — тихо сказала Домини. — Недаром он пел так грустно.

— Да, но его девушка любит его, — сухо возразил Поль, — он знает, что она будет его ждать и любовь сохранится в ее сердце, как хранится запечатанное в подвалах вино, — набирая крепость и сладость.

Домини чуть поежилась от примитивной красоты его слов… но всегда ли любовь становится слаще от ожидания? Наверняка в этих словах заключена квинтэссенция романтизма, однако Поль не верит в романтизм.

Лагуну охраняли темные скалы рифов. И в этот спокойный день голубая вода только пенилась при входе в бухту. Но Домини подумала, что в ветренную погоду в этом узком канале наверняка опасно плавать. В шторм вода будет кипеть и швырять лодку на оскаленные зубы рифов.

От пляжа, казалось, до самого неба поднимались бастионы утесов; птицы гнездились в расселинах и с криком носились над ними. Со скал свешивались цветущие водоросли.

Они пристали к каменному причалу, и Домини увидела, что пляж обрамлен пещерами, входы в которые отделялись друг от друга огромными валунами, отполированными волнами до гладкости атласа. Ленточные водоросли извивались на бледном песке, как змеи, кое‑где были разбросаны кусты приморского падуба и можжевельника, в тени которых можно укрыться от палящего солнца.

Домини стояла, оглядываясь вокруг, и гадала, как они смогут добраться с этого закрытого пляжа до дома. И вскоре она поняла. Подбежал поваренок с большим электрическим фонарем в руках, который с ослепительной улыбкой подал Полю. Поль сказал ему что‑то по‑гречески, показывая на катер, — очевидно, отдавая распоряжение о переносе багажа, и невозмутимо повел Домини ко входу в одну из больших пещер.

— Давным‑давно эта пещера была тайником контрабандистов, — сказал он ей. — Она ведет прямо к дому и совершенно безопасна. Приливы здесь не очень сильны и поднимаются только в чертовски плохую погоду, тогда разумнее всего держаться от пляжа подальше.

— Ну, — рассмеялась Домини, — это крайне оригинальный способ приводить в дом невесту… но должна признать, что он вполне соответствует твоим пиратским наклонностям.

Эхо в пещере повторило и ее слова, и его ответный смех. Когда они шли по каменному туннелю, следуя за снопом света от фонаря, Домини взглянула на Поля. Необычный, непредсказуемый, ухмыляется почти как мальчишка… ну, почти, как мальчишка; глаза его больше не прятались за темными стеклами очков и, встретив ее взгляд, засияли расплавленным ЗОЛОТОМ.

— Замечаешь, подъем? — спросил он. — Скоро мы достигнем двери, за которой начинаются ступени, ведущие к саду. Этот тайный ход нравится тебе, да?

— Да, — согласилась Домини с улыбкой. — Ты же знаешь, я неисправимый романтик.

— Это характерно для британцев. — Он пожал плечами — таким непривычным для Домини жестом — и через несколько минут свет фонаря выхватил из темноты овальную деревянную дверь, распахнувшуюся на неровные каменные ступени, поднимающиеся круто вверх. — Будь, пожалуйста, поосторожнее, — предупредил ее Поль. — Древние камни кое‑где осыпаются — имей это в виду! — Он подхватил ее, когда Домини споткнулась, и на мгновение она прижалась к твердому и теплому телу мужа. У нее перехватило дыхание, она подумала, что он не удержится от поцелуя, но Поль сразу отпустил ее, и она пошла впереди, стараясь не торопиться.

Он молча следовал за ней, из‑под арки, увитой диким виноградом, на дорожку, что вела через сад, разбитый на поднимающихся вверх террасах. Кипарисы — изумрудно‑зеленые и золотые — высились над зарослями вистарии и утренней красавицы. Олеандры развесили свои розовые колокольчики в солнечных лучах. В прохладно‑зеленых перечных деревьях порхали крошечные яркие птички и громко щебетали.

— Другой стороной дом выходит на сосновый лес, — сообщил Поль и, наклонившись, сорвал кисточку душистых цветов жасмина и непринужденным жестом вдел ее в волосы Домини. Похожие на звездочки лепестки моментально пристали к медовым волосам, как конфетти, и аромат жасмина заполнил ее ноздри. Это был жест язычника, венчание ее цветком любви в саду, словно повисшем высоко над морем. Будто он без слов сказал ей, что этой ночью она впервые останется с ним наедине в его доме.

Дом на Орлином утесе, изолированный от остального мира, как показалось девушке, прибывшей в него в роли молодой жены, имел совершенно особую атмосферу мрачноватой тайны.

Его стены казались нежно‑золотыми, а чистотой линий он напоминал греческие храмы с многочисленными ступенями, которые вели к широкой piazzanote 11, похожей на гостиную под открытым небом. Обставлена она была глубокими креслами и шезлонгами, невысокими столиками и огромными каменными кадками, в которых пышно цвели вьющиеся растения. Домини заглянула за парапет — перед ней разверзлась бездна, глубокая, как человеческая глупость, дальше видны были только море и скалы.

Она, чуть слышно охнув, отпрянула назад, обернулась к Полю и услышала, как он сказал:

— Пойдем, — он протянул загорелую руку, — разреши показать тебе дом изнутри.

Домини пошла к нему, немного напуганная головокружительной пропастью, позволила взять за руку и ввести в дом через раздвигающиеся стеклянные двери.

— Это salottonote 12, — он показал большую жилую комнату с огромным круглым диваном и креслами под стать ему, венецианскими зеркалами с витыми рамами, украшенными резьбой, шкафами и гигантской медной люстрой, которую с помощью цепей можно опустить, чтобы зажечь затейливой формы масляные лампы. Потом люстра снова поднималась. Она была очень старомодной, и не избежала участи понравиться Домини, так любившей старину и имевшей романтические наклонности.

— Тебе нравится tzaki, верно? — Поль показал на огромный каменный камин и приготовленные сосновые поленья в корзине из витого железа. — По вечерам здесь становится прохладно, а англичане любят уютный огонь, пылающий в камине, да?

Она взглянула на него широко раскрытыми глазами. Поль вдруг показался ей еще в большей степени незнакомым иностранцем. Поспешно кивнув в ответ, Домини зачарованно смотрела в другой конец комнаты, где полукруглые ступени вели на платформу, на которой стояло пианино. Оно блестело, светилось темной полировкой и казалось прекрасным! У Домини заблестели глаза. Игра на пианино — одно из ее увлечений, Домини превосходно играла и чувствовала музыку, хотя и не профессионально. Дядя любил слушать, как она играла на сильно расстроенном старом инструменте в Фэрдейне.

— Оно тебе нравится, Домини? — тихо спросил Поль.

Она кивнула, ей страшно хотелось сесть на стульчик с мягким сиденьем и откинуть блестящую крышку, под которой прятался целый мир, в котором так легко можно затеряться.

— Оно твое, — сказал Поль.

— Мое? — Она неуверенно повернулась к нему.

— Инструмент доставлен из Афин три недели назад, — с улыбкой сообщил он. — Платформа когда‑то использовалась дедом для внушительного письменного стола. Комната была кабинетом, а при мне она превратилась в salotto. Люстру я перенес из холла, шкафы извлечены из всех углов дома и отполированы так, что стала видна красота дерева, коврики из медвежьих шкур при моей мачехе валялись в чулане. Но тебе, должно быть, это неинтересно!

— Наоборот, Поль — она застенчиво коснулась его руки и почувствовала упругие темные волосы, в которых запутался ремешок его часов. — Комната великолепна. Скажи мне, Поль, что за слова вырезаны на каменном фризе tzaki?

— Ты начинаешь выговаривать греческие слова с хорошим, четким акцентом, — одобрил он. — Эти слова? — Он подошел к камину, и она наблюдала, как он провел пальцем по буквам греческого девиза. — «Сражайся с властью тьмы, как сражался Аполлон» — перевел Поль тихим, почти безразличным голосом.

— Да, конечно, Аполлон — бог света, — пробормотала Домини и подумала о том, что Поль не способен переносить яркий свет и золото греческого солнца, хотя и любил ощущать его тепло кожей. Они подолгу загорали на пляже в нескольких милях от Афин, и он, как огромный коричневый кот, вытягивался в одних плавках лицом вниз на песке. Язычник, поклоняющийся солнцу, которое вонзало ножи в его глаза, если он не прятал их за темными стеклами. Домини понимала, что это как‑то связано с перенесенным ранением — она не знала, каким образом он получил его, — и оставившем страшный зигзаг на его виске.

— Когда я увижу твою сводную сестру? — поинтересовалась она, зная из того немногого, о чем Поль позволил себе рассказать, что он сильно привязан к девочке, хотя и не ладил с ее матерью. Его мать умерла, когда ему исполнилось четыре года, а младший брат был совсем младенцем. Через несколько лет отец женился снова, и появилась Кара. Брак не был счастливым. Отец Поля умер от инфаркта случившегося с ним у штурвала гоночной яхты в Ионическом море. Его жена была на борту вместе с ним, она погибла, когда яхта, управляемая рукой мертвого, затонула.

Кара жила у тетки Поля, потому что сам Поль вынужден часто уезжать из дома по делам. Домини уже решила забирать девочку к себе на выходные дни. Она инстинктивно чувствовала, что подружится с ней.

— Завтра мы поедем к тете Софуле и увидим Кару, — сказал Поль. — А теперь давайте продолжим экскурсию по вашему новому дому, мадам Стефанос.

Ее новый дом! Полный переходов, неожиданно появляющихся дверей, украшенной резьбой мебели, греческих ковриков ручной работы и, наконец, комната, в которой она будет спать. Комната, смежная со спальней Поля. Багаж уже принесли с берега и поставили в комнатах. Поль пошел за дипломатом и вернулся сообщить, что идет на пару часов вниз поработать, и предложил Домини осваиваться самостоятельно.

— Спасибо за пианино, Поль. — Она стояла, осторожно трогая кончиком пальца очаровательную венецианскую лампу на своем туалетном столике. Ковры заглушили звук его шагов, и совершенно неожиданно он появился отраженным в зеркале позади нее. Ее светловолосая голова находилась как раз на уровне его сердца, и он, обняв ее за талию одной рукой, притянул к себе.

— Теперь по‑настоящему начинается наша совместная жизнь, Домини, — тихо шепнул он ей в волосы, туда, где все еще держалась веточка жасмина, прикрепленная им, и вдохнул аромат цветов.

Их взгляды в зеркале встретились, и прежнее смятение овладело Домини, когда она заметила в его золотистых глазах блеск собственника. Губы его смяли жасмин в ее волосах и скользнули по шее вниз, к ложбинке у плеча, прикрытой тонким шелком блузки. Губы обжигали ее сквозь шелк, и она чувствовала в нем голод…

— Поцелуй меня, Домини, — приказал он, и у нее бешено застучало сердце. — Повернись и поцелуй меня.

Она повиновалась, как заводная кукла, и потянулась, чтобы прижаться губами к его темной щеке.

— Сойдет… пока. — Он улыбнулся и отпустил ее, круговым движением руки обводя комнату. — Как тебе твой будуар?

— Очень красиво, — дрожащим голосом ответила Домини.

— Прохладные голубой и кремовый цвета, как цветы гардении в тон моей сабинянке. Он хитро ухмыльнулся. — А теперь я оставляю тебя в мире, — adio!

Дверь за ним закрылась, и Домини медленно расслабилась, сбрасывая напряжение, в которое он ее обычно приводил, когда прикасался к ней. Она вытащила из волос жасмин и сунула его с глаз подальше в один из ящиков старинного туалетного столика. Потом взяла щетку для волос — кто‑то уже распаковал ее вещи — и начала вычесывать лепестки из волос, когда послышался стук в дверь. Она нервно повернулась, совершенно не в состоянии вспомнить, как будет по‑гречески «войдите», и сказала это слово по‑английски. Вошла Лита. Она улыбалась свойственной ей серьезной улыбкой и пожелала узнать, не может ли она чем‑нибудь услужить Домини.

— Нет, я сама прекрасно справляюсь, — улыбнулась Домини в ответ, большим облегчением для нее было увидеть Литино знакомое лицо в этом большом и пока незнакомом доме. — Спасибо за заботу, Лита.

— Пока вы не приобретете горничную, мадам, я к вашим услугам. — Лита поправила кружевное покрывало на двуспальной кровати и положила поаккуратнее вышитый мешочек с ночной сорочкой Домини.

— Ой, не знаю, стоит ли возиться с горничной, Лита. — Домини собрала волосы в хвост и закрепила их. — Я привыкла сама все делать, и будет слишком, если меня станут обслуживать.

Лита казалась несколько шокированной этим сообщением молодой хозяйки.

— Надежная девушка из деревни с удовольствием пошла бы на эту работу, мадам, — заметила она. — Наши девушки воспитываются послушными и услужливыми, а иметь личную горничную принято для леди вашего положения.

— Ладно, ладно, — расхохоталась Домини. — Хорошо, очень хорошо, но если уж ты намерена навязать мне горничную, то сама и займись выбором ее. На самом деле, греки страшно упрямы, наверное, самые упрямые люди на свете, — верно?

— Это так, мадам, — снова улыбнулась Лита и наклонилась, подбирая несколько лепестков‑звездочек, которые, как конфетти, рассыпались по мягкому ковру перед туалетным столиком. Домини посмотрела на ее гладкую черноволосую голову и подумала, привыкнет ли когда‑нибудь к манере греков командовать. Жизнь в Фэрдейне была такой нестрогой и несложной. Никаких проблем со слугами, так как Домини делала всю работу по дому сама с помощью единственной поденщицы.

— Вы с Янисом хорошо провели отпуск? — поинтересовалась Домини после того, как Лита орлином взором окинула комнату, удостоверяясь, все ли находится в полном порядке и должной чистоте, как требовали того кремовой окраски стены, нежной голубизны занавески и шелковая обивка на мебели: на кушетке, маленькой скамеечке под ноги для шитья и на панели в изголовье кровати.

— Мы работали на ферме отца Яниса в Спарте, — тихо ответила Лита. — Это был труд любви и потому сам по себе праздник.

После ее ухода Домини постояла, обдумывая слова Литы. Истинная правда: человек не жалеет себя, выполняя долг или принося жертву, только когда делает это любя.

Потом с решительностью, которая выглядела, как храбрость, Домини последовала совету Поля — стала знакомиться с домом. Внутренняя отделка дома была очень богатой, щедро выполненная из большого количества кипарисовой и кедровой древесины. Время и множество рук отполировали перила лестницы так, что они казались темным зеркалом, а ступени поистерлись ногами нескольких поколений. Из окна лирообразной формы, расположенного над изгибом массивной, сделанной из черного кедра, лестницы, она увидела море и сосны. День подходил к концу, и фиолетовая дымка стояла над лесом. Острый аромат хвои донесся до нее вместе с треском цикад, похожим на биение пульса.

Домини спустилась по лестнице в холл, чувствуя себя одиноким чужаком в доме, отрезанном от мира, окруженном шепотом океана и сосен. Она открыла несколько дверей, заглянула в комнаты рядом с холлом, но не тронула ту дверь, за которой работал Поль. Он показал свой кабинет еще раньше, и для Домини было большим облегчением узнать, что часть каждого дня Поль проводит за рабочим столом. В это время она будет свободна… свободна исследовать остров, купаться в Ионическом море и дружить с Карой. Свободная жизнь днем должна помочь ей переносить вечера и ночи, которые должны принадлежать Полю.

Янис принес чай с пирожными в salotto, и, поболтав с ним несколько минут, Домини вышла на piazza пить чай у парапета. Отсюда казалось, что горизонт выгибается, как серебряный лук Аполлона, стреляющий огненными стрелами последних лучей догорающего солнца. Это была языческая картина, от которой у Домини перехватило дыхание. Потом к небу подкрались сумерки, она вошла в дом и направилась наверх принимать ванну и переодеваться к ужину.

В греческих домах ужинают поздно, поэтому у нее достаточно времени, чтобы полежать и поплескаться в ванне, такой большой, что в ней можно плавать. Достаточно понежившись, Домини встала, направив на себя прохладную водяную струю из гибкого душа.

Она вся сияла от такого сибаритского времяпрепровождения, когда вдруг Поль привел ее в полное смятение, неожиданно войдя в ванную комнату. Спокойный и самоуверенный, как кот, он снял с крючка на стене мохнатый халат. Домини стояла, глазея на него, как перепуганная наяда. Ее медового цвета волосы были свернуты узлом на голове, и только румянец смущения покрывал ее.

— Ты не собираешься пробыть здесь весь вечер, моя дорогая? — спросил Поль, и, когда он выходил, в зеркалах отразилась его широкая ухмылка.

— Ну и ну, — пробормотала про себя Домини, — мог бы и постучать! Позже, присоединившись к нему в salotto, где он предложил аперитив, она догадалась по тому, как блестели у него глаза, что он все еще наслаждается своей шуткой. Они встретилась взглядами, когда он подавал ей узкий бокал с шерри, и Домини поняла, о чем он думал — она не должна его стесняться, поскольку он уже хорошо знает каждую линию, каждый изгиб ее тела.

Она смутилась, поспешила отхлебнуть из своего бокала и стала осматривать комнату. Бархатные шторы топазового цвета закрывали широкие светлые окна, толстые сосновые поленья потрескивали в камине, а в вазах на шкафчиках стояли бледно‑золотистые цветы.

— До чего приятен резкий запах сосновой смолы от этих поленьев, — тихо пробормотала Домини. — И интерьер комнаты прекрасен.

— Моя слабость, Домини, — он насмешливо улыбался, глядя на нее. — У меня греческая жадность к красоте.

— Это твое единственное оправдание, Поль? — тихо спросила она, и рука ее невольно поднялась к вороту тонкого шелкового без рукавов платья.

— Не совсем, — ответил он, сразу поняв ее намек.

— У меня была и другая причина, но пока я не собираюсь тебе говорить, какая.

Сердце, казалось, хотело выскочить из груди от этих слов. Что он имел в виду… неужели он женился потому, что любит ее?

Глава 7

Да посиди же спокойно, детка! — умоляюще воскликнула довольно грустная женщина, сидящая в глубоком кресле и плетущая кружево. Она была одета во все черное, начиная с шарфа, прикрывавшего седые волосы, и кончая узконосыми туфлями. Стоявший на столике рядом с ее креслом радиоприемник указывал на то, что первые три года глубокого траура по ее умершему мужу уже миновали, и теперь она могла получать удовольствие от кое‑каких развлечений.

— Но они же могут подъехать в любую минуту, тетя Софула! — Кара Стефанос постояла, переминаясь с ноги на ногу, потом свесилась с металлической баллюстрады террасы. Терраса выходила как раз на дорогу, вьющуюся от гавани Анделоса, и девушка могла бы увидеть машину, едва лишь та появится на дороге. Загорелое личико напряглось от возбуждения, и тетка поглядывала на нее, поднимая голову от кружева, и качала головой. На руках Кары, в тех местах, которые она расчесала ногтями, снова виднелись царапины. До чего же некрасиво! Полю просто необходимо показать ребенка невропатологу…

— Вон они, едут… едут! — Кара промчалась мимо кресла тетки и, как Пегас, поскакала по ступеням, ведущим к боковому внутреннему дворику, потом через него к маленькой калитке, открывавшейся на дорогу. Она поспешно открыла калитку и с сияющими глазами кинулась к кремовой машине, остановившейся перед домом.

— Добро пожаловать домой, Поль! — выкрикнула она по‑гречески, и он быстро выскочил ей навстречу. Домини смотрела, как он подхватил хрупкую фигурку на руки и как радостно они целовались, с непривычной для нее открытостью.

— Поль! — девочка положила обе смуглые ладони на его щеки, и на глазах у нее появились слезы. — Я так по тебе скучала, — чуть хрипловато от волнения сказала она. — Как ты, братик?

— Все хорошо, малышка. — Он снова ласково поцеловал ее. — А теперь, белочка моя, иди познакомься с моей женой Домини. — Он опустил Кару на ноги, подвел к машине, открыл дверцу, и Домини вышла на согретые солнцем каменные плиты перед домом. На ней было платье без рукавов из чесучи бледно‑голубого цвета, и она казалась такой свежей и очаровательной, что сестра Поля застыла в восторге, глазея на нее.

— Поцелуй свою новую сестру, Кара. — обратился к ней Поль по‑английски, и девочка неуверенно двинулась к Домини.

— Добро пожаловать на Анделос и в нашу семью, Домини, — сказала она, стесняясь и краснея, когда почувствовала на смуглой щеке нежное прикосновение губ Домини. Потом она снова отступила к Полю, и он с тихим смехом обнял ее за мальчишескую талию.

— Как тут все поживают, Кара? — спросил он. — Тетя София чувствует себя хорошо?

— Да, но уж очень часто на меня покрикивает. Кара вся изогнулась, заглядывая ему в лицо. — Она говорит, что у меня плохо с нервами, и хочет, чтобы ты отправил меня на консультацию к невропатологу.

— Что за чушь! — воскликнул он, и Домини заметила, как он нахмурился. — Что ты такое натворила?

— Да, иногда я чешусь, — говоря это, она почесалась, и правая рука у нее моментально покраснела на том месте, где она прошлась острыми ногтями.

Поль нахмурился и шлепнул ее по руке. Потом посмотрел на Домини и суховато заметил:

— Вообще‑то Кара не мартышка, моя дорогая. Она просто ведет себя, как мартышка.

Кара смущенно хмыкнула, потом подняла к губам руку брата и поцеловала. Темные глаза внимательно вглядывались в его лицо.

— Мне кажется, тебе нравится быть женатым, Поль, — наивно сообщила она, и он в ответ слегка щелкнул ее по чуть вздернутому носику.

— Этим замечанием ты заставила Домини покраснеть, — с усмешкой заметил он. — Она британка, ты должна об этом помнить, и не привыкла, как мы, говорить обо всем, что есть на сердце.

— Но я так счастлива, что ты женился и остепенился, Поль, — смело заявила его сестренка. Потом хитроватенько улыбнулась Домини. — Я уже начала думать, он никогда этого не сделает, а для мужчины очень плохо быть неженатым. Я так рада, и готова петь, что мой дорогой и единственный брат, — она приостановилась и перекрестилась, — нашел себе такую красивую жену.

— Спасибо, Кара. — Домини была смущена столь трогательной наивностью и доверчивостью этой девочки, и ей стало страшно при мысли о том, как Кара воспримет то, что ее брат и его жена вовсе не любят друг друга.

Она наблюдала за Полем с его юной сестренкой и заметила мелькнувшую в его взгляде мольбу, когда перед входом в дом Кара предложила им поцеловаться, чтобы благословение любви вошло в дом вместе с ними.

— Ну, что ты смотришь на меня, Поль, — рассмеялась Домини, и Поль крепко обнял ее и поцеловал с неожиданной нежностью.

Они приехали в особняк, стоящий высоко над гаванью Анделоса, гостить все выходные. Тетка позвонила по телефону и настояла на этом, и теперь стояла в холле, приветствуя племянника и его жену, и по греческому обычаю угостила их виноградным желе и охлажденной водой.

Потом Кара восторженно попросила разрешения показать Домини ее спальню.

— Да, да, суета! — Тетка положила руку на рукав Поля. — Пойдем, племянник, мы с тобой побеседуем на террасе. Я хочу кое‑что сказать тебе…

— Могу поклясться, обо мне! — Кара сморщила нос и поймала Домини за руку. Они вместе прошли через холл к лестнице с витыми железными перилами и поднялись по ней, потом пошли по галерее.

— Тетя Софула отчаялась сделать из меня леди, — рассмеялась Кара. — Несколько месяцев назад меня исключили из школы в Афинах, представляешь?

— Бог мой! — Домини искоса взглянула на нее. — За что же это?

— Я играла на цитре в местной таверне. Это так интересно, но директор школы сказала, что я нахальна и заносчива, и когда Поль за мной приехал, был страшный скандал. Поль знает, я вовсе не хотела сделать ничего дурного и я не так уж непослушна.

— У тебя просто трудный период? — предположила Домини.

— Так оно и есть! Я сейчас наполовину ребенок, наполовину женщина, и мне хочется бунтовать и против первого, и против второго. Ну вот, я знала, что ты все поймешь. — Она пожала Домини руку. — Я сразу увидела это по твоим глазам… Вот комната для тебя и Поля.

Когда Кара распахнула двери в старомодную двойную спальню, Домини почувствовала, как сердце забилось у нее в самом горле. Ее небольшой чемоданчик уже стоял там рядом с чемоданом Поля. Горничная разобрала их и выложила ее легкую, как пушинка, шифоновую ночную сорочку на кровать рядом с его темной шелковой пижамой.

Кара подошла к кровати и попрыгала на пружинящем матрасе огромной из резного дерева кровати.

— На ней вам обоим будет удобно, — объявила она и осторожно потрогала сорочку. — А ты не мерзнешь в этой паутинке? Ой, что я, конечно же, нет! — Она засмеялась и с невинным удовольствием засмотрелась на Домини. — Может быть, все же неплохо быть женщиной, а?

— Есть свои прелести и неприятности, — суховато согласилась Домини и бросила Каре на колени маленький сверток, который она вынула из сумочки.

— Что это такое? — поинтересовалась заинтригованная девочка, и Домини с улыбкой предложила ей развернуть и посмотреть. Кара так и сделала и охнула, подняв крышку квадратной коробочки и обнаружив тонюсенький футляр с косметикой, украшенный вырезанным на крышке изображением цапли. Еще там был тюбик с губной помадой и таким же рисунком на колпачке. Кара долго зачарованно разглядывала отражение своего загорелого личика в крошечном зеркале, потом счастливо улыбнулась. — Хотела бы я быть такой же красивой, как твой подарок, Домини, — сказала она. — Efharisto много‑много раз.

— Parakalo, — улыбнулась в ответ Домини. Кара погладила изображение цапли на крышке футляра, потом сказала:

— Как чувствуют себя красивые, по‑настоящему красивые, как ты, женщины?

Улыбка Домини сразу растаяла, и она почти испуганно посмотрела на сестру Поля. Правда была слишком горькой, не могла же она ответить: «Я поняла, что красота может быть проклятием. Я ненавижу ее за то, что она превратила меня в вещь, которой владеет твой брат, и находясь здесь в этом качестве, я не могу не причинять ему боли. Я не могу перестать делать ему больно. Я стала жестокой и мелочной из‑за этого лица, из‑за этого тела!»

— Красота — чисто внешнее качество, — напряженно отвечала она.

— Ты хочешь сказать, что внутренне ты не так прекрасна, как выглядишь? — Кара посмотрела на нее оценивающе. Домини замерла по другую сторону кровати в ужасе: в чем‑то совершенный ребенок, а в чем‑то старше своего возраста, девочка может догадаться о том, что она не любит Поля.

— Поль написал мне, что ты похожа на портрет Медичи, — сообщила Кара. — И я подумала, он преувеличивает.

— Ч‑что? — пробормотала Домини.

— Портрет Медичи. И теперь вижу, он нисколько не преувеличил. Ты обладаешь гордым, аристократическим блеском Медичи, и мне кажется, что Берри Созерн захочет написать твой портрет. Берри живет в коттедже на берегу. Моя тетка зовет его бродягой, но все равно он очень талантлив. Он англичанин, как и ты, Домини.

Домини побелела, как полотно. Берри здесь… здесь, в Греции, живет в коттедже на острове Анделос! Она покачнулась, и Кара соскочила с кровати и бросилась к ней.

— Что случилось, kyria? — Она обняла Домини за талию. — Тебе нехорошо? Домини взяла себя в руки.

— Наверное, от жары, — сказала она неуверенно. — Я… я еще не успела привыкнуть к вашему горячему солнцу.

— Тебе будет лучше, когда ты выпьешь чашечку чаю, — Кара озабоченно смотрела на бледное лицо Домини. — Может быть, я принесу чай сюда, или ты предпочитаешь выйти ко всем остальным на террасу? — Пойдем на террасу. — Домини необходимо было глотнуть свежего воздуха после шока, произведенного сообщением о том, что Поль, именно Поль, а не кто‑то другой, привез ее в то самое место, где находится Берри. Это похоже на рок, подумала она, подходя к зеркалу и несколько раз проводя щеткой по волосам. Но в глазах собственного отражения в зеркале Домини заметила не только желание увидеть Берри, но и страх.

Домини боялась Поля, только накануне напомнившего ей о том, что она давала в церкви клятву хранить его честь.

Она подновляла слой розовой помады на губах, когда послышался стук в дверь и в комнату быстрой походкой вошел Поль, засунув руку в карман светлых брюк, хорошо сочетавшихся с песочного цвета спортивной рубашкой. — А не хотите ли вы, девочки, перекусить? — осведомился он. — На террасе как раз накрывают стол к чаю.

— Я привожу себя в порядок, Поль. — Домини надеялась, что его сестра не сообщит ему о ее слабости несколько минут назад, и внимательно наблюдала в зеркале, как он подошел к Каре и, наклонившись над ней, взял в ладони ее посерьезневшее личико.

— Почему такая грусть, малышка? — улыбнулся он. — Мне показалось, ты рада возвращению своего брата. Ты щедро наградила меня поцелуями, когда мы встретились во дворе у машины.

Кара смотрела на него снизу вверх и подняла руку к его черным волосам и кривому шраму на виске.

Она заговорила с ним по‑гречески, и Домини, начинавшая понемногу учиться языку у Поля, кое‑что понимала и была совершенно уверена, что Кара сказала что‑то о его головных болях.

Домини не поняла его ответа, но прозвучал он небрежно. Он сразу поспешил добавить по‑английски:

— Ну, Кара, как ты думаешь, какой подарок я привез тебе из Афин?

Девочка вся засветилась. Домини знала от Поля о страстном увлечении Кары народной музыкой. Она собирала старинные песни, особенно греческие, как другие девочки коллекционируют побрякушки или мальчиков. В комнате у нее хранились целые горы нотных записей, и она умела играть на нескольких музыкальных инструментах. В одном из маленьких и незаметных магазинчиков на Плаке Поль разыскал очаровательную мандолину и распорядился переслать Каре.

— У нее изумительное звучание, — восторгалась девочка. — Сегодня после ужина я поиграю для вас с Домини. На таком инструменте надо играть при свете звезд.

— Будем с нетерпением ждать, — улыбаясь, ответил он. — Домини тоже очень музыкальна. Она замечательно играет на пианино.

— Домини любит музыку? — Глаза у Кары засверкали, как черные бриллианты. — Ой, как щедра ко мне судьба сегодня! Домини так же мила, как и прекрасна, да еще и играет на пианино! — Кара восторженно обняла брата. — Благодарю тебя и за мандолину, и за сестру, старший брат.

— Очень рад, что и то и другое тебе пришлось по вкусу. — Улыбка сверкнула на его темном от загара лице, и он перевел взгляд на Домини.

— Ты готова, дорогая?

Она кивнула, снова холодная и собранная, глаза ее чуть улыбались при виде юношеского энтузиазма Кары. Как она преданно любит Поля, как забавно напоминает осу в полосатой янтарного цвета рубашке и черных свободного покроя брючках, с теплым и откровенным взглядом ребенка. Кара никогда не смогла бы представить себе, каким тираном может быть Поль, и Домини завидовала ей.

С террасы перед глазами Домини развернулась пестреющая разноцветьем картина гавани Анделоса, напоминающей Венецию. И она вместе с Полем и Карой остановилась у балюстрады, они обратили ее внимание на рыболовецкие суденышки с ярко окрашенными парусами, на белые каменные стены монастыря, полускрытые плетями пурпурной бугенвилии, на более мелкие ближние острова, плавающие в синем Ионическом море, как сверкающие обломки кораллов.

Домини любовалась видом, а солнце ярко освещало ее волосы и чесучевое платье, льнущее к стройному телу, и казалась такой хрупкой рядом с крупным и сильным мужем.

Она не чувствовала пристальный взгляд мужчины, откинувшегося на спинку глубокого кресла, рядом с креслом тетки Поля. Этот взгляд перехватила Кара, едва со свойственной ей живостью она отвернулась от балюстрады.

— Привет! — воскликнула она. — Я не ожидала, что вы придете к чаю, kyrie.

— Мне захотелось принять участие в расстилании ковра для радостной встречи, — ответил он, и, услышав его голос, Домини застыла на месте, потом медленно повернулась… и оказалась лицом к лицу с Берри Созерном! Он почти не изменился, разве что появились некоторые слабые признаки благосостояния. Его ленивые красновато‑коричневые глаза прямо встретили ее взгляд. Домини прекрасно помнила его большой веселый рот, чуть кривоватую ухмылку и эту львиную золотистую гриву волос!

Она растерянно гадала, признается ли он в знакомстве с ней, женский инстинкт подсказал ей, что он этого не сделает. Сознание этого одновременно и возбуждало, и беспокоило ее. Берри лениво поднялся с кресла и обратился к Полю:

— Вы на самом деле удачливы, словно Аполлон, старик. — Улыбка его стала чуть насмешливой. — Могу поставить, если вы упадете в море, то выплывете с раковиной‑жемчужницей в ухе, и в этой раковине обязательно будет огромная жемчужина.

— Судя по блеску глаз, ваш инстинкт художника высоко оценил мою жемчужину. — И когда Поль повел Домини к столику на террасе и представил ей Берри, она почувствовала, как муж по‑хозяйски держит ее за талию.

— Кара назвала ваши работы очень талантливыми, мистер Созерн, — сказала Домин и, понимая, что признав Берри незнакомцем, она начала опасную игру.

— Счастлив показать вам мои работы в ближайшие же дни… Домини, — ответил он, и в глазах его замелькали искры.

Берегись! — предупредило ее сердце, когда она заметила, быстрый, но очень внимательный взгляд Поля на Берри. И в то же время ей хотелось сказать:

«Я знала этого человека задолго до того, как ты вошел в мою жизнь, мой красивый деспот! Он пришел со смехом, а не с угрозами, и ушел потому, что я была слишком молода, когда мы повстречались, и потому, что ему необходимо было найти себя как художника.»

— Буду с нетерпением ждать этого, мистер Созерн, — сказала она. — Думаю, кристальная чистота света здесь, в Греции, — благословение Божие для художника. Краски и линии должны приобрести еще большее очарование.

— Совершенно верно… мадам Стефанос. — Он подчеркнул ее имя, а глаза его как будто касались точеных черт ее лица, окруженного ореолом золотых в свете солнца волос. Глаза ее казались холодными, безмятежно‑синими, и Берри, хорошо помнивший их весело сверкавшими и переливающимися, обеспокоенно наблюдал, как она заняла место рядом с теткой Поля. Домини отвечала на вопросы об их венчании и медовом месяце, пока тетя София разливала чай из остроконечного чайника. Кара угощала всех пирожными и фруктами и наконец примостилась на ручке кресла, в котором сидел ее брат, и вонзила острые мелкие зубки в крупный плод инжира.

— Насколько я понял, во время пребывания в Афинах вы посетили Акрополь? — осведомился Берри.

— И при дневном свете, и вечером, — ответила Домини. — Мне там очень понравилось все: и цикады, прячущиеся в листве деревьев, и храмы Юпитера и Виктории, погруженные в сумерки.

— Домини из тех женщин, которые предпочитают все в завуалированном виде, — с кривоватой улыбкой заметил Поль. — Все эти потрескавшиеся колонны при дневном свете действовали на нее угнетающе.

— Большинство женщин — романтики, — сказал Берри и, кусая пирожное, взглянул на Домини. — Хотелось бы мне знать, мистер Стефанос, позволите ли вы мне написать портрет вашей жены? Я вижу ее, как Бритомартис, богиню‑девственницу.

Домини покраснела при этих словах Берри, так как все взгляды устремились на нее. И взгляд Поля было совершенно невозможно понять, так как глаза прятались за темными стеклами. «Не надо, Берри, — хотелось ей сказать. — Не делай мое положение еще более тяжелым.»

— Что за изумительная мысль! — невинно улыбнулась ей через стол Кара, потом посмотрела на Поля. — Ты должен позволить Берри нарисовать Домини, — возбужденно заговорила она. — Ох, как будет завидовать Алексис. Она считает, что нет никого красивее ее.

— А, между прочим, где Алексис? — осведомился сердито поджавший губы Поль, и Домини сразу поняла, как не понравилась ему просьба Берри. Алексис, его невестка, послужила удобным предлогом переменить тему разговора.

— Она пошла на яхте с людьми, которые арендовали дом по соседству, — сообщила ему Кара. — Они приехали на лето. Это богатые американцы, и потому Алексис, естественно, дружит с ними.

— Довольно, Кара! — резко оборвала ее тетка. — Это касается только Алексис, и нельзя осуждать ее за то, что она предпочитает компанию культурных людей, а не бездельников с пляжа и рыбаков.

— Думаю, тетя Софула имеет в виду вас, Берри, потому что вы живете в коттедже на пляже, — расхохоталась Кара, поглядывая на его голые ноги в сандалиях фасона времен Рима.

Он беззаботно скрестил ноги и стряхнул с брюк крошки от пирожного. По его улыбке Домини догадалась, что он вспоминал прошлое. Его нисколько не волновало, что львиная грива его светлых волос достает до высокого воротника грубого свитера, какие носят рыбаки, и что его брюки, завернутые почти до колен, перепачканы краской и вовсе не сшиты на заказ. Однажды вечером, сидя на перевернутой лодке на берегу, Берри намекнул, что должен уехать… губы его легко скользнули по ее щеке, и она не почувствовала грусти, так как верила, что они встретятся снова…

Тут Домини заставила себя очнуться от пронесшихся мыслей и, взглянув на Поля, увидела, что Кара свернулась, как котенок, у него на коленях. Их тетка неодобрительно покачала седой головой, глядя на них.

— Ты ее балуешь, — упрекнула она Поля. — Каре уже почти семнадцать, и она должна учиться быть сдержанной. Ты обращаешься с ней, как с котенком, а далеко не всем мужчинам нравится, чтобы женщины превращали их в удобное кресло.

Улыбка волной залила лицо Поля, и он пригладил темные и блестящие волосы сестры. Они были как‑то странно подстрижены, будто Кара сделала это сама, неумело орудуя ножницами.

— Ну и что, — весело заметил Поль, — ведь мы не виделись почти три месяца, и я должен ее немного приласкать.

Кара прищурила чуть раскосые глаза и, казалось, готова была замурлыкать, потираясь щекой о его спортивную рубашку. Откровенная привязанность звучала в его голосе, которая заставила Домини вспомнить — слишком отчетливо — ночь, проведенную в его объятиях на корнуэлльской вилле, где начался их медовый месяц. Этот низкий ласкающий голос заворожил ее и заманил в фальшивый рай… Как больно было обнаружить, что Поль обманул ее.

— Непривычно думать о Поле, как о чужом муже, — Кара улыбнулась Домини. — Надеюсь, ты не против, что я использую твоего мужа вместо кресла?

— Пользуйся на здоровье, — весело отвечала Домини и не пропустила того, как прищурились глаза у Поля и как долго Берри смотрел на часы… Словно что‑то за ее словами заставило его глаза вспыхнуть огнем, который надо обязательно спрятать до тех пор, пока он возьмет себя в руки. Сердце ее забилось неровно: атмосфера вдруг стала опасной.

— Спасибо за чай, мадам Стефанос, — Берри поднялся и вежливо поклонился тетке Поля. Потом взглянул на Домини. — Надеюсь, вам понравится жить на острове. Возможно, вы с Карой заглянете ко мне на днях.

— Было бы неплохо. — И чтобы подразнить его, Домини добавила:

— Я подумаю об этом.

— А вы подумаете о том, чтобы разрешить мне написать портрет вашей жены, мистер Стефанос? — Берри перевел взгляд на Поля.

Домини почувствовала, что вопрос Берри прозвучал, как вызов, и замерев ждала ответа Поля.

— Вы сможете написать портрет моей жены, мистер Созерн, — сказал он, — но не сейчас. Думаю, вы не станете возражать, если придется подождать несколько месяцев?

— Насколько понимаю, я обречен ждать? — Берри пожал плечами и усмехнулся. — Хорошо, что я снял коттедж на год.

— Я не заставлю вас обоих ждать год, — растягивая слова, ответил Поль, и Домини заметила, как его тетка тихонько охнула, уколов палец иголкой.

— Неуклюжая… такая неуклюжая старуха, — пробормотала она, встретившись взглядом с Домини. — Ну вот, запятнала кружево!

— Ах, как жаль, — с автоматической вежливостью сказала Домини, следя взглядом за спускающимся с террасы Берри, высоким, немного развязным, с ярко сияющими в свете солнца волосами. Даже сейчас Домини все еще не совсем поверила в то, что Берри вернулся в ее жизнь… но как незнакомец, человек, с которым она должна обращаться, как с чужим, когда ей хотелось пробежаться пальцами по его жесткой гриве волос и открыто назвать по имени. Берри, такой веселый и такой английский…

— Не забудьте о завтрашнем вечере в честь Домини и Поля, — крикнула ему вслед Кара. — Вы ведь придете, kyric?

— Ничто не удержит меня от этого. — Он улыбнулся, обернувшись к ним. — Adio всем, до завтрашнего вечера.

После его ухода наступила какая‑то напряженная тишина, потом Кара соскочила с колен брата и спросила Домини, не захочет ли она посмотреть платье, в котором Кара будет на этом вечере. Домини была рада возможности уйти, но когда она проходила мимо мужа, он поймал ее за руку и задержал на мгновение. Ей снова показалось, что сердце забилось у нее в горле, пока он разглядывал ее лицо из‑за темных стекол, делавших его таким загадочным и пугающим.

— Кажется, Берри показался тебе интересным человеком, — тихо заметил он.

— Вероятно, потому, что он англичанин, — ответила она и почувствовала, как Поль сильно сжал ее пальцы.

— Похожий на тебя самое, да, Домини? — улыбка появилась на красиво очерченных губах Поля и тут же исчезла. — Я все еще кажусь тебе чужим?

Она прикусила губу и почувствовала, что Кара и ее тетка наблюдают за ними, потом Поль, нарочно на их глазах повернул ее руку ладонью вверх и поцеловал ее. Домини спокойно приняла поцелуй, но он не согрел ей сердца, — это печать собственника и проявление каприза, и только.

Но ощущение его губ осталось и оставалось все время, пока она спускалась по ступеням террасы следом за Карой.

Глава 8

Домини не смогла удержаться от восклицания, так удивило и позабавило ее то, что она увидела. Комната Кары напоминала магазин, торгующий необычными музыкальными инструментами и иллюстрированными нотами. Кара улыбнулась, заметив выражение лица Домини, и взяла украшенную лентами мандолину, которую подарил брат. Тонкие пальцы пробежали, как бы лаская, по полированной сверкающей поверхности инструмента, формой напоминающего огромную грушу, но ее темные цыганские глаза следили за Домини, которая замерла перед секретером, где стояло несколько фотографий в рамках.

Домини взяла фото очаровательной брюнетки в необычном подвенечном платье и с замысловатой прической. Кара подошла сзади и заглянула через плечо.

— Это мать Поля, — сказала она. — Как ты думаешь, Поль похож на нее? А на этой групповой фотографии — наш отец. Бедный папа, он не был счастлив с моей мамой. Я плохо ее помню. Тетя Софула называет ее глупым капризом пожилого мужчины. — Кара наиграла какую‑то мелодию на бузуке. — А я — странный результат их союза. — Она рассмеялась.

— Кто говорит, что ты странная? — Домини обиделась за девушку: была в ней какая‑то изюминка, трогательная смесь детской шаловливости и невинности.

— А‑а‑а… Алексис. — Кара передернула плечами.

— Иногда тетя. Они меня не понимают и считают странным увлечение музыкой.

— Алексис была замужем за твоим младшим братом, да, Кара? — Уже по тому, что Домини знала из разговоров, ей начинала не нравиться невестка Поля.

— Да, женой Лукаса. — Лицо Кары затуманилось.

— Он погиб восемнадцать месяцев назад в море, как папа. Море жестоко к нашей семье, хотя мы стараемся ладить с ним.

— Очень сожалею по поводу гибели твоего брата, Кара, — с нежностью сказала Домини, заметив в глазах девочки слезы. И снова обратила внимание на фотографии, чтобы не смущать ее. С одной из фотографий на нее смотрело темное лицо — Поль в возрасте Кары с худеньким молодым лицом. Но этот Поль поразил ее, так как был в странной тунике из овчины и шерстяной шапочке, надетой залихватски набекрень.

— Полю исполнилось всего шестнадцать лет, когда он участвовал в восстании, — гордо сообщила Кара. — Он был andarte, партизан. Во время боя за Афины его тяжело ранило осколками разорвавшейся гранаты, и он… он чуть не умер. Вот откуда шрам. — Кара осторожно дотронулась пальцем до лица на фотографии, на котором не было шрама. — И все равно, Поль — самый красивый мужчина на острове, и у вас с ним будут такие очаровательные дети… Тут она замолкла, так как Домини торопливо поставила на секретер фотографию, но та упала, и ее пришлось поправлять.

— Ну, что ты, Кара, — Домини отрывисто и невесело засмеялась, — мы с твоим братом женаты всего несколько недель. Мы пока еще не думаем о детях.

— Но малыши такие чудесные, — тепло заметила Кара. — Дети — самое лучшее в замужестве… по крайней мере, мне так кажется.

— Я‑я не хотела бы говорить об этом, если ты не возражаешь, Кара. — Чтобы скрыть предательскую дрожь, Домини сделала вид, что с интересом рассматривает страницы сборника морских песен, но Кара, удивленная, с детской настойчивостью не желала менять тему разговора.

— Ты не хочешь иметь ребенка от Поля? — спросила она. — Для всех гречанок дело чести родить сына от любимого. Неужели англичанки настолько отличаются от нас? Они холодные… холодные, как их красота?

— Мы… мы просто не привыкли обсуждать такие интимные дела, — ответила Домини тихим дрожащим голосом. Она далеко не безразлична к детям; они так милы и привязчивы и забавны, когда растут. Но ребенок должен родиться от любви, а Поль, обнимая Домини, чувствовал вовсе не любовь.

— Наверное, все мы здесь, на острове, кажемся тебе странными? — Кара подергала струну у мандолины, разглядывая в профиль лицо Домини, похожее на камею. Очень напряженное лицо Домини, делавшей вид, что она занята книгой, которую держала в руках.

— Анделос совершенно новый мир, — призналась она. — Меня привлекает его пронизанная легендами атмосфера, и в то же время., я чувствую себя чужой.

— Ты вовсе не чужая, — запротестовала Кара. — Ты жена Поля, и это делает тебя одной из нас. Не сомневаюсь, сначала все кажется странным, но очень скоро ты будешь чувствовать и вести себя как жена грека… и тебе понравится это, — добавила Кара со смехом. — Поль очень властный, конечно, а ты истинная британка и вполне естественно, что сначала вы будете немного скандалить. Но как мы, греки, говорим, брак не может обходиться без пыла борьбы и сладости примирений.

— Значит, всем кажется, что мы ссоримся? — тихо спросила Домини.

— Я бы сказала, есть какой‑то конфликт, — согласилась Кара. — Но начало брака — пора привыкания друг к другу, а счастье надо заслужить, оно не подается на блюдечке.

— Все греки такие философы? — с улыбкой поинтересовалась Домини.

— Конечно. — В яркой одежде для отдыха, держа в руках бузуку, украшенную яркими лентами, Кара казалась забавным гномиком, озорно поглядывавшим на Домини. — Греки были цивилизованным народом, когда вы все еще оставались варварами, ты ведь знаешь это.

Девочка склонила темноволосую голову над струнным инструментом, происшедшим от тех, на которых играли в ионических храмах много веков назад. Полилась непривычная для Домини греческая мелодия. Домини слушала и думала о Поле, — тигре, таившемся за располагающей внешностью.

Тигр, тигр, мурлыкающий в темноте, с дымчато‑золотыми глазами, сонными от страсти, которую она в нем будила и которую ненавидела. Она стояла совершенно неподвижно, устремив взгляд на юношескую фотографию мужа.

— Ты хорошо играешь, Кара, — заметила она, когда музыка смолкла.

— На этом инструменте любая музыка хорошо звучит. — Кара ласково погладила мандолину. — Поль всегда дарит мне то, что я люблю. Однажды, вернувшись из поездки, он привез настоящий розовый куст с прикрепленными к веткам игрушечными поющими птичками. Но это было, когда я была моложе.

Домини улыбнулась, а когда вышла от Кары и отправилась в свою — и Поля — комнату, странная греческая музыка неслась ей вслед.

Она открыла двери в большую двойную спальню, вошла и замерла, заметив Поля, стоящего на балконе. Он обернулся, почувствовав ее приход, и быстро пошел навстречу, держа в длинных пальцах тонкую сигару.

— Тебе нравится старый дом над гаванью? — с улыбкой спросил он.

Домини прошла в центр комнаты, и он увидел, как сухо блестят ее глаза, будто наполненные замерзшими слезами.

— Что ты хочешь услышать в ответ, Поль? Что все здесь очаровательно и я в восторге? — Усталым, исполненным безнадежности жестом, она убрала с глаз выгоревшую прядь волос. — Дом очарователен, но полон твоих родственников, и они обязательно догадаются, как обстоят дела между нами. Знаешь, о чем только что говорила Кара?

— Не буду даже пытаться угадывать, — протянул он, поднимая сигару ко рту и делая затяжку; голубой дым спрятал выражение дымчато‑золотых глаз.

— Она говорила о детях, — бросила ему в лицо Домини, — наших детях.

— Сожалею, если Кара расстроила тебя. — Взгляд его стал жестким, он увидел презрение на лице жены. — Но она еще почти ребенок, и потому говорит все, что приходит на ум. Ты не должна воспринимать ее детскую болтовню серьезно.

— Уж не предлагаешь ли ты, чтобы я воспользовалась твоим советом в отношении всех остальных? — потребовала ответа Домини. — Мы станем разыгрывать представление счастливой пары молодоженов, у которой ни единого облачка на горизонте?

— Греки не демонстративны на публике, и мои родственники скорее оскорбились бы, чем обрадовались, если бы ты вешалась мне на шею, — он насмешливо улыбнулся, — выказывая свои восторженные чувства — то есть, если бы имела их, — открыто.

— Меня утешает уже то, что я не должна изображать невесту с сияющими от счастья глазами. — Домини резко рассмеялась. — Я всегда была лишена способностей притворяться, даже ребенком. Если говорили, что в лесу живут эльфы, я просто верила.

— А как насчет единорогов, Домини? — он поднял сигару и улыбнулся сквозь облако дыма. — Помнишь, ты купила его на все имеющиеся деньги и сжимала в руках, как дитя, когда бежала подарить мне?

— О, именно ребенком я и была тогда, — холодно заметила Домини. — Дурочкой, несколько часов распевавшей, как… как ослепленная птица.

— О, — улыбка сошла с его лица, будто вытравленная кислотой, — ты учишься быть жестокой, Домини.

— У меня великолепный учитель, — бросила она через плечо, вынимая из комода белье, а из гардероба длинное платье. — Ты мой учитель, Поль.

Она вышла в маленькую смежную ванную комнату и закрыла за собой дверь в восторге оттого, что причинила ему боль. Тот единорог! Он стоял на письменном столе в его мрачноватом кабинете, в доме на Орлином утесе, такой неуместный со своим маленьким изогнутым рогом рядом с большим эбонитовым письменным прибором. Поль, казалось, получал жестокое удовольствие от этого символа ее слабости, — полной сдачи на его волю, но больше это не повторится. Тогда, на вилле, каждое сказанное ею слово было совершенно серьезным. Он мог пользоваться купленным, но ее сердце останется свободным.

Выходя из‑под душа, она увидела свое отражение в зеркале на стене. Глаза показались ей глазами незнакомки, и, завернувшись в полотенце, она испуганно уставилась на себя. Где Домини Дейн, которая ребенком искала эльфов в сомкнутых лепестках цветов и которая в семнадцать лет мечтала о высоком молодом человеке с веселыми глазами и гривой золотистых волос? Домини закрыла глаза, чтобы не видеть лицо в зеркале, лицо женщины, принадлежащей человеку, которого не любит.

Домини быстро уяснила, что греки предпочитают есть на воздухе, при свете солнца или звезд, и их vradi, вечерняя трапеза, начинается поздно. Они задерживаются за столом, беседуя о множестве вещей, и часто отправляются спать заполночь.

Уже показались звезды, когда Домини с Полем вышли во внутренний дворик к накрытому столу, освещенному фонариками, висящими на стенах. На ней было надето абрикосовое гипюровое платье, а волосы, свободно рассыпавшиеся по плечам, красиво обрамляли лицо. В темном вечернем костюме, Поль казался еще выше. Темный костюм и подчеркнуто вежливые манеры Поля усиливали впечатление хрупкости фигурки Домини, которая привлекла внимание молодой женщины, стоящей с бокалом коктейля в руке у ярко освещенного фонтана. Платье цвета нектарина с глубоким вырезом и иллюминация вокруг фонтана делала более броскими ее остро выступающие скулы, таинственные с поволокой глаза и шикарный узел темных волос, закрепленных на затылке.

Уверенной походкой женщины, сознающей свою привлекательность, она направилась к Полю и Домини, которая уже догадалась, что это и есть Алексис, вдова Лукаса, утонувшего полтора года назад.

Поль представил их друг другу, и Алексис с холодным спокойствием разглядывала Домини, расспрашивая, как ей понравился Анделос. Она очень хорошо говорила по‑английски, а голос был такой низкий, густой и чувственный, будто горло наполнено сливками.

— Надеюсь, вам не покажется, что вы отрезаны от всего мира и цивилизации в доме Поля? — протянула она, когда тот повернулся к столу, чтобы налить аперитив. Его тетка и Кара еще не появились.

— Я привыкла жить в загородном доме, — ответила Домини и поблагодарила Поля за поданный аперитив. Она и не ожидала, что ей особенно понравится Алексис, и предположение, что та принадлежит к типу людей, живущих только для себя, подтвердилось. Это сразу бросалось в глаза, как и навязчивый запах амбры от духов, которыми она пользовалась. В ней все напоминало гладкую изнеженную персидскую кошку.

— Этот дом! — Смех ее был таким же соблазняющим, как и ее тело. — Поль, разве я не говорила тебе давно, что он похож на крепость… на убежище отшельника?

— Говорила, — подтвердил он, отхлебывая из бокала и встречая ее взгляд. — Но он построен так, чтобы человек в нем мог укрыться от бестолковой суеты так называемой цивилизации.

— Но Домини — женщина, — эти чуть порочные глаза, казалось, обшарили фигурку, стоящую с ним рядом, — и такая хорошенькая, что ей определенно наскучит быть упрятанной в твоей уединенной берлоге. Я сошла бы с ума от скуки.

— Ты суетливое создание большого города, Алексис, — он слегка улыбнулся. — Домини же деревенская девушка, которая, я надеюсь, будет получать удовольствие от моря и шепота сосен в ночи, нашего уединенного пляжа и прогулок в лесу.

— На самом деле? — Алексис глазела поверх своего бокала на Домини, которая никогда еще не ощущала такой неприязни, какую она почувствовала к этой женщине. Алексис нисколько не интересовало то, что жизнь в доме на Орлином утесе может показаться одинокой для жены Поля. Домини понимала, что Алексис была просто красивой кошкой, вонзающей свои коготки в кого угодно, просто чтобы почувствовать их остроту.

— Уверена, мне понравится лес, — заметила Домини. — Он будут напоминать мне… о доме.

— Не дай лесным нимфам завлечь тебя в чащу, kyria, — хитро улыбнулась Алексис. — Ты можешь заблудиться.

— Я с детства знаю эти леса, — отрывисто проговорил Поль. — Если Домини заблудится, я скоро найду ее и приведу домой.

— Как по‑хозяйски, Поль. — Алексис призывно улыбнулась ему из‑под ресниц. Потом перевела взгляд на Домини. — Интересно, приятно ли для англичанки быть замужем за властным греком или нет?

Домини, стоящая рядом с Полем, вся натянулась и с большим облегчением увидела, что внимание Алексис отвлечено прибытием хозяйки и пары слуг, несущих подносы с едой. Появилась запыхавшаяся Кара, более обычного похожая на эльфа в зеленом платье и с мандолиной, которую осторожно положила на скамейку под деревьями.

— Ты собираешься развлекать нас после еды? — протянула Алексис.

Кара бросила на невестку сердитый взгляд из‑под темных цыганских ресниц и ответила:

— Домини хочет послушать греческие мелодии.

— Кто я в этом доме, чтобы иметь собственное мнение? — Алексис оглядела девушку. — Ты покрасила губы, Кара? Для Никоса? Ага, вот и он! Никки, твоя маленькая кузина принарядилась и покрасила губы в твою честь.

Никое, стройный и симпатичный грек, далеко не галантно дернул Кару за волосы, проходя мимо, и направился прямо к Полю, чтобы представиться его жене, как он сам выразился. Было совершенно очевидно, что застенчивость ему чужда. Само очарование, он напоминал молодого Адониса, и Домини сразу поняла, как гордилась им его мать. Маленькая Кара, как подозревала Домини, еще не совсем сознавая это, влюбилась в него, и страшно покраснела от насмешливых замечаний Алексис и потихоньку платком стерла губную помаду.

Никоса посадили за столом рядом с Домини, его дружелюбный разговор помог ей расслабиться и получить удовольствие от разнообразных греческих блюд: супа с привкусом яиц и лимона, кальмаров, приготовленных в вине и поданных с пикантным соусом, и салата в огромной миске из кедра. Никое, сын дома, имел честь перемешивать его за столом, с усмешливой улыбкой цитируя: «Транжира любит масло, скупец — уксус, мудрец — соль, а сумасшедший — все это перемешивать.»

Все рассмеялись, и Домини, поймав взгляд Поля, поняла, что Никое похож на него в юности, каким он остался на фотографии, изображавшей молоденького партизана. С тех пор в него вселился дьявол, и мальчик‑идеалист превратился в мужчину, способного по‑настоящему быть беспощадным. Подозревал ли об этом кто‑нибудь из сидящих за столом? Или они знали и считали это качество естественным для взрослого грека?

— Анделос, должно быть, кажется тебе странным после Англии, — заметил Никое, державший в руке рюмку с ледяным и мутноватым ouzonote 13. — Наверняка ты скучаешь по запахам и звукам своей родины?

— Да, Англия кажется далекой отсюда, — согласилась Домини, и будто подтверждая ее слова, с ближайшего дерева раздались переливы песенки прячущегося там пересмешника.

— Тогда мы с Карой постараемся помочь тебе освоиться, да, маленькая кузина? — Никое через стол подмигнул Каре, которая в ответ скорчила ему рожицу и улыбнулась Домини. А он продолжил:

— Мы приедем в ваш дом и возьмем тебя купаться ночью. Это все равно, что купаться в пурпурном вине, а звезды кажутся в этом вине пузырьками.

— Звучит заманчиво, — улыбаясь сказала Домини, — против молодого грека было трудно устоять.

— А что вы делаете после купания? Лежите на песке и загораете под луной? Он громко рассмеялся.

— Поль, тебе придется хорошо охранять свою ледяную ромашку, а то я украду ее, — и, продолжая смеяться, спросил:

— В Англии еще много таких, как она?

— Можешь поехать туда по делам фирмы и сам увидишь. Но не думаю, что ты найдешь другую девушку, похожую на Домини.

— Тебе всегда везло, ты всегда находил что‑то уникальное, — восторженно сказал Никое. — Припоминаю вырезанное на скале изображение Андромеды. — Он шаловливо взглянул на Домини. — Поль всегда клялся, что не женится, пока не найдет живую Андромеду. Я спрашивал его, что же он станет делать, если она будет принадлежать кому‑то другому или если она откажется выйти за него замуж. И как думаешь, что он отвечал?

— Думаю, могу угадать. — Она чуть склонила голову, и свет фонариков играл на ярких волосах. — Он сказал, что возьмет ее и заплатит любую цену… какой бы она ни была.

— Да ты очень хорошо знаешь его, Домини. — Никое от восторга ударил кулаком по столу, думая, что это игра, и его мать упрекнула его за поднятый шум:

— Если будешь вести себя, как ребенок, — сказала она, — Поль подумает, что тебе еще рано занимать важное место в фирме.

— Никое просто в хорошем настроении, тетя Софула, — лениво возразил Поль. — Мне нравится слушать фантазии молодежи.

— Ну, Поль, — длинные ресницы Алексис затрепетали у кремовых щек, и она бросила на него взгляд, полный тайной насмешки, — не такой уж ты древний. И у тебя есть свои слабости и капризы.

Пальцы Домини крепко вцепились в ножку бокала с вином, ей показалось, что со своей кошачьей чуткостью Алексис догадалась, что Поль женился на ней из‑за каприза, а не по любви. Поль, богатый и привлекательный деверь, вполне возможно, нравился самой Алексис.

— Я люблю все старинные баллады и легенды, — мечтательно сказала Кара. — Дом Поля кажется мне каким‑то мистическим замком, вознесенным на высокий утес над морем.

— И ты воображаешь Домини пленной принцессой? — дружелюбно пошутил Никое.

Кара поставила локти на стол и положила острый подбородок на ладони.

— Домини, — с улыбкой сообщила она, — больше похожа на девушку‑лебедя, сбросившую свое оперение, чтобы искупаться, и ей пришлось выйти замуж за человека, укравшего ее лебединое платье.

— Что ты такое говоришь, дитя мое? — тетя Софула раздраженно посмотрела на племянницу. — Видишь, Поль! Она живет в мире грез.

— Каре всего шестнадцать, она ребенок, — он проглотил свой ouzo, и Домини, заметившая, как сверкнули его глаза, поняла, что он сердится. Его молоденькая сводная сестра — единственный человек, которого он любил безраздельно, и Домини подумала, не захочет ли он, чтобы Кара жила с ними. Это, конечно, — разумно, девочке так нелегко в доме тетки из‑за того, что за дружелюбным поддразниванием Никоса явно чувствовалась гораздо более глубокая привязанность, чем хотелось бы его матери. К тому же еще там жила Алексис, чье чувство юмора далеко не так приятно и безвредно, как у мальчика.

Домини решила предложить Полю пригласить Кару погостить у них. Визит можно растянуть. Если всех устроит, а Домини чувствовала, что так оно и будет, то сделать это пребывание в их доме постоянным. Кара была живая, любящая музыку девочка, а дому Поля не хватало топота молодых ног, бегающих вверх и вниз по лестницам, и громкого смеха. В нем жило в последние годы слишком мало народу.

В это мгновение Домини вышла из задумчивости и обнаружила, что Алексис не сводит глаз с ее полураскрытых в улыбке губ… губ, созданных для поцелуев. Потом Алексис перевела взгляд на Поля, и Домини заметила, как поджались ее пухлые яркие губы, когда глаза Алексис, окинув широкие плечи, потянулись к изгибу рта, говорящего о решительности, вспыльчивости и страстности.

Когда все поднялись из‑за стола, чтобы перейти к шезлонгам… пить кофе под деревьями, Домини видела, как Алексис внимательно следила за Полем, накидывающим кружевную шаль на плечи Домини и осторожно смахивающим с ее светлых волос крошечную бабочку. Как ни легко было его прикосновение, оно демонстрировало всему миру его право собственника… то, что этой холодной и стройной английской девушкой, от светловолосой головы до маленьких ног в серебряных из тончайшей кожи туфелек, владел ее властный муж грек.

И Алексис вся напряглась, когда он повел Домини к самому дальнему шезлонгу.

Глава 9

Домини уже слышала бузуку в тавернах Афин, но это ни в какое сравнение не шло с тем волшебством, с той околдовывающей силой, которую умудрялась извлекать из инструмента Кара.

Изумительное благоухание обрызганных росой засыпающих цветов в саду, смешиваясь с ароматом турецкого кофе, производило на Домини завораживающее действие. Колеблющийся свет фонариков добавлял таинственности происходящему, делал все и всех окружающих особенными, романтическими… Волшебная тишина ночи казалась тем сильнее, что Берри снова появился в ее жизни, и мысль об этом не давала ей покоя.

Кара тихонько напевала то по‑гречески, то вдруг по‑английски. Слова были необычайно прекрасны, — сонеты, положенные на музыку, — и когда песня подошла к грустному концу, Домини неожиданно охватила дрожь.

I cannot die if thou be not near

O spirit‑face, O angel, with thy breath

Kiss me to death!

— Замерзла? — рука Поля обняла ее покрепче.

— Нет, это от музыки и грустной песни, — прошептала Домини, у нее было такое чувство, словно перст судьбы протянулся через ночь и ускорил биение ее сердца под рукой Поля.

Струи фонтана разбивались о каменный бассейн, но очарование момента вдруг грубо разрушила Алексис. Она поднялась на ноги и обвела присутствующих странно заблестевшими глазами.

— Давайте‑ка все поедем в «Венецианский карнавал» и потанцуем, — предложила она. — Будет весело, гораздо забавнее и интереснее, чем сидеть здесь и слушать меланхолическую музыку Кары. Там обязательно будут Ванхузены. Может заскочить и Берри Созерн. Он любит танцевать.

— Ты такая энергичная, Алексис, — лениво заметил Никое. Он сидел, откинувшись в кресле и протянув вперед ноги. — А мне музыка Кары нравится.

— Да ну тебя, — нетерпеливо воскликнула Алексис, и казалось что она от возмущения вот‑вот затопает ногами в туфельках на высоченном каблуке, потому что ее желание не выполняется немедленно. — У нас впереди еще масса времени, чтобы сидеть и слушать музыку, когда мы состаримся. Сейчас я предпочитаю танцевать, а в «Венецианском карнавале» великолепный оркестр.

— Я бы тоже хотела поехать. — У Домини замерло сердце, когда Алексис сказала, что Берри мог заехать в клуб, — Хорошо, поедем, если ты не слишком устала, — сейчас же согласился Поль.

— Разве возможно устать в Греции? — С неожиданно охватившим ее весельем Домини выскользнула из кольца его рук и побежала в дом вместе с двумя другими девушками привести себя в порядок и накинуть что‑нибудь потеплее.

Тетя Софула отклонила приглашение поехать с ними, заявив, что давно вышла из того возраста, когда предпочитают танцевать, а не сидеть дома и перебирать воспоминания.

— Ну что ж, встретимся на заре, мамочка, — засмеялся Никое и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. Она положила руки ему на плечи и жадно смотрела в лицо, потом отпустила его, и он потянул свою похожую на мальчика кузину в низкую спортивную машину.

Алексис собиралась было проскользнуть в машину Поля, но Никое поймал ее за талию и насмешливо сказал:

— Ты поедешь с нами, Алексис. Поль и Домини пока еще предпочитают оставаться наедине.

— Но нам тесно в твоей таратайке, — сердито заявила Алексис.

— Усаживайся, женщина, — Никое слегка подтолкнул ее и через плечо улыбнулся Полю. — Мы поедем впереди тебя, кузен. Сегодня звезды висят так низко, что их можно поцеловать.

— Они изумительны, — сказала Домини, когда Поль вел кремовую машину вниз по склону, круто спускавшемуся к гавани. — Я и не предполагала, что звезды могут быть такими огромными… кажется, что их можно брать руками.

— Думаешь, тебе понравится жить на острове? — спросил Поль.

Домини глубоко вдохнула запах кустарников, росших вдоль дороги по холмам, и не могла отрицать, что ее глубоко трогает очарование сказочной красоты Анделоса.

— Да, остров околдовывает, Поль, — она улыбнулась, — очень подходит для сказочных событий.

Он быстро заглянул в ее глаза, загоревшиеся от восторга, синие, как греческое море, и выражение его лица стало чуть насмешливым. У нее вдруг замерло сердце: он не должен догадаться, что от присутствия на острове Берри все краски стали ярче. При мысли о том, каким беспощадным он может быть, румянец сошел с ее щек, и она вдруг почувствовала слабость, когда на крутом повороте его сильное мускулистое тело коснулось ее.

— Поль, — начала она, крепко сжимая в руках вышитую сумочку, — я подумала, было бы хорошо, если бы Кара погостила у нас. Я… Я уверена, ей такая идея придется по вкусу. Она так к тебе привязана, и мне она страшно нравится.

Несколько мгновений он молчал, потом сказал:

— Я знаю, тебе нравится Кара, но думаю, ты просто боишься оставаться со мной одна в доме.

— Уж не планировал ли ты, чтобы я стала настоящей пленницей, там, на твоем утесе, а, Поль? — спросила Домини и почувствовала, как пристально он посмотрел на нее. Она сидела рядом с ним очень прямо, шаль чуть сползла с плеч, и его подарок — рубиновые с жемчугом сердечки — сверкали у нее в ушах.

— Стоит ли говорить так трагически, дорогая? — протянул он, придавая слову «дорогая» глубоко ласкательное значение, неожиданно заставив ее вспыхнуть от раздражения.

— Играй влюбленного мужа на публике, Поль, — бросила она ему, — не надо притворства, когда мы одни. Давай честно признаем хотя бы то, что тебе нравится мое лицо и тело. Человек тебя не волнует. Я сомневаюсь, знаешь ли ты хоть самую малость об этом человеке… был ли дорог кто‑нибудь другой, когда ты женился. Ты никогда не интересовался этим, верно, Поль? Это просто не имело для тебя никакого значения, лишь бы ты получил то, чего хотел.

Машина проехала еще один поворот, и вдруг сияющие огни гавани оказались гораздо ближе к ним. Примерно в полумиле от берега качалась на волнах стоящая на якоре яхта, и обрывки музыки и смеха разносились далеко по воде.

— И был тебе дорог кто‑то другой? — тихо спросил Поль.

Домини внимательно рассматривала его профиль, вылепленный со всем совершенством греческого искусства, и столь же твердый и холодный, как мрамор, из которого греки ваяли свои скульптуры. Домини хотелось сказать открыто, что ей был дорог другой мужчина. Что он не перестал быть дорогим, что вся ее нежность предназначена только ему одному и никому другому.

Но при всем ее разочаровании и гневе страх перед Полем одержал верх, и, отвернувшись, она с наигранной холодностью ответила:

— Какое это имело бы для тебя значение? Ты ведь не проявил бы сочувствия и понимания… Когда дело касается меня, ты совершенно каменный.

— Не совсем, — протянул он. — Каменного человека не тронули бы лицо или тело. И их холодность не причинила бы ему боли.

Она поежилась, как от его прикосновения, и плотнее закуталась в накидку. Чего Поль ожидал от нее? Разумеется, не привязанности женщины, отдавшейся ему, чтобы уберечь имя семьи от скандала и позора?

Нет, он не мог ожидать от нее чувства привязанности, но однажды ночью в Афинах она поняла, что Поль по непонятной причине отстранен от других людей и одинок. Ему тридцать шесть лет, но иногда он казался переступившим гораздо более старший возраст.

Воспоминание о той ночи ярко всплыло в памяти Домини. Весь день они были на гонках, и у него постепенно сильно разболелась голова. Встревоженная Домини заставила его вернуться в отель, где они поужинали наверху в прохладе балкона, почти не разговаривая, но в непривычном для них почти дружелюбном молчании. Потом он ушел в свою комнату, а она одна улеглась в своей; Домини слышала, как он более часа ходил взад‑вперед.

Взад‑вперед, как тигр запертый в клетке, а она беспокойно вертелась в постели и гадала, не мучает ли его совесть. Дым от сигар, которые он курил одну за другой, проникали под дверь, и пару раз она поднималась на локтях, готовая выйти к нему. Рука ее уже бралась за одеяло, готовая его откинуть, когда вдруг его шаги замерли, и она услышала, что он ложится в постель.

По глубоко запавшим глазам и осунувшемуся лицу на следующее утро она поняла, что вряд ли он заснул хотя бы на короткое время. Почти грубо Поль притянул ее и обнял, жадным поцелуем прервав ее вежливый вопрос.

— Так, значит, ты слышала, как я ходил по комнате? — Он невесело засмеялся. — Приходилось выбирать: либо то, либо это, Домини. — И снова его губы силой взяли то, что она не хотела давать добровольно…

Теперь, когда машина подъезжала к «Венецианскому карнавалу» и резко затормозила на гравии подъездной дорожки, Поль повернулся к ней лицом, поставив локоть на руль. Взгляд его задержался на ее губах, будто он вспоминал о тех поцелуях, которые вырвал у нее силой.

— Если хочешь, можешь пригласить Кару, — сказал он. — Но дитя расстроится, если узнает, что мы с тобой делим горький мед.

— Разве я не достаточно прилично играла свою роль до сих пор? — У Домини зачастил пульс от его слов. — Я хочу, чтобы Кара погостила у нас не только из‑за себя, но и потому, что уверена, она не очень счастлива в доме вашей тетки. Ты должен был это почувствовать, Поль.

Он наклонил голову.

— С тех пор как тетя Софула овдовела, она очень привязалась к Никосу, и, возможно. Каре покажется у нас лучше. Раньше я вынужден был слишком часто уезжать с острова, и в моем доме становилось слишком одиноко. Теперь все переменилось. Теперь у меня есть жена. Да, пожалуйста, приглашай Кару в гости.

— Она любит тебя, Поль, — тихо сказала Домини. — Я не сделаю ничего такого, что могло бы испортить это. Я., не мстительна.

— Да, это так, — он прикоснулся к ее волосам, и лицо его казалось нежным. — Да, ты предельно чувствительна, но тебе трудно меня понять. Может быть, со временем…

Вспыхивающие и гаснущие огни вывески «Венецианского карнавала» играли на его лице, пока они сидели в машине… Сердце Домини громко стучало отчасти от страха, отчасти от желания, чтобы Берри сегодня был в клубе и танцевал с ней.

Она вышла из машины, услышала сзади решительный щелчок захлопнутой дверцы и скрип гравия. Поль догнал ее, взял за локоть, и они вместе поднялись по ступеням клуба. Швейцар в дверях приветствовал Поля как члена клуба и девушка подала ему черную полумаску, а Домини — золотую. Домини возбужденно рассмеялась, надевая ее.

— В ней я чувствую себя кокеткой шестнадцатого века, — с улыбкой сказала она.

Домини заметила, как по‑тигриному блеснули глаза Поля в разрезе маски, и подумала, что он похож на дьявола с черной линией бровей над маской и зубами, сверкнувшими в быстрой улыбке.

— Пойдем, Домини, — сказал он и повел ее в большой, романтически освещенный венецианский зал, где пары кружились в вальсе или, разговаривая, сидели в нишах на круглых кушетках. Выглядели они в полумасках очень таинственно.

Домини осматривалась вокруг, губы ее приоткрылись, дыхание замерло, когда она увидела, как кто‑то очень высокий проталкивается через толпу танцующих. На нем была пунцовая маска, но она узнала бы его где угодно, в любой толпе, из‑за его львиной гривы волос.

Он поздоровался с ними, потом сказал Полю:

— Можно я потанцую с вашей женой, мистер Стефанос?

— Разумеется, — холодно сказал Поль и отступил в тень алькова, а Берри подхватил Домини, и они закружились среди танцующих пар.

Прошедшие годы будто куда‑то ушли, и Домини убеждала себя, что глаза у нее затуманились от дыма, а не оттого, что она снова танцевала с Берри. Несколько бесконечных минут они молчали, кружась по залу, словно плыли в облаках.

— Домини, — хрипло произнес он ее имя, — у меня едва не остановилось сердце, когда ты сегодня днем показалась на террасе. Кара говорила мне, что ее брат женился на девушке по имени Домини, но я не мог поверить, не хотел поверить, что это ты. Только не моя Домини.

При этих словах на глазах у нее навернулись слезы, она споткнулась, и он обнял ее крепче. Это испугало ее, так как Поль в этот момент разговаривал с Алексис, а позади бара длинное зеркало отражало все танцующие пары. Она поспешила отстраниться от Берри.

— Мы должны быть осторожными, — прошептала она, и радость, вызванная его близостью, еще больше обострила ее страх.

— Но я должен поговорить с тобой… наедине. — Его пальцы врезались ей в талию. Глаза сверкали сквозь прорези маски, и рот, казалось, угрожал. Ей хотелось прижать руку к его губам и заставить его замолчать и не говорить слова, которые лучше было оставить невысказанными. — Я люблю тебя, Домини, — сказал он низким, глубоким голосом. — Никогда не переставал любить тебя.

— Я замужем, Берри, — ответила Домини. — И подобные разговоры о любви необходимо прекратить…

— Я хочу кричать на весь мир, — угрожающе сказал он. — И сделаю это, если ты не выйдешь со мной в сад и не расскажешь мне, почему вышла за человека, которого не любишь.

— От‑откуда ты знаешь? — охнула она, начиная чувствовать головокружение от танца и от близости не Поля, а другого мужчины. Взгляд ее искал мужа из‑за плеча Берри. Они с Алексис сидели за баром, и Поль казался удовлетворенным ее обществом.

— Давай ускользнем сейчас и поговорим, — тянул ее за собой Берри. — Пока внимание твоего мужа целиком поглощено соблазнительной Алексис.

— Я‑я… не должна… — она боялась, и все же разговор наедине ей тоже был необходим. Но это вряд ли возможно, здесь, в клубе…

Музыка прекратилась, и после объявления выступления кабаре пары разошлись к столикам и нишам. Свет снова померк, музыка тихо заиграла, и из‑за занавеса показалась тоненькая танцовщица в прозрачных шароварах и сверкающем бюстгальтере. Она вышла на середину сцены, где закружилась в рубиновом свете прожектора, как стрекоза посреди пламени.

Домини стояла в тени рядом с Берри, и сердце ее бешено колотилось от его близости, а танцовщица подняла над головой смуглые руки и застучала кастаньетами. Темп музыки ускорился, она начала танцевать, своей гибкой грацией завораживая зрителей, как богиня‑змея. Щелчки кастаньет звучали, словно стук друг о друга раковинами в языческом гроте. Завеса времени раздвинулась пока она танцевала, прыгая и выгибаясь назад так, что длинные черные волосы мели пол. Казалось, в гавани стояли венецианские галеры, и вооруженные капитаны были ее зрителями. В этой живописной комнате снова танцевала Телетуза, все взгляды жадно следили за каждым ее движением, и двое, находившиеся в тени, легко выскользнули в стеклянные двери, открывавшиеся в сад, мужчина тянул за собой женщину, и она не могла противиться.

— Идем сюда, за деревья. — Берри втащил Домини в тень и аромат листвы. — Боги видят все, — процитировал он с насмешкой.

— Не надо! — Вздрогнула Домини одновременно и от его слов, и от прикосновения, когда он обнял ее у переплетения плюща. — Я должна вернуться, когда кончится музыка, — неловко сказала она.

— Боишься мужа? — Голос его звучал от ревности сердито.

— Нет, не в этом дело.

— В чем же тогда, в его дьявольском очаровании? Перед ним ты не смогла устоять? — Он больно ухватил ее за плечи. — Я должен узнать, почему ты вышла за Стефаноса. Почему, Домини, когда мы понимали друг друга… без слов понимали, что однажды поженимся?

— Однажды, Берри? — Улыбка ее была полна боли. — Уехал и ни разу не написал. Я думала, ты давно забыл меня.

— Это не правда. — В его голосе звучала самоуверенность. — Мы связали друг друга клятвой в вечер накануне моего отъезда, и ты знала, я говорю совершенно серьезно, обещая вернуться. Ты была такой юной, Домини, такой беззаботной и свободной, а мне надо было многого добиться, пока свободен, до нашей женитьбы. Я хотел запечатлеть на холсте то, что такие мастера, как Роден, создали из камня, и мне необходимо было полное одиночество на время работы.

— Тебе удалось добиться этого, Берри? — Домини смотрела в лицо, освещенное звездами, а пальцы мяли сладко пахнущие цветы плюща, к которому он прижимал ее… так, чтобы их было трудно увидеть.

— Я побывал во многих местах, — сказал он, гладя ее по щеке кончиками пальцев, — и здесь, в Греции, обнаружил такое изумительное освещение, что не могу остановиться и не рисовать. Гора Ида и пещера Зевса, как злой глаз. Смуглые рыбаки из Накси. Прекрасные, зловещие крепости Родоса. Греки верят, люди — это глина, обожженная в пламени; они лицом к лицу сталкивались с пропастью души, и все это необходимо мне для работы и для нас, Домини. Для нас.

Молчание между ними стало еще напряженнее от музыки Телетузы, ее ритм казался исполненным боли и страсти.

— Ловить в клетки птиц было всегда любимым занятием греков. — Берри коснулся ее волос. — И они всегда любили дикий мед.

— Так ты определяешь мой брак? — Пульс на ее шее бешено бился.

— Ты несчастлива с этим человеком. Я знаю! Я видел твои глаза, они мерцают, как сапфиры, когда ты счастлива.

— Счастье — это не вся жизнь, Берри.

— Так же, как и вино, и песни, и любовь, — Он взял ее за подбородок и грубо добавил:

— Слезы и поцелуи сделали тебя еще прекраснее, чем я помню. Что у тебя с этим мрачным греком — любовь или ненависть?

— Я могу сказать только, что он стоит между тобой и мной, Берри. Я принадлежу ему. Он мой муж.

— А знала ли ты хоть одно счастливое мгновение с тех пор, как он стал твоим мужем? — Голос его резал слух.

— Да… ты кажешься потрясенным, Берри, как будто это совершенно невозможно. — Она рассмеялась, и в смехе ее чувствовалась нотка горечи. — Он не чудовище. Поль умеет заставить женщину чувствовать себя… почти богиней в его объятиях.

— И что же, ты вышла за него ради секса? — пальцы Берри больно ухватили ее за руки. — Поцелуи Аполлона?

Ее глаза закрылись от причиняемой им боли, и от физической, и от внутренней, вызываемой сознанием, что она не может рассказать ему правду о своем замужестве. Любовь к семье — глупость, он сказал это ей давно. И ты должна вырвать ее из своего сердца, иначе она тебе дорого обойдется. Он мог так говорить, ведь у него не было семьи, он вырос в приюте. Дядя Мартин и Дуглас были ее семьей с раннего детства.

— Нам надо идти в зал, — сказала Домини, снова чувствуя страх, боясь рассердить своего такого непонятного ей мужа. — Музыка уже не играет, зрители аплодируют.

Она попыталась вырваться, но он крепко держал ее на расстоянии нескольких дюймов от своих губ.

— Сначала поцелуй меня, Домини, — заявил он. — Обстоятельства дают мне право на такой штраф.

— Нет, Берри… — сердце ее билось в горле, она пугалась каждого шороха, каждой тени, с каждой секундой, проведенной с ним, ее беспокойство усиливалось. — Ты будешь на вечере завтра. Тогда мы увидимся и потанцуем.

— Домини, дурочка. — Его низкий смех и теплое дыхание коснулись ее лица. — Мы с тобой никогда не сможем стать друзьями… нам предназначено быть гораздо ближе друг другу.

— Что было предназначено раньше, теперь не имеет значения, — с отчаянием воскликнула Домини. — Мы не похожи на тех невинных детей, которые ухаживали друг за другом на киле перевернутой лодки на пляже Найтли. Девочки с «конским хвостиком» и беззаботным взглядом больше не существует… разве ты не видишь этого? Вместо нее существует Домини Стефанос.

— Нет, милая знакомая все еще здесь, — настаивал он, — и стала еще привлекательнее, обретя какую‑то таинственность. Будь же взрослым человеком, Домини. Если ты думаешь…

— А если ты думаешь, что я могу жить в воображаемом мире и притворяться, будто Поль не существует, ты очень ошибаешься, Берри. — Она встретила его взгляд, по‑настоящему рассердившись. — Он — грек и очень властен, и ничто не может изменить того обстоятельства, что я вышла за него замуж.

— Значит, ты — его вещь, да? — грубо спросил Берри. — Если бы ты знала, что значит для меня… воображать тебя в его объятиях!

— Это его право, — холодно констатировала Домини.

— Да, у него есть права, — Берри приподнял ее подбородок и рассматривал лицо в золотой маске, — но у меня есть кое‑что другое.

— Разве? — неуверенно спросила она.

— Я владею твоим сердцем, Домини… Я уверен.

Все замолкло и застыло, стоило ему произнести это, словно тамариски и плющ замерли и прислушались. Опасно сладкий момент, полный воспоминаний о юношеских обещаниях и свободе. Домини чувствовала прикосновения знакомых рук. Слезы встали комом в горле, и ее охватило страстное желание открыть Берри все. «Возьми меня, — хотелось ей сказать. — В гавани много лодок, и к утру мы могли бы быть за много миль отсюда. Увези меня, Берри, и мы снова станем молодыми и беззаботными, как когда‑то…»

— Почему ты вышла за него, Домини? — Голос Берри так же нетерпелив, как и руки. — Я знаю, он красив, как дьявол, обладает положением и властью, но все это для тебя не имеет ровно никакого значения… если ты не любишь его. Скажи мне, Домини!

— Я… я не могу… тут замешаны другие люди…

— Мужчина?

— Да.

— Боже! Что случилось с тобой, Домини? Что изменило очаровательное, веселое, с открытым сердцем дитя, в которое я влюбился?

Она молча покачала головой, чувствуя, как ослабли его руки, вырвалась и поспешила назад, в клуб. Ветка инжирового дерева зацепилась за ее волосы, когда она пробегала мимо него, и Домини не заметила, что раздавленный цветок плюща прицепился к ее кружевному платью.

В зале снова танцевали, и взгляд ее окинул танцующие пары. Рядом с одной парой все другие померкли — Поль и смеющаяся Алексис в его объятиях. Чьи‑то пальцы дотронулись до руки Домини, и, повернувшись, она встретила взгляд Кары, глаза которой оглядели ее лицо и волосы. Потом почти незаметно Кара стряхнула цветок плюща с платья Домини.

— Никки оставил меня и танцует со светловолосой гогочущей Сьюзи Ванхузен, — она улыбнулась. — Поль танцует с Алексис, но ты не должна беспокоиться.

— Я и не беспокоюсь, — сказала Домини и увидела, как Кара нахмурилась под маской и взглянула в сторону стеклянных дверей, где в этот момент появилась высокая фигура с львиной головой — Берри Созерн.

Он сразу посмотрел на Домини с Карой, и хотя оба — и он, и Домини — оставались в масках, у Домини появилось неприятное чувство, словно девушка, стоящая с ней рядом, сорвала с них маски. Носком зеленой туфельки Кара раздавила цветок плюща… она поняла, что жена ее брата и Берри были в саду вместе… и разговаривали они не как незнакомцы, которыми притворялись.

Глава 10

— Кali mera!note 14 — поздоровалась Кара, выходя на балкон, где завтракала Домини, и подсела к столу. Вчера они поздно возвратились из «Венецианского карнавала» и Домини проспала, а проснувшись, обнаружила, что Поля в постели уже нет. Кара, деловито наполняя свою тарелку жареной икрой и помидорами, сообщила, что они с Никосом отправились в турецкие бани в центр города.

— Никое просто очарователен, — заметила Домини, наливая себе кофе и добавляя в чашку сливки. Утро было великолепное, солнечные лучи ласково гладили ее волосы, распущенные по плечам поверх халатика.

— Он хорошенький маменькин сынок, — презрительно сморщила носик Кара, уплетая свой завтрак. — Тетя Софула зря беспокоится — мне вовсе не нужен ее драгоценный сыночек. Как кузен он мне нравится, но стоит ему дернуть меня за волосы, тетя тут же начинает ко мне придираться. Мне это страшно надоело.

— Бедняжка Кара! — Домини улыбнулась ей поверх кофейной чашки. — А не хотела бы ты поехать погостить к нам с Полем в дом на Орлином утесе?

Кара перестала жевать и вытаращила на Домини свои огромные черные глазищи. — Да я бы хотела этого больше всего на свете, — сказала она. — Ты это серьезно? Вы с Полем так недавно женились… не буду ли я вам мешать?

— Дом большой, — засмеялась Домини. — Там вполне хватит места для такой крохи, как ты.

— А что скажет Поль? Ты спрашивала разрешения?

— Да, я попросила у хозяина разрешения, — сухо ответила Домини. — Он согласен со мной, что тебе неспокойно в доме тети. Он, как и я, хочет этого.

— Домини, я просто в восторге. — Глаза у Кары засияли, как омытые росой вишни. — Мне очень хотелось проводить побольше времени с Полем, но я боялась вам мешать.

— Как ты можешь помешать, когда мы оба тебя любим? — Домини намазала маслом кусочек тоста и положила сверху густого греческого меда.

— Медовый месяц для двоих, — просто сказала Кара. — Это время очень сложное и важное, и я не хотела бы испортить все фальшивой нотой.

— Дорогая моя, — нежно улыбнулась ей Домини, — никто с таким тонким слухом, как у тебя, не может издать фальшивой ноты. Мы с Полем думаем, что ты станешь счастливее с нами, а я буду рада твоему обществу, пока Поль работает в своем кабинете.

— Это интересно. — Глаза у Кары снова разгорелись. — Под домом есть пляж, и много пещер, которые можно исследовать, дельфины играют и плавают в лагуне. Поль не будет работать все время, верно? Он любит плавать… Они с Лукасом всегда плавали, как морские львы.

Кара отодвинула в сторону тарелку и выбрала из гнезда листьев румяный персик. Ресницы ее отбрасывали глубокие тени на щеки, пока она гладила пальцем бархатистую кожицу персика.

— Знаешь, Лукас очень любил нырять в глубину.

— Голос у нее задрожал, и несколько секунд потребовалось ей на то, чтобы взять себя в руки. — На глубине океана существует целый мир, красочный и таинственный. Он часто нырял со специально сделанной для подводных съемок камерой, и в маске походил на блестящего Нептуна. Он, бывало, фотографировал анемоны с их извивающимися щупальцами, коралловые деревья, гроты, словно созданные для Ундины. В этом смысле Лукас был очень талантливым художником, и, как любая страсть, это увлечение заставляло его забывать о времени, страхе, обо всем.

Сестра Поля подняла взгляд и обнаружила, что Домини смотрит на нее глазами, полными глубокого сострадания. Окруженные темными густыми ресницами глаза передавали малейшее изменение настроения.

— Мы вышли на яхте Поля, — продолжила Кара, — и Лукас нырнул с борта со своей фотокамерой, едва мы отошли подальше в море. Алексис загорала на палубе. Поль стоял у руля, а я играла на цитре, и мы все сочиняли смешные стишки и пели. День был, как сейчас, Домини, с греческими островами, зеленеющими в дымке, с чайками, то взлетающими над водой, то опускающимися навстречу собственному отражению. Царил покой и умиротворение… Пока вдруг Алексис не заметила, как обычно лениво, не беспокоясь по‑настоящему, что Лукас, должно быть, соблазняет Ундину на ее подводной постели. Уж очень долго его нет. Ногти Кары так глубоко вонзились в персик, что из него брызнул сок.

— Алексис любит делать подобные замечания, и мы к ним привыкли, но Поль не засмеялся. Он позвал с камбуза нашего micro, чтобы он встал у штурвала, добавил, что нырнет посмотреть, все ли в порядке у Лукаса, и оделся для глубоководного погружения…

Девочка уже несколько минут говорила по‑английски, запинаясь и вставляя греческие слова, а Домини облокотилась на локоть, напряженно слушая ее.

— Поль спустился очень глубоко, — говорила Кара. — Искал и искал Лукаса. Есть определенный уровень, на котором можно оставаться всего несколько минут, иначе может не хватить запаса воздуха… Именно там Поль и нашел Лукаса. Он очень быстро вынес его на поверхность, и мы втащили их на яхту… Поль встал на колени, чтобы снять с брата акваланг, и тут вдруг сам упал. Вид его был ужасен, глаза закатились, и Алексис завизжала, что они оба умерли. — Кара содрогнулась. — На самом деле произошло вот что: он всплывал слишком быстро, — запас воздуха был мал, это очень опасно и может вызвать смерть или паралич. Алексис успокоилась, сделала Полю искусственное дыхание, и хотя, когда мы вернулись в гавань, он дышал нормально, Поль пришел в сознание только позже, в больнице. По настоянию врачей он оставался там несколько дней на случай каких‑либо осложнений. Лукас… он был мертв. Поль нашел его под огромным осколком коралловой скалы, очень острым. Есть такие кораллы, что образуют целые утесы…

— Не надо больше говорить об этом. Кара. — У Домини дрожали руки, когда она сжимала тонкие пальцы девочки. — Я уверена, что Лукас не страдал.

— Поль тоже сказал так, когда я навестила его в больнице. — Кара улыбнулась дрожащими губами. — Я рассказала тебе о Лукасе из‑за Поля. Он не всегда был счастлив, и я так обрадовалась за него, когда он написал, что взял в жены английскую девушку. Мы чувствуем близость к англичанам потому, что со времен дедушки у нас в семье сохранилась традиция учить английский язык, потому что, ты же понимаешь, в делах судоходной компании приходится сталкиваться со множеством людей, говорящих по‑английски.

— Ты отлично разговариваешь по‑английски, — улыбнулась ей Домини. — Я никогда не смогу так же хорошо выучить греческий. Послушай, почему бы нам с тобой не пойти осмотреть гавань, когда позавтракаем? Может, удастся уговорить Никоса пойти с нами. Для Поля любимое занятие работа, он притащил с собой много писем, на которые должен ответить. А мне страшно хочется хорошенько осмотреть Анделос.

— А что, это отличная идея! — Просветлела Кара и надкусила сочный персик. — Сегодня воскресенье, так что Никки свободен от работы в офисе. Кстати, Никки страшно честолюбив. — Я бы сказала, честолюбие присуще всем вашим мужчинам, Кара. — С задумчивой улыбкой Домини смотрела в море, следя взглядом за лодкой с ярко‑пунцовым парусом, четко выделяющимся на фоне синей воды. До ее ноздрей донесся острый аромат моря, а мысли были заняты рассказом Кары. Она никогда не сомневалась в мужестве Поля или его любви к своей семье, что вообще присуще грекам. Она знала, каким щедрым он мог быть, и уважала его, иногда даже чувствовала в себе ответную страсть. Но в отношениях их не было прочности, чувства благополучия.

Это удел только любимых. Люди устают от своих капризов, от вещей, что привлекли их временное внимание.

Кара убежала готовиться к прогулке, а Домини была в своей спальне, надевала белые бусы, когда вошел Поль. Он выглядел неимоверно большим и блистал чистотой, волосы, еще влажные от парилки, завились мелкими кольцами, а опушенные густыми черными ресницами глаза, встретившись в зеркале со взглядом Домини, казались особенно яркими. Красивый, как демон, сказал про него Берри, и Домини вся застыла, когда он взял ее за плечи и наклонился поцеловать шею.

— Ты пахнешь мимозой, — сообщил он, поднимая ее с пуфа перед туалетным столиком и поворачивая к себе лицом. На ней было белое платье без рукавов с вышитой веточкой мимозы на бедре. Мороз пробежал по коже там, где коснулся ее взгляд Поля. Она не сопротивлялась, когда он привлек ее к себе. Ее руки уперлись в его плечи, и когда губы потерялись в его властном поцелуе, безжизненно соскользнули по стальным мышцам.

Она вдохнула знакомый острый аромат лосьона и пассивно приняла поцелуй. Потом, совершенно неожиданно, пальцы его больно вонзились в ее ребра.

— Ах ты, ледышка, — пробормотал он, — поцелуй меня сейчас же! — И уже вовсе не нежно он перекинул ее через руку и силой заставил ее губы ответить на поцелуй.

Когда он наконец поднял голову и позволил ей встать свободней, голова у Домини кружилась так, что ей пришлось ухватиться за край туалетного столика. Поль покривил губы в сердитой улыбке.

— Домини, mia, не смотри на меня так, — насмешливо попросил он. — Ты можешь убить меня взглядом.

— Потребуется гораздо более, чем просто взгляд, чтобы убить тебя, Поль, — ответила она, все еще потрясенная и рассерженная тем, что он силой заставил ее ответить на поцелуй. У нее болели губы и Домини знала, что на талии будут синяки от его пальцев. Он с насмешливым упреком покачал кудрявой черной головой.

— Я уже говорил тебе, моя дорогая, что я не так уж неуязвим. У меня, как и у других людей, есть своя ахиллесова пята, и тебе, возможно, даже будет не хватать меня немного — кто знает? — если охранник у двери вдруг откроет ее и призовет меня переступить порог.

Когда он говорил это, Домини окинула его взглядом, его темную высоко поднятую голову языческого бога.

— Что я для тебя? — не могла не спросить она. Он подумал над ее вопросом, пальцы его бездумно поиграли бусинами ожерелья.

— Возможно, создание мечты, — чуть слышно проговорил он. — Жемчужина, попавшая мне в ухо, как выразился твой друг художник.

— Символ положения удачливого бизнесмена, — холодно поправила его Домини. — Странно, мне всегда казалось, что удовлетворить тебя не может ничто, кроме обожания, Поль, и полного подчинения женского сердца.

— Иногда условия заставляют нас довольствоваться доступным, — ответил он с усмешкой. — А чего хочешь ты, Домини, рыцаря из сказки?

— Это было бы приятно, — заявила она, думая о Берри, мальчике, который с освещенными закатным солнцем золотистыми волосами на перевернутой лодке казался похожим на сказочного рыцаря.

— Галахарды на белых конях существуют только в сказочной стране, — сухо заметил он. — Тебе придется довольствоваться Ланцелотом.

— Ланцелот — черный рыцарь, — процитировала она. — Однако он завоевал сердце королевы, не так ли?

Поль приподнял ей подбородок, не позволяя отвести взгляд. Его лицо с бледным шрамом над бровью в этот момент казалось лицом дьявола.

— Что, если бы я попросил тебя подарить мне сердце, Домини? — спросил он. — Эту разбитую безделушку? — она заставила себя рассмеяться. — Она не нужна была тебе целой… разве ты не помнишь, что сказал в день нашего венчания? Что у тебя нет времени на такие пустяки, как стать любимым.

— Я употребил слово «нравиться», а не «быть любимым».

— Хорошо, — Домини повела плечами. — Но вряд ли можно рассчитывать быть любимым, если не нравишься?

— Существует много доказательств того, что любовь имеет мало общего с менее теплыми чувствами. Он легонько провел по ее подбородку кончиком большого пальца и отрывисто поинтересовался:

— Какие у тебя планы на утро?

— Кара ведет меня осматривать гавань. Мы надеемся, что Никое пойдет с нами.

— Хорошо, будь сегодня ребенком вместе с этими детьми. — Вдруг он взял ее лицо в ладони, и глаза его потеплели от улыбки. — Забудь о своем муже‑тиране.

Она долго смотрела на него, тирана, который иногда бывал таким нежным. Сердце, казалось, замерло, и она неожиданно для себя самой встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Он ничего не сказал, а отвернувшись, взял плетеную сумочку и сунул в нее несколько банкнот. — Ты непременно захочешь купить что‑нибудь, — сказал он небрежно. — На Анделосе, как и в Лондоне, есть своя Петтикоут‑Лейн.

Они спустились к гавани на низкой спортивной машине Никоса, там он нашел тенистое местечко и припарковался. Троица прошла через старинные ворота, где, блея и спотыкаясь, брело овечье стадо, и вышли к переулкам и аркадам, ведущим к базару.

Воздух казался напоенным пряными ароматами, народ толпился у многочисленных прилавков и лотков и громко, от души, торговался с продавцами. С крюков свисали кальмары, экзотические овощи и фрукты были навалены в корзины и уложены пирамидами. Колыбели, покрывала, кувшины и горшки и еще множество самых разных товаров были выставлены для продажи. Домини приостановилась у пекарни, с восторгом разглядывая связки бубликов и лотки с самой разной свежайшей выпечкой.

— Просто не могу устоять перед восхитительным запахом горячего хлеба и семян сезама, — сказала она. Они купили brioches и на ходу съели посыпанные сахарной пудрой сдобные булочки.

Эти несколько беззаботных часов в гавани прошли очень счастливо. На драхмы, данные ей Полем, Домини не могла не купить подарки своим спутникам и себе тоже. Потом вдруг Кара поймала Домини за руку и указала на цыгана, сидящего у ограды гавани перед корзиной. Он выглядел, как старый разбойник, в мешковатых штанах и грязной пестрой рубахе. На голову он повязал платок, а его черные усы блестели, будто начищенные ваксой.

Когда на ступенях недалеко от него остановились трое молодых людей, он сунул коричневую от загара руку в корзину и протянул им на широкой ладони несколько амулетов. Он что‑то сказал по‑гречески, и Никое перевел Домини, что им предложили купить амулеты. По ним цыган обещает предсказать будущее.

Кара не могла устоять и сейчас же бросилась выбирать амулет. Она достала медный якорек и положила на руку цыгана серебряную монету. Он сказал ей, что она чем‑то обеспокоена. Она жаждет устойчивости и чувствует себя неуверенно, море у нее в крови, и однажды она пересечет его с высоким темноволосым человеком, который для нее вовсе не незнакомец.

— Он говорит о Поле? — гадала удивленная Кара, и Домини чуть заметно улыбнулась ее наивности.

— Теперь ваша очередь, kyria, — хитро улыбнулся Никое. — Выбери из того, что предлагает судьба.

— Н‑нет… — Домини отступила в нерешительности от протянутой к ней руки цыгана с амулетами. Его взгляд был устремлен на ее лицо.

— Ну же, это ведь просто игра, — рассмеялся Никое, — красивой девушке не стоит бояться злой судьбы.

У Домини бешено колотилось сердце. Она знала, что ведет себя глупо, не желая принимать участие в игре, но в предсказаниях Каре цыган показался ей очень проницательным. Девушку мучило чувство неустроенности, а ее чувство к Никосу глубже, чем она сама подозревала… Никое и есть тот высокий темноволосый человек, который для нее не был незнакомцем.

— Ну, будь же умницей и возьми амулет, Домини, — упрашивала ее Кара.

И, почти не глядя, Домини протянула руку в пригоршню амулетов и взяла первый попавшийся под ее пальцы… крошечную женскую фигурку с длинными медными волосами, обвивающими все тело. Домини положила на ладонь цыгана серебряную монету и почувствовала себя очень неуютно под его пронзительным взглядом. Он говорил по‑гречески, и, так как Домини не могла его понять, Никое переводил для нее.

— Надо же, — Никое разочарованно рассмеялся, — старый негодяй говорит, будто ты уже знаешь, что символизирует амулет, и ему нет нужды повторять это вслух. Ты правда знаешь?

Домини была рада, что широкие поля плетеной шляпки закрывали глаза; ее потрясло, что она сама выбрала так много значащий амулет. Она была связана браком и не могла вырваться. Пальцы ее крепко обхватили фигурку, и она сказала:

— Пойдемте же, вы оба, — и побежала по ступеням вниз, к морю. Несколько парусных лодок стояли на песке, и их тени закрыли Домини, пока Кара и Никое замешкались около цыгана и не сразу сообразили, в каком направлении она скрылась. Они повернули назад, к базарным рядам, думая, что Домини пошла туда, и прошло несколько минут, прежде чем Домини оглянулась через плечо и увидела, что шла по берегу совершенно одна.

Она нерешительно постояла у кромки воды, морской бриз приятно обвевал шею и лицо. Как прохладен и ароматен этот ветер и как приятно и спокойно на несколько минут остаться в одиночестве. Ей не хотелось возвращаться к шумному базару, и, заметив причальную тумбу, Домини направилась к ней и присела отдохнуть. Она знала, где стоит машина Никоса и говорила себе, что пойдет туда, как только пройдет легкая головная боль, успокоенная бризом.

Домини сняла с головы плетеную шляпу и позволила ветру играть ее волосами. На берегу было только несколько босоногих рыбаков, чинивших сети, да женщина, подоткнув черные юбки, охотилась за раками. Мирная сцена, со всеми красками синего моря и горами Балкан вдали.

Слишком мирное мгновение, чтобы длиться долго; по шее и спине Домини пробежал холодок, так как облако закрыло солнце, и побережье сразу стало мрачным и серым. Она взяла шляпу, поднялась с тумбы и повернулась было, чтобы идти на поиски Кары и Никоса… и вдруг отступила, испуганно воскликнув, лицом к лицу столкнувшись с человеком, которого меньше всего ожидала встретить этим утром — с Берри Созерном.

Они стояли, глядя друг на друга. Поднимающийся ветер играл волосами над смеющимися глазами Берри. Глазами, наблюдающими за вспыхивающим и гаснущим румянцем на щеках Домини.

— Я увидел твои медовые волосы, развевающиеся на ветру, но подходил осторожно, на случай, если мечты превратили греческую девушку‑рыбачку в ту, кого мне так хотелось увидеть, — в Домини Дейн.

— Домини Стефанос, — напомнила она ему. Он покачал белокурой головой и швырнул окурок сигареты в лужицу у скалы. — Мне знакома девушка, которую я увидел, выходя на берег. — Он взглянул на небо и заметил, как оно потемнело. — Судя по облакам, нас ждет потоп. Послушай, Домини, мой коттедж совсем близко отсюда, как насчет того, чтобы зайти ко мне выпить чего‑нибудь?

— Не думаю, что это следует делать, Берри. Кара и Никое будут ждать меня у машины, я приехала с ними посмотреть базар, но мы потеряли друг друга.

— Разве так важно, если вы не найдете друг друга еще с час? — Он умоляюще улыбнулся. — Домини, у тебя всегда было слишком сильно развито чувство долга. Помнишь, как ты волновалась из‑за того, что приходилось выходить из школы украдкой, чтобы встретиться со мной?

— Я… Я не хочу говорить о прошлом. — Она поцарапала пальцем плетеную шляпу, которую держала в руках. — Было приятно встретиться с тобой снова, Берри…

— Ну же, — возразил он, беря ее за руку. — Я не позволю тебе убежать.

— Я должна идти, Берри. — Она подняла на него умоляющий взгляд. — Будь же умницей и отпусти меня.

Он широко ухмыльнулся и сразу стал похож на насмешливого Пана, бога шалостей.

— Я приглашаю тебя в коттедж выпить, а не в какой‑нибудь притон на тайное свидание, чтобы соблазнить. Да и в любом случае, ты вовсе не обязана никому говорить, что была у меня.

— Кто‑нибудь может нас увидеть. — Она искала повода уйти.

— Всегда можно сказать, что ты хотела посмотреть мои работы. — Глаза его смеялись, потом он расхохотался и обнял ее, так как облака разразились внезапным ливнем.

— Бежим, бежим, — сказал он, и ей уже было не вырваться, — он тащил ее бегом по песку, потом по каким‑то ступеням, по мокрым и скользким камням мостовой к небольшой лужайке, где стоял уютный побеленный коттедж. В насквозь промокшем и липнущем к телу белом платье она стояла под навесом крыльца, а он открывал дверь, потом быстро втолкнул Домини в коридор, затем в гостиную. Она сняла шляпу и немного встряхнула ее, огляделась вокруг, улыбаясь при виде беспорядка, характерного для холостяков. На диване лежала груда греческих подушек, посуда после завтрака все еще стояла на столе, у стены множество холстов. Подоконники были заставлены многочисленными комнатными цветами.

— Студия у меня наверху, — сообщил Берри, забирая у нее сумочку и шляпу. — У тебя промокло платье, надо его снять и высушить.

Она быстро взглянула на него.

— Я одолжу тебе мой халат, — добавил он насмешливо.

Домини потрогала платье и обнаружила, что оно на самом деле совершенно мокрое.

— Хорошо, — согласилась она, не глядя на него. Он вышел из комнаты и через минуту бросил ей яркий клетчатый халат.

— Пока ты раздеваешься, я сварю кофе, Домини, — она слышала по голосу, что он улыбается. — Ты любишь кофе по‑турецки?

— Да, с удовольствием выпью. — Она чувствовала от его халата запах английских сигарет и, завязывая пояс и чувствуя прикосновение шелка к голым рукам и плечам, чуть вздрогнула от тайного удовольствия находиться в коттедже Берри. Судя по тому, как молния кромсала небо, ей придется провести здесь около часа, а может быть, и дольше. За это время Кара с Никосом наверняка перестанут ее искать и вернутся домой… Жутко даже подумать, как воспримет это Поль.

Домини развесила на стуле платье, чтобы оно побыстрее высохло, потом понесла на кухню оставленный Берри после завтрака поднос.

— У тебя есть экономка? — поинтересовалась Домини.

— Мне необходимо жить среди беспорядка, — лениво ответил он. Берри стоял у плиты и варил кофе, его мокрые волосы выглядели так, словно он расчесывал их пальцами. Из‑за этой взъерошенности он выглядел еще милее, и Домини, помнившей его в перемазанных краской вельветовых брюках и полосатой футболке, казалось, будто и не было прошедших лет.

— Тебе очень идет мужской халат на несколько размеров больше твоего. — Он осмотрел ее с головы до ног. — Ты выглядишь такой беспомощной, и так хочется тебя обнять.

Домини соскребла яичную кожуру в мусорное ведро и выпрямилась с порозовевшими щеками. — Надеюсь, ты покажешь мне свои греческие работы, раз уж я здесь, — сказала она.

— Предупреждаешь меня, что надо хорошо себя вести? — Он подошел к ней и остановился, глядя на нее сверху вниз, а она начала мыть посуду. — Что мы с тобой будем делать, Домини? — пробормотал он.

— Смотреть твои картины и пить турецкий кофе. — Она деловито скребла блюдце, запачканное яичным желтком.

— И притворяться, что мы просто знакомые? — Он просунул руку в широкий рукав ее халата. — Не выйдет, дорогая. Мы с тобой принадлежим друг другу. Обстоятельства попытались разлучить нас, но мы снова встретились на затерянном в глуши греческом острове. Это верное доказательство того, что правы легенды, утверждающие, будто влюбленные связаны неразрывной нитью с самого рождения. Неизбежно, даже через многие годы, через расстояния, эта нить притягивает их друг к другу, и ничто не может помешать их соединению.

Домини взглянула на него. В душе она была полностью согласна с ним. Любовь начинается не просто так. Таинственная сила притягивает двоих друг к другу, так близко, что ничто, даже сама смерть, не может разлучить.

— А как же Поль? — тихо спросила она. — Ты, кажется, забыл про него.

— Есть способ забыть про него. — Берри взял ее за плечи, и глаза его посерьезнели и казались темно‑коричневыми, когда он смотрел ей в глаза. — Мы можем уехать вместе, Домини.

Глава 11

— Ты слышишь меня, Домини? — Пальцы Берри крепче сжались на плечах Домини. — Мы убежим вместе, и Стефанос тихо разведется с тобой…

— Он не сделает этого. — Домини качнула головой, слишком хорошо зная беспощадность Поля. — Он никогда не позволит нам быть счастливыми вместе, Берри.

— Неужели тебе так тяжело быть счастливой без законного брака, родная? — Берри притянул ее к себе, но Домини уперлась ладонями в грудь и не позволила ему обнять себя.

— Если желаемое украдено, Берри, оно не делает человека счастливым, — убежденно сообщила она. — Я уже знакома с тем, как разъедает душу недоверие друг к другу. Мы никогда не обретем спокойствия и чувства уверенности без настоящего брака. Никогда не будем уверены друг в друге, зная, что по закону я принадлежу другому.

— Но ты его не любишь, Домини. — Глаза Берри под взлохмаченными волосами стали похожи на штормовое небо. — Я совершенно уверен, он силой заставил выйти за него, это в его характере. Здесь, на острове, много рассказывают о клане Стефаносов и о том, как отчаянно они воевали во время восстания. Островитяне хвастаются тем, каким мужественным и отчаянным andarte был Поль в шестнадцать лет и как он прополз чуть не километр, отбиваясь гранатами, после того, как одна из вражеских гранат разорвалась почти у самого его лица. По всему, он должен был умереть от этой раны. Они почти всерьез считают сверхъестественным тот факт, что он выжил после такого ранения, от которого бы умер любой нормальный человек.

Домини подумала о рваном шраме — отметине на лице Поля, о головных болях, все еще мучавших его, несмотря на прошедшие годы, и ей вдруг захотелось защитить его. Он был греком до мозга костей, он отчаянно любил землю, сражаясь за которую, чуть не погиб совсем еще мальчишкой.

— Кофе убегает, — заметила она.

— К черту кофе!..

— Пожалуйста, — Домини высвободилась из его рук, подошла к плите и сняла кофеварку. — Неси чашки, мы будем пить кофе в гостиной, — добавила она.

Они долго сидели молча, слушая звуки дождя и глядя, как молния на короткие мгновения рассеивает тени.

— Мне не стоило делать этого, да, Домини? — Берри говорил, запинаясь. — Нельзя было оставлять тебя в Англии, раз я любил тебя и знал, что ты любишь меня. Боже, что заставляет нас поступать именно так, как мы поступаем, портя себе жизнь, и себе, и тем, кого мы любим?

— Ты честолюбив, и оба мы были очень молоды. — Домини читала во взгляде Берри раскаяние. — Верили ли мы оба по‑настоящему, что встретимся снова, и была ли у нас общая мечта, которую не побоялись бы осуществить?

— Знание этого, Домини, не избавляет от сожаления, которое теперь мучает нас, — заметил он мрачно. — Я был дураком, совершеннейшим дураком. Ты слишком очаровательна, чтобы тебя не заметил другой мужчина, а я ушел, будто оставил тебя заколдованной девочкой‑школьницей, сидящей на киле лодки с развевающимися на ветру волосами, ожидать, когда я вернусь и разбужу тебя поцелуем. Мысль о том, что это сделал Стефанос, точит мне сердце. — Берри долго смотрел на нее. — Как вы познакомились? Ты мне не рассказала.

Домини объяснила, что ее кузен работал в офисе представительства фирмы Поля и что их встреча была неизбежной.

— Замужество имеет какую‑то семейную причину? — неожиданно обрушился на нее вопрос, и она отшатнулась, словно от удара молнии. ну?

— Что за викторианский вопрос, Берри! — Как ни было тяжело, она заставила себя рассмеяться. — В наше время девушки не выходят замуж по воле их семей.

— Прошлым вечером ты призналась, что в это дело замешан кто‑то еще. — Он подался вперед, сидя на диванной подушке, брошенной на пол. — Ты сказала, это мужчина, уж не Дуглас ли?

У Домини екнуло сердце. Берри стал очень проницательным. Мальчик с пляжа уступил место мужчине, ставшему довольно известным художником. И она вдруг испугалась его, осознав, что как разочаровавшаяся жена она гораздо более уязвима, чем романтическая семнадцатилетняя девочка. И словно прочитав ее мысли, Берри сказал:

— С растрепанными волосами и в халате, который тебе здорово велик, ты выглядишь семнадцатилетней. Что произошло бы, — насмешливо сверкнул он глазами, — если бы муж увидел тебя сейчас. Наверное, сломал бы мне шею, да?

Совершенно непроизвольно взгляд ее обратился к двери, и Берри рассмеялся низким гортанным смехом, потом взял Домини за левую руку. Когда До‑мини взглянула на него, он рассматривал широкую золотую полоску, символизирующую права Поля как мужа, и сапфир, окруженный двойным рядом бриллиантов, сверкающих со всей страстностью, на которую Поль имел законное право.

Он сжал ее руку, и кольца больно врезались Домини в пальцы. Взгляды их встретились, в следующее мгновение Берри уже стоял на коленях и обнимал ее. После первой попытки сопротивления Домини не могла отказать себе в удовольствии прижаться щекой к его плечу и глубоко вдохнуть пропитавший его одежду запах английских сигарет. Она прикрыла глаза и представила, что ей снова семнадцать и она слышит шум не дождя, а морских волн, набегающих на пляж Найтли.

— Мы придумаем, как нам быть вместе, — тихо проговорил Берри. — Ты не должна оставаться со Стефаносом против собственной воли.

Домини слышала его и не воспринимала слов, потому что поверх его плеча увидела висящее на побеленной стене полотно. На картине было изображено морское побережье после шторма. Казалось, поверхность моря еще вздымается, не успев успокоиться, заливая скалы, разбросанные беспорядочно, как обломки разрушенного замка. По мокрому песку извивались водоросли, напоминавшие заламываемые от глубоких чувств руки. Пейзаж освещался необычным голубым светом, а тонкий луч привлекал взгляд к верхнему углу картины, где в разрыве облаков виднелся кусочек яркого неба.

Домини знала, что все формы искусства отображают человеческие конфликты и противоречия, и остро почувствовала воздействие этой картины Берри. Она видела в картине собственное смятение, собственные душевные порывы, жажду счастья, которое можно схватить, вернуть, — увеличить этот лучик солнечного света.

— Когда ты написал этот морской пейзаж, Берри? — спросила она. — Вон тот, что висит над окном.

Он отстранился, присев на пятки, и посмотрел через ее плечо на картину.

— Мысль о ней пришла в голову вскоре после того, как мы расстались в Найтли. — Забавно, — взгляд его вернулся к ее лицу, — мне несколько раз предлагали за нее большие деньги, но я не могу ее продать. В известном смысле она гораздо грубее и слабее тех, что я пишу сейчас, но есть в ней что‑то… глубина… какая‑то душевная мука.

— Да, — тихо согласилась Домини, — мы с тобой именно это должны принять во внимание, Берри: живопись в твоей жизни — главное. Так было, и когда мы встретились впервые, и все годы, проведенные нами врозь. И в глубине души ты знаешь, что так дело обстоит и сейчас.

— Да, живопись важна для меня, — признал он. — Но и ты тоже, Домини. Я хочу тебя.

Она чуть вздрогнула. Поль говорил то же самое. «Я хочу тебя». Она посмотрела на Берри и поняла, что необходимо проверить любовь, о которой он говорил.

— Разве мы не могли бы быть просто друзьями? — спросила Домини.

Берри стоял на коленях на пестром греческом коврике и смотрел на нее снизу вверх, на бледную медовую нежность кожи, на синие глаза, драгоценными камнями сверкавшие из‑под тонких бровей, несколько более темных, чем цвет ее волос. Взгляд его опустился на ее губы с чувственной верхней и свидетельствующей о вспыльчивости нижней. И его собственные губы жестоко искривились.

— Ты просишь слишком многого, Домини, — сказал он. — Ты не из тех женщин, которую мужчина хотел бы иметь просто другом… Разве жизнь с Полем не научила тебя тому, что хотел бы от тебя любой мужчина?

Домини сама захотела знать правду, но тем не менее услышанная правда причинила ей боль. Она поднялась на ноги и отошла к окну. Дождь давно уже стал не таким сильным, и небо начало проясняться. Гром утих вдали.

— Пойду‑ка я, пора, — сказала она. — Иначе Поль начнет меня разыскивать.

Берри подошел к ней сзади и развернул к себе лицом. В уголке рта у него бился нерв.

— Чего ты хочешь, Домини? Таких же детских отношений, какие у нас были в Найтли? Ну, так это невозможно. Ты должна или уехать со мной, приняв мои условия, или оставаться со Стефаносом.

— Знаю, — тихо ответила Домини. — Я не могу диктовать свои условия, потому что значу для каждого из вас недостаточно много.

— Домини!

— Это так, Берри. — Она твердо смотрела ему в лицо. — А сейчас я бы хотела переодеться в свое платье и причесаться. Можно воспользоваться твоей спальней?

— Разумеется. — Он подошел к двери и распахнул ее. Домини прошла мимо с платьем в руках. Она чувствовала на себе его непонимающий и сердитый взгляд. Он направил ее по узкой винтовой лестнице в свою комнату, и она вошла, крепко закрыла за собой дверь и стала приводить себя в порядок.

Домини чувствовала себя эмоционально опустошенной, причесываясь перед зеркалом на комоде. Там лежали запонки и несколько щеток для волос, и коробка с засахаренным миндалем, и еще осколки аметистовых кристаллов, которые он, вероятно, нашел на побережье. Она красила губы, когда услышала под окном на мостовой шаги, и до нее донеслись веселые голоса, говорящие по‑английски с американским акцентом, и громкий грудной смех.

Алексис! Решила навестить Берри со своими друзьями Ванхузенами! На мгновение Домини овладела слепая паника. Она стояла, застыв, и видела в зеркале, как бледность заливает ее лицо. Затем, в дикой спешке, она схватила свою сумочку и рывком распахнула дверь спальни. Может быть, она еще успеет спуститься прежде, чем Берри впустит Алексис с ее друзьями в дом. Все же пристойнее, если они застанут Домини с ним внизу…

Домини не рассчитывала на деревенскую привычку Берри оставлять парадную дверь незапертой… Алексис вошла в коттедж со свободой частого гостя и уже была в середине коридора, а Ванхузены следовали за ней по пятам, когда Домини выбежала на лестничную площадку.

Алексис застыла на месте, а Домини замерла над ней, на третьей ступени лестницы, вцепившись рукой в перила.

— Ну‑у, — протянула Алексис, — а что ты тут делаешь?

У Домини слишком пересохло во рту от ужаса, чтобы говорить, и она услышала, как Берри отвечает:

— Миссис Стефанос пришла посмотреть мою студию. — Они с Домини встретились взглядами над темной головой Алексис, но чувство облегчения быстро испарилось, когда Домини заметила, как сердито и отчаянно он смотрит на нее, словно собирается добавить, что они любят друг друга и Поль Стефанос может отправляться ко всем чертям, если ему это не нравится.

Домини посмотрела на него с мольбой: «Не надо! Берри, пожалуйста, не надо этого делать!»

— Если в студии нет ничего, что понравилось бы больше, тогда я, пожалуй, позволю взять ту картину, что приглянулась вам сразу, — протянул Берри, скривив губы.

Она совсем не поняла, что он имел в виду, и не понимала, пока они все не прошли в гостиную и он не передал ей пейзаж побережья после шторма. Только тут Домини вышла из оцепенения, в котором находилась все это время.

— Я… вы ведь не хотели ее продавать, — кое‑как выговорила Домини.

— Вы совершенно правы, он не желал расставаться с ней ни за какие деньги, — захохотал мистер Ванхузен. — Я безрезультатно целых две недели стараюсь уговорить продать картину мне, но стоит только появиться хорошенькому женскому личику, и он без малейшего колебания уступает ее.

Алексис коснулась картины рубиновым ногтем.

— Ева способна убедить Адама сделать все, что угодно, — сказала она своим гортанным низким голосом. — Тебе здорово повезло, Домини. Что ты собираешься с ней делать?

— Миссис Стефанос хочет подарить ее мужу, — сообщил Берри. — Ну, а теперь скажите мне, кто что будет пить?

Примерно минут через двадцать Домини ушла. Дождь прекратился, и она убедила Мило Ванхузена, что найдет такси и доберется до базара, к машине, и ему незачем оставлять компанию и отвозить ее домой. Повозка, запряженная лошадью, довезла ее до дома тетки Поля.

Берри завернул картину в коричневую оберточную бумагу неохотно, словно переступая через себя; теперь присутствие в его доме Домини могла объяснить тем, что пришла купить подарок мужу. Но убедил ли он в этом Алексис? Домини очень сомневалась. С замирающим сердцем она вспоминала, как выглядела виноватой там, стоя на лестнице, ведущей в комнаты Берри. В компрометирующей ситуации так могут выглядеть только поистине невиновные люди.

Алексис теперь получила оружие, с помощью которого может наделать много гадостей, и единственный способ помешать ей в этом — бороться с таким же мастерством, каким обладает Алексис.

Домини поежилась. Им с Берри было так хорошо, они были так невинны и счастливы. Но теперь больше нельзя встречаться наедине.

Домини никогда ничего заранее не рассчитывала и не притворялась с Полем, но в тот вечер должна защищать скорее себя, чем Берри.

Платье, которое Домини надевала вечером, было из веронского бархата небесно‑голубого цвета. На спине оно застегивалось на «молнию», и Домини позвала Поля помочь ей справиться с застежкой. Он вошел в комнату с букетиком бутонов диких белых роз, который она собиралась приколоть к платью и который Поль еще раньше положил в воду, чтобы цветы не завяли. Когда он отряхивал и высушивал от влаги цветы, в палец ему воткнулся шип. Домини заметила на нескольких лепестках рубиновые капельки в тот момент, когда он клал цветы на туалетный столик. Он шагнул к ней, чтобы застегнуть платье, и она почувствовала его тонкие пальцы у себя на талии. Мерцающая ткань мягко облегала ее фигурку, оставив белыми только обнаженные плечи.

— Надень только розы, — теплые губы Поля коснулись ее плеча, — их белизна подчеркивает белизну твоей кожи, моя сабинянка.

— Ты приколешь их? — Пока он это делал, Домини стояла неподвижно. Он казался таким высоким, смуглым и таким внушительным в вечернем костюме.

— Я пометил их собственной кровью. — На губах его появилась непонятная улыбка. — Сорвать испачканные лепестки?

— Нет, оставь их. — Она встретилась с ним взглядом, взяла его руку и осмотрела на случай, если заноза осталась в ранке. — Розовый шип может вызвать заражение крови, — сказала она, чувствуя, как он перевел взгляд на ее волосы.

— Ну и как, — весело осведомился Поль, — умру?

— На этот раз нет. — Домини отпустила его руку и повернулась к зеркалу взглянуть на себя.

К бархатному платью она не надела никаких украшений, — только белые розы с нежной веточкой молодого папоротника. За ее обнаженными плечами в зеркале отразился Поль. Домини посмотрела на его смуглое и красивое строгое лицо и вспомнила, каким он бывает, когда сердится, и быстро открыла ящик стола, где лежала картина Берри.

— Сегодня утром я купила для тебя подарок, Поль. — Она повернулась и подала ему картину. — Надеюсь, тебе понравится. Мило Ванхузен был заинтересован в покупке этой картины у Берри Созерна, но я его опередила.

Поль сорвал оберточную бумагу с полотна и стал рассматривать. Несколько долгих мгновений лицо его было лишено всякого выражения. Домини чувствовала, как отчаянно бьется сердце под приколотыми им розами.

— Дорогая моя, — наконец сказал Поль, — тебе не следует тратить на меня деньги.

— Тебе не нравится картина? — Она чувствовала горечь из‑за собственного обмана. Утром на рыночной площади ей даже не пришло в голову купить подарок Полю.

— Почему же, я нахожу ее интересной. — Он не давал ей отвести взгляд. — Я видел ее висящей на стене в коттедже Созерна, и однажды он сказал, что никогда не продаст ее, так как она имеет особое значение.

Тут Поль остановился, и у Домини в жутком предчувствии сжалось сердце. Поль щелкнул по картине пальцем.

— Знаешь, что сказал мне Созерн? Это воплощение конфликта между тем, что он хочет отдать своему искусству и его чувством к одной женщине. Домини, — голос Поля стал тихим, почти угрожающим, — ты ведь знакома с человеком, написавшим это, так? Вы знали друг друга в Англии!

Домини стояла, завороженная взглядом мужа… тигриными глазами, сверкавшими на гордом лице языческого бога. Она чувствовала страх перед ним и холодное удивление тем, как мог Берри позволить ей подарить Полю картину, зная, что она раскроет их секрет.

— Ты собираешься отрицать связь с Созерном в Англии? — Поль говорил холодно и отрывисто, кончики его пальцев, сжимавших раму картины, побелели от напряжения.

— Мы были просто детьми на берегу моря, — тихо сказала она. — Если мы и любили, то это была невинная любовь.

— И эта любовь все еще невинна? — Поль окинул ее строгим ледяным взглядом.

— Да. — Она презрительно вскинула голову в ответ на этот вопрос. — Домини Дейн, знакомая Берри, осталась в Англии, когда я вышла за тебя замуж. Ты никогда не был с ней знаком, Поль. Тебе бы она, с ее растрепанными морским ветром волосами, никогда не понадобилась. Для нее верхом романтики было сидеть под звездами на киле старой лодки, выслушивая сердечные излияния тщеславного молодого человека. Тогда она не имела понятия, что тщеславие занимает важнейшее место в жизни мужчин, и любовь для них просто телесный голод.

Она слышала, как Поль резко вобрал в себя воздух, но когда он собирался сказать что‑то, в дверь постучали, и она открылась. Мальчишеская головка Кары заглянула в комнату.

— Я пришла попросить чуть‑чуть волшебных духов, которыми ты пользовалась вчера, Домини. — Она перевела улыбающийся взгляд с невестки на брата и вошла в комнату. Волосы у нее блестели от энергичного расчесывания, на ней было надето простого покроя липово‑зеленое платье. В ушах — серебряные лиры — сережки, подаренные этим утром Домини.

— Ты сегодня хорошенькая, как нимфа, Кара. — Рука у Домини, когда она опрыскивала девушку духами, немного дрожала. Кара склонила голову набок, рассматривая строгое лицо Поля.

— Что с тобой? — спросила она. — Ты выглядишь так, будто готов кого‑то разорвать на части. Надеюсь, не милую Домини?

— Не будь таким ребенком, — резко сказал он и, положив картину, быстрым шагом вышел из комнаты. Кара расстроенно посмотрела на Домини.

— Мужчины, бывает, сердятся, Кара, — Домини коснулась щеки девочки и заставила себя улыбнуться.

— Пойдем вниз? Наверное, гости уже прибывают.

— Этот вечер для вас с Полем, — возразила Кара, — а у него лицо, как грозовая туча. Что случилось, kyria?

— Простая ссора мужа и жены, — Домини заставила себя рассмеяться. — Не стоит воспринимать ее трагически.

Но сама Домини воспринимала ситуацию трагически. Завтра они с Полем вернутся в свой дом на Орлияом утесе, а будущее для нее, как и тот утес, пряталось в громадах облаков. Кара приедет к ним через две недели.

Тетка Поля не возражала против того, чтобы девочка жила у них, но поставила условие: племянник с женой поживут немного одни до приезда Кары.

Домини смотрела на танцоров в греческих костюмах, развлекавших гостей, и не сознавала, что пальцы ее ломают розы, приколотые Полем у самого сердца. Он стоял один на противоположной стороне ярко освещенного внутреннего дворика, налицо падала тень от лаврового дерева, и оно казалось греческой маской, совершенно неподвижной, за исключением сверкающих меж ресниц тигриных глаз.

В игре теней от листвы лицо его было таким, каким помнилось Домини с той ночи, когда в Афинах случился пожар, а под ее пальцами одна за другой рассыпались розы.

Глава 12

Всю первую неделю Поль не работал. Они провели эти дни на уединенном пляже под черными скалами и в синих волнах Ионического моря. Они купались и плавали на маленькой ярко раскрашенной парусной лодочке, и солнце освещало голые коричневые от загара мощные плечи Поля, стоявшего на руле.

Домини казалось, что он посвятил эти проведенные с ней наедине дни и ночи тому, чтобы уничтожить саму память о Берри или о ком‑либо еще.

С борта лодки она нырнула в пену, а солнце пробегало пальцами‑лучами по морю, будто играло на огромной арфе. Она лениво качалась на волнах, поглядывая на Поля, сидящего в лодке, на его широкие плечи, четко обрисованные солнцем, темные кудри, завивающиеся на шее от влаги. Что‑то пронзило ее тело, и Домини поплыла к берегу. Вышла на берег, поморгала, чтобы избавиться от залившей глаза воды, отжала волосы и побежала по песку в тень грота, где была спрятана от жара солнечных лучей их корзина с едой для пикника.

Домини нарезала охлажденную peponinote 15, когда Поль перекувырнулся за борт лодки и направился по песку в ее сторону. Она наблюдала из‑под ресниц за ним, одетым только в морского покроя брюки, обнаженного по талию и казавшегося сверкающей статуей из дельфийской бронзы.

— Я вполне готов к этому. — Он бросился на песок рядом с ней и взял из ее рук ломоть дыни. Белые зубы глубоко вонзились в золотистую мякоть, в то время как Домини откусывала от своего ломтя по чуть‑чуть, закапывая в теплый мелкий песок пальцы ног.

Над скалами взмыл орел, распластав крылья, вытянув вперед тощую шею. Поль закинул голову, наблюдая за полетом большой темной птицы. При виде семифутового размаха орлиных крыльев на губах его мелькнула улыбка.

— Чудо, — сказал он, — как в пословице. Ты знаешь ее, Домини?

Домини покачала головой, думая, что он сам не менее неукротим и безжалостен, чем любой орел в погоне за добычей.

— В пословице перечисляются несколько чудес, — с улыбкой сообщил он. — И среди них орел в небе, корабль посреди океана… и мужчина с девушкой.

— Как интересно, — сказала она. — Хочешь мясного паштета? — Она наклонилась к корзине с едой и в то же мгновение он ухватил ее за талию.

— Верно, накорми зверя, — хрипло прошептал Поль, — тогда он уснет на часок, и ты сможешь спокойно развлекаться, разглядывая разноцветных рыбок и разыскивая кораллы.

Она покраснела, почувствовав в его голосе насмешку, и подала ему великолепный мясной паштет, картонную коробку с йогуртом и несколько крупных помидоров. Он опустился на локоть и принялся за еду, задумчиво глядя чуть прищуренными глазами далеко в море. Домини налила из термоса кофе и добавила в него, как нравилось Полю, дикого меда. Он взял чашку и поднял ее в тосте.

— Stin iyia sou, — сказал он по‑гречески.

— За твое здоровье, Поль, — ответила она и отвела взгляд в сторону, стараясь больше не смотреть на него, пока ела и пила кофе. Она была уверена, ее здоровье имело значение для него по единственной причине: он хочет, чтобы она родила ребенка.

Ленч был окончен, остатки еды аккуратно убраны в корзину, и Домини оставила Поля и отправилась разыскивать маленькие озерки в углублениях скал, где жили крошечные рыбки, окрашенные во все цвета радуги, с ангельскими крылышками‑плавниками, как крошечные пушинки, проскальзывающие между пальцами Домини, когда она пыталась их поймать.

Поль вытянулся на песке в нескольких ярдах от развлекающейся Домини, подставив обнаженную спину солнцу и положив лицо на скрещенные руки. Домини не знала наверняка, дремлет он или просто с обманчивой ленью сытого и разморенного от солнечного тепла тигра отдыхает.

Домини перебирала несколько найденных ею бледных и гладких, как детские молочные зубы, камешков и все еще сердилась из‑за того, как бесцеремонно Поль возвратил Берри его картину.

— Я не желаю, чтобы она была в моем доме, — заявил он. — Ты должна подумать о другом подарке для меня, моя дорогая.

И прошлой ночью Домини, страшно рассерженная, заперла дверь, соединяющую их комнаты. Она лежала в напряжении, прислушиваясь к каждому его движению в соседней комнате. Но он не попытался открыть дверь, и она наконец уснула и проснулась оттого, что Лита раздвигала шторы на окне.

Лита не из тех женщин, которые часто улыбаются, но на губах ее при виде рассыпавшихся по подушкам и сияющих на фоне их белизны густых и пышных волос Домини и ее кожи, казавшейся рядом с голубизной ночной сорочки медового цвета, появилась улыбка.

— Солнце, кажется, так и рвется в окна, — сказала Домини, усаживаясь в подушках и наблюдая, как Лита наливает для нее утренний чай.

— Сейчас пора великолепной погоды на острове, мадам, — сказала Лита. — Виноград поспевает и наливается соком, темнея на лозах, а на холмах полно ягнят и козлят.

— Ты родилась на острове, Лита? — спросила Домини, отхлебывая горячий сладкий чай.

Лита стояла, держа в руках чайник в стиле рококо с нимфами, эльфами и летящими птицами. Она наклонила голову, и в ярком свете солнца узел ее волос влажно заблестел.

— Я с холмов, мадам, оттуда, где в старину было много бандитов и до сих пор существует множество самых разных легенд. Вы, конечно, знаете, что во мне течет цыганская кровь?

Домини кивнула: то, что Лита держалась так, будто имеет какую‑то связь с необычайными, тайными сторонами жизни всегда вызывало в ней любопытство.

— Остров оккупировали, мадам, когда я была ребенком, — сказала она. — Оливковые рощи были вырублены, маленькие фермы сожжены, девушек захватывали, как сабинянок.

Домини поежилась, глядя на горничную, и Лита поспешно добавила:

— Мне повезло. Мой дедушка спрятал всю семью в пещере среди холмов, а мой отец и братья воевали вместе с партизанами. Но для Греции этим дело не кончилось. Произошло восстание, и снова пули вонзались в землю Греции, и в людей, и в виноград.

— Для вас это было ужасное время, — сочувствуя, сказала Домини.

— Но сегодня все позади. — Лита улыбнулась. — Теперь для всех на острове есть работа, и мир, и достаточно пищи. Хотите beignet, мадам?

Она протянула ей тарелку, и Домини взяла очень вкусное слоеное пирожное, обсыпанное сахарной пудрой.

— Kalo ya to stomacha, — улыбнулась ей Лита.

— Они действительно очень вкусны. Знаешь, Лита, я начинаю любить греческие блюда. — Домини тихо рассмеялась, словно сама себе удивляясь. — Вероятно, воздух на вашем острове увеличивает аппетит.

Лита хитро посмотрела на молодую хозяйку, потом взяла ее опустевшую чашку и заглянула в нее.

— Меня ждет счастливый день, Лита? — Домини чуть приподняла ресницы, взглянув в сторону двери, ведущей в комнату Поля, которую вчера заперла.

Лита нахмурилась, разглядывая узор из чаинок на дне чашки.

— Будет потрясение, — пробормотала она, — это видно совершенно ясно.

— Шторм? — неуверенно спросила Домини.

— Случится что‑то нехорошее, мадам, — голос Литы стал резким. — Это произойдет сегодня…

Она остановилась, прерванная стуком дверной ручки запертой двери. Она повернулась, чтобы посмотреть, что это за звук, и ручка снова повернулась и загремела. Домини покраснела, застыдившись, встретив потрясенный взгляд Литы.

— Отопри дверь, Лита, — сказала она, и резкий звук ключа, поворачивавшегося в замке, еще больше усилил напряжение в залитой солнечным светом комнате.

Лита пожелала хозяину доброго утра и поспешила удалиться. Домини осталась сидеть среди подушек — тоненькая и побледневшая — и смотрела во все глаза на Поля. На нем были черная шелковая рубашка и серые брюки, брови сердито сдвинуты. Он указал на только что отпертую Литой дверь.

— Попробуй сделать это еще хоть раз, девочка моя, — хрипло сказал он, — и я не стану ждать, как лакей, когда твоя горничная допустит меня до твоего августейшего величества. Я вышибу дверь.

Он был так разъярен, что казался вполне способным сделать это, и нервозность вызвала у Домини странную реакцию: ей страшно захотелось рассмеяться. Она подняла руку и прикусила костяшки пальцев, а он со свойственной кошачьей угрожающей грацией направился к кровати. Он стоял и смотрел на Домини сверху, и она чувствовала его взгляд, двигающийся от ее плеч до шифона, прикрывающего ее грудь. Домини ухватилась за шелковое покрывало и натянула его на себя. Поль выгнул насмешливо бровь, заметив ее маневр, потом недобро засмеялся, показывая все белоснежные зубы.

— Запирая двери и разыгрывая девическую скромность, ты еще больше разожжешь мою страсть, а не погасишь ее, — насмешливо протянул он, и в следующее мгновение уже сидел рядом с нею на кровати, беззастенчиво разглядывая. Губы его кривились от смеха или раздражения, этого Домини не могла сказать с уверенностью. Лицо его было слишком непроницаемым, слишком непонятным, особенно тогда, когда от его близости у нее начиналась нервная дрожь.

Устремив взгляд на золотое кольцо на ее руке, символ его собственности, он сказал отрывисто:

— Прекрасно знаю, Домини, что я тебе не нужен, но боюсь, тебе придется переносить мои романтические желания. Однако ты можешь утешиться мыслью, Что придет день, когда ты мне уже не понадобишься.

Он говорил с холодной иронией, и Домини отшатнулась словно ее ударили. Эти слова давно звучали в ее памяти, и их жестокая откровенность разожгла в ней гнев.

— Понятно, Поль, — глаза ее сверкали, как голубые кинжалы, — ты разбил мою жизнь для удовлетворения кратковременного каприза. Ты убил во мне гордость и втянул в брак, чтобы владеть мной несколько месяцев. Я всегда знала, какова истинная причина твоей женитьбы на мне, но никогда не думала, что у тебя хватит наглости так цинично сказать об этом вслух.

— Ну что ж, — грудь ее резко и быстро вздымалась от гнева и боли, — спасибо за то, что сказал. Теперь меня не волнует мысль о том, что ненавидеть нехорошо… я считаю эту ненависть оправданной.

— Да, чувствуй себя правой. — Он говорил очень спокойно, почти небрежно. — Чувство правоты удивительно облегчает совесть.

— Сомневаюсь, что у тебя вообще есть совесть, — отпарировала Домини. — Сердца у тебе нет, это уж совершенно точно.

С насмешливой улыбкой он дотронулся до своей мускулистой груди, потом, пожав плечами, наклонился к прикроватному столику и взял лежавшую там книгу.

— Ты пытаешься понять греческий характер? — Поль насмешливо приподнял бровь, глядя на Домини.

— Я читаю Казантакиса для удовольствия, — холодно отрезала она. — В этом предназначение романа.

— Каждый человек является узником собственных представлений о жизни, потому он не может говорить за всех, — Поль чуть заметно улыбнулся. — Казантакис пишет о любви, как о мече, вонзающемся в сердце. Как ты считаешь, он прав?

— Откуда мне знать, — передернула плечами Домини.

— Однако же ты любила, разве не так, хотя бы и по‑телячьи?

— Полюбить — значит отдаться капризам и, возможно, жестокости другого человека, — ледяным тоном сказала она. — Я больше не пойду на такой риск. Поль указал на дверь, запертую ею накануне. — Ты сделала это потому, что я отослал назад картину Созерна, — сказал он. — Нельзя сказать, чтобы это было признаком равнодушия, а?

— Равнодушия к кому? — Их взгляды встретились, потом Домини оказалась прижатой к подушкам, так как Поль наклонился к ней, приблизив свое темное красивое лицо на расстояние дюйма от лица Домини. Ее синие, как ирисы, глаза широко раскрылись, а он рассмеялся, дыханием коснулся губ Домини, отодвинулся и поднялся на ноги.

— Мне надо идти кое с кем встретиться сегодня, — он положил ее книгу на место, — но я присоединюсь к тебе на пляже. Я приказал приготовить корзину с едой.

— Как пожелаешь, Поль, — сказала Домини и следила, как он выходил из комнаты и закрывал за собой дверь. Она закрыла рукой глаза и несколько минут лежала неподвижно, без слез. Ее боль и горечь были слишком велики для слез.

После легкого завтрака, состоявшего из кофе, булочек и меда, Домини взяла книжку и направилась в беседку из винограда, в глубину сада. В беседке царила густая тень от виноградных листьев, и вся она была увешана гроздьями, которым еще надо созреть. В зеленых ветвях перечных деревьев звенели цикады. Вьюнки и можжевельник распространяли вокруг сладкий аромат. Среди зелени виднелись пятна росших группами ирисов — синих, как сапфиры.

Домини уселась в арке и решительно погрузилась в роман. Около одиннадцати часов ее нашел Янис, держа в руках корзину с едой, заказанную Полем. Корзина была не очень тяжелой, но Янис настоял снести ее до берега. Домини очень нравился серьезный слуга Поля, который знал имена всех птиц на острове и названия полевых цветов, росших у тропы, по которой они ходили на пляж. У них с Литой не было детей, и Домини иногда казалось, что они относятся к ней, как к ребенку. Они управляли домом на Орлином утесе с такой спокойной деловитостью, что Домини ничего не оставалось делать, кроме как обследовать большие комнаты и винтовые лестницы, ведущие во многочисленные кладовые.

— Как красив и спокоен сегодняшним утром остров, Янис. — Домини приостановилась на извилистой, спускающейся к морю тропе, чтобы вобрать в себя чистую синеву Ионического моря и жемчужного отсвета солнца на воде, на песке, на отполированных волнами скалах.

Янис улыбнулся осматривающейся вокруг Домини, легкий бриз играл ее волосами, и она казалась такой юной и беззаботной в трикотажной кофточке без рукавов и коротенькой пляжной юбочке.

— Ой, посмотри‑ка, Янис! — Домини показала на лагуну, где, как на крыльях, подпрыгивал дельфин, взлетал и снова скрывался, ныряя в воду.

Когда пришел Поль, Домини загорала. Она не слышала, как он подходил по мягкому песку, но почувствовала, на спине его тень. Казалось, что он возвышается до самого солнца, гордый и похожий на Аполлона. Сев, она всмотрелась в его лицо, и оно ей показалось немного усталым.

— Хочешь есть сразу же? — спросила она.

— Нет, если тебе самой не хочется. Я думал, мы могли бы ненадолго выйти на лодке.

— Хорошо. — Она прыжком вскочила на ноги прежде, чем он успел помочь подняться. Глаза ее снова пробежали по его лицу. Домини поняла, что у него болит голова, и он надеется, морским ветером разогнать боль.

— Поль, — Домини, несколько побаиваясь, прикоснулась к его руке, — что говорят врачи о твоих головных болях?

— Моя дорогая, — улыбка у него была насмешливой, а взгляд непонятным за темными стеклами очков, — неужели ты беспокоишься обо мне?

— Я не люблю, чтобы кому‑то было больно. — Домини отдернула руку, словно обожглась. — Извини, что вмешалась.

— Боль пройдет со временем. — Поль пошел к причалу, где стояла лодка, отвязал от тумбы и столкнул в воду. Потом бросил в нее свою рубашку, и когда он переносил Домини в лодку, она почувствовала, как напряглись у него мышцы. Мгновение он держал ее, улыбаясь отчаянно, как греческий пират.

— Иногда, моя маленькая пленница, мне кажется, что ты не совсем уж ненавидишь меня, — тихо заметил он.

Она пристально посмотрела на него и отчетливо вспомнила все, что он говорил ей утром.

— Я стараюсь найти что‑нибудь хорошее даже в плохом, — холодно возразила Домини. — Тем более, теперь я знаю, что мое заключение не пожизненное.

Он рассмеялся и отпустил ее. Потом развернулся и направил лодку в открытое море, где через некоторое время солоноватый морской ветерок и прыгающие и кувыркающиеся в воде дельфины снова заставили глаза Домини разгореться любопытством и весельем.

— Как твоя головная боль? — крикнула Домини, стараясь перекричать пение пены и шум лодочного мотора.

— Гораздо лучше, — бросил он через плечо. — Дельфины сегодня очень игривы, да? Посмотри на этого бронзово‑голубого парня, он очень отважен.

Большой дельфин был и на самом деле даже слишком смел, несколько раз он качнул лодку, едва не опрокинув Домини в воду. Когда она, смеясь, ухватилась за борт, Поль велел ей быть осторожнее.

— В этих водах водятся не только дельфины, — добавил он.

Он имел в виду акул и не позволил Домини нырнуть в воду, пока они снова не оказались в коралловой лагуне, где рыба была слишком мелкой, чтобы привлечь жестоких и жадных морских тигров‑акул.

Домини очнулась от задумчивости; сидя у озерка в скале, она надолго погрузилась в свои мысли. Домини поднялась и уже бежала к полоске прибоя, чтобы сполоснуть ноги, когда что‑то укололо ей левую ступню, и она невольно вскрикнула от боли.

Домини наступила на колючего морского ежа и, взглянув на ногу, заметила несколько темных колючек, проникших под кожу. Домини хорошо знала, если их сразу не вытащить, они обязательно воспалятся и вызовут заражение. Потому она присела на ближайший валун и попыталась извлечь их ногтями.

— Что ты сделала? — К ней подошел Поль.

— А, — она взглянула на него сквозь крылья опустившихся на лицо волос, — только наступила на морского ежа и поймала несколько его иголок.

— Дай‑ка я сам посмотрю. — Он встал перед ней на колени и поставил себе на руку ее маленькую ногу. Через мгновение он поднял глаза. — Нужны щипчики, но если ты наступишь на ногу, колючки войдут еще глубже. Давай я донесу тебя до дома.

— Не по этому же крутому подъему на скалу, Поль! — Она отпрянула от него, нервно рассмеявшись. — Я немного поправилась после приезда в Грецию.

— На унцию или две? — засмеялся он. Его теплые руки сомкнулись вокруг Домини, и он легко поднял ее, прижав к своей обнаженной груди, где греческая золотая медаль запуталась в поросли темных жестких волос. Когда она уже лежала в его руках, взгляды их встретились, потом его взгляд передвинулся на ее шею, где пульсировала голубая жилка под нежной кожей медового цвета.

— Ты все еще нервничаешь в моих руках, Домини? — посмеялся над ней Поль. — Пора бы уже и привыкнуть.

Он спокойно и уверенно двигался по песку и нес ее через песчаный пляж под арку пещеры, ведущей к дому. Теперь их накрыла тень, подсвеченная светом морской воды, и Домини чувствовала сильное биение его сердца, так, словно оно касалось ее груди. И вдруг, как за час или более до этого, в лодке она почувствовала во всем теле слабость. Ее пронизала какая‑то, пока еще не совсем ясная, мысль. В лодке она могла сбежать от Поля, нырнув за борт, но тут его руки держали ее в плену. Самоуверенный подбородок возвышался над ее головой, как бы приказывая ей, лежать смирно, и она позволила, чтобы ее несли, как Ундину в замок.

В пещере становилось все сумеречнее, они проникали в самое ее сердце, потом вдруг раздалось как бы рычание невидимого зверя. Оно донеслось откуда‑то из скалы над их головами, отдалось эхом от влажных каменных стен, это был жуткий угрожающий гул. Поль замер, руки вокруг Домини сжались так, что ей стало больно.

— Что это, Поль? — Она ухватилась за его обнаженное плечо, бессознательно впившись до боли в него ногтями.

Он ответил не сразу, стоял, напрягая слух, как кот при появлении неожиданной опасности. Что‑то треснуло, земля содрогнулась, Поль поставил Домини на ноги и торопливо и строго сказал:

— Беги, детка… будет обвал!

Домини бежала с колотящимся от ужаса сердцем. Она знала, что до двери оставалось совсем немного, до той двери, которая спасет их от опасности и впустит в сад перед домом. Снова послышался страшный треск, и Домини в ужасе подняла глаза. Тут свод пещеры раскрылся, и со страшным шумом посыпались камни, швырнув ее на колени… заставив ее вскрикнуть, но крик был тут же заглушен облаком пыли и болью…

Глава 13

В маленькой комнатке Поля, где он обычно отдыхал днем, сумеречно. Потолок из резного дерева и простые беленые стены придавали ей монастырский вид, вся она производила впечатление мирного, спокойного уголка. Но душевное состояние се хозяина плохо сочеталось с отрешенной атмосферой комнаты, по крайней мере в этот вечер, — он метался из угла в угол, напоминая тигра в клетке.

Поль уже давно заменил разорванные и пыльные брюки, царапины и ссадины на его руках обработал Янис. Доктор был занят наверху. Он там уже много часов, так казалось Полю.

Он затушил недокуренную сигарету и вышел на балкон с ажурной металлической балюстрадой над находящимися далеко внизу, в пропасти, острыми скалами и блестящим темным морем. Над головой светили многочисленные звезды, в ночном воздухе чувствовался аромат сосен. Далеко внизу, на воде, двигались огни фонарей, похожие на светлячков, это рыбаки вышли на ночной лов.

Израненные, разрисованные йодом руки Поля крепко стискивали перила балюстрады. Но он, казалось, не чувствовал боли. Он ждал, слепо уставившись вниз, на море, плещущее в скалах. Свет на парусных суденышках привлекал рыб, как обычная лампа привлекает любопытных мошек. Они жадно набрасывались на крючки и, когда их вытаскивали на палубу, бились, сверкая как серебро, стараясь вырваться на свободу.

Толстый ковер заглушил звуки шагов, и Поль скорее почувствовал, чем услышал, как в дверях позади него появился человек. Поль резко повернулся. Из‑за темноты невозможно было разглядеть выражение его лица.

— Скажите мне! — вырвалось у него по‑гречески. — Как она сейчас, Метрос?

Доктор‑грек вышел к нему на балкон. Он бросил быстрый взгляд на видимость преграды между Полем Стефаносом и глубоким обрывом, заканчивающимся опасными острыми скалами на дне.

— Войдем в комнату, Поль, — позвал доктор. — Там удобнее разговаривать.

— Ты об этом, Метрос? — Поль указал на обрыв под балконом. — Боишься, что я обреку свою душу на проклятье? Домини умерла, да? Я это знал, знал, когда поднял тот, последний, кусок скалы и увидел, как неподвижно она лежала…

— Мы не можем разговаривать здесь! — Метрос взял Поля за руку и потянул в дом. С решительным щелчком он закрыл дверь и задернул портьеры. — Свет, мужчина! — приказал он. — Свет!

Последовал щелчок выключателя, и засияла настольная лампа, бросая свет на лицо Поля под странным углом, высвечивая его обтянувшиеся скулы и впадины под ними. Его шрам побагровел, и края его, казалось, стали пульсировать.

— Домини… — Поль шумно вздохнул. — Она не приходила в сознание, не звала… никого не звала?

— Ваша жена жива. — Доктор‑грек взял графин и наполнил небольшой бокал, который сразу же сунул в руку Поля. — Выпейте это, мой друг. Ну же.

Поль уставился на доктора, но все же, резко закинув голову, одним глотком выпил бренди. Вид его был устрашающим; не сводя глаз с врача, с растрепанными волосами, сжав поросшие щетиной челюсти и по‑тигриному сверкая глазами, — что с ней сделали камни? — спросил он. — Она будет калекой? Да?

У доктора было доброе сухощавое лицо под темной с проседью шевелюрой. Глядя на Поля, он постукивал сигаретой по портсигару, потом взял ее в рот.

— Ваша молодая и красивая жена, — сказал он тихо, — потеряла ребенка.

— Что? — Поль изумленно вытаращил на Метроса глаза. — Но я… я и понятия не имел… ребенок? Она мне ничего не говорила…

— Возможно, она не была уверена. — Метрос внимательно разглядывал Поля своими темными мудрыми глазами. — Молоденькая девочка, далеко от родных, а срок беременности всего два месяца.

— Два месяца? — Казалось, что Поль перебирает в памяти прошедшие недели и возвращается к той, первой, ночи с Домини. Взгляд его исполнился глубокой печали.

— Мне очень жаль, Поль. — Метрос сочувственно пожал ему руку. — Я знаю, для тебя этот ребенок слишком много значит. Но девушка оправится, переживет потерю и физическое потрясение. У нее будут дети: еще есть время.

— Нет! — резко выкрикнул Поль. — Второго раза не будет, никогда не будет. Дитя, которого она любила бы, погибло… ушло, как счастье, неуловимое, и нам двоим его больше не найти.

— Это говорит мужчина! — сердито воскликнул Метрос. — Нельзя лишать девушку возможности иметь и любить ребенка вместо…

— Меня? — в насмешке Поля слышалась горечь. — Друг мой, эта девочка ненавидит меня, она не переносит моего вида, не терпит моего голоса, прикосновения. Ага, я тебя, кажется, шокировал! Но уверяю тебя, так оно и есть. Когда проживешь с пониманием этого бок о бок целых два месяца — два месяца, за исключением всего нескольких коротких часов, — сомнений уже не остается. Это читается в ее взгляде. В том, как она вся сжимается, когда я протягиваю руку, чтобы коснуться ее. В дрожащем голосе, когда она изо всех сил старается удержаться от слез, слез, которых она не знала до встречи со мной.

— Но девушка вышла за тебя замуж, Поль.

— Ты грек, Метрос. — Улыбка Поля казалась болезненной гримасой. — Ты, как и я, знаешь, что для женщины любовь не всегда является причиной вступления в брак.

— Понятно… — Доктор Деметриос Суиза погасил сигарету. — Есть ли связь между существующим положением и твоим отказом пересмотреть решение, которое мы обсуждали сегодня утром в моем кабинете?

— Нет, Метрос. — Поль отодвинулся от стола и направился к двери. — А теперь мне можно подняться к жене?

— Она находится под действием снотворного, Поль, и проспит до самого утра. Я оставил ее под присмотром очень умелой женщины, Литы. Но ты, естественно, можешь на нее взглянуть. — Метрос подошел к Полю вплотную и, будучи меньше ростом, посмотрел на него снизу вверх. — Поспи и ты, друг мой. Девушка молода и здорова. Очень скоро у нее все будет в порядке.

— Ты придешь утром, Метрос?

— Конечно.

— Самое ужасное в этом, — Поль снова полез рукой в волосы, уже и так стоявшие дыбом, — то, что если бы я пошел впереди Домини, я и принял бы на себя основную массу этих проклятых камней. А я велел ей бежать вперед. Думал, она успеет добраться до двери.

— Ты не должен упрекать себя за это, — сказал Метрос, когда они выходили в холл, где он забрал свой черный чемоданчик и куртку. Они обменялись рукопожатиями, и Поль направился вверх, тихо вошел в спальню Домини, где, сидя в кресле, освещенная приглушенным светом ночника, сидела Лита и вязала что‑то на спицах.

Поль приблизился к кровати, на которой лежала Домини, погруженная в наркотический сон после тяжких испытаний, камнепада и потери ребенка, и казавшаяся такой маленькой, беспомощной и потерявшейся. Ресницы ее тяжелым веером легли на осунувшиеся щеки, а левая рука лежала поверх простыни, и широкий золотой ободок казался слишком тяжелым для тонкого пальца, на который он был надет.

В комнате сделалась полнейшая тишина и не нарушалась совершенно ничем — Лита перестала шевелить спицами. Потом Поль тихо сказал:

— Ты можешь отдохнуть, Лита. Я останусь здесь. Женщина поколебалась, но по выражению лица Поля прочитала, что это дело решенное, и, еще раз взглянув на Домини, Лита выскользнула из большой сумеречной комнаты со слабым запахом лекарств. Однако она не сразу отправилась спать, а пошла на кухню и сварила Полю крепкий турецкий кофе. На поднос поставила еще тарелочку с бисквитами и отнесла в спальню. Поль придвинул кресло к кровати и сидел там, посверкивая глазами, как тигр в засаде. Лита поставила поднос так, чтобы Полю было легко до него дотянуться, и оставила его наедине со спящей женой.

Тьма постепенно раздвигалась, начиная с востока, и тонкая стального цвета линия уже отделяла ночь ото дня, когда Домини начала просыпаться. Она смутно осознавала, что с ней рядом кто‑то есть, кто‑то помог ей приподняться в подушках, чтобы она смогла выпить несколько глотков прохладного сока лайма. У нее странно кружилась голова и болело все тело. «Что это, снова грипп?» гадала Домини.

— Спасибо, — пробормотала она, не совсем понимая, кто поправил подушки, чтобы ей было удобнее, а потом снова осторожно уложил ее. Веки у нее казались невыносимо тяжелыми, Домини силилась их поднять и едва различила силуэт с широкими, как крылья, плечами. Уснула она прежде, чем успела задуматься, кто с ней рядом. А когда в следующий раз проснулась, с ней была Лита и еще коренастый с добрыми глазами мужчина, который оказался доктором Деметриосом Суизой.

Через восемь дней доктор беседовал с ней о случившемся выкидыше. Шок от того, что она оказалась погребенной под землей и камнями, явился причиной выкидыша, так он сказал Домини.

Она сидела, облокотясь на подушки, совершенно неподвижно. В день обвала Домини мимолетно почувствовала ребенка, но еще не была готова принять эту весть. Теперь уже слишком поздно, чтобы радоваться или волноваться.

— Полю хотелось ребенка, — тихо сказала она. — Он, наверное, был разочарован, когда вы сообщили, что я его потеряла.

— Убежден, он был бы гораздо более расстроен, если бы потерял вас, — сказал доктор, и, хотя он разговаривал по‑английски не так свободно, как Поль, Домини хорошо поняла каждое вежливое и спотыкающееся слово. Она рассматривала свои руки, лежащие на коленях на шелке халатика. Доктор наблюдал за ней и поражался ее самообладанию. Гречанка безутешно рыдала бы о потере своего первенца, а эта очаровательная и холодная молодая англичанка сидела с совершенно сухими глазами и внешне казалась очень спокойной. Метрос Суиза сунул себе в рот сигарету и вспомнил, как Поль говорил, что эта девушка с холодными синими глазами не любит своего мужа.

Домини и доктор сидели на площадке перед домом, куда Янис вынес им турецкий чай в высоких стаканах. Подал он и тоненькие сэндвичи со всякой начинкой и богатый выбор пирожных. Поль еще утром поехал к своей тетке и должен вернуться с Карой.

— Вы должны хотя бы попробовать сэндвич, — уговаривал ее Метрос, так как Домини только пила чай. — Ну‑ка, я сам вам подам.

— Я совсем не голодна, доктор, — запротестовала Домини.

— Но вы должны есть, дитя мое, иначе будете долго выздоравливать. Вот сэндвич с цыпленком и еще один с паштетом. Очень питательно, и я настаиваю, чтобы вы съели все до крошки.

Доктор был слишком добр и дружелюбен, чтобы отказаться, и Домини обнаружила, что ест сэндвичи и делится с ним своими впечатлениями о Греции. Еще Домини узнала, что он вдовец и что его единственный сын учится в Афинах в медицинском институте.

— Его не удовлетворит работа врача на острове, — с улыбкой сообщил доктор Суиза. — А вот я здесь на месте. Я работаю в детской клинике, построенной вашим мужем, которую помогают содержать влиятельные, как и он, люди. Они же помогают оплачивать счета тех, кто сам не в состоянии сделать это.

— Вы лечите Поля от головных болей, доктор Суиза? — спросила Домини.

Доктор как раз выбирал для себя пирожное, и его раздумье о том, что же предпочесть из множества вкуснейших изделий кулинарного искусства, оказалось слишком серьезной проблемой. По крайней мере, на минуту его вилка застыла над тарелкой, потом он, наконец, сделал выбор и бросил на Домини короткий взгляд из‑под кустистых бровей.

— Он говорил вам о своих… головных болях? — спросил Метрос.

— Не совсем так. Кажется, его раздражает, когда я пытаюсь говорить об этом, — сообщила она. — По всей вероятности, будучи во всем, если не считать головные боли, сильным и здоровым, он не хочет признавать за собой какую‑то слабость.

— Возможно. — Доктор положил в рот пирожное и внимательно наблюдал за пчелами, собирающими мед на ближайших к ним цветах какого‑то вьющегося растения.

— Поль — типичный грек, — вдруг сказал Метрос. — А греков всегда нелегко понять. Их можно сравнить с айсбергами, большая часть их скрыта от глаз.

— Айсберги могут принести много вреда, — тихо проговорила Домини.

— Но они могут растаять: лед не железо.

— Воображаю, какая температура для этого потребуется, — рассмеялась Домини.

Доктор улыбнулся, услышав новый звук ее голоса, и удивился тому, как оживилось и преобразилось от смеха ее прекрасное лицо, которое до этого он видел только страдающим или недоступно холодным. У него засветились глаза. Теперь он понял, что ошибался, считая ее холодной… Ох, как эти ее глаза отражают синеву неба и моря, и как соблазнителен изгиб ее губ. В самом деле, она еще почти ребенок, тонко чувствующий, застенчивый, — не из тех, кто показывает свои чувства. Он наклонился и посмотрел ей прямо в лицо.

— Есть единственный огонь, способный поглотить все, — сказал он. — Мало что может устоять перед его мощью.

— Это загадка, доктор Суиза? — улыбнулась Домини.

— Можно назвать это и загадкой, дитя мое. Самой сложной в мире и по‑настоящему неразгаданной с того самого времени, когда Ева подала Адаму запретное яблоко.

— Понимаю. — Она крепко сцепила пальцы, будто стараясь успокоиться. — Вы говорите о любви, доктор.

— А разве вы не согласны, что это всепоглощающее пламя, мадам?

Домини отвела взгляд и на мгновение с ужасом подумала, у ж не рассказала ли она ему что‑то в бреду. Он был добр, в возрасте, и напоминал ей дядю Мартина, но исповедь может принести только временное облегчение, за ним последует смущение, сожаления в том, что позволила себе раскиснуть.

— Мне всегда казалось непонятным, почему яблоко было запретным, — пробормотал Метрос. — Если у Евы не хватило бы мужества сорвать его, даже рай оказался бы скучнейшим местом.

— Они с мужем были изгнаны из рая, — напомнила ему Домини.

— А разве вы не считаете, что они нашли для себя другой, гораздо более интересный? — усмехнулся он. — Весело играть, как дети, в саду, но выйти в джунгли и прожить каждое мгновение напряженно и захватывающе… это… это же и значит жить по‑настоящему.

Тут Домини взглянула на доктора, мудрый блеск его глаз сказал ей, что он что‑то знает. Они с Берри играли в саду, как дети… упоминала ли она имя Берри в те долгие темные часы после камнепада?

Доктор Суиза поднялся на ноги и с явной неохотой объявил, что должен еще посетить нескольких пациентов. Он взял Домини за руку и со значением пожал ее.

— Мы должны еще побеседовать с вами, — он улыбнулся. — Скоро, да? Когда вы будете к этому готовы, да?

— О чем, доктор? — спросила Домини, не совсем уверенная, что он правильно выразил свою мысль по‑английски.

— О вещах, от которых не убежать, дитя мое. Неизбежных вещах, как рождение, любовь… и смерть.

Она смотрела на него широко раскрыв глаза, не понимая. Он задержал ее взгляд, потом склонил тронутую сединой голову и поцеловал ей руку. Метрос попрощался по‑гречески, и через минуту она осталась одна. Домини сидела очень тихо, вдруг охваченная острым чувством одиночества. За окнами дома царило молчание, было время сиесты, и даже птицы, казалось, задремали на ветвях деревьев.

Домини откинулась на подушку шезлонга и закрыла глаза. Шуршали сосны, шептало море, а ее мертвый ребенок, казалось, больно сжал ей сердце. Ушла любовь, которую он мог принести и подарить, и слеза поползла по щеке Домини.

Она проспала недолго и проснулась, почувствовав неожиданный холод. Солнце уже больше не освещало площадку перед домом, и Домини заметила, что, пока она спала, дымка, большую часть дня висевшая над морем, прокралась на остров и кольцом окружила вершину и дом вместе с ней.

Домини предупреждали о внезапных туманах, но она не ожидала, что туман может так быстро окутать всю видимую часть острова. Немного взволнованная, Домини соскользнула с шезлонга и подошла к краю площадки взглянуть на утесы в море. Она почти их не увидела, но ясно слышала ленивые удары волн о камни. Медленно двигающиеся кольца тумана поднимались вверх, и на ее волосах быстро образовались крошечные капельки влаги. У Домини появилось жутковатое чувство, будто она вместе с домом оказалась вознесенной в облака.

Домини услышала приближающиеся шаги и, обернувшись, увидела подходившего к ней Яниса.

— Кажется, мы оказались отрезанными от всего мира здесь, наверху, Янис! — воскликнула она.

— Да, мадам, — серьезно кивнул он. — Здесь очень сыро, вам надо вернуться в дом.

— Да, уже иду, Янис. — У нее потеплело на сердце от того, что он беспокоился о ней. — Я чувствую себя здесь, наверху, как Елена, гуляющая по крепостному валу Трои… это надолго, как вы думаете?

— Думаю, на несколько часов, мадам.

— О, тогда это может задержать приезд моего мужа с сестрой. Как вы считаете? Дорога, ведущая сюда, так крута и извилиста… да еще в тумане, при котором почти ничего не видно, я думаю, Поль не рискнет ехать домой, пока не прояснится, тем более с Карой.

— Уверен в этом, мадам. — Янис раскрыл перед ней двери в salotto, и Домини вошла в большую комнату, почти полностью погруженную в сумерки, согретую ярко пылающим в камине оранжевым пламенем.

— Вы просто прелесть, Янис, что разожгли камин! — Домини покрепче запахнула шелковые складки халата и поспешила к огню. Все еще чувствующая себя избитой и больной, она не могла, как делала это обычно, свернуться клубочком на огромной темной медвежьей шкуре и вместо этого села в глубокое кресло Поля, — протянула руки к жару потрескивающих поленьев. Лита была занята приготовлением особо вкусных блюд, чтобы отпраздновать приезд Кары, но теперь ясно: они, вероятнее всего, задержатся. Домини сказала Янису, что она перекусит около семи часов здесь же у камина. И добавила, что надеется, задержка с ужином не особенно расстроит Литу.

Он улыбнулся и покачал головой:

— Мы так рады, что вам опять хорошо, — тихо сказал он. — Может быть, вы сейчас же выпьете чашечку английского чая, мадам?

— Угу, — она благодарно кивнула, и глаза затуманились от слез, когда она наблюдала, как Янис выходит из комнаты. Греческая доброта, такая открытая, совершенно бескорыстная, — их постоянное желание облегчить ближним ношу. Домини усиленно поморгала, чтобы не расплакаться.

Чай был просто изумителен, и так приятно пить его, сидя возле горящего камина, скинув шлепанцы и закопавшись пальцами в медвежий мех коврика. Туман подкрался к самым окнам, огонь отражался на темных поверхностях, красных камнях фриза над камином, освещая и оживляя флейтистов, кентавров и девушек с факелами. Вино в хрустальном графине сверкало рубиновым светом. Единственное, чего не хватало, — тихого и уютного кошачьего мурлыканья.

Через некоторое время маленькие, резного дерева часы отсчитали еще один час, и Домини решила подняться в спальню, чтобы переодеться в платье. Она чувствовала усталость и боль во всем теле, но твердо решила не ложиться в постель. Скоро туман рассеется, и будет гораздо лучше, если она встретит Кару и Поля, а не станет валяться в постели.

Домини надела голубое платье с длинным рукавом, чтобы Кара не расстраивалась при виде ее рук, до сих пор покрытых синяками. Лицо в зеркале выглядело бледным, с темными кругами вокруг глаз, и Домини воспользовалась косметикой, чтобы скрыть следы несчастья, теперь уже, слава Богу, начинающие исчезать!

Да, платье слишком просто, надо оживить его каким‑нибудь ожерельем. Домини открыла ящик, где хранила драгоценности. Там вместо простой, обтянутой кожей коробки была филигранная шкатулка с вырезанными на ней очаровательными чертенятами и фавнами, рыбками и ракушками, летящими птицами. Домини открыла шкатулку. Да, внутри ее драгоценности, аккуратно разложенные по изящным и удобным крохотным выдвижным ящичкам.

Антикварная шкатулка для драгоценностей была подарком Поля. Молчаливое выражение сочувствия, как предположила Домини, потому что за прошедшие восемь дней он ни слова не сказал о потерянном ребенке. Он вообще казался замкнутым более обычного.

Домини провела пальцем по изящной резьбе шкатулки, получая удовольствие от осязания, которое, однако не согревало ей сердце. Она взяла простую нить жемчуга, когда‑то принадлежавшего матери, и, надевая ее, вспоминала о дне своего венчания. Жемчуг считается несчастливым для невесты, но она ожидала, что ей придется плакать в тот день, и потому, остановив выбор на ожерелье, бросила вызов судьбе.

По дороге на первый этаж Домини приостановилась у лирообразного окна на повороте лестницы и увидела, что туман стал совершенно непроницаемым. Шуршание ветвей, доносившееся со стороны сосновой рощи, казалось таинственным и жутковатым, а дом — пустым и нежилым. Она была рада застать в salotto Яниса, с уютным посвистыванием задергивающего шторы. Все лампы были зажжены, а в камине пылающие сосновые поленья шипели и распространяли аромат хвои.

Ее нервное напряжение, казалось, немного ослабло в тепле и уюте комнаты, и Домини осторожно потрогала цветы, поставленные Янисом в вазу на маленьком столике, подвинутом к камину. Он включил приемник и до них донеслась из‑за закрытого туманом моря, из Афин, нежная мелодия из «Сельфид».

— Туман, вроде бы, стал еще гуще, а, Янис? — Домини уселась в пододвинутое им кресло.

— Я бы сказал, что он все такой же, мадам. — Он налил в ее бокал вина… критского вина, которое, как всегда говорил Поль, надо пить с диким инжиром и медовыми кексами, так, как в старину, — без них не обходился ни один ужин любовников.

Она чуть поежилась, ей почудилось, что она слышит его смех, и, чтобы согреться, отхлебнула немного вина.

— Я уверен, что месье Стефанос не выедет в такой туман, мадам. — Янис посыпал на горящие поленья можжевеловые иголки, и их аромат сразу же распространился по всей комнате. — А теперь я принесу вам суп.

Домини ела только чтобы сделать приятное Янису и его жене, у нее совсем не было аппетита. Столик убрали, и она пила кофе, сидя в глубоком кресле Поля, когда в дверь вдруг громко постучали. Сердце у Домини бешено заколотилось от волнения. Когда дверь в salotto распахнулась, Домини стояла… поспешно вошел Никое Стефанос… а за ним высокий и светловолосый Берри Созерн.

Глава 14

Никос с завившимися от влаги в кольца волосами сразу же подошел к Домини и взял ее за руки. Пальцы Домини в его руках были холодны, как лед, и сильно дрожали. Она была уверена: что‑то случилось… Поль с Карой попали в аварию по дороге домой. Глаза ее, как бы с мольбой, обратились к Берри, потом она обернулась Никосу:

— Это Кара и Поль, да? Они разбились на машине? Никое закусил губу, а Берри сунул руки в карманы автомобильной куртки. Поднятый воротник лохматил ему волосы, а глаза, когда он встретился с Домини взглядом, потемнели.

— Скажите же мне! — Она впилась ногтями в руки Никоса.

— С Карой все в порядке, — сказал он. — Поль… его увезли в больницу… Домини болезненно перевела дыхание.

— Он сильно пострадал?

Никое взглянул на Берри, потом заставил Домини усесться в кресло, а Берри поспешно подошел к бару, где стояли графины. Послышался звон открываемой пробки, Берри удостоверился, что в графине находится бренди, и налил в маленькую рюмочку. Когда он шел через комнату с рюмкой к Домини, Никое сказал ей:

— Никакой аварии не было. Поль заболел… очень серьезно…

— Возьми, выпей, моя хорошая. — Теплая рука Берри легла на ее плечо, и рюмка оказалась у самых ее губ. Она выпила, сознавая, что он дает ей бренди, так как Никое должен сказать что‑то еще, гораздо худшее, чем то, что он уже сказал ей.

Никое стоял, не сводя глаз с Домини, бледное молодое лицо над высоким воротником черного матросского свитера страшно расстроено.

— Мой кузен не выживет, — хрипло выговорил он, — и я подумал, что ты, Домини, захочешь побыть с ним.

Поль умирает? Она недоверчиво взглянула на Никоса.

— Нехорошо, если бы ты услышала такую новость по телефону, — продолжил Никое, расстроенный и не совсем уверенный что нужно говорить в подобных случаях. — Берри как раз был у нас в доме, потому мы приехали на машине вместе. На нижних склонах туман был очень густ, но сейчас стало немного получше…

Туман, ошарашенно думала Домини. Какое значение имеет туман?

Она вскочила на ноги и увидела Яниса, обеспокоенно топтавшегося в дверях. По лицу слуги ясно, что он слышал все, что Никое сказал о Поле. Печально покачивая головой, Янис пошел за пальто и шарфом для Домини. Это было очень красивое пальто из меха оцелота, и Берри помог Домини надеть его и поднял большой воротник, чтобы закрыть от влаги голову, застегнул пуговицы, а волосы она сама прикрыла шелковым шарфом, купленным у уличного торговца на Плаке. На Плаке, где она бродила с Полем.

Поль… умирает!

Она оказалась в машине, сидящей на заднем сиденьи рядом с Берри. Янис и Лита стояли в дверях дома, похожие на призраков, и наблюдали, как Никое развернул машину и направил ее в почти непроницаемую массу тумана. Голова у Литы прикрыта черной шалью и глаза — мокрые.

А у Домини на глазах не было слез, но она чувствовала их горячую тяжесть в голове; ею овладело чувство, будто она долго‑долго всматривалась в туман и только теперь начала различать что‑то.

Поль давно знал о наступлении этой болезни: головные боли служили ее предвестниками, и это объясняло многие его слова и поступки.

Поль уже давно знал, что должен умереть!

Домини чувствовала, как теплая рука Берри сжимает ее пальцы, стараясь уменьшить тревогу. Машина шла очень медленно в этом густом тумане по крутому склону горы, то продвигаясь на несколько ярдов, то снова приостанавливаясь, когда Никое чувствовал, что колеса начинают проскальзывать на покрытом травой склоне.

Когда Домини с Полем ехали по этой дороге в последний раз, ей казалось, что машина парит рядом со звездами, как колесница Аполлона. Сейчас звезд не видно, только в тумане, начавшем немного рассеиваться, изредка появлялись силуэты деревьев.

Через некоторое время Никое сказал им через плечо, что заметил проблеск огня маяка, находящегося между Анделосом и соседним островом. Это означало, что они приближались к гавани и больнице.

У Домини быстро и гулко застучало сердце, она болезненно напряглась. Она сидела, откинувшись на плечо Берри, благодарная за его силу и молчаливую поддержку. О чем он думал, сидя так тихо и держа ее за руку? Что судьба туже натягивает связывающую их нить, сближая все теснее по мере того, как уходила жизнь человека, вставшего между ними?

— Что произошло, Берри? — Она, наконец, проглотила комок, стоявший в горле и не дававший ей говорить. — Ты был в доме тети Софулы, когда… когда Полю стало плохо?

— Я ходил на яхте с Ванхузенами… и с Алексис, — объяснил он. — Туман сгущался, и мы вернулись в гавань. Мы с Алексис немного выпили у Ванхузенов. Потом я проводил ее до дома, так как туман стал очень густым. Мы пришли как раз когда отъезжала машина скорой помощи с Полем. Кара и ее тетка поехали с ним. Никое был дома, чтобы рассказать нам о случившемся… Алексис и мне.

— Бедная Кара, она, наверное, очень расстроилась, — тихо проговорила Домини, знавшая, как девочка обожала Поля.

— Она уехала без слез, — ответил ей Никое, вглядываясь в туман сквозь очищенные «дворниками» участки ветрового стекла. — Она как будто сразу стала взрослой.

Без слез, подумала Домини, греки, так часто плачущие от радости, горе встречают с сухими глазами, не показывая сердечную боль. Все равно, очень хорошо, что рядом с Карой есть Никое, к которому она может обратиться за поддержкой. Их поездка сквозь туман заняла около двух часов, но вот наконец они разворачиваются на стоянке перед зданием больницы. Никое помог Домини выйти из машины. Все трое направились к входу, где швейцар в форме направил их по лестнице, ведущей на тот этаж, где находилась отдельная палата месье Стефаноса.

— Хочешь, чтобы я поднялся с тобой? — спросил Берри у Домини. Она кивнула и, уже поднимаясь по лестнице, заметила, что у нее на ногах греческие домашние шлепанцы без каблуков. Они были разукрашены яркой вышивкой и выглядели нелепо на солидных каменных ступенях.

Коридор освещался очень слабо. Комната Поля находилась почти в середине, и когда они подходили, из дверей вышла медсестра, держа небольшой поднос с инструментами, накрытыми белой тканью. Никое подошел к ней и спросил, можно ли жене пациента увидеть его. Сестра повернулась к Домини и что‑то сказала по‑гречески. Никосу пришлось объяснить ей, что мадам Стефанос — англичанка. Потом он перевел Домини, что сказала сестра: сейчас у Поля врачи и им придется подождать вместе с остальными родственниками в комнате для ожидания. Сестра показала им куда пройти, комната находилась чуть дальше по коридору.

Там они нашли Кару и ее тетю. Кара вскочила на ноги и подбежала к Домини. Ее огромные глаза на побледневшем личике напоминали об испуганной серне, — темные, полные боли и недоумения.

— Ох, Домини, — беспомощно проговорила она. — Что мы будем делать без Поля?

Домини обняла девочку. Она ничего не могла ответить ни Каре, ни самой себе.

Они ждали, почти не разговаривая, а часы, висящие на стене, упорно тикали, и туман за окнами постепенно рассеивался и открывал полуночное небо. Вошла молодая нянечка с горячим кофе на подносе, и Домини, обеими руками обхватив чашку, старалась согреться, когда вдруг открылась дверь и вошла медсестра, которую они встретили у палаты Поля. Она поманила за собой Домини, но когда вскочила и Кара, сестра сочувственно сказала, что пока видеть месье Стефаноса разрешили только его жене.

Кара, изо всех сил держащая себя в руках, забрала из рук Домини недопитую чашку с кофе и чуть охрипшим голосом сказала:

— Иди к нему, kyria. Это твое право.

Домини последовала за медсестрой к палате Поля и, войдя, не сразу заметила мужчину в белом медицинском халате, тихо стоящего в тени у окна. Домини медленно подошла к белой кровати, где неподвижно лежал Поль. Глаза его были закрыты, черные волосы, повлажневшие от перенесенной боли, завились на лбу колечками. Невыносимая боль оставила след на его лице, сделав его изможденным и осунувшимся. Очень осторожно коснулась Домини его щеки. Он не пошевелился. Не почувствовал прикосновения, он уже ее не воспринимал.

Она не слышала, как подходил доктор, но, почувствовав чье‑то присутствие рядом, повернула голову и встретила взгляд добрых и мудрых глаз Метроса Суиза. — Так странно видеть Поля беспомощным, — проговорила она. — Доктор, — Домини ухватилась за его руку, — неужели ничего нельзя сделать? Неужели мы можем только стоять рядом и смотреть, как он… умирает?

Доктор Суиза долго всматривался в ее лицо, потом взял за руку и вывел из палаты, в которую сразу же проскользнула медсестра. Доктор Суиза вел Домини по коридору в комнату для консультаций. Он очень плотно прикрыл дверь и велел ей сесть. Она подчинилась, устало опустившись на стул лицом к письменному столу, за который уселся он.

— Что убивает моего мужа? — с трудом выговорила Домини.

— Кусок металла, — тихо сообщил ей Метрос. — Осколок гранаты, взорвавшейся ему в лицо, когда он совсем еще мальчиком воевал во время восстания, надвое раздиравшего его любимую Грецию.

— Но это было так давно, — возразила Домини — как он мог прожить все эти годы?..

— Случались и более странные события, дорогая моя, и этот роковой кусок металла мог бы себе спокойно оставаться на месте, практически не беспокоя его… но произошло кое‑что около двух лет назад. Вы знаете, что у Поля был брат?

Домини почувствовала, как расширяются ее зрачки, она не отводила взгляда от доктора.

— Лукас утонул почти два года назад, — сказала она. — Поль нырнул, чтобы попытаться его спасти.

— Совершенно верно. — Метрос наклонил голову. — А выбравшись на поверхность, он надолго потерял сознание. Мы подумали, что его следует подержать под наблюдением на случай осложнений, и именно тогда, во время обследований узнали, что из‑за слишком поспешного подъема с малым количеством воздуха металлический осколок под действием давления переместился к опасной части мозга. С того самого момента, как осколок переместился, Домини, ваш муж мог умереть в любой момент.

— Вы… вы рассказали ему об этом? — Спросила Домини, ухватившись рукой за горло, не в силах вздохнуть.

— Поль Стефанос не такой человек, от которого можно прятать правду. — Метрос пожал плечами, слабая улыбка на его губах говорила Домини о его грусти и одновременно о восхищении ее мужем. — Отважный шестнадцатилетний andarte с годами превратился в замечательного мужчину. Мужественного и отчаянно храброго, слишком уважающего трудную правду жизни, чтобы можно было обмануть его какими‑то сказками. Головные боли начались почти сразу. Неимоверные боли, которые могли быть ослаблены лекарствами… но не всегда.

Домини сидела совершенно неподвижно, вспоминая случаи, когда Поль замыкался в одиночестве, в плену боли. Она сочувствовала ему — помоги ей Боже — но его упрямая гордость удерживала ее от приближения к тигру, желавшему зализывать раны в одиночестве.

Беззвучное, сухое рыдание сдавило ей горло.

— И ничего нельзя сделать? — выкрикнула она через стол доктору Суиза. — Неужели невозможно удалить этот кусок металла? У Поля есть деньги. Он может себе позволить вызвать самых знаменитых хирургов, делающих подобные операции…

— Я совершенно согласен. — Метрос наклонился к ней, крепко сжал ее руки. — Возможна операция, которая могла бы его спасти, а без нее он совершенно определенно умрет. Это неизбежно, как восход солнца. Он уйдет с одним из приливов, если в течение еще нескольких часов хирург не удалит убивающий его осколок… но это даст ему темную жизнь взамен еще более темной смерти!

Домини уставилась на Метроса, сердце ее билось где‑то в горле.

— Темную жизнь? — прошептала она. — Слепота?

— Слепота, определенно, неизвестно только, будет ли она полной. — Метрос поднялся на ноги и облокотился о стол возле стула Домини. Лицо у него казалось осунувшимся, но в глазах вспыхивали огоньки, которые будто насквозь прожигали Домини. — Я умолял Поля быть разумным и согласиться на операцию, но он приходит в ужас при мысли о слепоте и том, что он может оказаться обузой для тех, о ком всегда заботился… маленькой Кары, а теперь еще и вас, моя дорогая.

— Ох, почему же он не сказал мне? — прошептала Домини, скорее для самой себя, чем для него.

— Он не из тех, кто хочет жалости, — тихо заметил Метрос. — Он сильный. У него сердце тигра. Но для грека слепота гораздо страшнее смерти. Разве вы не заметили, как любят греки находиться с самого раннего утра до сумерек под ослепительным греческим солнцем? Поль грек во всем. Он предпочел умереть, но не жить в темноте.

— Но он не может умереть! — Домини ухватилась за край стола. — Что мы будем без него делать… Кара и я… и все другие на острове, все, кто так привязан к нему?

— Вы понимаете, что сказали, дорогая моя? — тихо улыбнулся Метрос.

Она кивнула, из глаз ее лились слезы, чтобы не разрыдаться, она прижала к кривившемуся от боли рту кулак.

— Ему надо сделать операцию, — отчаянно прошептала Домини. — Я могу разрешить вам оперировать, доктор Суиза? Жена имеет такое право?

— Еще как имеет! — Метрос торопливо обошел стол, схватил телефон, не отводя взгляда от Домини, воинственно настроенный и похожий на типичного грека. — А хватит у вас мужества отвечать перед Полем… живым и разъяренным тигром Полем, через неделю или около того?

Домини стояла, высоко подняв голову, глаза блестели синевой, особенно ярко из‑за слез, наполнявших их.

— Да пусть хоть убьет меня тогда, если захочет, — отчаянно объявила она. — Где мне подписать, доктор?

— Сначала мне надо дозвониться до Афин. — Он поспешно стал набирать номер. — Слава Богу, туман рассеялся, станем молиться, чтобы нужный нам хирург был готов сразу же вылететь.

Домини прикрыла глаза и молча молилась, пока Метрос Суиза отрывисто говорил в трубку телефона.

В больничном саду сыро от предрассветной росы. Крошечные опалы влаги свисали со стеблей травы и еще сомкнутых с ночи цветов утренней красавицы. Ранние птицы уже во всю распевали, а поднимающееся солнце золотило верхушки деревьев. После вчерашнего тумана наступал замечательный день, Домини наблюдала за его приходом из окна больничной комнаты, в которой она ночевала вместе с Карой.

Кара все еще спала. Никое ночью увез свою мать домой. Берри тоже уехал, пожав Домини руку, как сделал это давно, в Найтли, когда они прощались на берегу моря… они снова прощались, и теперь оба знали, что навсегда.

Домини покрепче запахнулась в пальто и осторожно подошла к двери, ей не хотелось будить Кару. Столь же осторожно она открыла дверь и вышла в прохладный больничный коридор, ослепительно чистый и слегка пахнущий лекарствами, где уже деловито сновали медсестры и нянечки. Некоторые из них с любопытством поглядывали на Домини, но все они были слишком заняты, чтобы разговаривать с ней. И Домини свободно дошла до палаты Поля. У дверей она поколебалась, потом открыла и заглянула внутрь… Постель Поля была пуста, покрывало откинуто, матрас показался голым.

Никогда еще Домини не чувствовала такого холода, такого острого чувства одиночества, как сейчас, стоя у этой пустой кровати. На подушке еще виднелось углубление от головы Поля, на тумбочке у кровати лежали его часы, их ремешок еще хранил форму его запястья…

— Тихо! — Сильные руки обхватили ее и повлекли в комнату, и усадили на стул. Она сидела и тряслась, пока доктор наливал ей холодной воды и подносил стакан к ее губам.

— Ах ты, глупое дитя, так напугала себя! — говорил он грубовато. — Надо было подождать меня, я бы сказал вам, что Поля увезли в операционную. Полчаса назад прибыл хирург.

Вода была очень холодная, но новость согрела ее, принеся облегчение.

— Сколько продлится операция? — спросила она.

— Боюсь, что несколько часов. Послушайте, дитя мое, почему бы вам не поехать домой? Вы уже измучились, а больничная атмосфера будет с каждым часом все больше действовать вам на нервы.

— Я бы предпочла остаться, — тихо возразила Домини. — Обещаю вести себя хорошо. Мы с Карой попьем кофе в буфете, а потом будем ждать на скамейке в саду.

— Как вашему доктору мне следовало бы приказать вам отправиться домой. — Матрос укоризненно покачал головой, глядя на нес. — Но там вы, без сомнения, в ожидании сообщений станете беспокоиться еще больше. Ну ладно, сидите в саду. Солнце поднимается, теплеет. Вам с сестренкой будет не вредно посидеть несколько часов в саду.

— Хирург хороший, Метрос? — Домини смотрела на него глазами, казавшимися огромными на ее очень бледном лице.

— Один из самых лучших, — уверил Суиза. — Он такой же твердый и беспощадный, как сам Поль… а такие люди умеют добиться чего угодно, верно?

— Не совсем… на этот раз… — Домини прикусила губу. — Поль наверняка возненавидит меня, когда все кончится… Но как я могла бы позволить ему умереть?

Метрос все еще слышал ее слова, сказанные так просто и тихо, когда она уже вышла от него и шла по коридору, и спускалась по лестнице, что вела к комнате, где уже могла проснуться Кара и обнаружить, что осталась одна. Домини ускорила шаг, ей не терпелось поделиться с Карой новостью о том, что Поль уже находится в руках хирурга, и надеждой на то, что его мастерство подарит Полю не только жизнь, но и зрение.

Время шло очень медленно и все же, когда Домини увидела подходящую к ним медсестру, ее появление показалось ей неожиданностью. Они с Карой поднялись навстречу сестре.

— Месье Стефанос уже не в операционной, можете заглянуть к нему на минутку в реанимационную палату.

Сестра добавила, уже по‑гречески, а Кара перевела ее слова, что хирург хотел бы поговорить с мадам Стефанос.

Сердце у Домини резко дернулось. Она умоляюще взглянула на Кару, и та поспешила расспросить медсестру.

— Она говорит, что это просто формальность. — успокоила ее Кара, но, идя по тропинке между двумя рядами цветов, они крепко держались за руки. Так они и вошли в больничные двери.

Глава 15

Поль, как и все, перенесшие изнурительную и длительную операцию, выглядел так, будто никогда не сможет проснуться. Голова была завернута в белые бинты, и тишину комнаты для выздоравливающих нарушила наконец расплакавшаяся Кара.

— Я‑я… это я от счастья, — рыдала она. — Я т‑так счастлива, что Поль в‑выздоровеет.

Хирург был высоким темнобровым мужчиной с тяжелыми плечами и категоричным тоном. Мадам должна понять, сказал он, что на этой стадии невозможно предугадать, будет ли слепота ее мужа полной или частичной. В процессе извлечения осколка невозможно было не задеть зрительные нервы… короче, мадам Стефанос должна быть готова к худшему и надеяться на лучшее.

В лучшем случае, как выяснилось, Поль сможет видеть только левым глазом.

Тетя Софула настояла на том, чтобы Домини провела следующую неделю в ее доме. Он был ближе к больнице; кроме того, Домини вовсе незачем переживать одной в огромном и пустом доме на Орлином утесе. Домини согласилась, но ей пришлось съездить домой кое за какой одеждой и к тому же ей надо успокоить Яниса и Литу, рассказав им, что с Полем все будет хорошо.

Как же тихо в доме, хотя далеко внизу, на пляже, работают люди, как муравьи, бегая взад и вперед. Одни замуровывают вход в обвалившийся туннель, пользоваться которым теперь было опасно. Другие устанавливают электрический подъемник, в кабине которого можно подниматься к дому и опускаться на берег. Это воплощалась идея Поля. Работы начались уже несколько дней назад. Теперь этот подъемник очень пригодится, подумала Домини. Поль еще много недель не сможет взбегать как горный баран, по крутой извилистой тропочке. А может быть, и никогда вообще не сможет, если не свершится чудо, о котором она молится.

До того как Янис отвез ее в старый особняк у гавани, Домини написала длинное письмо своему дяде. Письмо она писала, сидя за столом Поля в его личном кабинете, резной ручкой, принадлежавшей еще его деду. Ей было что рассказать дяде, но Домини не хотелось заставлять его беспокоиться, и она не упомянула о том, что потеряла ребенка. Письмо получилось на нескольких страницах, и помогло ей выразить словами все беспокойство за Поля, которое она испытывала. Наконец, Домини положила ручку и запечатала письмо, приклеив греческую марку и представляя себе, как ее дядя станет распечатывать ее письмо за завтраком в обшарпанной утренней комнате в Фэрдейне.

Фэрдейн казался ей таким далеким, дом из мечты, где она бродила и играла, как Алиса, и где оставалась ребенком.

Она тихо сидела за столом Поля, поглаживая отполированную веками деревянную резьбу, потом взяла в руки маленького медного единорога, которого подарила Полю в тот день в Лоуэ. В тот роковой день, когда ночь, проведенная вместе, подарила им счастье, обреченное разрушиться еще до захода солнца.

Она очертила пальцем контуры единорога… символа самой неуловимой вещи на свете, как сказал Поль. Символа счастья, создания мечты, дара богов. Домини поднялась и вышла из комнаты, унося единорога с собой как талисман.

Лита собрала для Домини чемодан и вынесла его к парадной двери. Дверь осталась открытой, и небольшая толпа стояла на ступенях, всем не терпелось из уст самой Домини услышать, что ее муж выздоравливает и снова будет здоровым и сильным. Они принесли для него фрукты и цветы и просили Домини передать их Полю. Скоро у Домини были полны руки, а в горле стоял болезненный комок, и она не могла выговорить ни слова. Глаза наполнились слезами, слезы падали на изумительную благоухающую массу цветов, Домини зарылась в них лицом и побежала к машине.

Женщины в толпе переглядывались и кивали друг другу. Маленькую англичанку тронули их дары… такая милая девушка, хотя и иностранка… и так любит мужа.

Пережить следующие несколько дней Домини помогло постоянное присутствие Кары и Никоса, когда он не был занят на работе. Оставшись один во главе местного офиса, он сразу повзрослел и казался серьезнее.

— Мой сын уже почти мужчина, — вздыхала над своими кружевами тетя Софула, как вздыхают все матери, когда замечают, как исчезают с лиц их сыновей последние следы ребячества. — Кажется, всего несколько дней назад я держала его на руках младенцем… ох, прости меня, Домини, еще не следовало бы говорить при тебе о младенцах. Хотя я нисколько не сомневаюсь, что у тебя будут другие, тем более, что Поль так быстро выздоравливает после операции. Теперь, дитя мое, уже совсем скоро он вернется домой.

Домини не сводила глаз с картинки в журнале, который она держала в руках. В их разговорах с Полем в палате будущее никак не упоминалось. На эти встречи с ней всегда ходила Кара, и когда она пыталась оставить Домини вдвоем с Полем, чтобы дать им поговорить наедине, Домини охватывала паника, и она была рада, что Поль каждый раз насмешливо улыбался и приказывал сестренке оставаться на месте. Кара, похожая в своем зеленом платье на эльфа, тут же удобно усаживалась на его кровати и удивленно поглядывала то на него, то на Домини.

Домини видела эти ее взгляды, хотя и делала вид, что не замечает их. Она изо всех сил старалась держаться естественно. Дни шли, повязок на голове Поля становилось все меньше. Скоро уже должны снять и последнюю — с его глаз. Скоро они узнают, будет ли он видеть одним глазом или останется совсем слепым.

В пятницу после обеда Домини уже оделась для поездки в больницу, когда обнаружила, что Кары нигде нет. Тетя Софула не могла ей сказать, где она, и заявила, что Домини вовсе незачем ее ждать. Нельзя тратить драгоценное время, отведенное на посещение больных.

— Вы поедете со мной, тетя Софула? — Пальцы Домини отчаянно вцепились в плетеную сумочку с фруктами для Поля.

— Детка моя, — тетя Софула ласково похлопала Домини по руке, — это для вас прекрасная возможность побыть с Полем вдвоем. Вам не следует быть такой доброй с Карой и каждый раз брать ее с собой. Уверена, девчонка не дает вам поговорить. Она такая болтушка! Иногда у меня от ее болтовни голова идет кругом.

— Поль любит компанию, — настаивала на своем Домини, — пожалуйста, поедемте со мной. Тут тетя Софула посмотрела на нее внимательно.

— Боишься оставаться с ним одна? — напрямик спросила она. — Боишься, что он обвинит тебя, если, когда снимут повязку, окажется, что он останется слепым?

— Полю ненавистна сама мысль о слепоте и зависимости от других людей, — сказала Домини. — И возможно, я обрекла его на это на всю жизнь.

— Но у него есть жизнь, разве не так? — Тетя Софула повернула Домини к двери. — Машина ждет, а время уходит. Adio, дитя мое.

— Тетя Софула, — через силу рассмеялась Домини, — вы совершенно лишены жалости.

— Это семейная черта, — заявила старая леди, стоя на ступенях, и махнула платком, когда ее шофер тронул с места солидный старомодный автомобиль и повел его дальше на подобающей скорости, а Домини, напряженно выпрямившись, сидела на заднем сиденьи.

Поль сразу понял, что она пришла одна, и Домини не переставая что‑то нервно говорила, пока доставала из сумки персики и виноград и раскладывала их в вазе на прикроватном столике. С цветов, которые она принесла накануне, опадали лепестки, и Домини собрала их, смяв в руке, поворачиваясь посмотреть, как Поль спокойно и расслабленно лежит на подушках. Однако его рот под крупным самоуверенным носом был крепко и строго сжат.

— Я знаю, что ты хотел бы увидеть Кару, но… — Тут Домини замолкла, слишком поздно, чтобы вернуть свои слова. — Т‑Ты… хочешь персик? — заикаясь пробормотала она. — Я тебе очищу.

— Домини, — тихо сказал Поль, — я бы кое‑что действительно хотел.

— Что же это, Поль? — Она обрадованно подошла к его кровати. — Скажи мне, пожалуйста.

Он повернул голову, как будто видел ее сквозь повязки.

— Я бы хотел, чтобы ты купила билет и уехала домой, в Англию, — сказал Поль.

— Что? — Она смотрела на него, не в силах поверить его словам.

— Ты меня слышала. — Он сложил руки за головой, гордой и темной головой, так резко выделяющейся на фоне белых подушек. На окнах висели венецианские занавески, они отбрасывали на кровать тигриные полосы, и одна золотистая полоса как раз пересекала его горло, где распахнулась куртка пижамы. Домини уставилась на его горло и видела, как он с трудом глотнул слюну.

— Если ты воображаешь, что я побегу покупать билет, то сильно ошибаешься, — взорвалась она. — Я остаюсь здесь.

— Отсюда тебя выставят через пятьдесят минут, — сухо возразил Поль.

— Поль, — Домини наклонилась над ним, одной рукой облокотившись на металлическую спинку кровати, сережки касались его щек, — я должна была подписать согласие.

— Ты хочешь сказать, тебя заставили?

— Нет… я сделала это ради тебя. Родной…

— Как ты меня назвала? — Опять эти поднятые завязанные глаза, казалось, вглядывались в ее лицо, губы сложились неуверенно, расслабившись из той строгой линии, что была раньше.

— Я назвала тебя самоуверенным греком, — бушевала Домини. И ты думаешь, я уеду, когда ты в таком положении? Я имею такое же право, как и ты, узнать, поврежден твой левый глаз или нет!

— С каких это пор? — осведомился он.

— С тех самых пор, как ты ворвался в мою жизнь и сделал меня своей женой!

— Домини, — его рука что‑то искала, и Домини вложила свои пальцы в эту руку. Его пальцы крепко сжали их, это было и больно и радостно. — Ты меня жалеешь? — спросил Поль. — Тебя? — презрительно фыркнула она. — Я жалею себя за то, что мне придется терпеть тебя еще лет пятьдесят. Самоуверенного, нахального, привыкшего быть господином в своем греческом доме на Орлином утесе. Что это будет за жизнь!

— Я не прошу тебя оставаться. — Его пальцы чуть разжались.

— Ты не просил меня любить тебя, — сердито заявила она. — Ты велел мне оставить мою любовь при себе. Я так и сделаю, если ты все еще хочешь этого, Поль. Я даже не останусь насовсем, но пока я тебе нужна, буду рядом.

Тут Домини охнула: Поль больно сжал ее руку и поднес к губам.

— Как по‑женски — одновременно угрожать и плакать, — проговорил он, целуя ее пальцы.

— Я‑я… я н‑не…

— Не женственна? — насмешничал он.

— Н‑не п‑плачу, ты, зверь. — Домини упала на кровать, зарылась лицом в его плечо и наконец дала волю давно копившимся слезам. — Ох, мой Самсон, на сей раз ты действительно разрушил все преграды, — наконец сказала она, вытирая щеки полой его куртки.

Поль только крепче обнял ее.

— Солнце, луна и звезды сейчас померкли для меня, Домини, как в песне Самсона, — тихо проговорил он. — Что, если для меня все так и останется?

— Вдвоем можно преодолеть горы и океаны, Поль, если двое действительно вместе и нужны друг другу.

— Она поцеловала его в углубление щеки. — Ты сейчас стал немного поглаже, родной. — После операции ты выглядел ужасно, весь обросший и похожий на пирата.

— Я тебя пугал? — Поль гладил ее волосы.

— Разве было время, когда ты меня не пугал? — со смехом спросила Домини.

Руки Поля стали жестокими, губы зарылись в ее волосы.

— Больше всего на свете мне нужна была ты, Домини, — хрипло сказал он. — Не хватало места для сострадания ни к тебе, ни к себе. Ты понимаешь?

— Начинаю понимать, наконец. — Она шутливо прикусила мочку его уха. — Сделал меня своей сабинянкой!

— Теперь, похоже, ты стала Далилой.

— До этого может не дойти, родной мой, — нежно возразила Домини и, когда он прижался головой к ее груди против сердца, она погладила его по затылку.

— Доктор Суиза очень надеется… мы все надеемся. Ты сам разве нет?

— А заслуживаю я эту надежду? — Поль беспокойно пошевелился в ее руках. — Я увез тебя от всего, что было тебе дорого, обманул той первой ночью, наградил болью потери ребенка…

— Не надо, Поль! Она прижалась ртом к его губам, нежно, тепло, показывая поцелуем, как это вечно делала и будет делать женщина, которая все прощает. — Я люблю тебя, — тихо сказала она. — Ты уже давно заставил меня полюбить тебя, но гордость всегда была моим грехом, и я не желала признаться в этой любви даже самой себе, не то что тебе. Ох, Поль, когда мне сказали, что ты умрешь, мне хотелось умереть вместе с тобой. Потом, когда доктор Суиза сообщил, что есть шанс — слепой, страшный шанс — я должна была дать его тебе.

— Родной мой… Тигр… — Домини гладила его затылок, мощные плечи, и ей казалось, что вся она тает, как мед, когда он крепко обнял ее, как раньше. Она, как прежде, сразу почувствовала себя беспомощной в его объятиях, полностью отдаваясь его рукам, его губам, заставившим ее замолчать. Надолго. Пока его губы не прошептали нежно:

— С меня хватит больницы. Скоро все эти повязки снимут, Домини, потому что я хочу быть дома, с тобой, Домини.

Прошло несколько дней, и они вернулись домой, где перед домом на Орлином утесе Поль обнял Домини за талию и снова заглянул в бездонную синеву ее глаз, с любовью обращенных к нему.

Совсем незаметно, с состраданием думала она, что Поль совершенно слеп на правый глаз. Но зато левый с каждым днем становился все сильнее и ярче.

Тигриные глаза, желтые, красивые, как темная линия его лица в профиль и рука, так крепко обнимающая ее.

Я так люблю его, думала Домини немного удивленно. Поль… такой дорогой, такой властный Поль, вставший перед яростью пуль и гранат в шестнадцать лет, чьи сыновья будут столь же мужественны и отважны.

— Нам будет хорошо жить вместе, да, Домини? — сказал Поль. — Теперь все будет так, как в тот день, когда мы были вместе в Корнуэлле. Помнишь маленького единорога?

Домини счастливо кивнула.

— Маленького единорога я все время носила в сумочке, когда ходила к тебе в больницу. Он принес нам удачу и счастье, Поль.

— А ты принесла мне любовь, — добавил он, обнимая ее еще крепче и долго целуя, пока улыбающийся Янис не вошел сообщить, что в гостиной подан чай.

Примечания

Note1

Галлахад — бедный рыцарь.

Note2

Единорог — мифическое животное с телом быка, лошади или козла и длинным прямым рогом. Символ чистоты. Единорога могла приручить чистая дева.

Note3

Кара жестока и длительна, (франц.)

Note4

Спокойной ночи (греч.).

Note5

Улочка в Лондоне со множеством лавочек, торгующих сувенирами.

Note6

Спасибо (греч.).

Note7

Вежливое обращение к женщине (греч.).

Note8

Данайцы — древнегреческие племена В «Илиаде» Гомера они хитростью проникли в Трою и взяли город «Дары данайцев» несут гибель тем, кому предназначены.

Note9

В ранние периоды древнегреческого искусства Аполлону приписывали как губительную, так и благотворительную роль. Аполлон — демон смерти и жертвоприношений; он же помощник и защитник, врачеватель.

Note10

Мальчик (греч.).

Note11

Терраса (греч.).

Note12

Зал, гостиная (греч.).

Note13

Крепкий напиток типа водки (греч.).

Note14

Доброе утро (греч.).

Note15

Сорт дыни (греч.).

Content

Вайолет Уинспир
Дикий мед

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания