Павел Амнуэль

Удар гильотины

(Тайны детектива Манна)

(сборник)

Шесть картин

"Я обманул их тем, что ради истины сказал правду".

Николай Рерих

– Я совсем не так представлял себе жилище художника, – сказал Манн, осмотревшись. От его внимания не ускользнули ни паутина в углу между столиком и книжными полками, ни блюдо с недоеденными фруктами, ни темное пятно на полу у окна – то ли подтертая кровь, то ли пролитая краска.

– Как же вы представляли себе мое жилище, позвольте узнать? – голос Ритвелда звучал насмешливо, но Манн чувствовал и напряженность, и нежелание вести пустые разговоры, и готовность все показать, все сказать и обо всем договориться, лишь бы сбросить с себя груз и переложить его на плечи гостя, частного детектива, для того и приглашенного в эту не очень опрятную, с точки зрения постороннего человека, квартиру на Хартенстраат.

– Не ваше, – спокойно отозвался Манн. – Я имею в виду общее впечатление – с детства складывается определенное представление о том, как живут художники…

– Но вы не думаете, что я работаю там, где живу? – с налетом раздражения сказал Ритвелд. Ему рекомендовали Манна, как человека умного, успешного в делах, распутавшего несколько довольно громких (во всяком случае, их обсуждали в салонах амстердамской богемы) дел, и если он вовсе не так умен, как говорили…

– Нет, конечно, – улыбнулся Манн. – Ваша студия находится на Принценграахт, дом шестьдесят восемь. Извините, что я…

– Это вы меня извините, – сказал Ритвелд, показывая гостю на огромное кресло у декоративного камина. На кресло была наброшена искусственная тигриная шкура, огромная, будто снятая с давно вымершего саблезубого гиганта. – Эта история… трагедия… выбила меня из колеи. Что будете пить?

– Спасибо, – пробормотал Манн, опустившись в кресло и полностью утратив возможность видеть что бы то ни было, происходившее в комнате за его спиной: кресло повернуто было к камину, и, сидя на тигриной шкуре, заниматься можно было только одним делом – глядеть на огонь, точнее, на настоящие дрова, сложенные в камине аккуратным штабельком. Рядом на стене висела небольшая воздуходувка, а на полке над камином лежала старинная кремниевая зажигалка, похожая на револьвер системы «Смит и Вессон».

– Спасибо… что? – спросил невидимый голос хозяина, и гость, поудобнее устроившись в кресле и протянув ноги к незажженному пламени, ответил:

– Я не пью, господин Ритвелд. И не курю, что совсем странно. Если вы поставите стул так, чтобы я вас видел, то мы могли бы приступить к делу, ради которого вы меня позвали.

– Да, конечно, – шаги хозяина удалились, Ритвелд, судя по звукам, подошел к шкафу темного дерева, стоявшему слева от входной двери, раскрыл обе дверцы (скрип был двойным, и стекло, неплотно вставленное в пазы, чуть слышно зазвенело), достал с полки бутылку и рюмку (едва слышный хлопок пробки, два тихих звенящих звука) и появился, наконец, в поле зрения детектива – в одной руке Ритвелд держал бокал, наполовину наполненный красным вином, а в другой – стул, настолько хлипкий по сравнению с креслом, что Манн подумал: художник непременно грохнется, если сядет.

Ритвелд осторожно опустил стул, сел на край – похоже, что и хозяин не доверял прочности этого сооружения, – пригубил вино, поставил бокал на каминную полку и только после этого, сложив руки на коленях (пальцы едва заметно дрожали), проговорил:

– Обычно частные детективы не занимаются расследованием загадочных смертей?

– Обычно – нет, – сказал Манн, думая о том, станет ли хозяин возражать, если попробовать зажечь старинной зажигалкой дрова в камине.

– Но ведь вы как-то раскрыли убийство, и потому мне рекомендовали…

– Да, – кивнул Манн. – Тогда у меня были неприятности с полицией.

– Вы не хотите браться за это дело, потому что боитесь неприятностей? – спросил Ритвелд.

– Вы мне пока ничего не объяснили, – сказал Манн, все более раздражаясь. Художник ему не нравился, квартира не нравилась, камин, от которого не было никакой пользы, не нравился тоже. Почему ему должно было понравиться дело, о котором он, впрочем, знал, больше, чем это предполагал Христиан Ритвелд?

– Конечно… Я сейчас все… Но полицейские хроники в газетах вы, конечно, читаете? Вы читали в «Таг», что умер Альберт Койпер?

– Да, – коротко сказал Манн.

– Альберт Койпер, художник, его работы выставлялись в галерее «Шенберг», но до выставки в музее Ван Гога он не дотягивал, не тот уровень.

– Да, – повторил Манн.

– Что у него хорошо получалось, так это копии. Тот же Ван Гог, но больше ранние голландцы, его копия рубенсовской «Старухи с письмом» выставлена в Национальном музее.

– Да, – еще раз сказал Манн, давая понять, что видел он и копию картины Рубенса, и копию Ван Гога, и самого Койпера видел тоже, во всяком случае, знал о его существовании.

– Вчера утром Альберта нашли мертвым… Он лежал на полу, бедняга… Еще вечером умер, так пишут. Альберт жил один, то есть не то чтобы один, но постоянных женщин у него не было, а в последние недели не было вообще никого, он пил, не то чтобы много…

– От чего он умер? – прервал Манн бестолковую речь художника.

– Неизвестно! – воскликнул Ритвелд, непроизвольно взмахнул руками, стул под ним качнулся, и художник замер в нелепой позе. Он осторожно опустил руки на колени и сказал: – Неизвестно, от чего умер Альберт. Он был здоров, как бык. Не болел никогда. В газетах написано, что это могло быть самоубийство. Депрессия и все такое. Я знал его. Я его видел два дня назад. Депрессия? Чушь. Альберта убили, и мне страшно…

– Вам? – поднял брови Манн. – Боюсь, что не улавливаю связи.

– Я сейчас все расскажу. И вы поймете. Я только поменяю стул, хорошо? На этом невозможно сидеть, я его утром сломал – так получилось, швырнул о стену…

– Да, – сказал Манн, – я понимаю.

Он смотрел на разложенные в камине дрова – больше смотреть было не на что, разве что на длинную извилистую щель в потолке – и думал о том, что, скорее всего, зря согласился прийти к этому человеку, нужно было пригласить его в офис, там разговор наверняка пошел бы иначе.

За спиной послышался грохот – упал то ли стул, то ли иной довольно тяжелый предмет, но, во всяком случае, не сам художник, – а затем в поле зрения возник Ритвелд с маленькой табуреточкой в руке. Аккуратно, будто антикварную вещь, поставив табуретку перед креслом и заслонив камин, в котором так приятно пылали зажженные воображением Манна дрова, Ритвелд уселся, вытянув ноги и таким образом сократив до нуля свободу движений детектива – тот мог теперь лишь подогнуть ноги под себя; Манн хотел было сказать, что не может думать, сидя неподвижно, но решил промолчать – в конце концов, он здесь в гостях, и если хозяин устанавливает свои правила игры… Действия человека определяются его характером, верно? Потом можно будет подумать, о каких чертах характера говорит желание максимально ограничить гостю поле зрения и даже возможность движений. Да и о характере ли? Может, о том, что в комнате находится что-то, на что детектив, пусть даже приглашенный самим хозяином, не должен обратить внимания?

– Во-о-от, – протянул Ритвелд и продолжал, сжав ладонями колени, ему тоже было неудобно сидеть, но художник и попытки не сделал переменить позу. – Понимаете, какое дело, Альберта я знаю… знал… лет десять. Он пришел тогда на мою выставку… Меня выставили в музее Ван Гога, там на первом этаже есть зал… Очень престижно, а я был еще молодым художником, гордился чрезвычайно, вы бы видели, как мы пили, когда в первый день… Неважно. Альберт притащился на третий день или пятый, не помню, и бурчал под нос что-то не очень… Я подошел и спросил, чем господин недоволен. А он сказал, что недоволен моим успехом. Он, мол, всегда завидует успехам коллег, потому что сам такого никогда не напишет, и это естественное чувство, не нужно обижаться и вообще обращать на него внимание. Хорошо, да? Прямо так, открыто… Он вообще был человеком прямым – может, потому и художником не стал, я имею в виду не стал самостоятельным, творцом, вы понимаете, что я хочу сказать… Он был настолько прям и откровенен, что рисовать мог только с натуры, а взгляд у него был фотографический, он видел не то, что в глубине вещи, а то, что на поверхности. Яблоко – это яблоко. Дом – это дом. Коричневое – это коричневое.

– Реализм – это реализм, – прервал детектив.

– Что? Да, простите, я теряю нить, когда открываю рот…

– Понятно, – кивнул Манн.

– Знаете что… Вы лучше задавайте вопросы, а я…

– Это я и хотел предложить. Только постарайтесь отвечать коротко, хорошо? Да или нет. Согласны-не согласны.

– Да. Согласен.

– Альберт Койпер стал вашим другом?

– Нет. Как он мог стать другом? Он меня терпеть не мог, потому что…

– Но вы знали его настолько, чтобы предположить, что он не мог покончить с собой по какой бы то ни было причине?

– Да. То есть, нет, не мог. Не было причин.

– Почему вы в этом уверены?

– Потому что… Послушайте, вы не те вопросы задаете. Спросите меня: с каким предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года?

– С каким же предложением вы пришли к Койперу одиннадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года? – едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться потенциальному клиенту в лицо, спросил Манн.

– С профессиональным. Альберт был замечательным копиистом. «Старуха с письмом»… Да, я уже говорил. А я в то время закончил цикл картин, шесть – если быть точным. Цикл называется «Фантазии перед заходом солнца».

– Погодите, – сказал Манн, вспоминая. – «Фантазии перед заходом», верно. Картины, которые семь лет назад сгорели вместе с типографией Кейсера? Художник – это были вы? – и Кейсер получили страховки, большую сумму, об этом писали в газетах.

– У вас хорошая память, – с уважением произнес Ритвелд. – Семь лет прошло – вы помните.

Манн отвел комплимент рукой, будто отодвинул в сторону возникшее перед глазами препятствие.

– Могу себе представить, что вы тогда чувствовали, – сказал он, просто чтобы что-то сказать и вызвать художника на откровенность. Он все еще не понимал, чего от него хотел Ритвелд.

– Не можете, – буркнул художник. – Я чувствовал вовсе не то, что вы представили. Видите ли, – я вам скажу, вы не страховая компания, я вас сам позвал, и вы обязаны сохранить профессиональную тайну, верно?

– Безусловно, – подтвердил Манн.

– Да, так я вам скажу… Этого никто не знает, ни одна живая душа, Альберт знал, конечно, и Кейсер тоже, но душа Альберта уже не живая, а Кейсеру говорить не резон, он, как и я…

– Вы хотите сказать… – начал Манн, догадавшись уже, какую тайну собирался поведать художник.

– Я хочу сказать, что мне ужасно не хотелось передавать в типографию оригиналы для работы, они были, как дети, я любил их… Вы не поймете. А у Кейсера своя студия в помещении типографии, все необходимое для фотокопирования… В общем, это было для меня совершенно невозможно. А Кейсер согласился издать мой альбом, ему нужны были картины. Дилемма, верно?

– Ну-у… – протянул Манн. – Честно говоря, не вижу… Все так делают, насколько я…

– Я же сказал, вы не поймете, – пробормотал Ритвелд. – И не нужно. Я… Я сам себя тогда не очень понимал, и лишь впоследствии… Вы ищете логику в моих поступках? Не ищите. Как бы то ни было, я нашел решение. Пошел к Альберту и предложил работу. Он согласился, почему нет? Сделать копии – деньги, что он с меня тогда слупил, были чуть ли не больше, чем то, что я мог заработать на авторских с альбома! Но я пошел на это. Альберт работал в моей мастерской, ему понадобилось два месяца, замечательные оказались копии, одна к одной, я же говорю – у Койпера был фотографический глаз, а оттенков цвета он различал столько, сколько ни одному японцу не снилось. Я ему заплатил – и за молчание тоже. Знаете, он ведь мог меня шантажировать – потом, я имею в виду… Но это было не в его принципах.

– Иными словами, – художник мог говорить бесконечно, и Манн прервал его на полуслове, – вы передали в типографию не оригиналы, как было обусловлено, а копии шести картин, сделанные Койпером.

– Да!

– Кейсер был в курсе дела?

– Конечно. Он знал. Для него это не имело большого значения – копии были хороши, а при подготовке к печати все равно многое теряется, как ни старайся…

– И в пожаре сгорели копии, – сказал Манн. – По сути, вы надули страховую компанию на… Сколько вы получили?

– Сто восемьдесят тысяч гульденов. По тридцать тысяч за каждую картину.

– Хотя цена каждой копии была…

– Сто гульденов в базарный день.

– И Кейсер? Он тоже?

– Да, достаточно, чтобы восстановить типографию.

– Это был… м-м…

– Да вы что! Поджог? Чушь, глупость, бред! Неисправность электропроводки – работала комиссия, в полиции есть протоколы, произошла идиотская случайность: что-то искрило, а там краски, бумага… Вспыхнуло, как свечка. Дотла. От картин даже рамы не остались целыми.

– Понятно, – протянул Манн. – Случайность. Хорошо. Но страховку вы получили как за оригиналы.

– Точно. Я бы заплатил Альберту за молчание. То есть, я думал, что он захочет, чтобы я… Он знал, что сгорела его работа, а не моя…

– И мог попытаться вас шантажировать.

– Да. Я был готов, но… Альберт ни разу за эти годы даже намеком…

– О существовании копий не знал никто?

– Кроме Альберта, Питера и меня. Никто. Ни одна живая душа.

– Значит… – протянул детектив, глядя на трещину в потолке; ему хотелось смотреть в глаза художника, увидеть его реакцию на то, что он сейчас собирался сказать, но Манн намеренно не делал этого, и не потому, что не стремился смутить собеседника, до смущения Ритвелда ему не было никакого дела, он испытывал себя, а не живописца – сможет ли он, специально тренировавший свой слух и нервную систему, услышать, ощутить, распознать шестым чувством истинные мысли человека, стремившегося скрыть то, что происходило в его черепной коробке.

– Значит, – кашлянув, повторил Манн, – подлинники картин сохранились, и, когда вы устроили вернисаж в галерее «Берке», они и были показаны публике?

Никакого движения. Художник даже не моргал, Манн был почему-то уверен в том, что, моргни Ритвелд, и это неслышное и мгновенное движение было бы его насторожившимися чувствами уловлено и проанализировано на подсознательном уровне, чтобы сообщить мозгу впечатление, готовое для выводов.

– Это были те самые картины, которые якобы сгорели в типографии семь лет назад, – уверенно продолжал детектив. – Но публике вы представили дело иначе – будто вы восстановили сгоревшие полотна по памяти, по настроению, по ощущениям, которые у вас сейчас, конечно, немного отличаются от тех, прошлых. Я не очень внимательно читаю страницы газет, посвященные искусству, но помню, что в «Таг» писали: Ритвелд не сумел повторить свое замечательное творение семилетней давности, в новых картинах нет того тепла, того света, той одухотворенности, они мастеровиты, они даже лучше написаны в смысле использования художественной техники нового времени, но те картины несли на себе печать гения, а новые – всего лишь тень таланта…

Ритвелд громко хлопнул ладонями по коленям, и Манн перевел взгляд на художника – тот был потрясен, щеки его стали румяными, как печеное яблоко, из полуоткрытого рта показался кончик языка, да, пожалуй, детективу удалось достичь нужного впечатления.

– Вы сказали, что не интересуетесь… – проговорил Ритвелд, глубоко вздохнув. – Но вы… повторили слово в слово то, что писал вчера в «Таг» Вернер Терсон.

– Память у меня профессиональная, – пробормотал Манн. – Достаточно, знаете ли, один раз пробежать глазами…

– Да, – уважительно произнес художник, – я слышал, что евреи никогда ничего не забывают. Теперь убедился.

– Евреи? – настала очередь удивиться детективу. – Вы думаете, я еврей?

– Но… Ваша фамилия… Тильман…

Манн расхохотался так, что где-то за его спиной, должно быть, в стеклянном шкафу с посудой, что-то тихонько звякнуло.

– Дорогой Христиан, – сказал детектив, отсмеявшись. – Вы позволите мне вас так называть? Дорогой Христиан, все художники обладают замечательным зрением, но плохо воспринимают информацию на слух, верно?

– Я… что-нибудь не так…

– Вам назвали мое имя по телефону?

– Ян ван Веер, да. Вы его знаете.

– Безусловно. Мое имя Тиль. Фамилия – Манн. Тиль Манн. А вам послышалось…

– О, Господи, – простонал Ритвелд. – Извините… Простите, я не хотел…

– Не хотели – что?

– Обидеть вас.

– Почему вы могли меня обидеть, назвав евреем?

– Ну, я не знаю, люди по-разному относятся…

– Дорогой Христиан, – сухо сказал Манн, выпрямившись в кресле, насколько это было возможно, сидя на мягком, проваливавшемся сидении, – давайте вернемся к делу.

– Да-да… – поспешил согласиться художник.

– Итак, я изложу последовательность событий, имеющих, возможно, отношение к смерти Койпера. Семь лет назад он по вашему заказу написал копии картин. Копии были доставлены в типографию Кейсера для того, чтобы сделать с них клише для печати. В ту же ночь типография сгорела дотла – картины тоже. Никто не знал, что сгорели копии. Вы и Кейсер получили страховку и семь лет ни словом не обмолвились о том, что картины целы. Вы хранили их все это время… где, кстати?

– А? Да, хранил. В мастерской. В подсобке. Иногда я смотрел на них и мечтал…

– Мечтали все-таки выставить эти шедевры – вы ведь и сами полагали, что картины прекрасны. И придумали, как вам показалось, гениальный ход: сообщили прессе, что восстановили картины по памяти. Хорошо потрудились. Все получилось один к одному. Замечательно. Вы устроили вернисаж, и критика единодушно решила, что «новые» картины гроша ломаного не стоят.

– Ну, это слишком! – запротестовал Ритвелд. Он даже встал со скамеечки и принялся ходить по комнате, исчезнув из поля зрения детектива. – Это вы совсем…

– Хорошо, – не стал спорить Манн. – Но пролежавшие семь лет картины почему-то показались вовсе не такими замечательными, оценки изменились, цена упала. Из чего следует, что оценки произведений искусства – чистая вкусовщина и конъюнктурщина.

– Вы так считаете? – сказал голос Ритвелда откуда-то со стороны окна.

– А вы – нет? Вы считаете, что картины, пролежав семь лет, потеряли художественную ценность?

– Они стали лучше! Они… В них появилось что-то, чего раньше не было! Я-то это вижу!

– Изменились вы, а не картины, – вздохнул Манн. – Впрочем, не будем спорить. Дальше. На следующий день после вернисажа Койпера находят мертвым. Врачи говорят – сердечный приступ. Вы утверждаете, что произошло убийство.

– Да, и хочу, чтобы вы это распутали, – твердо сказал художник.

Манн уперся обеими руками в подлокотники и попытался рывком поднять себя из кресла, которое вело себя подобно хищному южноамериканскому дереву-людоеду, заглатывающему свою жертву. Рывком не получилось, и детектив сполз к краю сидения, оттолкнулся от спинки и бросил тело вперед – в следующую секунду он понял, что стоит на коленях перед камином и руками упирается в полешницу дров. Нелепая поза, и пальцы наверняка в пыли…

– Что с вами? – воскликнул Ритвелд, но не сделал и шага, чтобы помочь Манну подняться: наверняка он не в первый и даже не в десятый раз устраивал этот фокус со своими гостями и наблюдал, как человек корчился, оказавшись в нелепой и, возможно, непристойной позе. Милый фокус. О характере хозяина он говорил больше, чем его картины.

Манн поднялся, обтер пальцы лежавшей на каминной полке салфеткой, подошел к Ритвелду, стоявшему у окна, и только теперь, впервые за время разговора, посмотрел художнику в глаза.

– Вы действительно хотите знать правду? – требовательно спросил он. – Какой бы она ни была?

– Конечно, – спокойно сказал Ритвелд, выдержав взгляд без малейшего напряжения. – Для того я вас и нанял.

– Вы меня еще не наняли, – отрезал Манн. – Мы не договорились о гонораре.

– Сколько? – спросил художник, не отводя взгляда.

– Одна, – сказал детектив.

– Что одна? – не понял Ритвелд. – Тысяча? Гульденов? Долларов?

– Одна картина, – пояснил Манн. – Всего их шесть, верно? Вы их продадите. Пусть даже за них и дадут цену, меньшую, чем дали бы семь лет назад.

– Да, – кивнул художник. – Я понял. Странные расценки, но ваше дело. Согласен. А если я не стану продавать картины?

– Станете, – уверенно сказал Манн. – После смерти Койпера – обязательно. Только не продешевите – я хочу получить настоящую цену.

– Это может продлиться довольно долго, – предупредил Ритвелд. – Не так просто продать шесть картин, тем более, что критики…

Манн отмел жестом возможные препятствия.

– Неизвестно, – сказал он, – кто добежит до финиша первым – вы, продавая картины, или я, расследуя смерть Койпера. Если вы согласны, то я хотел бы взглянуть на них. Они у вас в мастерской?

– Да, – сказал Ритвелд. – Не знаю, что это вам даст. Альберт жил на другом конце города…

– На Керкстраат, – кивнул детектив. – Дом шестнадцать. Туда я поеду потом. Сначала – картины.

* * *

Похоже, Ритвелд или не умел считать деньги, или полагал, что деньги – тлен, и обращаться с ними следует, как с плохо нарисованной картинкой. Манн размышлял об этом, не сумев пока выбрать правильную, на его взгляд, версию. Ритвелд уже который год входил в обойму лучших живописцев Голландии – в первой десятке он был наверняка, а может, даже и в первой пятерке. Ван Барстен, конечно, дал бы Ритвелду десять очков вперед, а еще Манн мог назвать Хервудса, хотя не понимал и не принимал его творчества, если можно назвать творчеством игру с кубическими предметами разных размеров и раскраски. Как бы то ни было, детектив знал точно: картины Ритвелда хорошо шли на аукционах, а в прошлом году «Мальчик на берегу канала» был продан на Сотби за цену, о которой грезил бы наяву любой современный автор. Манн не помнил точно, но конечная сумма составляла то ли сорок, то ли сорок пять тысяч долларов, и ушел «Мальчик» в чью-то частную коллекцию.

Ритвелд был – должен был быть! – богатым человеком. Значит, – по представлениям Манна, – жить обязан был в собственном доме в новом районе Вижзелстраат, где строили себе коттеджи богатые люди. И мастерскую Ритвелд должен был держать не на шумной и сырой Принценграахт, а в самом центре, в районе Дамрак, есть там – если смотреть снизу, – замечательные мансарды, специально приспособленные для создания живописных произведений, каждая из них наверняка сдавалась внаем за деньги, которые Манн видел реже, чем солнечное затмение.

Между тем, обитал Ритвелд в квартирке, за которую платил, скорее всего, не больше сотни гульденов в неделю, а мастерская, куда они поднялись по крутой винтовой лестнице, выходила окнами на узкую улицу, где каре домов загораживало солнце почти все время, а в зимние месяцы так вообще всегда. На что же тратил деньги художник, если не был патологическим жмотом, до которого Гобсеку расти и расти?

– Здесь довольно темно, – сказал Ритвелд, срывая и бросая на пол тряпки, которыми были занавешены стоявшие вдоль стен картины самых разных размеров – от кабинетной миниатюры в широкой раме до двухметрового полотна, изображавшего то ли Страшный суд, то ли пьяную уличную потасовку. – Вам наверняка показалось, что это плохое место для живописи. Я прав?

Манн промычал что-то неопределенное, разглядывая картину, висевшую у дальней от окон стены. Это было полотно размером метр на полтора. Пустыня, похожая на Сахару, а может, на Аравийскую – почему-то Манну показалось, что это Африка или Ближний Восток, но никак не Дальний – Гоби, например. От песка исходил ощутимый жар, а с яркого синего со множеством оттенков неба лился свет невидимого солнца, оно сияло откуда-то из-за спины, и на песок ложилась четкая тень человеческой фигуры. Тень была странной и в то же время обычной, и лишь приглядевшись, Манн понял, что неопределимая с первого взгляда странность заключалась в том, что у человека, глядевшего на пустыню и оставившего на песке свою тень, были небольшие рожки, а может, это и не рожки были на самом деле, а просто волосы легли таким образом, чтобы создалось определенное впечатление.

– Я прав? – переспросил Ритвелд, стоя за спиной Манна.

– Да, – сказал детектив. – Мало света. Я вот не разгляжу – это черт или вы сами?

– Лично я, – заявил художник, – ни в каких чертей не верю, в Бога, кстати, тоже, но каждый решает это для себя, каждый видит то, что находится в его душе, внутри, понимаете, и если вы увидели на картине черта, то это говорит о вашей определенной предрасположенности к…

– Глупости, – решительно сказал Манн. – Я тоже не верю в чертей, просто…

– Верите, – твердо сказал Ритвелд. – Внутренняя вера. Вы даже не осознаете. Замечательно. Это лишний раз доказывает, что вы именно тот человек, который способен разобраться в смерти Альберта.

– Да? – сухо сказал детектив. – Допустим. Но все-таки… Здесь почти не бывает солнца, как вам удается…

– Хотите услышать мистическое объяснение? Вижу, мол, в полумраке? Нет, знаете ли, я действительно многое вижу – точнее, представляю себе, – не так, как остальные люди, но студию эту снял потому, что здесь относительно дешево. Понимаете, Тиль… Можно, я буду называть вас по имени, тем более, что мы разобрались в этом казусе, я думал, что это часть фамилии, извините…

– Да-да, – прервал Манн художника, не знавшего, похоже, как выбраться из нагромождения фраз. – Можно по имени. Это дешевая студия, я понял.

– Но вы не поняли другого, – усмехнулся Ритвелд. – Куда уходят деньги, которые я зарабатываю. Это всем интересно. Всех я посылаю, когда мне задают этот вопрос, а вам отвечу, поскольку… ну, если вы на меня работаете, то имеете право знать больше остальных, верно? Я кладу деньги в банк. Вот и все. Оставляю себе минимум. Чтобы хватило.

Так и есть, – подумал Манн. – Гобсек.

– Я не сквалыга, – продолжал художник, – упаси Господь. Если нужно, могу выбросить сотню тысяч… Если очень нужно. Я же заплатил Альберту за копии. Большие деньги – я даже не задумался, потому что так было нужно. Но… Поймите меня правильно. Ужасно боюсь старости. Немощи. Не смерти, а того, что ей предшествует. Ужасно боюсь. До одури. Это болезнь, я знаю. Фобия. Я консультировался. Но… Что есть, то есть. Коплю деньги, чтобы потом, в старости, когда не смогу держать кисть… Или перестанут покупать… В общем, вы понимаете?

– Да, – сказал Манн. – Пожалуй. До старости вам далеко. Сколько вам? Тридцать три?

– Тридцать семь. Выгляжу моложе.

– Вы уверены, что останетесь одиноким до старости? – вырвалось у Манна.

Ритвелд долго молчал, глядя на собственную тень, разлегшуюся на тонком песке африканской пустыни.

– Уверен, – сказал он наконец. – И, может быть, когда-нибудь объясню вам причину.

– Собственно, это неважно, – поспешил заявить Манн.

– Важно, – отрезал Ритвелд. – Просто вы этого еще не понимаете. Идите сюда. Вот они.

Шесть картин – квадраты со стороной примерно по полметра – стояли на мольбертах посреди мастерской, тусклый свет из окон падал на холсты, как вялый осенний дождь на городской асфальт, политый с утра из шлангов и не нуждавшийся в дополнительной влаге. Центром каждой картины было заходящее солнце.

На первой картине солнце заходило за резко очерченный склон далекой горы. Бордовое, мрачное, наверняка завтра будет сильный ветер, небо тоже пурпурно-бордовое внизу и желтоватое, сухое, рассыпающееся на атомы в зените, где висело, как полотенце на гвозде, единственное серое облако, похожее формой на расплющенного колесами автомобиля цыпленка. Что-то происходило на переднем плане – предгорье уже погрузилось во мрак, но какие-то тени остались, выглядели они так, будто Создатель бросил на середине работу по сотворению мира: то ли это были куцые, непроросшие до крон деревья, под которыми лежали дохлые звери (как они могли быть живыми, если у каждого чего-нибудь не хватало – ног, голов, хвостов, а то и самого туловища?), то ли полуразложившиеся создания, убитые или умершие своей смертью. Это был потусторонний мир, почему-то не страшный, но просто чужой, потусторонний не потому, что находился в стране смерти, а потому, что чужеродность его была изначально задана и выписана тщательно, уверенно и жестоко по отношению к нарисованным созданиям. И даже к солнцу, которое существовало зря и не было нужно ни этому миру, ни самому себе.

Такое, во всяком случае, сложилось у Манна мгновенное впечатление, и он перевел взгляд на вторую картину.

Праздник света и любви – будто переключил канал в телевизоре. Солнце заходило за крышу одноэтажного деревенского дома. Это был хорошо знакомый Манну домик в голландской деревушке Мервеншдат, где он родился тридцать четыре года назад и где провел первые шесть лет своей жизни. И солнце было именно таким, какое всегда улыбалось ему по вечерам, когда мама укладывала его спать. Она говорила: «Детям нужно ложиться вместе с солнышком и вставать тоже с ним. Дети и солнышко – как близнецы, понимаешь?» И он шел спать, хотя хотелось еще поиграть, а утром не хотелось просыпаться, но нужно было, потому что первые лучи солнца падали на его лицо – мама так расположила кровать в его маленькой комнате, что в любое время года засыпал и просыпался он с солнцем, и только в ненастные дни, когда небо становилось безнадежно серым, мама обозначала заходы и восходы звоном часов, которые приносила в его комнату из своей с отцом спальни – это были большие карманные часы, точнее, часы для кармана какого-нибудь сказочного гиганта, именно поэтому они сами знали, когда солнце должно скрыться за горизонтом и когда должно появиться, и звонили тоже сами, Тиль не знал тогда, что часы можно поставить на нужное время, нажать кнопочку на задней панели, и тогда они сами зазвонят именно тогда, когда нужно маме… и солнцу, которое всегда входило в его комнату вместе с мамой и уходило тоже с ней. Однажды – навсегда.

Манн дернул головой, отгоняя воспоминание, и перевел взгляд на третью картину. Это был тщательно выписанный уголок Амстердама – похоже на берег Херенграахт на углу улицы Конингсплейн, но только похоже, а на самом деле это была какая-то другая улица, но непременно именно в этом городе, потому что на полотне присутствовал дух, какого нет нигде больше, Манн знал это на собственном опыте, даже если в Амстердаме не было на самом деле такого перекрестка, он должен был, обязан был здесь быть. А солнце прицепилось к шпилю трехэтажного здания постройки девятнадцатого века. Солнце было самым обычным, амстердамское солнце сентября или октября – это почему-то Манн безошибочно мог определить по цвету, по яркости, по едва различимым перистым облачкам на обычном амстердамском голубовато-сером небе. Покой. На картину хотелось смотреть и ждать – бесконечно долго, – пока солнце оторвется наконец от шпиля и скатится за конек крыши, и тогда станут видны внутренние помещения этого дома, потому что лучи непременно проткнут здание насквозь, как рентген, как мысль, как фантазия, как желание знать…

На четвертой картине солнце опускалось в море. Может быть, в океан. Водная ширь была бесконечной, как Вселенная, солнце было далеким, как звезды на уже потемневшем небе, а звезды, хотя и выглядели точками, почему-то казались такими же близкими, как заходившее солнце. Впечатление было странным, абсурдным, но избавиться от него Манн не мог и искоса бросил вопросительный взгляд на художника, стоявшего рядом. Ритвелд сложил руки на груди и созерцал собственные полотна, будто не сам был их автором, а вместе с Манном сейчас впервые видел то, что порождено было его воображением.

Наверно, так и должно быть в реальной бесконечной Вселенной, – подумал Манн. Ведь для бесконечности нет расстояний, нет понятий «далеко» и «близко», и если этот океан так же бесконечен, как небо над ним, то и звезды, и солнце должны быть равно удалены от его нескончаемой поверхности.

Мысль была, конечно, неправильной, но отделаться от нее Манн не мог, взгляд погружался в океан, и солнце виделось будто сквозь водяную пленку, а потом взгляд поднимался над поверхностью воды, и она начинала блестеть, как тусклое зеркало, в котором свет звезд и солнца смешивались в равной пропорции, и тогда Манн не мог понять – закат это был или восход, или, может, даже ясный полдень в арктических широтах, где солнце никогда не поднимается высоко над отсутствующим горизонтом, а ведь горизонта на картине действительно не было, неожиданно понял детектив, просто ниже солнца была голубизна океана, а выше – голубизна неба, в океане звезды только отражались, а в небе светили собственным светом…

…который почему-то освещал и пятую картину, где художник изобразил лесную поляну. Деревья переплелись ветвями, стволами, какими-то невидимыми отношениями любви и ненависти, эти отношения Манн легко угадывал, но не смог бы объяснить ни себе и никому другому. Почему он вдруг решил, что дуб, изображенный справа, терпеть не может березку на переднем плане, а березка, приспустив ветви, влюблена то ли в клен, то ли в липу – породу дерева Манн определить не мог, но точно знал, что между березой и этим вытянувшимся за верхний предел картины стволом давно существовали близкие и интимные отношения. А солнце заходило где-то сзади. Солнца и не видно было, но все равно оно присутствовало, оно создавало на картине свет заката, создавало настроение теплого вечера, оно… солнце было здесь, посреди поляны, невидимое взгляду, но заставлявшее деревья отбрасывать тени, которые ни при каких иных обстоятельствах не могли существовать.

И все. Шестая картина была лишней. Почему-то Манну даже не хотелось на нее смотреть. Мольберт с холстом стоял в общем строю, требовал к себе такого же внимания, но или взгляд устал, или внимание вдруг рассеялось, или иное какое-то ощущение возникло, не предусмотренное художником, а может, как раз наоборот, – очень точно им предугаданное, но, как бы то ни было, шестая картина осталась вне восприятия. Ну, заходит солнце. То ли в поле, то ли на сельской или городской окраине. Наполовину скрылось, ничего особенного. Пейзаж. Можно было и не рисовать, подумаешь, невидаль…

– Ну? – сказал Ритвелд, когда Манн, пройдя мимо шестой картины, нашел взглядом стоявший у дальней стены пуфик и опустился на него, как усталая барышня после долгой прогулки с кавалером по шумной улице с многочисленными витринами, от которых невозможно отвести взгляд.

Манн покачал головой. Наверно, хорошо. Наверно, каждая картина действительно стоила десятки тысяч. Он не был специалистом. Он не знал. Он бы хотел повесить у себя в офисе картину номер четыре – чтобы всегда помнить о бесконечности мироздания и собственной ничтожности. Остальные… Наверно, был какой-то смысл в том, чтобы показывать полотна в определенной последовательности. Наверно, был смысл в том, чтобы рисовать именно так. Но важно ли это? Для него лично, для расследования, для смерти некоего Альберта Койпера – важно?

– Я не специалист, – извиняющимся тоном проговорил Манн. – Мне понравилось.

Ритвелд кивнул, будто и не ждал иного ответа.

– Вы полагаете, что эти картины имеют к смерти Койпера какое-то отношение? – спросил Манн.

– Не знаю, – мрачно сказал художник. – Надеюсь, что никакого. Вы мне скажете это, когда…

Манн кивнул.

– И вы теперь боитесь за себя. На мой вопрос «почему» вы не ответили.

– Как же? – растерялся Ритвелд. – Я… Я вам все рассказал! И про картины, и о пожаре, и о том, что я выставил оригиналы, будто новые…

– Верно, – кивнул детектив. – И что же? Допустим, некто узнал о вашей афере. Он пошел к Койперу и убил его? Зачем? Почему не пришел с обвинением к вам? Если целью был шантаж, то с вас взять – более естественно, чем с копииста. И если цель – шантаж, то убийство не вписывается. Шантажисты не убивают – поверьте, я имел с ними дело. Уверяю вас, если Койпера действительно убили, причина, скорее всего, не имеет к вам ни малейшего отношения. С точки зрения здравого смысла, – добавил Манн, мысленно допустив, что в мире искусства здравый смысл далеко не всегда играет определяющую роль.

– Или вы мне не все сказали, – проговорил детектив несколько минут спустя, прервав молчание; Ритвелд стоял, сложив на груди руки, переводил взгляд с картины на картину, хмурился и, возможно, действительно, думал о чем-то таком, что не хотел говорить Манну.

– Почему? – спросил Ритвелд у солнца, заходившего в море на четвертой картине. – Почему умер Альберт, молодой человек, никогда и ничем не болевший? Почему он умер после того, как я показал оригиналы? Почему все – все! – критики, видевшие картины, утверждают, что они хуже прежних, хотя я вижу, что это не так, и Альберт видел то же, что я?

– Койпер присутствовал на вернисаже? – спросил Манн. – Вы мне об этом не говорили.

– Да, он пришел… Стоял в углу. Не хотел обращать на себя внимание. Я не подходил к нему, он сам… Подошел и сказал тихо: «Они стали лучше». И ушел. Больше я его не видел.

* * *

Машина у Манна была маленькая – «пежо», только такие и выживали на узких амстердамских улицах, а большие и шикарные «кадиллаки» бились, как блюдца. Детектив сел за руль, включил двигатель и долго ждал, пока мотор прогревался. На самом деле он размышлял над словами художника, пытался понять его логику, которой скорее всего не было – люди искусства жили чувствами, подсознательными импульсами. Хорошо, что криминалистика – наука, работа, профессия, а не способ самовыражения, познания себя и своего места в мире. Будь это так, Манну с его рациональным характером пришлось бы искать другое занятие – программирование, например.

Тронув, наконец, машину с места, Манн свернул на набережную Рокин и, доехав до Аудиториума, поставил «пежо» на стоянку и пешком направился к Керкстраат, где вдоль тротуаров росли каштаны, а туристов было больше, чем воробьев на карнизах.

Как он и ожидал, у дома, где расстался с жизнью Альберт Койпер, дежурил полицейский в чине сержанта, молодой парень, которого Манн видел пару раз в компании старшего инспектора Мейдена, наверно, один из его помощников. Значит, делом занимается Мейден. И следовательно, версия о естественной кончине художника полицию тоже не устроила.

– Здравствуйте, Ханс, – приветливо сказал Манн, – шеф внутри или вы тут один прозябаете?

Сержант перевел взгляд с витрины магазина сексуальных принадлежностей на выросшего перед ним детектива и произнес флегматичным тоном, не допускавшим, однако, никаких возражений:

– Входить нельзя, герр Манн. Только по личному распоряжению старшего инспектора Мейдена.

– Это понятно, Ханс, – благодушно сказал Манн. – Я и спрашиваю: можно ли мне видеть старшего инспектора Мейдена?

– Конечно, – улыбнулся сержант. – Старший инспектор вас уважает, герр Манн, он сам говорил дня три или четыре назад.

– Так как же мне его увидеть, – с нетерпением проговорил детектив, – если, при нашем взаимном уважении, он находится внутри, а я – снаружи?

Дилемма показалась сержанту неразрешимой, о чем свидетельствовал его застывший взгляд и три глубокие морщины, прорезавшие гладкий молодой лоб. Если он еще сильнее углубится в размышления, – подумал Манн, – мимо него можно будет пройти, и бедняга ничего не заметит.

– Вот что, – решил наконец сержант, – вы подождите здесь, а я пойду спрошу старшего инспектора.

– Не годится, – отмел предложение Манн. – Что мне делать, если кто-то захочет войти внутрь? У меня нет личного распоряжения старшего инспектора Мейдена не пускать никого, кроме…

– Кроме? – подозрительно спросил Ханс.

– Разве, – удивился Манн, – старший инспектор Мейден не сделал для меня исключения? Вы сами сказали только что, как он меня уважает.

Сержант погрузился в раздумья, но проблема разрешилась сама собой: дверь распахнулась, и на улицу вышел старший инспектор Мейден в сопровождении судмедэксперта управления внутренних дел майора Шенде. Увидев детектива, Мейден воскликнул, протянув руку:

– Добрый день, дорогой Тиль! Я ждал вас чуть раньше и, как видите, уже собрался уходить.

Настала очередь Манну удивиться.

– Вы меня ждали, старший инспектор? Почему? Еще час назад я не…

– Дорогой Тиль, вы не хотите думать! Разумеется, я установил наблюдение за домом и мастерской Ритвелда, и мне сообщили, как только…

– Я мог и не принять предложение, – пробормотал Манн, в мыслях укоряя себя за очевидный прокол: ему и в голову не пришло проверить, ведется ли наблюдение за художником.

– Не могли! – бодро провозгласил инспектор Мейден. – Не такое у вашей фирмы финансовое положение, чтобы отказываться от выгодного и простого дела.

– Простого? – уцепился Манн за наверняка не случайно сказанное слово.

– Простого, – твердо повторил Мейден. – Давайте договоримся, Манн. Я разрешу вам прочитать кое-какие страницы из материалов расследования, – когда все будет надлежащим образом оформлено, конечно, – а вы расскажете мне, почему смерть Койпера так взволновала Ритвелда. Что общего между этими людьми? Вы понимаете, какая именно информация меня интересует?

– Разумеется, – кивнул Манн. – И поскольку вас интересует подобная информация, вы не уверены в причине смерти Койпера.

Мейден внимательно посмотрел Манну в глаза (тот не опустил взгляда) и сказал:

– Дорогой Тиль, меня интересует не Койпер, а ваш клиент.

– Мой клиент? – нарочито удивился Манн.

– Давайте изменим условия еще не заключенной сделки. Я расскажу вам, что знает полиция, а вы мне скажете, почему Ритвелд уверен в том, что Койпера убили.

«Черт, – подумал Манн, – надо сто раз думать, прежде чем открывать рот в присутствии Мейдена. Почему я каждый раз допускаю, что инспектор менее умен, чем мне это доподлинно известно по прежним встречам?»

Ответ был прост: выглядел Мейден простецким парнем, недалеким и говорливым полицейским, и даже те, кто хорошо знал жесткий и расчетливый ум старшего инспектора, в первые минуты разговора с ним поддавался влиянию внешних факторов, забывая на время о том, что нужно остерегаться и не говорить лишнего.

Изображать перед Мейденом святую невинность было по меньше мере глупо, но и пересказывать соображения художника Манн не собирался, тем более, что в соображениях этих для старшего инспектора не было, скорее всего, ничего интересного.

– Койпер был на вернисаже у Ритвелда, – доверительно сообщил Манн о том, что Мейдену, скорее всего, было уже известно. – Они обменялись парой слов, а наутро Койпера нашли мертвым. Художники – люди очень чувствительные, замечают самые незначительные детали…

– Хотя чаще всего потом не могут их описать словами, – сказал Мейден. – Художники, дорогой Тиль, самые ненадежные свидетели, смею вас уверить, если вы в этом еще не убедились сами.

– Как свидетели – наверно, – согласился Манн. – Выступая свидетелем, художник вынужден рассказывать не о своем восприятии реальности, а о реальности как таковой. А есть ли реальность как таковая в сознании художника?

– Оставим это, – покачал головой Мейден. – На какую деталь обратил внимание ваш клиент, разговаривая с Койпером?

– Это не деталь реальности, а впечатление, и потому я склонен верить… На Ритвелда Койпер произвел впечатление человека, удовлетворенного жизнью. Человека, строившего планы на будущее – он не сказал ничего о своих планах, но Ритвелд убежден, что такие планы у Койпера были. И потому, узнав о самоубийстве…

– Разве газеты писали о самоубийстве? – прервал Манна Мейден. – Если так, то журналисты, как обычно, выдали одну из версий за единственную.

– Несчастный случай? – поднял брови Манн.

– Макс, – обратился инспектор к стоявшему рядом с безучастным видом майору Шанде, – скажите, что вы думаете о безвременной кончине господина Койпера.

Судмедэксперт сделал вид, что только сейчас заметил присутствие постороннего.

– Не думаю – сказал он, – что кончина эта была безвременной. Когда бы человек ни ушел из нашего мира, значит, настало его время. Для одних время наступает на сотый год жизни, для других – на второй…

Заметив, что Манн готов еще долго выслушивать лекцию и не собирается прерывать ее нетерпеливым жестом или, тем более, словом, майор Шанде бросил фразу на середине, будто недоеденный кусок бутерброда, и перешел к делу:

– Смерть наступила вчера между полуночью и двумя часами ночи. На теле нет признаков насилия – впрочем, полное обследование еще не проводилось. Внешние признаки – закушенная губа, синюшные пятна на кончиках пальцев, выражение страха на лице – очевидные свидетельства неожиданного сердечного приступа. Положение тела свидетельствует о том же. Есть факторы внешнего порядка, заставляющие отбросить версии об убийстве или самоубийстве.

– Внешнего порядка, – хмыкнул Мейден, – это закрытые двери и окна, отсутствие предсмертной записки, запись в дневнике, согласно которой господин Койпер собирался сегодня встретиться с заказчиком, а в четверг посетить вернисаж в музее Ван Гога. Кстати, на пятницу у него билет в оперу на «Королеву фей». Так что, как видите, дорогой Тиль…

– Да, – пробормотал Манн, – согласен. Особенно если вскрытие подтвердит…

– Безусловно, подтвердит, – сказал майор Шанде. – Извините, мне нужно ехать…

– Да, конечно, – кивнул старший инспектор. – Когда вам позвонить, Макс?

– Я сам вам позвоню, как только закончу, – бросил эксперт, повернувшись к Манну спиной.

– Можете не сомневаться, – сказал Мейден, – окончательный результат окажется таким же, как предварительный. На моей памяти, во всяком случае, иного результата не было.

– Сердечный приступ, – сказал Манн. – У молодого, совершенно здорового мужчины. Вы сами не уверены в том, что Койпер умер от инфаркта. Иначе зачем поставили наблюдение у дома Ритвелда?

– Не ловите меня на слове, – усмехнулся Мейден. – Наблюдение уже снято. Вчера у меня действительно возникли сомнения, но после того, как майор…

– Могу я узнать, какие сомнения у вас возникли? – вежливо поинтересовался Манн.

– Не имеет значения, – отмахнулся Мейден. – Я ошибся. Или право на ошибку вы признаете только за собой? Простите, Тиль, мне тоже нужно ехать.

Он крепко ухватил Манна под локоть и пошел в сторону Аудиториума.

– Если Койпер умер от инфаркта, – сказал Манн, – зачем нужна охрана?

– Сразу сниму, когда получу от майора официальное заключение, – буркнул Мейден.

* * *

– Господин Манн, – сказала консьержка, когда детектив проходил мимо, направляясь к лифту, – могу я напомнить вам, что тридцатого числа госпожа Хофф имеет обыкновение сдавать в банк полученные чеки?

Манн остановился. Он всегда останавливался и заговаривал с фрекен Гилдой, ему нравилась эта улыбчивая женщина, находившаяся в том возрасте, который ей хотел дать собеседник. Манн никак не мог разрешить этой загадки: иногда ему хотелось видеть перед собой семидесятилетнюю старушку, и фрекен Гилда так и выглядела – седенькая, маленькая, с морщинками вокруг глаз. А иногда он выходил из лифта с желанием увидеть на месте консьержки молодую женщину с горящими от вожделения глазами – и она там действительно сидела: пухленькая, с упругой грудью, призывным взглядом и улыбкой, которая ничего, кроме желания немедленно отправиться в постель, означать не могла. И то, что всякий раз это была одна и та же, много лет знакомая фрекен Гилда, о которой Манну было точно известно, что ей недавно исполнилось пятьдесят семь, поражало его, заставляло замедлить шаг, остановиться, сказать какую-нибудь сентиментальную пошлость. С трудом подавляя возникавшее желание, он выходил из дома, в котором снимал двухкомнатную квартиру на седьмом этаже – с видом на Амстель. Или, как сейчас, входил и непременно, прежде чем направиться к лифту, ловил взгляд фрекен Гилды и перебрасывался с ней хотя бы двумя словами.

– Вот как? – сказал он. – Госпожа Хофф хочет сказать, что среди чеков нет моего? Видимо, она что-то напутала: я послал ей чек по почте как обычно, семнадцатого числа. Вы же знаете, фрекен Гилда, мою пунктуальность.

– Конечно, – улыбнулась консьержка. – Вы даже помните день моего рождения, хотя, честно вам признаюсь, лучше бы никто об этом не вспоминал. Извините, герр Манн, если я вас обидела напоминанием, я как-то автоматически… Всем говорю, кто проходит мимо, вот и… Еще раз извините.

– Забыто, – бодро сказал Манн. – Как и день вашего рождения.

Поднимаясь в лифте, Манн раздумывал над словами консьержки, в какой-то момент пробудившими то ли забытое, то ли попросту не существовавшее воспоминание. Deja vu, но странное, посещавшее Манна в разное время независимо от сознательных желаний – картинка, о которой он не мог сказать, напомнила ли она ему виденное в прошлом или показала нечто, предстоявшее в будущем. Часто это ощущение так и оставалось необъясненным и для Манна необъяснимым. В мистику и оккультизм любого рода он не верил и полагал, что когда-нибудь, если выдастся хотя бы неделя свободного от беготни времени, он непременно закроет все двери, выключит все телефоны, сядет в гостиной на полу в позе лотоса и предастся самопознанию, до которого в суете дней у него не доходили руки, а точнее, мозг.

Манн собирался принять душ, переодеться и отправиться в картинную галерею ван Дармлера, где к вечеру обязательно соберется весь амстердамский бомонд, даже те, что ни уха, ни рыла не понимал в выставленных для показа произведениях модного авангардиста Юлиуса Клавеля. Манну его мазня не то чтобы не нравилась, бывает мазня похуже, но нарочитый примитивизм раздражал, как выставленные напоказ гениталии. Примитивизм в реалистической живописи он понять мог, а в живописи абстрактной… Но в галерее можно будет что-то услышать, разговоры бывают интереснее картин.

Выходя из ванной, он услышал телефонный звонок и схватил трубку, не выпуская из рук полотенца.

– Шеф, – сказал звонкий голос Эльзы, – вы знаете, найти координаты Кейсера оказалось не так-то просто.

– Да? – удивился Манн. – Разве его фамилии нет в телефонной книге в разделе «Типографии и книгопечатание»?

– Я тоже была в этом уверена. Нет, шеф. И в других разделах тоже.

Бывает. Люди довольно часто ищут уединения и исключают свое имя из списков абонентов. Но Кейсер – бизнесмен. Как же он находит клиентов для своей типографии, если его фамилии даже нет в телефонной книге?

– Странно, – вслух подумал Манн. – Если Кейсер не дает объявлений, как он ведет свой бизнес?

– Шеф, – вскричала Эльза, и Манн отодвинул трубку от уха, – мне тоже пришла в голову эта мысль! Я позвонила Аните, а она связалась с Клариссой, вы их не знаете…

– И знать не хочу, – пробормотал Манн, цепочки Эльзиных знакомых порой оказывались такими длинными, что, будь каждое из звеньев золотым колечком, надеть такую цепь на шею было бы невозможно – она волочилась бы по полу. Подруг у Эльзы было пол-Амстердама, Манн представления не имел, когда и как молодая девушка (Эльза всем говорила, что ей двадцать, хотя по документам – уж Манн-то знал, поскольку, принимая ее на работу, видел паспорт – исполнилось двадцать четыре) успела перезнакомиться с половиной женского населения города, включая жительниц квартала красных фонарей.

– …Так Эмма сказала, что типография Кейсера уж скоро год, как не выполняет заказы, хозяин меняет оборудование, а еще он в прошлом году женился, взял молоденькую, из Роттердама, представляете, это же все равно, что жениться на простолюдинке, у них там…

– Спасибо, дорогая, – прервал Манн поток Эльзиного красноречия. – Резюмирую: типография закрыта, идет смена оборудования, хозяин женился… Это все?

– Вам, конечно, мало, – обиженно отозвалась секретарша.

– Ну что ты! – девушке следовало дать конфетку, чтобы она не разревелась от шефского невнимания к ее стараниям. – Ты лучшая секретарша на свете. Я собираюсь сейчас в галерею ван Дармлера…

– На выставку Клавеля?

– Ты там уже была?

– Нет, – сказала Эльза таким тоном, что дальнейшие вопросы выглядели излишними.

* * *

На картины Манн не смотрел – чтобы не раздражаться. Но бродить по залам и ни разу не взглянуть даже краем глаза на полотна, одно из которых занимало всю стену в центральном проходе, было невозможно. Мазня, конечно, но многим нравилось, Манн подметил две группы, намеренно не обращавшие друг на друга внимания, – в одной витийствовал, тыкая пальцем в ту или иную делаль картины, известный критик Хойфер, писавший для «Таг», а в другой группе не менее известный искусствовед Мариус Унгер излагал свои соображения голосом тихим, заставлявшим слушателей приблизиться вплотную, и потому толпа здесь была больше похожа на клубок тел, приклеенных друг к другу дурно пахнувшим синтетическим клеем.

Почему Унгер ассоциировался с неприятным запахом, которого на самом деле не было, Манн объяснить не мог, но инстинктивно обходил этих людей стороной, выглядывая кого-нибудь, кто мог дать хоть какую-то информацию.

В одной из групп говорили о смерти Койпера, и Манн прислушался.

– Покончил с собой…

– …Глупости. Он такой жизнелюбивый. Просто сердце не выдержало…

– Чего? Разве у него были проблемы?

– А разве сердцу, чтобы не выдержать, нужны проблемы? Анни прошлым летом скончалась, помните, тридцать два года, такой муж, дети, свой дом, какие проблемы, живи – не хочу, а сердце – бум, и все…

– Да, это я понимаю…

Чушь, пустые разговоры. Но что характерно – никто (Манн вслушивался внимательно и нужной фразы не пропустил бы) не высказал ни малейшего сомнения в том, что смерть Койпера могла произойти не от естественной причины. Об убийстве никто и слова не промолвил. Даже самоубийство практически не обсуждалось – похоже, поводов для того, чтобы уйти из жизни, у художника действительно не было.

– Простите, – произнес тихий голос, – вы ведь Тиль Манн, я не ошибся?

Манн обернулся и увидел низенького человечка, пухлого, как сэр Джон Фальстаф в исполнении актера-недомерка. Росту в говорившем было не больше метра шестидесяти, а может, на сантиметр ниже. Во всяком случае, Манну с его метром и семьюдесятью пятью сантиметрами этот человек едва доставал до плеча. Был он в хорошем темно-сером костюме от Камдаре, напомаженные волосы, окружавшие лысую макушку, производили странное впечатление единственного широко раскрытого глаза, тем более, что настоящие глаза были опущены долу.

– Да, – сказал Манн, – а вы…

– Питер Кейсер, все виды печати, к вашим услугам. Я слышал, вы мной интересовались, и решил не затруднять вам поиски…

– Не то чтобы интересовался, – протянул Манн, – но поговорить действительно было бы неплохо.

– Здесь?

– Нет, – улыбнулся Манн, – здесь можно говорить только о художниках и картинах, а я хотел спросить вас о другом…

Через несколько минут они заняли столик в кафе «Мангуста» – это было обычное во всех отношениях заведение, где хозяйничали два пожилых араба, разносившие еду с медлительностью восточных шейхов, опустившихся на старости лет до занятия, которое презирали всю свою сознательную жизнь.

– Рыба с картофелем, салат, пиво, – заказал Манн и вопросительно посмотрел на Кейсера.

– Повторите, – кивнул шейху типограф и добавил: – Ваш сын, надеюсь, оправился от пневмонии?

– Спасибо, – пробасил араб, – все уже в порядке, но к работе я его пока не допускаю – на кухне жарко, и легко опять простудиться.

– Вы знаете хозяев? – спросил Манн, когда араб отошел. – Вы здесь часто бываете?

– Почти каждый день, – рассеянно отозвался Кейсер. – У Махмуда лучшая рыба в Амстердаме, и если вы этого не знаете, господин Манн, то одно из двух: или не едите рыбу, но тогда почему заказали именно ее, или посещаете только дорогие рестораны.

– Дорогие рестораны мне не по карману, – улыбнулся Манн, – а рыбу я очень люблю, потому ее и заказал. В этом заведении я действительно никогда не был, но причина прозаическая – чаще всего я обедаю рядом с офисом, а завтракаю дома. Ужинать приходится не всегда, вечером много работы, такая уж профессия…

– Вы по профессии…

– Вам не сказали? Частный детектив.

– Вот как?

– Да? – напомнил о себе Манн, потому что Кейсер надолго погрузился в раздумья.

– Нет, ничего, извините. Странно. Мне казалось, что мы будем говорить об Альберте.

– О Койпере? Разумеется, о ком же еще?

– Ну… Что может заинтересовать детектива в смерти бедняги Альберта?

– Вы тоже полагаете, что он умер от сердечного приступа?

– Так говорят все, – осторожно сказал Кейсер и слегка отодвинулся от стола – подошел молодой араб с тонкими, скорее не арабскими, а французскими усиками, и принялся расставлять тарелки, соусницы, хлебницу с только что выпеченными лепешками. Рыба выглядела очень аппетитно, картошка была именно такой, какую любил Манн, и когда, откупорив бутылки с «Хейнекеном», официант отошел, оба набросились на еду, не обращая друг на друга внимания.

– Господи, – сказал Манн, отдышавшись, – давно не получал такого удовольствия.

– Я же говорил… – пробормотал Кейсер, пережевывая остатки салата. – А если Альберт умер не от сердца, то от чего, по-вашему?

Будто и не было перерыва в разговоре! Он держал в уме эту фразу все время, пока тщательно прожевывал каждый кусочек рыбы?

– Всегда буду обедать только здесь, – сказал Манн. – Умер господин Койпер именно от сердца, это медицинский факт.

– Но вы только что сказали…

– Не только что. Двадцать минут назад.

– И пока ели рыбу, успели передумать?

– Скажите, Питер… Я могу вас так называть?

– Да, разумеется, – пожал плечами Кейсер.

– Скажите мне, Питер… Вы давно знакомы с Койпером?

– Лет пятнадцать.

– Он был хорошим художником?

Кейсер поднял на детектива удивленный взгляд.

– Да, безусловно, – сказал он. – Вы считаете иначе?

– Я не большой знаток живописи, – покачал головой Манн. – Если говорить правду, я в ней вообще ничего не понимаю. Если вы мне покажете неизвестные картины Рембрандта и Рубенса, я не смогу определить, кто из них автор.

– Тогда я не понимаю, – пробормотал Кейсер, – почему вы хотите говорить об Альберте, если… А, вот оно что! Вас наняли. Ну конечно! Как я сразу не догадался? Детектив. Я почему-то решил, что Альбертом вы заинтересовались не в силу своей профессии, а потому что… Любить искусство может кто угодно, верно? Детектив – человек, почему бы ему в нерабочее время… А вы… А на самом деле… Вот оно что…

Кейсер щелкнул пальцами, подскочил мальчик-официант, типограф что-то быстро сказал ему по-арабски, мальчик ответил, купюра, достоинства которой Манн не успел разглядеть, перекочевала из кошелька Кейсера в ладонь официанта, и тот исчез, будто надел шапку-невидимку.

– Извините, – сказал Кейсер, вставая. – Я совсем забыл, у меня много дел, пора ехать. Подвезти не предлагаю, еду за город. Всего хорошего, рад был познакомиться.

Манн доел рыбу в одиночестве, допил пиво, подозвал официанта и протянул ему двадцать гульденов.

– Другой господин заплатил за все, – мальчик не стал брать деньги, даже отступил на шаг, чтобы не предаться соблазну.

– Другой господин… – протянул Манн. – Ты его знаешь? Он здесь часто бывает?

Мальчишка, не искушенный в жизненных сложностях и не знавший еще, что не на каждый вопрос клиента нужно давать правдивый ответ, сказал:

– Часто, да. Раза четыре в неделю. Не по субботам и воскресеньям.

– Днем или вечером?

– Днем, господин. В обед.

– Очень хорошо, – Манн вложил купюру в ладонь мальчика. – Бери, я знаю, что мой друг уже заплатил. Это тебе.

– Спасибо, господин…

* * *

Вряд ли Кейсер имеет какое-то отношение к смерти Койпера, – думал Манн, выезжая к каналу Херенграахт. Ехал он в сторону своего офиса, но не уверен был, что доедет: надеялся, что его посетит какая-нибудь здравая мысль, и тогда он повернет в ту сторону, куда эта мысль его направит.

Кейсер готов был говорить о Койпере и его смерти с людьми искусства или даже с детективом, если детектив, как прочие смертные, увлекается живописью. А с детективом, расследующим дело о смерти художника, Кейсер говорить не пожелал. Есть что скрывать? Вряд ли, тогда типограф просто не подошел бы к Манну. А если скрывать ему нечего, почему он поторопился уйти? Ответ вроде бы очевиден: боится, что каким-либо образом всплывет дело семилетней давности.

Да? Дело давно забыто, никто – ни полиция, ни страховая компания – семь лет о нем не напоминал. Художник умер своей смертью. С чего Кейсеру бояться расследования?

Втиснув машину между двумя грузовичками, каждый из которых казался более пригодным для перевозки игрушек, чем для чего-то более громоздкого, детектив поднялся по ступенькам к знакомой коричневой двери с медной табличкой: «Тиль Манн. Частные расследования». Никакая здравая мысль в голову не пришла – возможно, просто не успела, здравые мысли ужасно медлительны, – значит, придется войти и заняться текучкой, разбираться в трех бракоразводных процессах, думать о которых Манну сейчас не хотелось, а Эльза, конечно, сразу подсунет ему на подпись платежные ведомости…

– Я поговорила с Далией, – сказала Эльза, как только Манн появился в дверях. – Вы знаете Далию Кадмон? Нет? Это секретарша Андреа Баклендера.

– Баклендер? Знакомая фамилия. Магазин «Рико» на Альбертграахт?

– Нет, тот Генрих, а не Андреа. Этот Баклендер – хозяин типографии, в которой печатают «Таг», «Вокс», самые популярные журналы и газеты в Голландии. Огромное производство…

– Не чета Кейсеровскому, – кивнул Манн. – Художественные альбомы он тоже выпускает?

– Художественные… Не знаю. Выяснить?

– Потом. Рассказывай дальше.

– Далия говорит, что ее хозяин на прошлой неделе обедал с Кейсером. Она сама передавала приглашение.

– Баклендера – Кейсеру?

– Нет, Кейсера – Баклендеру. Кейсер позвонил, просил соединить с хозяином, Далия, естественно, спросила, по какому вопросу, тот сказал, что есть очень выгодное дело, которое он хотел бы обсудить. Далия передала хозяину, тот сам говорить с Кейсером отказался, так они и договаривались – через Далию.

– Значит, она в курсе – где, когда…

– И даже более того: она записала все телефоны господина Кейсера, его домашний адрес…

– Это еще зачем?

– Вдруг телефоны будут отключены, а господин Баклендер захочет сообщить об отказе от встречи? Нужно предусмотреть все варианты.

– Похвально!

– И адрес типографии господина Кейсера, – закончила Эльза.

– Потрясающе, – с искренним восхищением сказал Манн. – Не знаю, что я бы делал без тебя и особенно – без твоих подруг.

– Вам принести кофе? – потупив взгляд, спросила Эльза.

– Принеси, – кивнул детектив. – И информацию по Койперу.

– Да вот она, – показала Эльза на лежавший сверху листок.

Проживал Кейсер в районе Стотервард – неплохое место, пруды, зеленые дорожки. В стороне от каналов, которые, возможно, вызывали у типографа неприятные ассоциации, ведь именно на берегу канала Кейзерсграахт находилась сгоревшая типография. А может, у Кейсера была другая причина для переезда.

Эта информация могла иметь важное значение, а могла и не иметь никакого. Новая типография располагалась, естественно, не в центре города, а на промышленной окраине, в Оостзане, и это обстоятельство тоже было, скорее всего, совершенно неважно.

Пустое дело. Решительно не за что зацепиться. Нужно позвонить Ритвелду и отказаться.

Манн знал, что не сделает этого.

Посидев минуту в раздумьи, он включил компьютер и вошел в интернет. Начнем с заказчика. Христиан Ритвелд, художник, что мы по нему имеем? Двести семьдесят шесть документов, двенадцать – каталоги выставок. Около сотни документов вообще к делу не относились – какой-то другой Ритвелд, не Христиан вовсе, а Хенрик, это можно пропустить. Отправившись по одной из оставшихся ссылок, Манн неожиданно попал на сайт Амстердамского университета. Факультет философии, список студентов. Ритвелд Христиан, поступил на заочное отделение в 1994 году, совсем недавно, и четырех лет не прошло, это уже после истории с подменой картин, вот любопытно, неужели Ритвелд тогда впал в депрессию и решил с горя удариться в философские изыскания? Вряд ли, да и проучился он недолго, видимо, терпения не хватило, ушел с третьего курса, но успел получить первую степень.

Почему он ни словом не обмолвился о своей учебе? Посчитал зазорным или несущественным?

К черту. Просто я так и не представляю, с какого конца взяться за это нелепое расследование, – подумал Манн. Да, копиист умер после того, как побывал на выставке Ритвелда и увидел полотна, с которых делал копии семь лет назад. И что? Художник разглядел в смерти Койпера опасность для себя. Паранойя, беспричинный страх разоблачения. Глупости. Не естественнее ли было шантажисту начать с художника или типографа – ведь именно они слупили со страховой компании большие суммы, а не копиист. Может, шантажист об этом не знал и начал с Койпера, полагая, что получит с него больше, а когда убедился в обратном, то… Что? Убил?

Глупость. Шантажисты не убивают. Он просто поменял бы объект шантажа. И, ко всему прочему, что это за шантажист такой, который, начиная требовать деньги, не знает точно, в чем заключалась роль каждого из участников той давней аферы?

Вот, посидел, подумал – и стало ясно, что недоучившийся студент-философ и художник Христиан Ритвелд вовсе не для того позвал к себе частного детектива, чтобы найти мнимого убийцу Койпера. Никто Койпера не убивал, никакая опасность Ритвелду не угрожала.

Чего же он тогда хотел от расследования на самом деле? Просто так свои тайные шкафы не открывают – Ритвелд не мог не понимать, что частный детектив не имеет права скрывать от полиции правонарушения своих клиентов. Чаще всего все-таки скрывают, Манн тоже так поступал, когда правонарушения оказывались несущественными, но знание о них помогало расследованию – и что это были за расследования: муж думает, что жена ему изменяет, и нанимает детектива, чтобы тот проследил, куда она ездит по вечерам (да, изменяет – с лучшей подругой, и что?), или двое не поделили нажитое вместе имущество, у жены подозрение, что муж купил дом и оформил на себя…

Но Ритвелд и Кейсер накрыли страховую компанию на внушительную сумму. Зачем художник рассказал об этом, если на самом деле не боялся шантажиста и не полагал, что Койпер был убит, а не умер своей смертью?

– Здравствуйте, старший инспектор… – сказал Манн, набрав номер и после серии долгих гудков услышав, наконец, недовольный голос. – Не буду вас задерживать. Результат экспертизы уже известен?

– О чем вы разговаривали с Кейсером в заведении Махмуда? – вопросом на вопрос ответил Мейден.

– От вас ничего не скроешь, – притворно вздохнул Манн. – О Койпере, конечно. Кейсер уверен, что художник не покончил с собой. Не тот тип. Но и убийства быть не могло – нет мотива. Похоже, ваш врач прав – бедняга умер от инфаркта, и не нужно усложнять простое дело.

– Мотив действительно не просматривается, – медленно проговорил Мейден, обдумывая услышанное. – Но, тем не менее, теоретически это могло быть и убийством.

– Как? – поразился Манн. Он уже успел свыкнуться с мыслью о том, что расследовать ему придется не смерть Койпера, а странное поведение Ритвелда. – Майор при мне утверждал…

– Вскрытие показало довольно специфическую картину. Не стану зачитывать вам заключение, там слишком много терминов. Безусловно, обширный инфаркт, Койпера не спасли бы, даже если бы «скорая» примчалась через минуту после начала приступа.

– Тогда в чем же…

– Есть детали, не характерные для инфаркта… где это?.. Вот: «Разрыв задней стенки левого желудочка по»… Слишком длинное предложение, дорогой Тиль, а смысл в том, что при обычных инфарктах картина несколько иная. С другой стороны, химический анализ крови не показал наличия яда, вызывающего признаки сердечной недостаточности. Однако, детальная экспертиза сложна и длительна, заказать ее я могу лишь при наличии ясного мотива преступления, а в данном случае…

Мейден замолчал – может, просто положил трубку.

– Так каков же окончательный вывод? – спросил Манн. – Это могло быть убийством?

– Сомнения Шанде понятны – картина не типична, – сказал Мейден. – Но мало ли в медицине нетипичных случаев? Я еще подумаю – если найду мотив… Или если мотив найдете вы…

– Я понял, – сказал Манн. – Полиция не возражает, если я продолжу расследование?

– Скорее всего, здесь нет уголовного преступления, и, следовательно, ваша лицензия, дорогой Тиль, позволяет… Но я бы хотел быть в курсе, вы понимаете?

– Разумеется, – сказал Манн и отключил связь, забыв попрощаться.

Значит, Ритвелд прав. Это могло быть убийством. Нельзя исключить яд. Смерть наступила ночью – значит, отрава должна была попасть в организм не раньше примерно девяти-десяти часов вечера. Нужно выяснить, где в это время был художник, с кем виделся. Возможно, ужинал в компании. В какой? Может, находился дома и к нему приходил гость. Кто?

И нужно найти мотив. Почему Койпера убили – если это все-таки было убийство? Связано ли это преступление с событиями семилетней давности?

Койпер умер в ночь после посещения вернисажа Ритвелда. Посмотрел картины. Возможно, сделал какие-то выводы. И умер. Увидеть картины – и умереть. У каждого свой Париж.

После этого не значит – вследствие этого.

Манн обнаружил, что давно уже не сидит за столом, а меряет шагами комнату из угла в угол, делая остановки у окна и глядя на проплывавшие внизу по каналу лодки и катера. На одном из катеров веселая компания жарила на палубе мясо на вертеле и, похоже, распевала громкие песни. Двойные рамы не пропускали звуки, но все равно Манну так и слышалось разудалое: «Возьми меня и понеси в чертоги царские»…

Возможно, нет никакой связи между гибелью копий в пожаре семь лет назад и смертью копииста после того, как публике были показаны сохранившиеся подлинники. Но в качестве рабочей версии нужно все-таки принять наличие такой связи, иначе просто не за что зацепиться. Положим, что связь есть.

Версия о шантажисте никуда не годится. Шантажист взялся бы за Ритвелда или Кейсера. И не пошел бы на убийство.

А если шантажистом был Койпер? Увидел картины, понял, что… Не нужно было ему ничего понимать – он знал, что сгорели нарисованные им копии. Если хотел шантажировать (и ведь мог), то сделал бы это сразу, по горячим следам. Неужели картины произвели на него такое впечатление, что он не выдержал… Может, именно сейчас ему понадобились деньги?

Не стыкуется. Получается, что убийца – Ритвелд. Не захотел платить (хотя было чем), не стал ждать развития событий. Убил, чтобы не мучить ни себя, ни шантажиста. Милосердно. И глупо. Почему, убив, вызвал частного детектива и поручил расследовать то, о чем прекрасно знал?

Бывают, конечно, случаи (Манн читал о таком в детективных романах, но ни разу не сталкивался в жизни), когда преступник, желая отвести от себя подозрения, сам обращается в полицию или нанимает детектива, надеясь направить его по ложному следу. Но от этого веет такой густой литературщиной, что… Может, Ритвелд на то и рассчитывает?

Что бы ни думал художник на самом деле, он – один из тех, кому выгодна была смерть копииста.

Выгодна? За семь лет Койпер ни словом не обмолвился об афере, шантажировать Ритвелда не пытался – если, конечно, верить художнику. Зачем было Ритвелду убивать?

Что сказал копиист во время недавнего вернисажа? По словам Ритвелда, всего три слова: «Они стали лучше». А на самом деле? Может, увидев картины, о которых успел забыть, Койпер решил, что напрасно в свое время промолчал и позволил обойти себя – мог ведь затребовать свою долю у аферистов, наверняка именно этим словом он называл своих бывших приятелей. Может, не три слова сказал он Ритвелду, а шесть: «Заплати, иначе все станет известно прессе»?

Художник испугался скандала и убил.

А потом испугался полиции и пригласил частного детектива? Чтобы тот его же и вывел на чистую воду, а, выведя, сдал той же полиции?

Глупо, нелепо, странно.

И бессмысленно ходить по кабинету из угла в угол – если бы хоть одна разумная мысль могла прийти в голову на основании этих противоречивых сведений, она уже давно пришла бы.

Манн вышел в приемную – Эльзы не было за столиком, компьютер она выключила перед уходом и все аккуратно прибрала. Сколько времени он так расхаживал? Три четверти часа – неплохо, прошел, значит, около четырех километров. В день для сохранения здоровья медики советуют проходить километров десять. Значит, у него есть в запасе еще километров шесть. До Кайзерсграахт вдвое меньшее расстояние. Но надо сначала договориться, а он не знает номера, и где искать его в Эльзином компьютере?

Манн набрал номер на мобильнике, и Эльза ответила, как ему показалось, даже прежде, чем он нажал на кнопку подключения.

– Шеф! – воскликнула она. – Я вам понадобилась!

Это был не вопрос, а утверждение, с которым Манн был не полностью согласен, но оспаривать не стал, а сказал лишь:

– Среди твоих подруг есть госпожа ван дер Мей, художественный критик.

Это тоже был не вопрос, а утверждение, потому Эльза и отвечать не стала, молча ждала продолжения.

– Ты не помнишь наизусть номер ее телефона?

– Непременно наизусть? – удивилась Эльза. – Или можно посмотреть в записную книжку?

– Посмотри, пожалуйста.

– А зачем вам Кристина? – с неожиданным любопытством поинтересовалась Эльза. Странно, – подумал Манн, – она обычно не задает лишних вопросов, или в свободное от работы время секретарша может вести себя как обычная любопытная женщина?

– По делу, – коротко ответил Манн.

– Ну, если по делу, – Манн услышал в голосе Эльзы очевидный вздох облегчения, – тогда я передам ей телефон, хорошо?

– Так она…

– Точнее, я. Мы тут в одной компании…

– Герр Манн? – услышал детектив после секундной паузы. – Рада с вами познакомиться. Вы хотели что-то спросить?

– Кристина… Можно мне вас так называть?

– Конечно! А я вас – Тиль.

– Хотелось бы поговорить, но не по телефону.

– Назначаете свидание?

– Именно. По очень важному делу.

– Свидание по делу – очень пикантно. Давайте в кафе «Сабатино» через… скажем, полчаса. Годится?

Пешком до «Сабатино» быстрым шагом – минут сорок. Придется заняться спортивной ходьбой. Или полдороги бежать. Или поехать на машине, что проще всего.

– Годится, – сказал Манн.

Он отправился на велосипеде.

* * *

Увидев Эльзу рядом с Кристиной ван дер Мей, высокой, подтянутой, одетой в прекрасный брючный костюм цвета морской волны, Манн позволил себе чуть приподнять брови, но этого оказалось достаточно.

– Шеф, – сказала Эльза, когда Кристина села напротив Манна, пожав ему руку и небрежно бросив на стол голубые перчатки, – если вы предпочитаете беседовать с глазу на глаз, я уйду. Но поскольку вы сказали, что разговор сугубо деловой, я думала…

– Садись, – сказал Манн, – и включи свое записывающее устройство. Магнитофончик, – обратился он к Кристине, – находится у Эльзы в голове.

– Я знаю, какая у Эльзы прекрасная память, – улыбнулась Кристина. – По дороге она рассказала мне вашу биографию, так что мне известно, что родились вы 12 марта 1964 года в Мервеншдате, отец ваш был краснодеревщиком, а мама…

– Стоп! – поднял руки Манн. – О себе я знаю все, честное слово. И даже больше того, что знает обо мне Эльза. Что будете пить, девушки?

– Сладкое «божоле», – сказала Кристина.

– Немного виски с содовой, – решила Эльза.

– А я буду пива. «Хейнекен» годится, – сказал Манн подошедшему официанту.

– Криста, вы знакомы с творчеством Христиана Ритвелда? – обратился он к девушке после пятиминутного, пустого, как стоявшая на столе цветочная ваза, разговора о погоде, ремонте трамвайных путей на Дамраке и повышении цен на железных дорогах. – Вы были недавно на его вернисаже?

– И даже написала об этом заметку в «Телеграф», – кивнула Кристина. – Ее пока не опубликовали, редактор решил, что статья слишком злобная.

– Вам не понравилось?

– Видите ли, Тиль, картины, если смотреть на них впервые, конечно, замечательные. Манера не современная, тонкий мазок, тщательно выписанная деталь, сейчас это выглядит старомодно. Попытка соединить экспрессионизм с классической формой. Впечатляет. Особенно пейзаж на фоне… Вы видели эти картины?

– Да, – кивнул Манн.

– Помните ту, где гроза? Она называется "Грозовой закат". Очень сильно, так и слышишь отдаленные раскаты грома.

– Но вы говорите, что вам не понравилось.

– Потому что я видела оригиналы, когда Ритвелд выставлял их семь лет назад перед тем, как отдать в типографию. Вы помните ту историю? Все сгорело, от картин остался пепел… Как пепел Клааса, он стучал в сердце Ритвелда и заставил художника семь лет спустя повторить по памяти то, что было результатом вдохновения. Но понимаете… За эти годы он изменился, изменились его представления о жизни, другой стала техника. Он, конечно, старался подражать самому себе, но когда подражаешь, это заметно с первого взгляда. То, что было написано с вдохновеньем, легко отличишь от копии, даже если копию делал сам автор. Нет, Тиль, уверяю вас, это ужасно, на это просто невозможно смотреть!

– Ну… Так уж и невозможно. Я видел картины, они мне очень понравились. Честно говоря, я до сих пор под впечатлением.

– Потому что вы не видели оригиналы! Потому что планка оценки у вас занижена на порядок! Потому, черт возьми, что вы ничего в живописи не понимаете!

– Спасибо за комплимент, – улыбнулся Манн. – Впрочем, сам напросился.

– Кристина не хотела вас обидеть, Тиль, – вступилась за подругу Эльза.

– Я не обиделся! Но послушайте, Криста, неужели вы так хорошо помните картины семилетней давности? Вам же тогда было…

– Двадцать пять, – резко сказала Кристина, – и профессионалом я была уже в те годы, если вы это имеете в виду.

– Я не хотел вас обидеть, Кристина.

– Взаимно, Тиль. У меня, конечно, не фотографическая память, и я не могу описать в деталях, чем нынешний «Грозовой закат» отличается от прежнего. Но я помню впечатление: тот закат потрясал, этот оставил меня равнодушной. Я не помню каждой детали, но хорошо запомнила цветовую гамму. Там были сотни оттенков, здесь не больше полутора десятков. Там солнце выглядело грозным богом, способным убить своими лучами. Здесь – рыжее пятно между тучей и горизонтом. Если бы я впервые видела эти картины, Тиль, я бы, возможно, написала что-нибудь благожелательное вроде «Новые пейзажи господина Ритвелда успокаивают взгляд, но заставляют задуматься о несоответствии его художественной манеры современному темпу жизни цивилизованного человека». А я видела те картины, и потому статья получилась злой. Редактор сказал – злобной. И отказался поставить материал в сегодняшний номер.

– Почему? – поднял брови Ритвелд. – Злобная – это хорошо. Скандал. Тираж растет.

– Макс считает свою газету высокоинтеллектуальной, знаете ли. При слове «желтизна» он желтеет сам и становится похож на китайца. А когда слышит о скандале, переходит с голландского на французский – для него это высшая степень неодобрения.

– Понятно, – протянул Манн. – А в другие издания вы не пробовали?..

– Тиль, – сказала Кристина, достав из сумочки сигарету. Манн протянул зажигалку, и на краткое мгновение глаза их оказались так близки, что ему пришлось задержать дыхание – что-то будто перетекло в него из этих карих, обычных, ничем вроде бы не примечательных глаз, маленьких даже, хотя и не раскосых. Видимо, что-то подобное ощутила и Кристина, что-то из подсознания Манна перетекло и к ней – во всяком случае, быстро прикурив, она отодвинулась подальше от стула, на котором сидел детектив, и какое-то время молча курила, прикрыв глаза, будто наслаждаясь дымом сигареты. Эльза, почувствовав, должно быть, возникшее напряжение, переводила взгляд с шефа на подругу.

– Тиль, – повторила наконец Кристина, – я пишу в "Телеграф" уже десять лет. Как бы вы отнеслись… Ну, скажем, если бы узнали, что Эльза работает не только на вас, но и на конкурентов.

– Я бы ее уволил, – улыбнулся Манн и положил ладонь на руку Эльзы.

– Значит, вы должны меня понять. А статью, конечно, жалко. Хотите, я дам ее вам почитать?

– Давайте, – обрадовано произнес Манн. – Эльза сообщит вам адрес моей электронной почты…

– Я его уже взяла, – сказала Кристина. – Пожалуй, я закажу теперь чашечку кофе.

Пока официант не принес кофе – не только для Кристины, Манн заказал и себе, а Эльза попросила капуччино, – разговор вертелся вокруг вчерашних событий в Слотерваарт, где подрались две группы подростков: местные и турки. Кристина с неожиданной экспрессией доказывала, что турки, арабы и прочие выходцы из стран Азии и Магриба изменяют этнический и культурный облик страны, а это плохо, это влияет на историю самым отрицательным образом, и история отомстит, да вот уже и начинает, видите, что творится на улицах, а Манн, сдерживая собственные эмоции, пытался убедить собеседницу в том, что невозможно и нельзя в наше время ограничить свободу передвижения и возможность для каждого человека жить там, где ему лучше, и если какой-нибудь дикарь из африканского племени бушменов попросит в Нидерландах убежища, работы и жилье, правительство обязано изучить эту просьбу самым детальным образом.

– Детальным – да! – воскликнула Кристина. – Изучить и отказать! С самой убедительной аргументацией.

– Ну, за аргументацией дело не станет, – пробормотал Манн и перевел разговор на интересовавшую его тему. – Скажите, Кристина, на вернисаже Ритвелда было много народа? Я имею в виду, выставка пользовалась успехом?

– Да, – кивнула Кристина. – Я понимаю, на что вы намекаете. Успех – конечно. Ритвелд все продумал: картины были выставлены всего на семь часов – с десяти утра до пяти вечера. Кто не успел, тот проиграл. Естественно, была толчея. Видела я там и арабов, и турок, и негров – по-моему из тех, кто выставляет себя напоказ на Кортинезер и Моникестраат.

– Негритянок, вы имеете в виду?

– Негров, – презрительно поправила Кристина. – Мужчины. Терпеть не могу, когда… Извините.

– Да я с вами совершенно согласен, – сказал Манн. – А Койпер… Тот, что умер вчера. Его вы видели на выставке?

– Нет. Я ведь не толкалась там с утра до закрытия.

– Жаль, – искренне сказал Манн. Кристина была бы хорошим свидетелем – с ее острым, все запоминающим взглядом. Не судьба. – А не знаете ли вы, почему выставка продолжалась только один день? Это ведь нетипично…

– Бывает по всякому. Бердаль, к примеру, в прошлом году ограничил показ своей графики тремя часами. Знаете, какой был ажиотаж? За три часа галерею посетило больше народа, чем если бы рисунки висели месяц. Во всем есть свой смысл и расчет. Уверена, у Ритвелда тоже. Толпа, во всяком случае, была изрядная.

– Кто-нибудь еще собирается писать об этой выставке?

– Понятия не имею, – отмахнулась Кристина. – Видела коллег из других изданий, но, естественно, не спрашивала, будут ли они излагать свои впечатления на бумаге.

– А какие были у них впечатления?

– Такие же, как у меня – копии, даже если их делает сам автор, и тем более, если делает по памяти, всегда слабее оригиналов.

– Ну да, – пробормотал Манн, – солнце не злое, а облака жидкие…

– Как кисель, – подтвердила Кристина и, подняв на миг взгляд к потолку, неожиданно сказала: – А если вас интересует мнение Койпера, то могу сказать: он был потрясен. Правда, не знаю чем.

– Откуда вы знаете? – быстро спросил Манн. – Вы же не видели его…

– На вернисаже – нет. Но вчера я была у друга, говорили о разных вещах, естественно, и о выставке Ротвелда, и о смерти Койпера. «Знаешь, – сказал мне друг, – единственный человек, которого потрясла эта мазня, был Койпер. Он смотрел на картины так, будто на них нарисован дьявол во плоти. У него даже челюсть отвисла – фигурально, конечно, выражаясь».

– И ваш друг, – сказал Манн, – не поинтересовался…

– Нет, – отрезала Кристина. – Койпера он вообще недолюбливает. Конечно, он не стал…

– Жаль, – сказал Манн.

– А почему вас так интересует Койпер? – задала Кристина вопрос, мучивший ее, видимо, с самого начала разговора. – Он-то какое отношение имеет к Ритвелду?

– Собираю факты, – объяснил Манн. – Моя профессия: собирать факты.

– Это не ответ, – разочарованно сказала Кристина. – Не люблю, когда темнят, приходится сочинять самой, а если речь идет не о живописи, ошибаюсь я гораздо чаще, чем хотелось бы.

– Не забивайте себе голову пустяками, – добродушно сказал Манн. – Но если вдруг вспомните что-то любопытное, связанное с Койпером… Деталь какую-нибудь, разговор, сплетню… Звоните мне, хорошо? Вот моя карточка.

* * *

Ритвелд снял трубку после шестого звонка, когда Манн уже придумывал, какое сообщение оставить на автоответчике.

– Не похоже, – сказал Манн, – что это было убийство. Во всяком случае, полиция уверена в обратном.

– Да? – вяло удивился Ритвелд и, помолчав, добавил: – Но ведь не обязательно полиция бывает права, верно? Надеюсь, вы продолжите? Мы договорились…

– Полиция наверняка провела нужные допросы, прежде чем прекратить расследование.

– Старший инспектор Мейден и меня расспрашивал, – сказал Ритвелд. – Где я был позавчера с восьми вечера до полуночи.

– Что вы ему ответили?

– Я сказал, что в указанное время лежал в постели с женщиной, имени которой назвать не могу, потому что она жена очень известного в городе человека. Кстати, это чепуха.

– Скажите, пожалуйста, почему ваша выставка продолжалась только один день?

– Вы знаете, сколько стоит аренда галереи?

– Разве хозяин галереи берет с авторов, которых выставляет, деньги за аренду?

– Конечно, это не повсеместная практика. Но если никто из галеристов не хочет рисковать собственными деньгами, художнику иногда приходится…

У него достаточно средств, чтобы арендовать зал на неделю или даже на месяц, – подумал Манн. Что-то здесь другое…

– Вас очень огорчило общее мнение о картинах?

– Вы имеете в виду – настолько, что я решил отыграться на Альберте и убил его, чтобы никто никогда не узнал правды?

– Не надо на меня обижаться, Христиан, – примирительно сказал Манн.

– Вы так и не поверили, что мне угрожает опасность, – горько проговорил Ритвелд. – Вы так в это и не поверили.

Он положил трубку, не дождавшись ответной реплики Манна.

* * *

На парадной двери висели три таблички: «Доктор Якоб Швейцер, адвокат, первый этаж», «Хельга и Макс Веенгартен, второй этаж» и «Альберт Койпер, художник, третий этаж». Полицейского у входа не было – значит, Мейден уже получил заключение Шанде. Понятно – какое.

Небольшой трехэтажный дом, наверняка с узкой лестницей, консьержки нет, нужно звонить – у каждой таблички кнопка. Если позавчерашним вечером кто-то приходил к Койперу, впустил гостя сам художник – либо у них была назначена встреча, либо приходил знакомый (или знакомая).

Манн позвонил доктору Якобу Швейцеру, адвокату.

– Да, – услышал он шелестящий неузнаваемый голос из чашечки интеркома. – Назовите себя, пожалуйста.

– Тиль Манн, частный детектив. Хочу поговорить с господином Швейцером об Альберте Койпере, проживавшем на третьем этаже.

Пробурчав что-то непонятное, голос чуть более внятно сказал «Опять эти»…, после чего запор щелкнул, и Манн быстрым движением потянул на себя тяжелую дверь.

Когда он вошел, в темном холле сам собой вспыхнул свет – это было небольшое квадратное помещение, покрашенное светлозеленой краской, широкая лестница вела на второй этаж, рядом располагался лифт («Хорошо живут, – подумал Манн, – лифт в трехэтажном доме»), слева высокое окно – стекла тонированные, и каким был двор у этого дома, детективу увидеть не удалось. А справа располагалась единственная дверь, распахнувшаяся, как только Манн к ней приблизился. В проеме возникла девушка, при виде которой у детектива подпрыгнуло сердце. Это была Русалка с Копенгагенской набережной, только одетая в легкое платье с глубоким декольте, короткое, не скрывавшее коленок, подчеркивавшее легкость девичьей фигурки.

Должно быть, восторг оказался написан у Манна на лице, и похоже, к подобным проявлениям интереса со стороны мужчин русалка успела привыкнуть – девушка помедлила несколько секунд, позволив полюбоваться собой, отступила в сторону и произнесла скрипучим низким голосом, настолько не гармонировавшим с идеальной внешностью, что Манну показалось, будто его ударили кулаком по переносице:

– Входите. Сюда, в кабинет. Отец сейчас к вам выйдет.

Дочь адвоката. Нужно сказать комплимент. Она этого ждет. Какие красивые голубые глаза. Банально. Ножки? Фигура? Ей об этом тысячу раз говорили клиенты отца и ее собственные поклонники.

– Вам еще никто не пробовал отпилить голову? – спросил Манн.

Вопрос оказался неожиданным для него самого, а девушка застыла на месте, не зная как реагировать – смехом или выражением ужаса.

– Я имею в виду, – пояснил Манн, – вы так похожи на русалку, а на нее постоянно кто-нибудь…

– А! – проскрипела девушка. – Понятно. Проходите.

Впустив детектива в кабинет, она закрыла за ним дверь, и на минуту Манн остался один. Почему-то ему показалось, что ждать придется долго, причем без толку, поскольку господин Швейцер не сможет дать никакой полезной для дела информации, и, если он не появится через десять минут, нужно просто уйти и…

– Садитесь, молодой человек, – произнес за спиной Манна низкий баритон, – я вас внимательно слушаю.

Манн обернулся – адвокат вошел из соседней комнаты через дверь, на которую детектив не обратил внимания. Плохо, – подумал Манн, – эта девица вывела меня из равновесия.

Швейцер оказался плотным мужчиной среднего роста, среднего возраста и средней внешности. Даже волосы, казалось, имели усредненный цвет – не темные и не светлые.

– Будете пить? – спросил адвокат. – Виски? Вино? Пиво?

– Нет, спасибо, – отказался Манн. – Собственно, я хотел задать вам пару вопросов…

– О Койпере, – кивнул Швейцер, усевшись за свой рабочий стол и кивком показав Манну, что ему следует сесть в стоявшее напротив стола кресло. – Ваше имя мне известно, хотя в сталкиваться с вами в суде мне не приходилось. И чтобы не терять времени – дорого и мое, и ваше – я дам вам ответы сразу на все вопросы, которые вы собираетесь мне задать. Надеюсь, дополнительных вопросов не возникнет, и мы с вами расстанемся к взаимному удовлетворению.

Манн и рта не раскрыл.

– Итак, мой сосед Альберт Койпер, – продолжал адвокат, будто заранее готовился произнести эту речь. – Человек нелюдимый, жил здесь шесть лет, мастерская у него там же, на третьем, он и квартиру эту снял потому, что была возможность совмещения жилого помещения и художественной студии. Гостей к себе водил, но не часто, я в кабинете сижу по вечерам, слышно, кто звонит в дверь и куда потом поднимается. Позавчера мы с женой и дочерью – она вам открыла – были в гостях, вернулись в половине одиннадцатого. Женщины ушли в свои комнаты, а я до полуночи работал. Около одиннадцати вернулись Хельга с Максом, они живут этажом выше. Я слышал, как они перемещались по квартире, а потом стало тихо. Койпер, видимо, был у себя – во всяком случае, я не слышал, чтобы он входил в дом и поднимался по лестнице. Лифтом, кстати, он пользовался только если нужно было поднять на третий этаж какую-нибудь тяжесть – раму, например, или мольберт. В полночь я ушел спать. Если кто-то приходил к Альберту или выходил позже, я не могу об этом свидетельствовать. Утром, в восемь, как обычно, пришла фрекен Бассо, она убирает у Койпера и Веенгартенов, поднялась на третий этаж и обнаружила тело. Я еще спал, так что крика не слышал – проснулся от звука сирены. Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы, господин Манн, вряд ли могу быть вам полезен еще чем-нибудь.

Адвокат встал, давая понять, что аудиенция закончена. Манн тоже поднялся, соображая, что еще спросить у уважаемого юриста, столь детально ответившего на не заданные вопросы.

– Господин Койпер когда-нибудь обращался к вам за консультацией? – спросил детектив.

– Никогда.

– У него был свой адвокат?

– Не думаю. Мне было бы об этом известно.

– Знакомы ли вам имена Ритвелда, художника, и Кейсера, владельца типографии?

– Ритвелд – да, это известное имя, я как-то видел его картины на вернисаже. Фамилию Кейсера слышу впервые.

– Кто-нибудь из них бывал у Койпера?

– Молодой человек, – с легким налетом раздражения сказал адвокат, – если бы мне было это известно, я сказал бы об этом, отвечая на первый вопрос.

– Спасибо, – пробормотал Манн и направился к двери. Почему, – думал он, – у отца такой приятный голос при абсолютно невзрачной внешности, а у дочери удивительная внешность и скрипучий голос, убивающий всякое очарование?

* * *

Хельга и Макс Веенгартен. Манн позвонил, и дверь мгновенно открылась, будто звонок не сообщал хозяевам о приходе посетителя, а служил ключом, чем-то вроде пресловутого «сим-сима». За дверью была пустая прихожая – коридорчик, заканчивавшийся другой дверью, закрытой, и еще была дверь справа, а вдоль стены располагалась длинная вешалка, на которой висела одежда для всех сезонов: два теплых куртки (зеленая и светло-бежевая), несколько дождевиков, мужских и женских, и летние майки, причем одна, с изображением гнусной улыбки Майкла Джексона, нарочито выставила себя напоказ, будто хозяева хотели сказать вошедшим гостям: «Мы вам рады, видите, как мы, глядя на вас, улыбаемся?» Если улыбка соответствовала мироощущению Хельги или Макса… Или обоих…

– Что же вы стоите? Входите! – услышал Манн женский голос, шедший с потолка, и разглядел над своей головой маленький динамик рядом с миниатюрной телекамерой. Он переступил порог и остановился, ожидая появления хозяев.

– Ну что же? – с возраставшим нетерпением повторил тот же голос. – Дверь перед вами. Обувь снимать не надо.

Манн пересек коридорчик, толкнул оказавшуюся не запертой дверь и оказался в огромной гостиной с высокими окнами, выходившими во двор и на улицу. Комната была уставлена большими и маленькими цветочными горшками, и первым впечатлением Манна было ощущение, будто он попал в оранжерею. Цветы были разными, Манн признал только маргаритки, заполнившие длинную кювету на подоконнике, остальные растения он определить не мог, в ботанике детектив считал себя полным профаном: если ему нужно было выяснить, чем отличаются друг от друга гиацинт и глициния, он доставал с полки энциклопедию или искал нужную информацию в интернете.

Под потолком горела пятирожковая люстра в классическом стиле, под люстрой стоял большой круглый стол (без цветов, – отметил Манн), по обе стороны стола сидели и смотрели на него Хельга и Макс Веенгартены, и Манн со смущением понял, почему в прихожей его встретил глаз телекамеры, а не кто-то из хозяев. Оба сидели в инвалидных колясках, было им лет по пятидесяти или чуть больше, у мужчины, похоже, была парализована левая сторона тела, а у женщины что-то с ногами – скорее всего, последствия детского церебрального паралича.

«Черт, – подумал Манн, – адвокат мог хотя бы намекнуть»… О чем? Швейцер наверняка был уверен в том, что детектив, придя в дом, навел справки о соседях Койпера.

– Простите, что я без предупреждения… – пробормотал Манн.

– Почему без предупреждения? – добродушно сказал Макс Веенгартен. – Швейцер нам только что звонил, сказал, что к нему приходил частный сыщик, и сейчас он, то есть вы, поднимется к нам. Что-то вы долго поднимались, мы с Хельгой уже заждались, верно, Хельга?

Женщина кивнула:

– Садитесь, господин Манн, – сказала она. – То есть, сначала возьмите себе выпить – вон в том секретере, поднимите крышку, там есть все, что нужно, а потом садитесь в это кресло, оно самое удобное, вы будете видеть нас, мы – вас.

Наливать себе Манн не стал, опустился в кресло, откуда действительно мог следить за каждым движением хозяев. Все было в комнате устроено очень удобно – много горшков, но располагались они так, что по образовавшимся аллейкам легко можно было проехать в коляске, и к бару можно было тоже не только подъехать, но и открыть его, не вставая, все ручки, рукоятки, кнопки и клавиши – телевизора в одном из углов, компьютера в другом, – находились на таком уровне, чтобы было удобно пользоваться, сидя в коляске.

– Наверняка к вам приходила полиция, – сказал Манн. – На мои вопросы вы можете не отвечать, я лицо не официальное…

– Почему не отвечать? – с легкой обидой в голосе произнес Макс. – Мы с удовольствием…

– Мы с удовольствием, – повторила Хельга.

– Позавчера вечером вы поздно вернулись домой?

– Мы были в опере, – кивнул Макс. – Слушали «Похищение из сераля», вернулись около одиннадцати. Ужасный спектакль. Мы очень любим Моцарта, но не в такой современной интерпретации, когда Констанца в купальнике бросается в бассейн, а Селим гоняется за ней в плавках… Это слишком, вы не находите?

– М-да… – протянул Манн. Для него слишком было посещение оперного театра, какие бы представления – современные или классические – там ни давали. Когда-то, лет ему было то ли шесть, то ли семь, родители повели его на «Воццека», и впечатление жуткой смеси неприятных звуков и вспышек пугающего света оказалось таким непреодолимым, что Манн ни разу после этого не входил в двери Национальной оперы. По телевизору он иногда смотрел отрывки из «Травиаты» или «Фауста» и даже получал удовольствие от пения Доминго или Каррераса (Паваротти был ему неприятен – толстый, потливый, такой же неэстетичный, как музыка «Воццека»), но заставить себя отправиться в театр не мог и не стремился.

– Спать мы легли в половине первого, – сказал Макс.

– Вообще-то, – добавила Хельга, – мы ложимся раньше, но в тот вечер еще посмотрели телевизор.

– Да, – кивнул Макс. – Так что если вас интересует итервал времени от одиннадцати до половины первого…

– Вы что-нибудь слышали в этот интервал времени? – Манн невольно перешел на стиль Веенгартенов. – Я имею в виду: кто-нибудь поднимался или спускался по лестнице или в лифте, кто-то ходил наверху, в квартире Койпера, какие-то другие звуки…

– Вот именно – другие звуки, – подхватил Макс. – Никто не поднимался и не спускался, но в тот вечер мы не прислушивались, да и телевизор играл довольно громко.

– И тем не менее, – сказал Манн, – какие-то звуки сверху вы слышали?

– Да, – Макс переглянулся с Хельгой и добавил: – Будто кто-то перетаскивал шкаф.

– Шкаф, – повторила Хельга и добавила: – Или что-то тяжелое и совсем не мягкое.

– Не мягкое? – уточнил Манн.

– Это не могло быть телом человека, например, – объяснил Макс. – Когда тащат тело, звук глухой, а это был такой… я бы сказал, деревянный, со стуком.

– Что-нибудь еще? – спросил Манн.

– Что-нибудь еще, – задумчиво повторила Хельга и добавила: – Да. В том смысле, что никто из квартиры Альберта не выходил. Я имею в виду всю ночь, а не только период времени с одиннадцати до половины первого.

– Как вы можете быть в этом уверены? – удивился Манн. – Вы сами говорите, что спали.

– Хельга спит очень чутко, – вместо жены объяснил Макс. – Просыпается от любого шума. Я-то сплю без задних ног, а чаще и без передних, если вы понимаете, хе-хе, что я имею в виду. У Альберта очень гулкая дверь. Она не скрипит, но захлопывается с таким шумом… Не пушечный выстрел, конечно…

– Но я всегда просыпаюсь, когда от соседа уходят гости, – вмешалась Хельга. – А это бывает довольно часто…

– Бывало, – поправил Манн.

– Что? Да, вы правы. Никак не привыкну, что о бедном Альберте нужно говорить в прошедшем времени. Позавчера дверь ни разу не открывали – до утра, пока не пришла уборщица.

– Разве нельзя открыть и закрыть дверь так осторожно, что…

– Невозможно! Даже если придерживаешь рукой – я не пробовала, но Альберт мне говорил, когда я ему жаловалась на стук, – все равно в последний момент…

– Понятно, – пробормотал Манн. – Никто к господину Койперу не приходил и никто не уходил, начиная с одиннадцати.

– Точно, – в унисон сказали Хельга и Макс.

– И господин Койпер, будучи в одиночестве, зачем-то передвигал по квартире тяжелый шкаф.

– Именно, – сказал Макс. – Странно, верно?

– Это было…

– Минут двадцать первого. Это точно, потому что вскоре мы выключили телевизор…

– Скажите, а это мог быть не шкаф, а, скажем, тяжелый мольберт? Ведь господин Койпер был художником, мастерская его находится в квартире…

– Мольберт? – Макс надолго задумался, будто сравнивая возникавшие в памяти звуки. – Пожалуй. Но не обычный мольберт, а большой, есть у Альберта такой, но зачем его двигать ночью? То есть, я хочу сказать, что по ночам Альберт никогда не работал. Он говорил мне, что после шести вечера не способен держать кисть. Просто все из рук валится. По утрам – другое дело. Рука, как говорится, тверда…

– К господину Койперу часто приходили гости?

– Каждый вечер, – сказала Хельга. – Он любит… любил поболтать за бокалом вина, но не позже десяти часов. Он жаворонок, ложится… ложился рано.

– Но иногда, – напомнил Манн, – вы все-таки просыпались по ночам от того, что наверху хлопала дверь?

– Очень редко. Поэтому я и не настаивала на том, чтобы Альберт что-то со своей дверью сделал, чтобы…

– Редко, но все-таки… Это были припозднившиеся гости, или господин Койпер выходил подышать свежим воздухом?

– Ни то, ни другое, – уверенно заявила Хельга. – Я бы услышала шаги на лестнице или лифт. Поздняя ночь, каждый звук… Нет, просто хлопала дверь – и все.

– Вам не казалось это странным?

– Нет… Я не задумывалась, честно говоря. Просыпалась от стука, несколько минут лежала, прислушиваясь, а потом опять засыпала.

– Наверно, – предположил Манн, – господин Койпер зачем-то выглядывал на лестничную площадку? Убедиться, что за дверью никого нет?

– Ну… – Хельга пожала плечами. – Это уже предположение, верно? А вы хотите, чтобы мы излагали факты? Предположения – ваша работа.

– Спасибо, – сказал Манн, вставая.

– Да пожалуйста, – улыбнулась Хельга, а Макс добавил:

– Будете уходить, господин сыщик, погасите, пожалуйста, свет в прихожей. Включается он автоматически, а выключаться почему-то не желает.

– Да, конечно. Всего вам хорошего, – Манн повернулся к хозяевам спиной, и в это время где-то наверху совершенно отчетливо что-то стукнуло.

– Дверь! – одновременно воскликнули Хельга и Макс.

* * *

Манн в несколько прыжков поднялся на три лестничных пролета, отделявших третий этаж от второго. Кто-то, возможно, вошел в квартиру Койпера, но выйти из нее не успел – Манн выбежал на лестничную площадку секунды через три после того, как стукнула дверь: никто не мог прошмыгнуть мимо него, а лифт стоял внизу.

Кто-то вошел в квартиру Койпера и сейчас находился там. Как некто вошел в дом? Кроме адвоката или его дочери, впустить посетителя было некому, и Манн оказался перед дилеммой: спуститься вниз и задать вопрос господину Швейцеру или стоять здесь, ожидая, что вошедший, в конце концов, выйдет и окажется перед необходимостью ответить на вопросы детектива?

А если, пока Манн будет бегать вниз и обратно, некто скроется так же таинственно, как появился?

– Интересно, – сказал Макс Веенгартен, – кто бы это мог быть?

Он выкатился на своей коляске к порогу квартиры и выглядывал из-за полуоткрытой двери. Места рядом для Хельги не осталось, но ей было любопытно, и ее недовольный голос Манн слышал из глубины прихожей.

– Меня это тоже интересует, – сказал детектив, перегнувшись через перила, чтобы видеть Веенгартена. – Вы не могли бы проследить, пока я спущусь вниз и спрошу господина адвоката, не впустил ли он кого-нибудь в дом?

– Конечно, – сказал Макс. – Боюсь только, что если нужно будет задержать…

– Надеюсь, до этого не дойдет, – бодро сказал Манн, спустившись с третьего этажа и помогая Максу выкатить коляску на лестничную площадку. – Все равно ему не миновать парадной двери, верно? Или в доме есть другой выход?

– Есть, конечно, – сказал Макс. – Но он заперт и очень редко открывается, разве что когда нужно внести или вынести крупногабаритный предмет. И еще есть выход на чердак, вы не обратили внимание: люк в потолке открыт или заперт?

– Заперт, – вспомнил Манн. Он уже обратил внимание на этот люк – закрытый и с большим висячим замком. Добраться до него можно было, только встав на стремянку. Нет, этот путь исключается.

Оставив Макса и Хельгу (она выехала к мужу) сторожить неизвестно кого, Манн сбежал по лестнице и позвонил адвокату, ожидая еще раз увидеть его дочь. Дверь, однако, открыл сам господин Швейцер – он уже переоделся на ночь, на нем была серая, в мелкую клеточку, пижама и тапочки на босу ногу.

– Вы еще здесь? – хмуро сказал Швейцер.

– Вы кого-нибудь впускали в дом три-четыре минуты назад? – спросил Манн.

– Нет, – буркнул адвокат. – Вы были последним, кто вошел. Все?

Манн не успел ответить – дверь перед его носом захлопнулась.

Парадная дверь была закрыта, Манн подергал ее для верности, войти можно было, либо зная код, либо имея ключ, либо позвонив по интеркому кому-нибудь из жильцов.

Он взбежал на второй этаж, где Макс с Хильдой загородили своими колясками проход, поднялся на третий и остановился в недоумении перед закрытой дверью квартиры Койпера. Что можно было предпринять в сложившихся обстоятельствах? Ломать замок? Если в квартире никого не окажется, Мейден снимет с Манна семь шкур и добьется, чтобы детектива лишили лицензии. А если там кто-то есть, ломать замок бессмысленно – когда-нибудь неизвестному придется выйти, и взять его можно здесь, на лестнице. Сколько, однако, времени придется провести перед запертой дверью?

И есть ли смысл? Что если квартира все-таки пуста?

– Ну что там? – крикнул снизу Макс, и Манн, перегнувшись через перила, подал ему знак не создавать шума. Он приложил к двери ухо, ничего не услышал и спустился к Веенгартенам.

– Вы говорите, из вашей квартиры слышно, когда у Койпера ходят? – спросил он.

– Если топают, то да, слышно, – кивнул Макс. – А если в тапочках, то нет, конечно. Альберт всегда надевал тапочки, а его гости, бывало, напоминали табун лошадей…

– Возвращайтесь, – распорядился Манн, – и слушайте. Если услышите что-нибудь подозрительное, дайте мне знать. Впрочем, если вы устали и хотите лечь…

– Нет-нет, – быстро сказала Хельга. – Конечно, мы вам поможем.

Потому что самих одолело любопытство, – подумал Манн.

– А я постою здесь, – сказал он. – Выйдет же он когда-нибудь.

– Он? – сказала Хельга. – А может, она?

Развернув коляску, Хельга скрылась в прихожей, прежде чем Манн успел задать вопрос.

– Ваша жена намекает на то, что Койпера посещали женщины? – спросил детектив у Макса.

– Посещали женщины, – повторил Макс. – Почему нет? Наверно. Извините. Если мы что-то услышим, то непременно дадим вам знать.

Он вкатил коляску в квартиру и закрыл дверь – почти бесшумно, в отличие от двери в квартиру Койпера.

Господи, – подумал Манн, – неужели придется торчать здесь до утра? Или всю оставшуюся жизнь? Вот глупая история.

Он сел на ступеньку и прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.

* * *

Час спустя Манн понял, что дремлет, оставаться не имело смысла, конечно, в квартире Койпера никого быть не может, кроме, разве что, привидений, которым, впрочем, тоже совершенно нечего делать в этом новом доме, где никто еще не умирал и…

Никто? А Койпер? Может, это его призрак вернулся и бродит сейчас по комнатам? Но призраки не открывают со стуком входные двери, призраки проходят сквозь стены.

Манн вскочил на ноги – ему показалось, что в квартире Койпера послышалось какое-то движение. Точно. Круглая ручка начала медленно поворачиваться, кто-то, стоявший с той стороны, старался не создавать шума.

Манн справился с первым желанием рвануть дверь на себя и оказаться лицом к лицу с пришельцем, призраком, грабителем, убийцей или кем бы то ни было, по какой-то причине находившимся в квартире Койпера почти полтора часа.

Он встал у стены рядом с дверью, чтобы сразу, как только…

– О Господи! – воскликнул Кейсер, выйдя на свет и встретив изумленный взгляд детектива. – Это… Что вы здесь делаете?

– Я? Позвольте спросить, что делали в квартире вы? И как вы попали в дом?

– Я? Но… – издатель был смущен, растерян, не знал, что сказать и готов был провалиться сквозь землю, исчезнуть, обратиться в пар. Он стоял, придерживая дверь плечом, чтобы она не захлопнулась, и Манн прошел мимо Кейсера в прихожую, такую же длинную и узкую, как у Веенгартенов этажом ниже. Он едва не задел издателя, а тот молча наблюдал, хмурился и, похоже, решал – то ли бежать, оставив детектива одного, то ли последовать за ним в квартиру и наверняка подвергнуться допросу с пристрастием.

– Входите же, – раздраженно бросил Манн. – Довольно глупо было… Не стойте, ради Бога, в дверях, все равно вам не удастся закрыть их без стука.

– Откуда вы…

– И не повторяйте одно и то же.

Кейсер наконец решил дилемму, отступил в прихожую, и дверь захлопнулась с грохотом, от которого зазвенели стоявшие на полочке фарфоровые статуэтки китайских болванчиков.

– Где тут можно поговорить? – спросил Манн. – Вы провели в квартире минимум час, наверняка успели все изучить. Кстати, вы не ответили на вопрос: как вы сюда попали? И что делали?

– Сюда, – сказал издатель и повел детектива в кухню, где на пластиковом столике стоял электрический кофейник, а висевшие на стенах полки с плотно прикрытыми дверцами выглядели гораздо более старыми, чем дом.

– Я вам сейчас все объясню, – сказал Кейсер, когда Манн опустился в белое пластиковое кресло, какие можно за три гульдена купить в любом магазине кухонных принадлежностей. Издатель остался стоять, прислонился к дверному косяку и сложил на груди руки, – а то вы Бог знает что можете обо мне подумать.

– Например, вы убили Койпера, но забыли в квартире что-то важное и явились сегодня, чтобы этот предмет найти. А ключ у вас был…

– Вы что? – оскорбился Кейсер. – Вы действительно так думаете?

– В полиции подумают именно так, можете быть уверены, – кивнул Манн.

– Полиция? При чем здесь полиция?

– Я с ней сотрудничаю, – объяснил Манн, – и обещал сообщать полученную мной информацию.

– И вы донесете…

– Послушайте, господин Кейсер, – наставительно произнес Манн. – Я – частный детектив. Вы можете не отвечать на мои вопросы, но все, вами сказанное и сделанное, обернется…

– Это я уже понял, – помрачнел издатель. – Глупо получилось. Я искал здесь одну бумагу… Полиция могла не обратить на нее внимание. К смерти Альберта она отношения не имеет. Ну, во всяком случае, с точки зрения… А на самом деле…

– Вы имеете в виду договор с Койпером об изготовлении копий с картин Ритвелда?

– Вы знаете? – поразился Кейсер. – Откуда? А, ну понятно… Христиан, больше некому. Он тоже засуетился…

– Ну, нашла бы полиция эту бумагу, – пожал плечами Манн. – И что? На какую мысль она могла навести старшего инспектора Мейдена?

– Семь лет – еще не срок давности! – воскликнул издатель. – Они бы поняли, что при том пожаре сгорели копии, а не оригиналы! Передали бы дело страховой компании. Скандал. Пришлось бы выплачивать крупную сумму. Очень крупную. Откуда у меня такие деньги? У Христиана тоже, кстати. Я не говорю о том, что в полиции… ну, этот инспектор… как его… Мейден… мог решить, что смерть Альберта как-то связана…

– А она не связана?

– Понятия не имею! Можно мне сесть?

Вопрос был неожиданным, похоже, Кейсер действительно вообразил, что Манн способен ему что-то приказать, держать здесь всю ночь, не позволять садиться, не разрешить выйти в туалет, вообще уйти…

– Садитесь, – великодушно предложил Манн и пододвинул издателю пластиковый табурет – несколько таких табуретов, черные и белые, стояли в углу, создавая впечатление маленькой шахматной доски.

Кейсер сел, подтянул брюки, сложил руки на коленях, на Манна не смотрел, взгляд его скользил по стенам, полкам, кухонным принадлежностям.

– Итак, – продолжал Манн, – вы искали договор. Нашли?

Кейсер покачал головой.

– Думаете, его нашел Мейден?

Кейсер пожал плечами.

– Может, Койпер давно его порвал и выбросил за ненадобностью?

Исчерпав, должно быть, свои способности реагировать, Кейсер сидел молча, погрузившись в раздумья.

– Откуда у вас ключ?

– Что? – мысль издателя всплыла на поверхность сознания из глубин, куда погружалась в поисках ответа на какой-то еще не заданный Манном вопрос. – Ключ? У меня всегда был… Шесть лет назад я помогал Альберту найти эту квартиру, и тогда…

– Изготовили себе копию?

– Ну… Да.

– Зачем?

– Это имеет отношение?..

– Почему-то вы изготовили себе копию ключа от помещения, которое вам не принадлежало.

– Не знаю. Мне показалось, что это может пригодиться.

– И пригодилось, – кивнул Манн. – Не только сегодня, но, может, и позавчера ночью?

– Нет! – вскинулся Кейсер. – Не нужно на меня…

– При нашей первой встрече вы так и не сказали, где находились тем вечером.

– С женщиной я находился, разве это непонятно? И я не могу назвать ее имени и адреса, вы ведь это хотели спросить, верно? А если моя жена узнает… Мы женаты недавно, и я…

– И вы туда же, – вздохнул Манн. – Все это очень неубедительно. Я имею в виду то, что ключ лежал у вас шесть лет, и ваше так называемое алиби. И то, и другое легко проверяется. Если, к примеру, окажется, что ключ сделан неделю назад или еще позже… Вы понимаете?

– Чего вы от меня хотите? – с тихим отчаянием спросил Кейсер.

– Да Господи, правду, конечно!

– Правду, – с горечью произнес издатель. – В этом деле нет правды. Вообще. Ее не существует, понимаете?

– Нет, – отрезал Манн. – Правда – это то, что происходило реально, на самом деле. Ведь происходило же на самом деле что-то?

– В том-то и дело, что я не знаю. Может, происходило, может, нет.

– То, что делали лично вы. Давайте без философии.

Слово показалось Манну имеющим двоякий смысл, но возникшая мысль не пожелала задерживаться в сознании, а нырять за ней в глубину собственной памяти Манн не хотел и потому повторил:

– Итак, ваши действия. С момента, когда вы узнали, что Ритвелд устраивает выставку.

– Я подумал, что это он напрасно… Напоминать о тех временах. Совершенно ни к чему. Я ему позвонил. Спросил, зачем он это делает. Он сказал: «Мои картины. Они должны жить». Но голос был… Мне показалось, что Христиан чего-то боится. И вообще странная выставка – один день. Естественно, толпа. Я пришел. Хорошие картины, да. Они и тогда были замечательные, хуже не стали. Увидел Ритвелда, но подходить не стал. Зачем? Там еще был Альберт. Мы столкнулись в дверях, и он сказал: «Они стали лучше». Ну, не знаю. Может картина стать лучше от того что пролежала семь лет в запасниках? Я сказал: «Надо поговорить». «Хотите сделать заказ?» – спросил он. «Может быть», – сказал я. Но говорить нам нужно было о том, как быть, если страховая компания заинтересуется…

– Почему там должны были заинтересоваться? Ритвелд утверждал, что это – новые картины. Вам кто-то…

– Да. За день до выставки. Странный голос, на кого-то похож, но на кого – я и сейчас не знаю. Позвонил поздно вечером и сказал: «Эти картины, которые выставляет Ритвелд. Подлинники. Те, что сгорели». И что-то еще о том, что надо бы заплатить, чтобы кто-то, кому не следует об этом знать… Я бросил трубку, а потом подумал, что зря.

– Номер звонившего…

– Определитель не показал. Номер был блокирован. Я хотел поговорить с Альбертом. Может, ему тоже…

– А если это он и звонил? Хотел заработать. Ведь, кроме него и Ритвелда, никто не знал о вашей афере. Вы могли об этом подумать.

– Нет, я не… На Альберта голос не был похож совершенно.

– Хорошо. Вы договорились с Койпером о встрече. Что дальше?

– Он сказал: «Приходите вечером». Я… Я уже вам сказал – у меня уже была назначена… «Но я освобожусь поздно, – сказал я, – часов в двенадцать». «Приходите в двенадцать», – сказал он.

– Как трогательно, – вздохнул Манн. – Жаль, что это неправда.

– Что неправда?

– То, что вы рассказываете. Это уже вторая версия. Если третья тоже окажется фантастической, я, пожалуй, передам их Мейдену, ему будет интересно.

– Послушайте! – воскликнул издатель. – Я хочу выпить! У меня в горле пересохло.

– И потому вы никак не решитесь сказать правду?

– Там, в шкафчике, коньяк…

– Ну да, вы же здесь все обшарили. Доставайте, все равно ваши отпечатки есть уже на всех предметах. Спасибо, я пить не буду. Можете считать, что я на работе.

Кейсер точно знал, где что лежит. Плоская бутылка «Наполеона» – на верхней полке, рюмки – в левом шкафчике снизу. Он достал две, но одну, встретив недовольный взгляд Манна, поставил на место. Налил себе по самый край – рюмка, впрочем, была небольшая, граммов на пятьдесят – и выпил мелкими глотками.

– Легче? – участливо спросил Манн. – Теперь поставьте на место бутылку, а рюмку помойте, протрите полотенцем и тоже поставьте в шкафчик. Зачем создавать сущности сверх необходимого?

– Какие сущности? – вскинулся Кейсер. – Ах, вы это фигурально…

Прежде чем сделать так, как посоветовал детектив, Кейсер налил себе еще рюмку и выпил залпом.

– Теперь, – сказал Манн, – вы можете, наконец, сказать правду. Хотите, я начну?

– Начните, – согласился Кейсер. – Все равно, то, что происходило на самом деле, вам никогда и в голову не придет. А если расскажу, вы не поверите. Какой же смысл?..

– Тогда прервите меня, если я начну ошибаться. Полагаю, шантажист вам действительно звонил. И с Койпером на вернисаже вы действительно говорили. Но к себе он не звал. «Давайте встретимся в десять, – предложил он, – в кафе "Мендельсон"»…

– «Мендельсон»? Почему «Мендельсон»? – поднял брови Кейсер. – В жизни туда не пойду, и Альберт это прекрасно знал. Он предложил встретиться в кофейне Эккермана. На Дамраке.

– Это уже теплее, – пробормотал Манн. – Продолжайте в том же духе.

– Я… Я действительно был у женщины. Ушел в половине десятого, она обиделась… Неважно. Альберт ждал меня, я рассказал ему о странном звонке. Оказалось, тот же голос звонил и ему. Удивительно, но оба мы подумали о Христиане. Мы не считали его способным на такие выходки, в конце концов, семь лет прошло… Да ведь и сам Христиан сидел в этой лодке, и если шантажировать… В общем, сейчас эта мысль кажется мне нелепой, а тогда на нас обоих будто затмение нашло, мы только о Христиане и говорили, и говорили о картинах, они стали за эти годы какими-то… не другими, и я, и Альберт прекрасно помнили все детали, нам не нужно было мнение экспертов, мы оба видели – Христиан не рисовал новых картин, он выставил те, старые, но теперь картины производили иное впечатление. Они… это действительно были шедевры, в то время как прежде о них можно было сказать: «Замечательно. Дорогие пейзажи. Классная, профессиональная работа». Шедевры? Вряд ли…

– Мы говорили об этом, – продолжал Кейсер, глядя на лежавшие на коленях ладони, время от времени он поднимал взгляд на Манна, будто для того, чтобы убедиться: детектив никуда не исчез, сидит, слушает, не записывает, а запоминает, память у него, значит, хорошая, молодой еще. – У Эккермана закрывают рано, в одиннадцать, и когда нас попросили, мы еще не закончили разговор, я предложил посидеть у него, это недалеко, вы знаете, а ко мне дальше, да и жена…

– Дверь должна была хлопнуть, когда вы входили, – сказал Манн.

– Что? Дверь? Да, есть у нее такое свойство. Но Альберт как-то умел… У него получалось… Больше ни у кого. При чем здесь дверь? Это важно?

– Нет, – сказал Манн. – Продолжайте. Вы пришли сюда…

– Сидели здесь, как с вами сейчас, я – на этом самом месте, Альберт – на вашем. Немного выпили, думали, что делать с шантажистом, решили подождать, будет ли второй звонок, было уже за полночь, когда…

Кейсер замолчал, поднял ладони к лицу, приложил к щекам и застыл, неподвижно глядя в какую-то точку на стене позади Манна. Детектив медленно обернулся – ему показалось, что сзади стоит кто-то, кого издатель не ожидал увидеть и поэтому пришел в совершенное замешательство, но никого там, конечно, не было – стена, на которой висела доска с ножами, рядом – кухонный шкафчик, белый, с коричневыми пластиковыми ручками.

– Когда что? – спросил Манн, не выдержав молчания.

– Он вон там и появился, за вашей спиной, – проговорил Кейсер. – Секунду назад не было, и вдруг – стоит. Я его сразу увидел, а Альберт смотрел в мою сторону и обернулся, когда я… Так странно, будто он услышал наш разговор и пришел…

– Кто? – вскричал Манн.

– Ну… Христиан. Он там стоял и смотрел на Альберта. Откуда он появился? Не в дверь. Подавно не в окно. И не из шкафа же, на самом деле… Альберт протянул руку, думал, наверно, что это призрак, рука уперлась Христиану в грудь, я видел, как пальцы Альберта сминали рубашку, на Христиане была его желтая рубашка в коричневую полоску, он был в ней на вернисаже…

«Альберт, я принес тебе кое-что», – сказал он и достал из кармашка маленькую коробочку, что на ней было написано, я не видел, а лежали капсулы розового цвета, Христиан достал одну, положил на ладонь и протянул Альберту.

«Ты как сюда попал?» – спросил Альберт. Он будто не видел капсул и коробочки тоже, его совершенно вывело из равновесия появление Христиана, дверь ведь из кухни была закрыта, окна тоже…

«Положи в рот и проглоти», – сказал Христиан, не отвечая на вопрос. Он разжал Альберту ладонь, вложил в нее сначала одну капсулу, затем вторую, третью, а тот стоял и смотрел, я тоже не мог сказать ни слова, у меня язык будто рассохся, ужасно хотелось выпить, и я налил себе коньяка… А потом…

Кейсер опять надолго замолчал, но на этот раз Манн не стал его подгонять, надо же было дать человеку подумать, приправить свое сочинение нужными деталями, подробностями, выпил издатель изрядно, но не настолько все же, чтобы не понимать, каким нелепым выглядел его рассказ и что сказал бы, услышав его, старший инспектор Мейден.

– Потом, – закончил Кейсер неожиданно твердым голосом, будто действительно за эти минуты точно все обдумал, решил, какой линии поведения следует придерживаться, и произносил теперь текст, в котором каждое слово стояло на своем, единственно возможном месте, – потом Альберт, будто под гипнозом, положил в рот одну капсулу за другой, Христиан протянул ему стакан с водой – налил из-под крана – и Альберт запил. Я видел их обоих в профиль – Альберта слева, Христиана справа. Христиан забрал у Альберта стакан, поставил на столик… Сейчас там ничего нет, наверно, полиция забрала на экспертизу. Ничего не найдут, там была обычная вода… Коробочку Христиан на моих глазах бросил в мусорное ведро – вон там оно, под раковиной, видите, оно пустое, наверно, и оттуда полиция все вымела, и тогда я не понимаю, почему они сразу не поняли, как умер Альберт. На моих глазах… Лицо его перекосилось… боль, наверно, была адская, руками он схватился за живот, согнулся пополам и повалился на пол, я его не видел из-за стола, и ноги у меня не двигались, то ли от выпитого, то ли от страха или какого-то другого ощущения… Я смотрел на Христиана, который смотрел на Альберта, и по тому, как реагировал Христиан, мог представить, что происходило… Он стоял и смотрел, внимательно, с участием – да-да, на лице его было участие и сожаление, и горечь, и печаль, а потом все кончилось, и лицо Христиана стало спокойным, он вздохнул, посмотрел в мою сторону, и у меня создалось впечатление, что меня он не видел. Дверь в комнату видел, она была закрыта, я это знал, а меня самого – нет. Вам наверняка знакомо это ощущение: когда смотрят будто сквозь тебя и не видят в упор… А потом он исчез.

– Исчез, – повторил Манн, давая понять, что с этим определением надо бы серьезно разобраться.

– Исчез, – кивнул Кейсер. – Как кадр в кино меняется, знаете – был человек, и нет, другая сцена пошла. Я помню, что мыслей у меня никаких не осталось. Стоял и пытался из-за стола разглядеть, как там Альберт. Долгое время мне и в голову не приходило сделать несколько шагов… А он лежал мертвый, это я много позже понял, когда пришел в себя. Мертвый – и ничего нельзя было сделать. И я рядом. И больше никого. Я испугался – а вы не испугались бы? Рюмку, из которой я пил, сунул в карман брюк – понятия не имею зачем, можно было помыть под краном и оставить… А в мусорное ведро даже не заглянул – совсем в тот момент не подумал о коробочке. Протер платком ручки дверей и ручки кухонного шкафчика, а больше ничего здесь не трогал, все было как в тумане, мне мерещилось, что сейчас из угла выйдет Христиан и заставит меня тоже проглотить эту ужасную… Очнулся на улице, даже не около дома, а на Дамраке – почему я пошел в ту сторону, не имею понятия. Домой вернулся около часа ночи, жене сказал, что дела задержали, она не поверила, мы поспорили… Вам это интересно? Нет? Вы хотели услышать – услышали. Как – яснее вам стало? Понятнее?

– Любопытная история, – пробормотал Манн. – Что вы здесь сегодня искали? Не договор, верно?

– Коробочку, естественно. Мусорное ведро оказалось пустым, но у меня… Я уже не был уверен, что Христиан положил коробочку именно в ведро. Может, в один из нижних шкафчиков? Или в верхний? Или еще куда-то. Воспоминания расплывались, я боялся… а может, надеялся, но скорее все-таки боялся, что вообще все забуду…

– Мне вы рассказали множество деталей, – напомнил Манн. – Похоже, на память вам жаловаться не стоит. Или на работу воображения?

– Я же сказал, что вы мне не поверите, – печально произнес Кейсер. – Я и сам не поверил бы в такую историю. Бред, верно?

– Конечно, – кивнул Манн. – Знаете, неплохой вариант – если вас обвинят в убийстве.

– Меня?! – вскинулся Кейсер. – Почему меня? Полиция не знает о нашей сделке. Почему я? У меня нет мотива!

– Зато наверняка где-нибудь в этой квартире остались ваши отпечатки. Вы говорите, что протерли ручки дверей, но уверяю вас, оставили массу отпечатков там, где сами не ожидали. Вам в голову не пришло их стирать, а полицейский эксперт методично все проверил… Так я о чем? Ваша версия в полиции будет воспринята на ура. Совершенно очевидно – подозреваемый понимает, что улики против него, и начинает симулировать сумасшествие.

– Я не сумасшедший!

– И может, даже не симулировать, – невозмутимо продолжал Манн. – Может, он действительно того… Известно, что психически больные люди очень редко сами себе дают в этом отчет. Они считают себя здоровыми…

– Господи… – пробормотал Кейсер. – Что я должен сделать, чтобы вы мне поверили?

– Найти коробочку, – объяснил Манн. – Только найти – и не трогать. Ваших пальцев там быть не должно. И пальцев Альберта. Только Ритвелда. Тогда… Но вы ведь не нашли коробочку.

– Наверно, полиция нашла…

– Нет, – покачал головой Манн.

– Тогда не знаю…

– Еще одно таинственное исчезновение, – констатировал Манн. – Пожалуйста, посидите спокойно, ничего не трогайте и желательно – не двигайтесь, чтобы я не нервничал попусту. А я посмотрю. Все-таки у меня больше опыта, согласитесь.

– Да-да, конечно, – пробормотал Кейсер и застыл, сложив руки на коленях. Голову он все-таки поворачивал и за действиями детектива следил очень внимательно. Время от времени говорил «Нет, там я тоже искал», но тут же замолкал.

Чтобы осмотреть комнату, Манну понадобилось около получаса, коробочку он не нашел, да и не надеялся, что ему повезет. Из бокового кармана куртки Кейсера то и дело раздавались приглушенные звуки – звонил мобильник, но издатель даже не пытался достать аппарат и ответить.

– Кто вас все время домогается? – спросил Манн, закончив осмотр. – Время вроде бы позднее.

– Жена, – сказал Кейсер, не шевельнувшись. – И именно потому, что время позднее.

– Она беспокоится? Ответьте, наконец, иначе соседи снизу проснутся.

Кейсер вытащил из кармана продолжавший звонить аппарат, посмотрел на дисплей, нахмурился и сказал с недоумением:

– Это не… Номер… Что-то я не…

– Ответьте, – предложил Манн.

– Слушаю, – сказал Кейсер, нажав на кнопку. Даже в холодном свете люминесцентной лампы видно было, как побледнел издатель, взгляд его стал пустым, как внезапно пересохший колодец. Почему-то Манн почувствовал побежавшие по спине мурашки, неожиданный ужас, охвативший Кейсера, передался и ему. Манн не был восприимчив к чужим эмоциональным состояниям, но сейчас ему передалась не эмоция, а нечто более глубинное – мгновенно пересохло во рту, нестерпимо захотелось выпить, причем почему-то не воды, что было бы по крайней мере естественно, а чего-нибудь покрепче, лучше – коньяка, которого Манн терпеть не мог. Он вспомнил о плоской бутылке, стоявшей на верхней полке шкафчика, и рука потянулась сама, Манн открыл левую дверцу, но бутылки не увидел – на полке лежала маленькая плоская белая коробочка, в каких продают лекарства, надпись Манн разглядеть не мог, нужно было взять коробочку в руку, но сделать это детектив не сумел бы ни при каких обстоятельствах – не то чтобы это было тяжело или неприятно, он просто знал, что не сделает этого даже под дулом пистолета, скорее умрет, чем дотронется до коробочки, и почему возникло такое неодолимое чувство, он не мог понять тоже, полное непонимание собственных желаний, поступков и состояния представлялось Манну самым странным и страшным, что могло с ним случиться, рука так и осталась поднятой, но, потеряв способность координировать свои движения в пространстве, он неожиданно услышал все, что говорил по мобильнику собеседник Кейсера. Голос был Манну не знаком, а слова…

– Здравствуй, Питер… Что ты делаешь в моей квартире? Уходи. И сыщика уведи, нечего вам у меня делать.

– Это ты… Ты не…

– Да. Только ты все равно ничего не понимаешь. И не поймешь. И не надо. Просто уходи. И сыщика уведи. А с Христианом я разберусь сам. Ты меня понял?

– Я…

– Понял или нет?

– Я… Да. Понял.

– Ну все. До встречи.

– До… Я не…

– Понятно, что ты не. Пока не. И еще не известно, до каких пор – не.

Голос в телефоне замолчал, и тишина – Манн слышал ее, хотя и не понимал, как это возможно, – настала такая, будто аппарат выключился вообще, не из сети даже, а вообще из мира, если мир – это какая-то информационная сеть, живая и, возможно, разумная.

– Гос-споди, – сказал Кейсер и уронил телефон, ударившийся о доски пола с глухим стуком.

– Что это было? – не узнавая собственного голоса, спросил Манн. – Кто? Я все слышал, что вам говорили. Это ведь не мог быть Койпер.

– Голос Альберта, – в глазах Кейсера по-прежнему была пустота, и говорил он, будто камни языком перекатывал, понять слова было трудно, но с каждым произнесенным словом жизнь будто возвращалась, и в конце фразы издатель сорвался на крик: – Я узнал голос, это он, но ведь Альберт мертвый, мертвый, мертвый!

– Успокойтесь! – резко сказал Манн. – Теперь-то уж точно понятно, что кто-то вас мистифицирует, запугивает. Кому-то надо…

– Я узнал голос!

– Точно это определить мог бы только полицейский эксперт по представленной записи, а этот разговор, конечно, не записывался, в вашем телефоне нет такой опции, верно?

– Нет, – поник Кейсер. – А… Христиан? Вы хотите сказать, что и это была… мистификация? Как это возможно?

– Скорее всего, – сказал Манн. – В наш век… Голограмма, например.

– Голограмма, заставившая Альберта принять яд? – с сарказмом спросил Кейсер. – И коробочки в мусорном ведре не оказалось…

Вспомнив, Манн протянул руку и достал с полки кухонного шкафчика плоскую коробочку. Держа ее двумя пальцами за грани, детектив протянул коробочку Кейсеру и спросил:

– Эта?

Издатель отшатнулся от Манна, как от прокаженного.

– Да, – сказал он, бросив на коробочку единственный взгляд. – Вы ее сами подкинули? Ничего там не было – я искал.

– Я тоже, – задумчиво сказал Манн. – Ничего там не было – вы правы. Несколько минут назад не было. Потом зазвонил ваш мобильник…

– И что? – не понял связи Кейсер.

– Не знаю, – признался Манн. – Надо подумать. Все это должно иметь простое объяснение. Очень простое – чем более таинственным выглядит дело, тем на самом деле оно проще. Надо только понять причину. Способ.

– Способ? Из ничего является Христиан… Альберт умирает… Звонит мне с того света… Какой способ? Какой??

Манн аккуратно завернул коробочку в салфетку, положил находку в карман куртки, внимательно огляделся и сказал:

– Все. Хватит. Зачем вы сюда приходили? За этой коробочкой? Мы ее нашли. Уходим, делать здесь больше нечего. Закончим разговор в другом месте.

– Мы еще не закончили? – тоскливо спросил Кейсер.

Манн не ответил. Подтолкнув издателя к выходу, он направился в прихожую, открыл тугую дверь на лестничную площадку, пропустил Кейсера и медленно, миллиметр за миллиметром, начал закрывать дверь. Хлопнет или нет? Не нужно, чтобы хлопнула. Если хлопнет, проснется Хельга. Выглянуть она не успеет – пока перелезет с кровати на коляску, – но стук запомнит и непременно скажет Мейдену. Если, конечно, старший инспектор еще не забыл о простом деле умершего от инфаркта художника.

Манн с усилием удержал дверь от удара о притолоку, и вроде бы все закончилось благополучно, без малейшего звука, но в самый последний момент, когда, казалось, дверь уже плотно закрыла проем, что-то громко щелкнуло, и с гулким стуком дверь захлопнулась, подтвердив свою репутацию.

– Что же вы… – начал Кейсер.

– Черт! – прошипел Манн. – Это какое-то… Я же держал ее до последнего…

На лестнице был полумрак, горели только слабые лампы над лифтовыми дверьми, Манн и Кейсер спустились тихо, будто и не касались пола, летели по воздуху – когда проходили (пролетали?) мимо квартиры Веенгартенов, Манну показалось, что в глазок кто-то смотрит, но это, конечно, было игрой воображения. На первом этаже в холле горел яркий свет, дверь на улицу открылась легко и так же легко за ними закрылась – без шума, лишь наборный замок мигнул зеленой и красной лампочками, отгородив дом от нежелательных посетителей.

– Господи, – сказал Кейсер. – Это какой-то кошмар… Мне надо домой. Давайте поговорим завтра. Хотя я не знаю, о чем нам еще говорить. Пожалуйста…

– Где ваша машина? – спросил Манн.

– Зеленый «рено», видите?

– Вижу. Кто это там стоит? Ваша жена?

Кейсер тихо застонал и схватил Манна за локоть.

– Доброй ночи, – сказала женщина, выйдя из тени. – Я вас жду больше часа. Вы что-нибудь нашли?

– Господи, Кристина, – пробормотал Манн. – Как вы напугали господина Кейсера…

* * *

Они заняли столик в глубине зала, официант принял заказ – Манн заказал черный кофе, Кристина ледяного апельсинового сока, а Кейсер попросил чего угодно, лишь бы покрепче – и на какое-то время повисло вязкое, тяжелое, как облако ядовитого газа, молчание. «Мартиник» был открыт круглые сутки, здесь можно было сидеть за единственной бутылкой пива хоть неделю, и никто не подойдет, пока посетитель сам не подаст официанту знак. Музыки не было никакой, но гул тихих разговоров создавал ощутимый звуковой барьер, отделявший, помимо тонких перегородок, кабинки друг от друга.

– Кого вы ждали, Кристина? – спросил Манн. – Меня или господина Кейсера?

– Вас, – сказала журналистка. – О присутствии там господина Кейсера я даже не подозревала.

– Знаете, Кристина, – улыбнулся Манн, – после нашего разговора я все время думал о том, под каким предлогом мне вам позвонить и договориться о встрече. Вроде бы все вопросы я вам задал и больше ни о чем…

– А позвонить просто так, – перебила Кристина, – и пригласить в ресторан вам мешало ваше самолюбие?

– Нет, – Манн покосился на издателя, сидевшего с отрешенным видом и дожидавшегося то ли чего-нибудь крепкого, чтобы выпить, то ли чего-нибудь успокаивающего, чтобы прийти в себя. – Просто я решил, что вам со мной будет не интересно. В живописи я так мало понимаю…

– Думаете, я понимаю больше? – рассмеялась Кристина. – Я о ней пишу, это так. Видела множество картин – от бездарных до гениальных. Могу каждую из них разобрать на составляющие, разбираюсь в стилях, школах и направлениях. Но если вы думаете, что я понимаю, как в голове художника – я имею в виду не мазилу, а настоящего живописца, – как в его голове рождается идея, – не композиция, не цветовая гамма, – именно идея… Я не представляю, а ведь это самое главное, что присутствует в любом творчестве. Идея, мысль, наитие. Почему у одного человека все это есть в избытке, а другой – пустое место?

– Вы меня поражаете, – пробормотал Манн. – Я часто думаю о том же самом.

Официант принес кофе и сок, а для Кейсера рюмку «кальвадоса», и удалился, улыбнувшись Кристине такой тонкой, исчезнувшей сразу после своего появления улыбкой, что Манну, с одной стороны, почудилось, что они давно и хорошо знакомы, а с другой – что ему всего лишь почудилось. Он подумал о том, что именно Кристина выбрала это кафе и привезла их сюда на своей машине, но выводов делать не стал, представляя, куда они могут его завести. Впрочем, какая разница? Но ему почему-то было неприятно думать, что Кристина и этот молодой парень, приехавший из одной из стран Магриба…

– Вы хотели что-то мне сказать? – спросил Манн, отогнав ненужные мысли. – И как вы меня нашли?

– Ватсон, это очень просто, – важным голосом произнесла Кристина и, не выдержав, прыснула. – Послушайте, Тиль, вы думаете, только профессионал умеет складывать два и два? Вы занимаетесь делом о смерти Койпера. С Ритвелдом вы уже говорили, были у него в мастерской. С Кейсером… – Кристина покосилась на издателя, сосредоточенно сосавшего из своего бокала, – с ним вы тоже общались до нашего с вами разговора. Из всей троицы оставался сам погибший – я бы на вашем месте непременно отправилась изучить его жилище. Ну, я так и сделала. Ваша машина стояла перед домом, свою я поставила неподалеку и стала ждать. Довольно долго, хотя я и приготовилась…

– Могли бы позвонить, – сказал Манн, – и не пришлось бы ждать, я бы к вам спустился.

– Чтобы я оторвала специалиста от работы? – удивилась Кристина. – Может, вы там занимались поисками важной улики, а я…

– Ну ладно, – сказал Манн, – давайте перестанем ходить вокруг да около. Вы хотели что-то сказать. Что-то вспомнили, верно? Очень важное.

– Я не знаю, важное или нет, – медленно проговорила Кристина, – но действительно кое-что вспомнила.

– На вернисаже?

– Нет, – она медлила, и Манн подумал, что девушка не хочет говорить при Кейсере. Проследив за его взглядом, Кристина покачала головой. – Нет, – повторила она, придав слову другой уже смысл. – Я вышла из галереи, была разочарована, картины мне не понравились… Я шла к машине и думала, как писать статью – жестко и обидно или помягче, чтобы Ритвелд… И вдруг увидела… Я прекрасно слышала звуки города, то есть, я хочу сказать, что ни на секунду не подумала, что со мной что-то не в порядке… Но я увидела одну из картин. Не картину, а место, где стоял Ритвелд, когда писал тот пейзаж. Солнце заходило за резко очерченный склон далекой горы. Бордовое, мрачное небо тоже было пурпурно-бордовым внизу и желтоватым в зените, там висело, как полотенце на гвозде, серое облако, похожее на цыпленка-табака. Предгорье погрузилось во мрак, но тени остались: то ли это были куцые деревья, под которыми лежали дохлые звери, то ли какие-то полуразложившиеся создания, убитые или умершие своей смертью. Это был потусторонний мир, я точно знала, что мир этот находится по ту сторону чего-то, я будто перешла границу, шагнула и оказалась там, и нужно шагнуть назад… Я так и сделала – и хорошо, что успела, звук сигнала я услышала мгновением раньше, когда еще была там… Я переходила улицу, и из-за поворота… В общем, я успела отскочить, и грузовик промчался мимо, вы представляете, как я испугалась?

– Могу себе представить, – пробормотал Манн, думая все же не о грузовике, едва не сбившем Кристину, а об ее описании, удивительным образом совпавшим с его собственным впечатлением от первой картины, увиденной в мастерской художника. Он ведь так же об этом думал, теми же словами передавал свои ощущения, и облако в зените действительно видел похожим на распластанного цыпленка…

– Но это не все, – продолжала девушка. – Я оступилась и упала бы, если бы меня не поддержал мужчина. Я механически его поблагодарила и пошла дальше сама не своя, и только когда села в машину, подумала, что это тоже было странно, не менее странно, чем мое странное видение. Мне помог Ритвелд, но этого быть никак не могло – я точно знала, что он остался в зале, незачем ему было выходить следом за мной на улицу, да он и не успел бы: я видела, уходя, что он стоял в толпе посетителей в самой глубине галереи… Христиан взял меня под руку, спросил… Что же он спросил? «С вами все в порядке?» Примерно так. И ушел. Впрочем, не знаю – ушел ли. Я на какое-то время отвлеклась, приводила себя в порядок, а когда подняла взгляд, Ритвелда не было. Ни рядом со мной, ни вообще.

– Показалось! – с неожиданным ожесточением воскликнул Кейсер, внимательно слушавший рассказ Кристины. – Все, к черту, показалось! Все здесь, ко всем чертям, кажется!

– Успокойтесь, Питер, – сказал Манн. – И вы, – продолжал он, обращаясь к Кристине, – искали меня, чтобы об этом рассказать? Только об этом?

– Почему вы думаете, что было что-то еще? – нахмурилась журналистка.

– Потому, – терпеливо объяснил Манн, – что все это вы могли рассказать и при нашей первой встрече.

– Я не придала значения…

– Вот именно. Вы не придали значения, но после нашего разговора случилось что-то, из-за чего вы вспомнили этот эпизод и бросились меня искать, причем не хотели звонить по телефону, а непременно лично…

Кристина поставила на стол свой бокал.

– Ну… Да. Случилось. Мы с Эльзой вышли из кафе, и я вдруг вспомнила. С вами такое бывало? Вы точно знаете, что делали, скажем, час назад, вы помните это со всеми подробностями, они еще не успели выветриться из памяти, и вдруг вспоминаете – именно вспоминаете, – что делали нечто совсем другое, и это другое тоже помните со всеми деталями, еще из памяти не выветрившимися.

– Дежа вю?

– При чем здесь дежа вю? Вы не понимаете!

– Я понимаю, – торопливо сказал Манн. – Вы вспомнили. Что?

– В галерее. Я знаю точно, что с Ритвелдом не разговаривала. Ходила, смотрела, мы пару раз встретились взглядами, он, видимо, хотел что-то у меня спросить, но мне было неинтересно с ним говорить, и я отворачивалась. Я знаю, что так было, понимаете? Но когда мы с Эльзой… Я вспомнила, как было на самом деле.

– На самом деле? – уточнил Манн.

– Ну… По правде, сейчас мне трудно сказать, что там было на самом деле, а что нет. Тогда мне показалось, будто события странным образом поменялись местами. На самом деле происходило то, что я вспомнила после нашего с вами разговора. А то, что я помнила раньше и о чем говорила вам, на самом деле не происходило, мне только казалось, что это… Я, должно быть, совсем вас запутала?

– Нет, – сказал Манн. – Продолжайте, Кристина.

– Так вот… Я вспомнила, что когда стояла перед третьей картиной, той, на которой изображена амстердамская улица при закате солнца, на самом деле такой улицы нет, это обобщенный образ, так вот, Ритвелд подошел ко мне, взял за локоть, – крепко, я поняла, что если стану вырываться, это привлечет внимание, – и сказал: «Это наш с вами уголок, вы узнаете его, вы не можете его не узнать»… И что самое удивительное: я узнала. В своем воспоминании я действительно узнала это место, и мне стало… не то чтобы не по себе, но… знаете, когда удовольствие от воспоминания смешивается со страхом и непониманием. Я узнала дом – старинный дом красного кирпича с длинными узкими окнами на втором этаже. Сюда мы приходили с Ритвелдом почти каждый вечер и оставались до утра, мы там занимались любовью, нет, вы можете себе это представить – я и Христиан? Но в тот момент я помнила: так все и было. Я помнила, как он подошел, взял меня за локоть, показал на картину, и я будто вошла в нее, узнала, ощутила жар, потому что вспомнила, как мы… И тут все пропало, то есть, не пропало, конечно – ничего ведь и не было, только картина в мозгу, – Эльза спросила у меня: «С тобой все в порядке?» «Да», – сказала я, и мы пошли дальше, но я быстро распрощалась и бросилась искать вас, потому что в тот момент мне казалось, что это очень важно – рассказать вам, что случилось.

– Ничего не понимаю, – пожаловался Кейсер. – У кого-то из нас плохо с мозгами. Или у всех сразу.

– С мозгами у нас все в порядке, – задумчиво произнес Манн. – Во всяком случае, нам следует придерживаться этого мнения, иначе мы никогда ни в чем не разберемся.

Издатель пожал плечами, поднес ко рту рюмку, поморщился, почувствовав не понравившийся ему запах, поглядел рюмку на свет и поставил на стол.

– Кальвадос, – пробормотал он. – Терпеть не могу кальвадос. Почему я его заказал?

– Кристина, – сказал Манн, – вы знаете, что картины, выставленные на вернисаже, это не копии по памяти, сделанные Ритвелдом, а оригиналы, вовсе не сгоревшие во время пожара семь лет назад?

Кейсер двумя глотками допил свой кальвадос и раздраженно сказал:

– Зачем вы ей это говорите? Что, черт возьми, вы…

– Спокойно, – Манн отобрал у Кейсера бокал и осторожно поставил на стол. – Кристина должна знать, чтобы верно оценить происходившее.

– Картины не сгорели? – удивленно переспросила девушка. – А, понимаю… Страховка, да. Но погодите, там же нашли рамы, отдельные не сгоревшие фрагменты, я помню, это были те самые картины. Или то, что я помню, такая же ерунда, как…

– Нет, вы помните правильно, – успокоил Кристину Манн. – Сгорели копии. Оригиналы все эти годы лежали в мастерской Ритвелда.

– Тогда почему он… Да, понимаю. Интрига. Нарисовал заново. Очень интересно… Погодите, а копии, кто делал копии? Не говорите, я сама догадаюсь. Койпер, да? И если он молчал, значит… Ну да, и квартиру он купил не по средствам. Все сходится, как интересно! Значит, Христиан выдал старые картины за новые. А Койпер знал и начал Ритвелда шантажировать. Тогда Христиан его убил.

– Что за фантазии! – воскликнул Манн.

– Почему… Нет, – сказала Кристина с сожалением. – Нет. Все, что вы сказали – чушь, извините.

– Почему чушь? – нахмурился Манн.

– Потому что Ритвелд действительно показал другие картины. Не те. Можете мне поверить, я специалист, и память у меня хорошая.

– Да? – поднял брови Манн. – Не далее как пять минут назад вы вспомнили то, чего быть на самом деле…

– Не сбивайте меня! Это были другие картины, я готова присягнуть на Библии.

– Вы можете назвать детали, которыми новые картины отличаются от прежних?

– Детали – нет. У Ритвелда замечательная художественная память, он все повторил в точности. Кроме оттенков цвета, очень незначительные различия, но, мне кажется, именно поэтому картины стали другими – прежние возбуждали, от них невозможно было оторваться, я помню… да, – с вызовом сказала Кристина, увидев иронический взгляд детектива, – да, помню это свое ощущение силы и воздействия на подкорку, а сейчас картины мертвые, изображения те же, но нет жизни. Те картины были шедеврами, а эти ничего не стоят. Понимаете?

– Господи, – вздохнул Манн, – не хватало только, чтобы вы действительно поклялись на суде, что картины – новые. Кстати, скажите, Кристина, эксперт может, наверно, определить, написаны картины недавно или семь лет назад?

– Вряд ли, – покачала головой девушка. – Разницу между новым полотном и столетней давности обнаружить можно. Другие краски, старый холст… Но семь лет назад Ритвелд писал теми же красками фирмы «Прамор», холсты выпускались точно такие же… Может, если провести микроскопический анализ, разницу удастся обнаружить, но это очень дорогая экспертиза, а Ритвелд – не Гоген, согласитесь. Кто станет тратить такие деньги? И зачем? Пусть спросят у меня – я тоже эксперт в своем деле. И я говорю: это другие картины.

– Тогда, – сказал Манн, – у Ритвелда не было мотива для убийства. Если сгорели не копии, и если он написал все заново… При чем здесь Койпер?

– Не знаю. Понятия не имею. Это вы детектив, а не я. Меня на суд позовут, как эксперта. Даже не как свидетеля.

– Скажите, Кристина, – перебил женщину Манн, – вы ведь с самого начала знали об этой истории с подменой картин?

– Я? Почему вы решили…

– Вы не удивились. Когда я рассказывал о том, как была совершена подмена, вы слушали, кивали головой и совершенно не были удивлены. Даже не пытались разыграть удивление, то ли посчитали это не нужным, то ли не подумали… И об убийстве Альберта вы знали раньше, чем это было сообщено по телевидению. И около дома Альберта оказались не потому, что искали меня – незачем вам было меня искать так поздно, вы могли рассказать о своих видениях завтра утром – или боялись забыть? И ваши слова о том, как вы точно рассчитали, что я буду именно там… Что мне было, вообще говоря, делать в квартире Койпера, где уже поработала полиция? Нет, вы приехали, потому что вам самой что-то нужно было в этой квартире. Увидели с улицы, что в комнатах горит свет, и остались ждать. Кого вы думали застать? Только не нас с Кейсером – я же видел, как вы были удивлены. Так кого вы там предполагали увидеть на самом деле?

– Вас, – сказала Кристина. – Но одного. Я удивилась тому, что с вами оказался Питер.

– Вы еще не видели кто со мной, когда… Ну хорошо. Похоже, что правды ни от вас, ни от господина Кейсера мне не услышать.

– Я не лгу!

– Пришло время, – продолжал Манн, – заканчивать, наконец, с этой историей. Вы хорошо знаете господина Ритвелда – он поздно ложится? По-моему, он сова…

Манн достал из кармана телефон, посмотрел на дисплей – за последние два часа было зафиксировано шесть звонков, но звуковой сигнал Манн выключил, когда входил в дом Койпера, и всем звонившим отвечал автоответчик. Нажав несколько кнопок, Манн убедился в том, в чем и так был уверен. Выбрав в памяти аппарата номер мобильника Ритвелда, детектив поднес трубку к уху. Кейсер не смотрел в его сторону, он не отрывал взгляда от Кристины, будто ожидал с ее стороны непредсказуемых поступков, а журналистка сидела, прикрыв веки и думая о чем-то своем. В трубке раздавались долгие гудки – похоже, художник все-таки отправился спать. Или… Ритвелд мог не захотеть отвечать на звонок Манна, он же видел, кто к нему пробивался.

– Господи, – сказал, наконец, хриплый голос художника, – я вас умоляю… Тиль, вы не могли найти другое время?

– Я вас разбудил? – с иронией спросил Манн. Он был уверен, что Ритвелд не спал.

– Именно, – сказал художник. – Вы хотите сказать, что знаете, кто убил Альберта?

– Я хочу сказать, что нам нужно поговорить. Где вас можно найти?

– Сейчас?

– Сейчас. Мы можем приехать к вам в мастерскую через двадцать минут.

– Мы? – переспросил художник. – Со старшим инспектором Мейденом?

– Нет. Так мы едем?

– Ну… Хорошо. Я буду.

* * *

Ехать к Ритвелду Кейсер отказался наотрез, и Манн отпустил издателя домой – да и как он мог заставить его делать то, чего тот делать не хотел? К тому же, пользы от его присутствия Манн не представлял – разве что как источник эмоционального давления. «Я вас видел!» «Что за чушь вы рассказываете?» «Вы явились к Альберту на моих глазах!» «Да я спал у себя дома»… Бессмысленно.

– Зачем вы его отпустили? – спросила Кристина, когда автомобиль Кейсера скрылся за поворотом улицы Бреинстраат.

– Потому что хотел побыть с вами наедине, – улыбнулся Манн и взял девушку под руку. Он думал, что Кристина рассердится и отберет руку или каким-нибудь иным способом выразит свое неудовольствие, но она прижалась к нему теснее, обхватила его пальцы своей теплой ладонью и сказала таким тоном, будто они были знакомы целую вечность, и то, что между ними сейчас происходило, ожидалось ею давно и с нетерпением:

– Почему вы не сказали об этом сразу, в кафе?

– В кафе… – тогда у Манна и мысли не возникло о том, чтобы пригласить Кристину куда-нибудь, сидеть напротив нее, смотреть в глаза, и уж тем более не было мысли поцеловать ее в губы, крепко, так, чтобы перехватило дыхание, – тогда, – сказал Манн, – рядом была Эльза, а это такой источник и передатчик информации…

– Двусторонний? – осведомилась Кристина. – Или только в вашем направлении?

– Боюсь, что многосторонний. Мне, как начальнику, перепадает больше, конечно, и на этой разнице я часто делал важные заключения.

– Может, тогда поедем не к Ритвелду – чего вы от него хотите в первом часу ночи? – а ко мне? Хороший кофе гарантирую, беседы об искусстве тоже, а остальное – как получится.

– С удовольствием, – сказал Манн, открывая правую дверцу машины и помогая Кристине усесться, – после разговора с Ритвелдом поеду к вам и расслаблюсь так, как никогда в жизни. А сейчас надо все-таки закончить дело. Можно, я сяду за руль?

Он обошел машину, сел на место водителя и включил двигатель.

– Вы что же, как и Кейсер, считаете, что Христиан убил Альберта? – недоверчиво спросила Кристина. – Это полный бред – то, что он рассказал. Призраки, отравленные капсулы…

– Картины, изменившиеся за семь лет хранения… – продолжил Манн. Улицы Амстердама были пустынны, но детектив все равно ехал медленно, так он привык, в городе он никогда не разгонялся даже до пятидесяти километров, а сейчас ему было так хорошо рядом с этой женщиной, ее духами, ее низким голосом.

– Картины действительно изменились, это я вам, как профессионал говорю! Потому я и была уверена – как все, – что Ритвелд нарисовал копии по памяти. А бестелесный дух, ниоткуда возникающий… Это, простите… Почему тогда капсула с ядом оказалась материальной?

– Граф Калиостро, – напомнил Манн, – с успехом проводил сеансы материализации.

Кристина промолчала, поняв, что раскрывать свои секреты Манн все равно не станет, и лучше подождать развития событий, если им вообще суждено было как-то развиваться.

На Принценграахт горел всего один фонарь, и освещалась улица только тусклым светом витрин, в которых стояли манекены, лежали неопределимые в полумраке товары и двигались странные тени, сначала напугавшие Кристину, а потом оказавшиеся отражениями в стеклах витрин фар их медленно двигавшейся машины.

– Вроде бы здесь, – пробормотал Манн. – Ночью все не такое, как днем…

– Я думала, – насмешливо сказала Кристина, – что детективы, как кошки, прекрасно видят в темноте.

– Видят, конечно, – серьезно отозвался Манн, – но обычно не могут узнать, что видят. Это ведь разные процессы – видеть и понимать.

– Да уж, это точно, – Кристина выбралась из машины, хотела захлопнуть дверцу, но подумала, как громкий звук разорвет ночную тишину на две половинки, и тихо прикрыла дверцу, так что замок щелкнул едва слышно. Манн уже нажимал на кнопку звонка, глядя вверх, на третий этаж, где под крышей дома, в мастерской Ритвелда было темно, будто хозяин вовсе и не ждал гостей, а давно ушел или улегся спать.

– Он точно понял, что мы поедем именно сюда? – с беспокойством спросила Кристина минуту спустя, когда дверь осталась закрытой, а в доме не слышно было никакого движения.

– Точно, – отрезал Манн. Он давил на кнопку звонка, а потом достал телефон и набрал номер Ритвелда – с тем же успехом, точнее – без всякого успеха, поскольку ни открывать, ни отвечать на вызов художник, похоже, не собирался.

– Что будем делать? – поинтересовалась Кристина, переминаясь с ноги на ногу.

Манн отошел к дому, стоявшему напротив, и попытался разглядеть, что происходило – если что-то происходило – в мансарде Ритвелда, но там было темно, в стеклах лишь отражались уличные отсветы.

Телефон в руке Манна завибрировал, и детектив ответил на вызов прежде, чем вибрация перешла в звуковые сигналы.

– Да, – сказал он, – послушайте, господин Ритвелд, мы битый час стоим перед вашим…

– Я вас вижу, – отозвался художник. – Входите, открыто.

Дверь действительно оказалась незапертой – Манн потянул на себя ручку, и они вошли в холл, где горели два ярких бра, а сверху им кричал Ритвелд, перегнувшись через перила:

– Поднимайтесь и не бойтесь шуметь, мы в доме одни!

Манн держал Кристину за руку, она глубоко дышала, поднимаясь, ступеньки были крутыми, Манн уже был здесь утром и знал, что после последнего поворота лестница станет еще круче, он поддержал девушку, когда она покачнулась, как-то само собой получилось, что он крепко обнял ее за плечи, а сверху на них смотрел Ритвелд, и по выражению его лица легко было понять, о чем он думал.

– Криста, – сказал художник, – я столько раз приглашал вас к себе, а вы отказывались, что теперь я даже и не знаю – доставляет ли мне удовольствие ваше неожиданное появление.

– Вы не слышали, как мы звонили? – прервал Ритвелда Манн. – Вы должны были слышать.

– Входите, – сказал художник, пропуская гостей внутрь. – Я не слышал, извините. Я только что вернулся, хотел перед вашим приходом кое-что уточнить, чтобы на ваши вопросы – вы ведь пришли ко мне задать вопросы, а не назвать имя убийцы? – ответить по возможности точно.

– В доме есть другой вход? – спросил Манн, помогая Кристине сесть на пуфик, на котором сам сидел утром. Картины на мольбертах были занавешены белым полотном и создавали впечатление шести мраморных могильных памятников.

– Нет тут другого выхода, – сказал Ритвелд, усадил Манна на стул, принес маленькую скамеечку и сел на нее так, чтобы видеть и детектива, и Кристину, и чтобы они видели его в свете двух бра, висевших на противоположных стенах мастерской.

– Другого выхода вообще нет, – повторил он, придав фразе двусмысленный оттенок, не уловить который было невозможно.

– И давайте договоримся сразу, – продолжал Ритвелд, обращаясь к Манну, но глядя на Кристину, – если вы пришли к выводу, что Альберта убил я, то это глупо. Я предполагал, конечно, что такая мысль придет вам в голову, но надеялся, что вы ее отбросите сразу, как дурацкую и нелепую. Если вы на ней зациклились…

– Вы приходили к Койперу позавчера ночью? – спросил Манн. – Вас видел Кейсер.

– Нет, – помотал головой художник. – Но если Питер меня видел, то ему нужно верить, он не обманывает. Знаете, я сам хотел его спросить, но боялся, что он неправильно поймет, то есть – не поймет вообще, а вам он, видимо, сказал правду…

– Если вы признаете, что Кейсер не лжет… – продолжал Манн, потирая пальцами виски, в которых возникла и пульсировала боль, необычная для него и вдвойне неприятная из-за того, что мешала правильно оценить не только ответы художника, но и ситуацию в целом, понять, что происходило на самом деле; входя сюда, Манн это уже знал – как ему казалось, знал точно, – но теперь не был ни в чем уверен, даже в том, в чем, казалось бы, сомневаться не приходилось – лежит, черт побери, труп Койпера в холодильнике городского морга или нет?

– Если Кейсер не лжет, – морщась, повторил Манн, – то вы дали Койперу капсулы с неизвестным веществом, он проглотил содержимое и почти сразу умер. А вы бросили коробочку, из которой доставали капсулы, в мусорную корзину и…

– И – что? – с любопытством спросил Ритвелд, внимательно вглядываясь в лицо детектива и пытаясь прочесть больше того, что сказано было словами.

– И ничего, – сердито сказал Манн. – Вам лучше знать, что вы делали потом и как покинули помещение.

– Откуда мне знать, если я там не был? – удивился Ритвелд.

– Кого, в таком случае, видел Кейсер?

– Меня, наверно, – пожал плечами художник. – Вы же верите тому, что говорит Питер?

– Я никому не верю, – мрачно произнес Манн. – Есть факты. Есть улики, которые можно использовать и предъявить в суде. А есть слова. Одни слова против других слов.

– И есть ваши собственные впечатления, – тихо сказала Кристина. – Своим глазам вы верите?

– Своим глазам – не очень. Вещественным уликам – да. Главная улика лежит у меня в кармане. Вы оба, по идее, не можете знать, что это такое. На улике должны быть отпечатки пальцев. И легко узнать – чьих. Можно оставить это Мейдену – утром я отнесу улику в полицию, они проведут анализ, установят кому принадлежат отпечатки… А можно сделать это сейчас – самим. Это решающая улика. И я знаю, чьи это отпечатки.

– Чьи? – с любопытством спросила Кристина.

– Убийцы, – отрезал Манн. – Итак, хотите провести опыт или утром мне пойти в полицию?

– Господи, – раздраженно сказал художник. – Я вижу, как вам не терпится. Давайте вашу улику. Вы думаете, я убийца? Я вижу, вы так думаете. Давайте улику, и вот мой большой палец.

Манн полез в боковой карман куртки, где лежала завернутая в салфетку коробочка, обнаруженная давеча на верхней полке в кухне Койпера. Та самая коробочка, которая… которой… которую он не мог теперь нашарить и рылся в кармане, тыкая пальцем во все углы, ничего не находя и ужасаясь тому, что, дойдя уже вроде бы до окончательного вывода в расследовании, теперь оказался из-за собственной небрежности (из-за чего еще?) перед необходимостью или начать все сначала, или от всего отказаться.

– Что? – спросила Кристина, участливо наблюдая за тщетными поисками Манна и за выражением его лица – растерянным, хотя детектив старался сохранить видимую невозмутимость. – Там что-то было?

– Что-то было… – пробормотал Манн, вывернув карман наизнанку и не обнаружив в нем ничего, кроме крошечного комочка чего-то сейчас неопределимого, но к ожидаемой улике не имевшего никакого отношения.

Под пристальным взглядом художника и журналистки Манн вывернул все карманы, тщательно проверил и нашел только клочок бумаги с записанным на нем номером телефона – это был телефон клиента, чьим делом Манн занимался две недели назад, дело оказалось легким, полученный гонорар детектив давно истратил на погашение счетов, а бумажку выбросить забыл.

– Что вы искали? – спросил Ритвелд, когда, отчаявшись, Манн прекратил поиски, бросил куртку на пол и сел на стул, сложив руки на груди и переводя взгляд с Христиана на Кристину. – Что это за главная улика?

– Можно попросить кофе? – спросил Манн, ощущая в затылке давящую боль – то ли поднялось давление, то ли боль была психологической, реакция на непростительную оплошность. Где, черт возьми, он мог потерять коробочку?

– Да, конечно, – Ритвелд поднялся. – Криста, вам тоже? Какой?

– Черный, – сказала Кристина. – Покрепче. Две ложечки. И без сахара.

– А вам, Тиль?

– Тоже, – сказал Манн и, когда художник вышел, продолжил: – Вот и все, Кристина, я проиграл. Не знаю, когда вам удалось…

– Удалось что? – в голосе девушки слышалось такое откровенное недоумение, что Манн опять засомневался в собственных выводах.

– Неважно, – пробормотал он.

– Нет, важно, – сердито сказала Кристина. – Я же вижу: вы хотите меня в чем-то обвинить, у вас взгляд такой, и тон… Вы думаете, я что-то вытащила из вашего кармана?

– Неважно, – повторил Манн.

– Нет, важно! – повторила девушка. – Если это неважно для вас, то важно для меня. Говорите!

– Если вы настаиваете… – Манну казалось, что чем больше он тер виски, тем боль становилась шире и в целом переносимее, будто воду из глубокого колодца вычерпываешь и проливаешь на землю, и она растекается большой, но мелкой лужей, в колодце можно было утонуть, а по луже легко пройти, замочив только подошвы…

– Ведь это вы убили Альберта, верно? – сказал наконец Манн, пытаясь хотя бы по реакции Кристины определить, насколько правильным было его заключение.

– Я? – поразилась девушка. – Вы действи… Как это – я?

Нормальная реакция, – подумал Манн. Я бы тоже так реагировал, если бы меня… если бы я был ни при чем, а меня вдруг…

Но ведь все сходится.

– Вы окончили два факультета – психологический и искусствоведения, – сказал Манн. – Вы обучены всем практикам гипноза, верно? Это легко узнать в институте, так что…

– Да, мы это учили, – кивнула Кристина. – Ну и что?

– Дальше. Я все думал – кому выгодно? Кто выигрывает от смерти Койпера? Ритвелд? Кейсер? Некий Икс, шантажист, о котором говорил Альберт? Я сразу решил, что шантажиста не существует, потому что постороннему человеку нужны деньги, а не труп. Когда я познакомился с вами, мне сразу не понравилось… Ну, вы слишком нарочито изображали отсутствие интереса, в то время как, по рассказу Ритвелда, интерес у вас к выставке был. Я подумал: может, Кристина знает больше, чем хочет показать? Что если вы каким-то образом узнали о подмене картин? Вот и причина для шантажа. Но не для убийства, верно? Вечером я навел кое-какие справки… И еще подумал: если вы в это замешаны, то захотите поговорить со мной без пристального взгляда Эльзы. Я, конечно, удивился, увидев вас у дома Койпера, потому что ждал, что вы мне позвоните и будете договариваться о встрече, но ваше нетерпение оказалось сильнее…

– Послушайте, Тиль…

– Нет, пока вы послушайте, Кристина. Вы хороший гипнотизер, верно? Я нашел в интернете ваши оценки. Вы хороший гипнотизер, а я хороший хакер – иногда это бывает нужно. Вы ведь на экзамене заставили уснуть одного из профессоров, внушили ему, что он Леонардо да Винчи, и бедный старик в присутствии комиссии рисовал на бумаге Мону Лизу – и вроде бы даже неплохо для первого раза.

– Ну да, – сказала Кристина, – я с удовольствием вспоминаю. Если бы вы меня спросили, я сама бы вам рассказала. И не только о том случае.

– Были и другие, верно? Рад, что вы не отпираетесь…

– Почему я должна…

– Потому что, по словам Кейсера, в комнате Альберта непонятно откуда появился Ритвелд, протянул ему капсулы с ядом, тот проглотил, будто это было для него обычным делом… Классический пример внушенного поведения. Ритвелд художник и без пяти минут философ, ничего подобного он делать не умеет, а вы…

– По-вашему, я внушила Христиану идею отправиться к…

– Нет, конечно! Это невозможно, я прекрасно понимаю. Но вы могли внушить Кейсеру, что он видит Ритвелда, когда на самом деле он видел вас. И внушить Койперу, что он должен проглотить таблетку…

– Вы сами верите в то, что говорите? Все это физически невероятно, но даже если бы было так, то – зачем? Вы противоречите сами себе! Только что говорили о том, что шантажисту незачем убивать…

– Смотря какому шантажисту, – покачал головой Манн. – У вас был мотив и для шантажа, и для убийства. Вы узнали о подмене картин – раз. И вы были какое-то время близки с Койпером. Он вас бросил, а вы не из тех женщин, которых можно так просто оставить, верно?

– Это вам Эльза рассказала? – задумчиво проговорила Кристина. – А ей, скорее всего, Фрида. Неважно. Мои отношения с Альбертом не имеют никакого… Когда я узнала, что он умер… У меня была истерика… Я действительно обвиняла себя в том, что он умер. Покончил с собой – так говорили. И мне казалось… Сейчас я понимаю, как это было глупо, наверно, я сама себе внушала, что он сделал это из-за меня – не то чтобы приятно было ощущение, что есть еще мужчины, способные… но какая-то гордость… и жалость тоже… Правда, потом передали, что у Альберта случился инфаркт, и стало как-то легче…

Речь Кристины становилась все быстрее и бессвязнее, похоже было, что она хотела в одной фразе высказать все, что накопилось в ее душе, но Манн, державшийся настороженно и ожидавший от журналистки самых странных поступков, уверен был, что каждое ее слово не случайно и составляет часть гипнотического ритуала, и если ей удалось легко обмануть внимание Ритвелда и Кейсера, то, значит, и с ним она может…

Или не может, если он, будучи предупрежден, не станет поддаваться?

Почему так хочется спать? – подумал Манн. Почему у меня слипаются глаза и в ушах стоит странный тихий звон?

– Кофе! – провозгласил Ритвелд, войдя в студию, и Манн, вздрогнув, выпрямился. Голова все еще была тяжелой, и звон в ушах не прекратился, и взгляд Кристины, от которого Манн старался увернуться, был уже не таким пронизывающим и призывным, но что-то осталось, и детектив встал, чтобы движениями избавить сознание от чужого влияния.

– Давайте я вам помогу, – сказал Манн и принялся снимать с подноса и расставлять на журнальном столике дымившиеся чашечки с кофе, сахарницу, рюмки, бутылку «Камю», вазочки с лимонными дольками, печеньем и конфетами.

– Я одного понять не могу, – сказал Манн, стоя к Кристине спиной, но и спиной ощущая ее взгляд, пронизывавший насквозь и выходивший из груди, как невидимый луч лазера, – что вы сделали с коробочкой… ну, той, где были капсулы. Кейсер утверждал, что вы… простите, Христиан…

– Что Христиан? – удивился Ритвелд. – Вы обо мне говорите? О чем речь?

– Сейчас, – отмахнулся Манн, взял свой кофе и говорил, продолжая смотреть не на Кристину, а на одну из картин, ту, где заходившее солнце наполовину погрузилось в стылую землю. – Кейсер утверждал, что убийца бросил коробочку в мусорное ведро. Впоследствии я обнаружил ее в кухонном шкафу и взял, потому что там могли быть отпечатки пальцев… Но сейчас я не нашел коробочку в своем кармане. Вопрос: зачем нужно было ее выбрасывать в квартире Койпера, если проще было выбросить в мусорный бак на улице? Вопрос второй: можно ли внушить…

– Невозможно, – решительно сказала Кристина. – И не говорите глупостей, Тиль, вы заставляете себя поверить в то, во что еще вчера наверняка не поверили бы ни под каким видом.

– Но ведь вы действительно внушили профессору…

– Господи, это был экзамен!

– О чем речь, господа? – попытался еще раз вмешаться в разговор художник. – Тиль, я вижу, вы в чем-то обвиняете Кристину. В чем?

– Господин Манн утверждает, что я убила беднягу Альберта из мести, а вас с Кейсером шантажировала, потому что узнала от Альберта о вашей афере с картинами.

– Но ведь вы о ней действительно знали, – усмехнулся Манн.

– Ну, знала, – вздохнула Кристина. – Из-за этого мы часто с Альбертом ссорились. Я говорила, что он делает глупость, а он…

– Значит, когда на выставке вы говорили мне… – начал Ритвелд.

– Я говорила то, что думала! – воскликнула Кристина. – Альберт считал, что картины стали лучше, а мне казалось, что это как раз и были копии, те копии, что якобы сгорели в типографии. Это были картины Альберта, вот почему он и сказал, что…

– Господи! – Ритвелд раскачивался на стуле, обхватив голову руками. – Сколько глупостей, сколько нелепостей, сколько ерунды… Тиль, Кристина не убивала Альберта, с чего вы взяли? И шантажом занималась не она, я еще способен отличить мужской голос от женского. Я знаю, что Криста владеет методами гипноза, но нужно быть таким старым перечником, как тот профессор, чтобы суметь поддаться ее гипнотическим чарам. Криста и кошку не способна загипнотизировать, я сам был свидетелем, помнишь, Криста, как лет шесть назад ты устроила сеанс, и ничего не получилось?

– Я-то помню, – вяло сказала Кристина.

– Тиль! – воскликнул Ритвелд. – Спасибо вам! Вы сделали все так, как нужно. Вы обнаружили решающую улику. Я так на вас надеялся, сам я не смог бы…

– Решающую улику? – нахмурился Манн. – Коробочка – вот улика, которая могла бы…

– Глупости, – сказал Ритвелд. – Решающая улика – показания Питера. И исчезновение коробочки. Исчезновение, а вовсе не отпечатки пальцев, которые там могли оказаться.

– Господин Кейсер сказал… – медленно произнес Манн, надеясь на то, что художник закончит фразу и поставит, таким образом, все точки над i.

– Питер сказал, что видел меня. Значит, так и было, потому что… – сказал Ритвелд, помрачнев. Не закончив фразу, он замолчал и долго смотрел на одну из своих картин, Манну с его места трудно было понять – на какую именно: то ли на вторую слева, где был изображен домик в деревне, то ли на третью – с видом на амстердамскую улицу.

Кристина мелкими глотками пила кофе и, похоже, намерена была пить бесконечно долго, даже потом, когда останется одна гуща, все равно она будет подносить чашку ко рту, прищуривать глаза и втягивать каплю за каплей, просто чтобы время шло и ничего не менялось.

Манн ждал. Он готов был к признанию Ритвелда, понимал, что признаваться художнику не хочется, он почему-то надеялся избежать не только признания; наверняка, нанимая Манна, художник предполагал, что детектив запутается и начнет подозревать кого-то, на кого Ритвелд хотел направить следствие – в том числе полицейское. Помогать ему Манн не хотел – не в его правилах было помогать убийце, это он решил для себя еще в те дни, когда открывал агентство: он понимал, что всю оставшуюся жизнь придется расследовать супружеские измены или распри обманувших друг друга компаньонов по бизнесу, но все равно дал себе слово никогда, ни при каких обстоятельствах не помогать убийцам – могло ведь так получиться, никто не застрахован, что обманутый супруг, получив от Манна информацию, убьет или собственную жену, или ее любовника…

– Значит, это был я, – сказал, наконец, Ритвелд, будто точку поставил в собственных размышлениях. – Я только понять хочу… Во что я был одет, это вам Питер сказал?

– А сами вы не помните? – поднял брови Манн. – Вы подтверждаете, что убили Койпера?

– Я? Да что вы! Конечно, нет! У меня и в мыслях…

– Только что вы сказали – повторяю вашу фразу: «Значит, это был я».

– Я, – кивнул художник. – Но не тот я, что сидит перед вами.

– Да? А какой? Вас что, несколько? Братья-близнецы? Ну конечно, если там был ваш брат, он мог быть одет не так, как вы, потому вы и спросили… У вас нет братьев, Христиан, тем более – близнецов.

– Нет, конечно, – согласился Ритвелд. – Зачем мне убивать Альберта?

– Чтобы он молчал о вашей афере, – пожал плечами Манн. – Вы решили, что он – шантажист, платить не собирались…

– Тогда я должен был убить еще и Питера, верно? Он тоже знал. И Кристину. Те тоже знала, верно? Альберт сделал глупость, рассказав тебе, но ты знала, и я знал, что ты знала – я это понял, увидев, как ты вела себя на выставке. Значит, и Кристину я должен был убить, дорогой Тиль?

– Вы сказали: «Значит, это был я».

– А вы решили, что это признание. Да, я понял, что это был я. Другой. И я вот о чем думаю: если облить эти картины бензином, у меня есть канистра, должно хватить… Облить и поджечь, и чтобы все сгорело, как тогда в типографии. Дотла. Тогда Альберт окажется живой? Должен оказаться. А мы все – мы будем помнить, что происходило, или память наша тоже изменится, и вы, дорогой Тиль, перестанете понимать, что вас сюда привело, а я напрочь забуду о том, что просил вас расследовать убийство – действительно, как я смогу это помнить, если Альберт не умрет… или лучше сказать – не умер…

– Пожалуйста, – прервал Манн быструю и бессвязную речь Ритвелда. – Я понимаю, что вы хотите мне внушить. Это не убедит ни Мейдена, ни, тем более, суд. Это не убедит никого, даже Кристину, посмотрите, как она на вас смотрит – будто увидела привидение.

– Вы понимаете? – взмахнул руками художник. – Вы? Тиль, вы замечательный сыщик, вы дали ответы на все занимавшие меня вопросы. Но понять вы не смогли ничего. Извините. И я не хочу, чтобы вы понимали. Точка. Вы получите свой гонорар, когда я продам картины. А доказать, что именно я убил Альберта, вы не можете. И Мейден не сможет. У вас есть коробочка с ядом? Есть что-то, кроме рассказа Кейсера, а он наверняка не пойдет к Мейдену, он еще не сошел с ума, чтобы рассказывать в полиции историю, в которую никто не поверит. Что у вас есть против меня? Ничего. Верно, Кристина?

– Наш контракт не завершен, – упрямо проговорил Манн. – Было два вопроса. Первый – кто убил Койпера. Ответ – вы. Второй – кто вас шантажировал? На этот вопрос я пока не получил ответа.

– Получили, Тиль. Это тоже был я, успокойтесь.

– Звонили сами себе? – усмехнулся Манн.

– В некотором роде.

– Послушайте, Христиан, – сказал Манн. – Вы убили Койпера и признались в этом. Конечно, есть противоречия, но я с ними разберусь, будьте уверены. И не нужно мне вашего гонорара, неизвестно еще, насколько он велик.

– Доброе имя дороже, – кивнул Ритвелд.

– Вам смешно? Но для меня действительно…

– Послушайте, вы оба, – голосом, напряженным до такой степени, что казалось, сейчас сорвется на крик, сказала Кристина. – Хватит паясничать. Тиль, вы ничего не поняли в том, что сами обнаружили. Христиан, начните с начала – я хочу знать, я имею право, вы согласны?

– Да, – серьезно сказал Ритвелд. – Вы имеете право знать. Проблема в том, что такое знание. Что такое истина. Я с самого начала знал все. Но я знал, что то, что я знаю, – вовсе не то, что захотят знать остальные. Полиция, к примеру. Тогда я позвонил вам, Тиль, и попросил провести расследование. Я готов был принять любой ваш вердикт, но был убежден, что истину в моем понимании вы не раскроете. Так и произошло. В вашей версии множество прорех, но вы в ней убеждены, потому что глаза у вас направлены вовне, а нужно, чтобы они смотрели внутрь, в глубину. Впрочем, в ваших способностях я убедился – в конце концов, вы сведете концы с концами, отыщете если не факты, то их заменители, такие, чтобы можно было сложить мозаику исключительно из тех элементов, которые представляются вам ясными, доказанными и однозначными. На самом деле все не так, но это вас не будет беспокоить, потому что в любой картине главное – ее завершенность с точки зрения создателя, то есть вас.

– Не я дописываю картину, – пробормотал Манн, – а полицейское следствие и суд.

– Суд! – воскликнул Ритвелд, взмахнув руками. – Ваш суд оценивает вашу истину. А мою истину оценивает суд толпы. Оба суда уверены в своей оценке. Оба опираются на законы. Первый – на уголовное право. Второй – на законы художественного восприятия, такие же объективные, как закон Ома или Тициуса-Боде.

– Пожалуйста, – устало проговорил Манн. – Я не хочу спорить о вещах, в которых мало понимаю. Вы сами согласились: я сделал то, что вы просили. Нашел убийцу. Вы признались. Это, конечно, не доказательство. Доказательством может стать коробочка с ядом, на которой были бы ваши отпечатки. И знаете что я вам скажу? Она где-то здесь. Вы могли, конечно, выбросить коробочку в окно, когда выходили готовить кофе, но, скорее всего, не сделали этого, потому что предполагали, что коробочка еще может вам пригодиться. Мало ли что… К тому же, она такая маленькая, и спрятать ее легко. Тем более, что полиция, надо полагать, не станет подозревать именно вас, потому что не знает о подмене картин. Мне вы рассказали – зачем, кстати?

– Я хотел знать, – твердо сказал Ритвелд. – Я хотел знать, к какому выводу придет человек, имеющий полную информацию о происходившем. Полную. Я ничего от вас не скрывал…

– Кроме коробочки, – вставил Манн.

– Господи, далась вам эта коробочка! – воскликнул Ритвелд. – Вы уверены, что она была на самом деле?

Манн промолчал.

– Вы доложите обо всем полиции? – деловито осведомился Ритвелд.

– О чем? – спросил Манн.

– О ваших выводах.

– Меня наняли вы. Перед вами я отчитался. Могу прислать письменный доклад.

– И послать в полицию копию. Вы так и сделаете?

– Я обязан, – сказал Манн.

– Вы не работаете в полиции, – напомнил художник.

– Я обещал Мейдену сообщать обо всех найденных мной уликах и сведениях.

– Вот странно, – сказал Ритвелд, глядя в пространство. – И вы, и я пришли к одному и тому же выводу. И вы, и я живем в одном мире, видим и слышим одно и то же. Но понять друг друга не в состоянии. Вы говорите: Альберта убил я. Я тоже это знаю. Но я знаю также, что я, сидящий сейчас перед вами, Альберта не убивал и убить не мог. Я знаю, что произошло на самом деле, но вы мне не поверите, если я расскажу. Вы тоже составили себе картину преступления, и я знаю, что она неверна. Как абстрактное полотно, написанное талантливым художником, изобразившим собственный внутренний мир. И он, и зритель на вернисаже видят один холст, одни линии, одни цвета, – и в то же время ничего общего. В живописи это считается достоинством. В криминалистике – нет.

– Пожалуйста, Христиан, – сказала Кристина. – Я хочу выпить. Коньяк и немного кофе, хорошо?

– Вы хотели сказать: кофе и немного коньяка, верно? – улыбнулся Ритвелд. – Вы позволите, Тиль? Пойдете со мной на кухню или побудете здесь?

– Идите, – пожал плечами Манн. – Я бы тоже от кофе не отказался. Две ложки и без сахара.

Художник взял поднос с пустыми чашками, оставил на столике бутылку коньяка и пошел к двери.

– А когда вы вернетесь, – сказала ему вслед Кристина, – то расскажете все с самого начала.

Ритвелд не ответил.

– Простите меня, Кристина, – сказал Манн, когда художник вышел. – Конечно, я не думал, что вы убили Койпера…

– Спасибо, – сухо сказала девушка.

– Я хотел спровоцировать Христиана на признание…

– И вы его получили, – перебила Кристина. – Теперь вы точно знаете, что Альберта убил он?

– Есть мотив, есть возможность. Не совпадают кое-какие детали – соседи-инвалиды, например, не слышали стука двери, кто-то передвигал тяжелый шкаф… Но ведь они могли ошибиться, верно? Нет решающего доказательства, все улики косвенные, хороший адвокат сделает из обвинения фикцию, и суд присяжных Христиана оправдает, понимаете?

– А мое мнение? – спросила девушка. – Что картины изменились, что подмены не было, что Христиан не такой человек, чтобы убить, а Альберт не такой, что быть шантажистом? Кейсер же вообще трус, на подлог он еще способен, но на убийство и даже шантаж – никогда в жизни. Мое мнение имеет для вас какое-то значение?

– Ваше мнение, Криста, – медленно проговорил Манн, глядя ей в глаза, ему хотелось взять Кристину за обе руки, прижать к груди, трогать ее тонкие пальцы, ощущать запах ее духов, он плохо понимал, что с ним происходило, но хотел, чтобы происходившее продолжилось и чтобы произошло что-то еще, чего в его жизни пока так и не случилось, возможно, и не случится – только потому, что сейчас, именно в это уже протекшее между пальцев мгновение им не удалось понять друг друга, рассмотреть друг друга, увидеть то, что так легко увидеть, если понять и рассмотреть…

– Ваше мнение, Криста, – повторил Манн, отведя взгляд, чтобы не поддаваться очарованию и ненужным сейчас желаниям, – очень интересно и важно. Но это – мнение, понимаете?

– Знаете, Тиль, – мягко проговорила Кристина, взяла Манна за кончики пальцев и крепко их сжала, – мир на самом деле – это представление, возникающее у каждого из нас. Я знаю, что расскажет Христиан, а вы не представляете этого. Ваше представление о реальности рационально, оно, наверно, таким и должно быть у человека, расследующего преступления. А мое представление сложено из эмоций, и то, что для вас – факты, для меня – только одно из возможных представлений и далеко не всегда правильное. Понимаете? Для Христиана – то же самое, он художник.

– Он убил человека, – упрямо настаивал Манн, пытаясь сопротивляться крепким пальцам девушки.

– Он не убийца, – тихо повторяла Кристина, глядя Манну не в глаза, а гораздо глубже, не в душу, он не знал, что такое душа, не верил в ее существование, но что-то было сейчас в нем такое, о присутствии чего он не подозревал прежде, что-то глубокое и свое, и туда, в его лишь сейчас обнаруженное «я» вглядывалась Кристина и заставляла Манна тоже смотреть и тоже верить, и тоже сомневаться. Гипноз, – подумал он. Вот так она и Кейсера… Вот ему и почудилось…

– Прошу, – сказал Ритвелд, открывая дверь ногой, потому что руки были заняты. На подносе стояли не только чашки, но еще и три тарелочки с сэндвичами: с сыром, красной рыбой и колбасой. Художник опустил поднос на журнальный столик, сделал вид, что не замечает позы, в какой застал Манна и Кристину, а они, отпрянув друг от друга, сделали вид, что все это время занимались разглядыванием посуды на полке.

– Прошу, – повторил Ритвелд, – пейте, Тиль, ешьте, но слушайте меня внимательно, потому что повторить я не смогу. Это полицейский протокол можно повторить сто раз, не меняя ни слова, а впечатления меняются от пересказа, первое – правильное, второе уже впитывает нечто от первого и третьего… В общем, – прервал он сам себя, – если вы готовы, я начну.

* * *

Семь лет назад, узнав о пожаре в типографии, я сказал себе: «Господи, как хорошо, что сгорели всего лишь копии». Подлинники картин стояли в моей мастерской, не здесь, это помещение я снял года три спустя, а тогда я обитал в районе Вестпорта и мог бы, если бы не спал в ту ночь сном праведника, видеть, как занялось над типографией пламя, и слышать вой пожарных сирен.

Мне позвонил Питер, и голос у него был таким убитым, что я подумал: неужели он поссорился с Мартой? Марта была тогда его… Впрочем, неважно, это его личные проблемы. Мы быстро переговорили, согласовали план действий, а потом я поехал к Альберту, который ничего не слышал о пожаре. С Альбертом пришлось непросто – ведь это его работа стала прахом, – но, с другой стороны, по нашему уговору все равно никто не должен был знать о том, что существовали копии, и значит, для Альберта по сути ничего не менялось, гонорар он получил, нам нужно было только гарантировать его молчание – хотя что он мог доказать, даже если бы раскрыл рот? Альберт понимал это не хуже нас, а сумма, которую он получил дополнительно к гонорару, вовсе умерила его претензии.

Расследуя происшествие, страховая компания могла прислать ко мне своих агентов, и я в тот же день вынул картины из рам, свернул холсты, завернул в полотно и спрятал в подсобке – это теплое сухое помещение, я был уверен, что ничего там с картинами не сделается, а рыскать на складе агенты вряд ли будут, нечего было им там искать, они и не стали, пришли двое, долго со мной говорили, все записали, тем дело и ограничилось, случай представлялся ясным даже страховикам, и деньги мы получили незамедлительно.

Тогда это и началось. Может, все сложилось бы иначе, не получи я в те дни несколько крупных заказов – мое имя было у всех на слуху, я стал модным художником, и вот странное дело: не потому, что поразил кого-то своими шедеврами, а наоборот – потому, что не стало картин, о которых ходили слухи и назвать которые шедеврами могли только два человека: я сам и Питер Кейсер. Альберта, понятно, никто не спрашивал.

Я получил выгодные заказы, принялся за работу и понял, что ничего у меня не получится. Нет, заказчики остались довольны, можете спросить, я дам вам адреса, где сейчас находятся мои картины, их купили уважаемые в Амстердаме люди, один до сих пор заседает в городском совете. Заказчики были довольны, а я понимал, какая это мазня без внутренней силы, без энергетики, если вы понимаете, Тиль, что я хочу сказать. Я то и дело бросал кисти и, как пьяница, не способный и получаса просуществовать без бутылки, отпирал дверь в подсобку, разворачивал одну из картин, раскладывал на полу, верхний свет создавал удачное освещение, и я смотрел, как жили на полотне деревья, как тени от домов в лучах заходившего солнца становились длиннее, а в окнах кое-где загоралось электричество…

Я прекрасно понимал, что лишь мое воображение заставляло картины жить – будто заключенная в них сила моей фантазии тоже была свернута в трубку и вынуждена была сдерживать себя, а когда я разворачивал картину, сила фантазии распрямлялась, будто пружина, и на какое-то время заставляла изображение жить по-настоящему: люди двигались, солнце опускалось, тени удлинялись, с деревьев падали листья… Я следил за переменами, пока через полчаса или час все не успокаивалось, застывало в ином, не мной придуманном ракурсе, и я спешил свернуть картину и клал на место, в угол. Я знал, что, когда приду в следующий раз, картина окажется такой, какой ее писал я, а все прошлые изменения, конечно же, останутся игрой моего воображения.

Так продолжалось довольно долго – полгода или больше, – пока я не провел эксперимент: принес в студию фотоаппарат и снял на пленку одну из картин, когда изменения в ней стали, на мой взгляд, совершенно необратимыми. Видите сельский домик, шестая картина слева? Вон тот человек, что стоит у двери – в то утро он неожиданно упал, у него случился сердечный приступ, я знал это точно, и вспышка магния зафиксировала момент, когда он лежал, скрючившись и глядя на меня белыми от боли испуганными глазами.

Пленку я проявил в мастерской Девита, что на Дамраке – это самое надежное место и самые качественные фотографии. Они… Пленка оказалась непроработанной – на ней не оказалось ни одного отснятого кадра. «Может, вы забыли открыть объектив?» – ехидно улыбаясь, спросил меня мальчишка, выдававший заказы. Это был глупый вопрос – если объектив закрыт, ни вспышка, ни экспозиция не сработают!

Я был обескуражен и больше не пробовал фотографировать мои картины – понимал, что они этого не хотели.

Вы улыбаетесь, Тиль? Будь вы на моем месте, вы отнеслись бы иначе. Вы отнеслись бы, как я. Вы поняли бы, что есть другая жизнь, и все, что наша фантазия отображает на полотне, в стихах или прозе, в мраморе или в музыкальных образах, все это существует на самом деле – где-то, когда-то, как-то. И когда мы уничтожаем картину, мы, возможно, уничтожаем чью-то реальную жизнь, чей-то реальный сад, чье-то реальное прошлое. А если сгорает рукопись… Один русский автор – вы читали «Мастера и Маргариту»? – написал: «Рукописи не горят». Это действительно так – сгореть может бумага, а то, что на ней написано, все равно остается, потому что существует где-то, когда-то, как-то.

Я приходил в кладовку по несколько раз в день, разворачивал одну картину за другой и смотрел, смотрел… Всякий раз картины менялись по-разному и всякий раз становились прежними, когда я заворачивал и оставлял на время – бывало, я возвращался час или полчаса спустя, и все успевало возвратиться на круги своя.

Прежде чем делать выводы, я провел еще один эксперимент: нарисовал два пейзажа – вид на Амстель со стороны бухты – свернул их и поставил рядом с шестью полотнами.

Я с трудом дождался утра – ночью меня посещали кошмары, – примчался сюда, развернул и стал смотреть. Долго, не отрывая взгляда. Ничего не изменилось, ни единой детали. Картины лежали мертвые, как тела в покойницкой. Я, кстати, продал их потом на аукционе за приличную сумму.

Тогда я окончательно понял: в том, что происходило с картинами, виноваты сгоревшие копии. Вы усмехаетесь, Тиль, вам это кажется нелепым? Мне тоже так казалось одно время. Но когда нелепость на ваших глазах меняется… Либо вы должны признать себя безумцем, либо попытаться понять, как такое может произойти на самом деле.

Я попытался понять. Вы наверняка поинтересовались, чем я занимался последние семь лет, верно? И знаете, что я получил первую степень по философии – на большее меня не хватило, но и того, что я узнал, оказалось достаточно, потому что мне не столько знания были интересны, сколько направление поисков той истины, что заключалась в картинах и проявляла себя.

Я искал ответы в религиозных книгах, не только в философских. Мне казалось, что я нашел ответ в индуистских трактатах о самопознании, но я все же понял, насколько был далек от истины. Мне казалось одно время, что ответ содержится в древних текстах, я попытался читать, но это было так примитивно…

В конце концов, я все понял сам. Всегда до всего истинного доходишь своим умом. Истины заемные есть ложь. Когда я понял, мне не нужно было проводить эксперимента, чтобы что-то себе доказать. Это было озарение, интуитивное прозрение – как можно доказать то, что явилось ниоткуда, подобно вспышке, и ты понял, и понимание стало в тот же момент частью тебя, все равно, как если бы ты не знал, что дважды два – четыре, и вдруг прозрел, и воскликнул «да ведь дважды два – четыре, как же я, дурак такой, не понимал этого раньше?» И разве это нуждается в доказательстве?

Я понял, что существует множество миров, подобных нашему и совсем не похожих. Возможно, их бесконечное количество, но я не могу представить себе бесконечность, это понятие мне чуждо, хотя в одной популярной статье я прочитал, что какой-то физик действительно утверждает, будто мир бесконечен не только в наших четырех измерениях, но и во множестве других, которые мы не можем ощущать, но которые связаны с нашими пространством и временем мириадами нитей причин и следствий. Связи эти спонтанны и неожиданны, проявиться могут в любом месте и времени. Мы сами постоянно это ощущаем и видим, но не придаем значения, не обращаем внимания. Разве вы не встречали на улице человека, о котором точно знали, что он умер – возможно, даже были на его похоронах? Как похож, говорили вы и торопились прочь, не пытаясь подойти и спросить имя, заговорить, понять. А может, просто боялись, что так и окажется, и вам придется менять свои убеждения, вам было страшно – но не от того, что вы встретили мертвеца, а потому, что хотели остаться самим собой…

И разве не бывало с вами такого: вдруг вы находили чуть ли не на самом видном месте в квартире предмет, потерянный год назад? В свое время вы тщательно искали, осмотрели все углы – не нашли и успокоились, и вдруг вот он, и вы стоите в недоумении, вертите вещь в руке, это она, сомнений нет, но как вы могли не замечать ее так долго?

Вы и мысли не допускаете, что вчера, когда вы искали, вещи действительно не было, и появилась она потом, когда вы не смотрели, возникла из ничего, а если бы вы не спускали с этого места глаз, то и вещь не возникла бы, потому что все взаимосвязано: вы, ваш мир, мир вашего духа, вашей фантазии, и тот, другой мир, в котором и вы, и ваш дух, и фантазия ваша существуют в ином, измененном виде; иногда эти миры пересекаются, и тогда отыскивается давно потерянный предмет – он никуда не исчезал, он был всегда, и физик сформулировал бы по этому поводу какой-нибудь закон сохранения, – но пребывал этот предмет в другом мире, и я вам скажу кощунственную вещь, но мне она кажется естественной: возможно, многие из тех, других миров вовсе и не материальны? Нет, я не о духе говорю, а о чем-то другом, отличном от материи, как электромагнитное поле отлично от куска горной породы. Наверно, есть и такие миры, потому что как иначе соединить две реальности – должен быть мост, верно?

И если существуют другие миры, то в них живем мы – тоже другие, а может, такие же самые, только в одном из миров кто-то из нас родился раньше, чем здесь, кто-то позже; в другом мире я, возможно, так и не написал этих картин, а если написал, то не заказал копий, а если заказал, то они не сгорели, и нам с Питером не пришлось обманывать страховые компании, вы все это понимаете, Тиль? А вы, Кристина?

Я долго думал об этом, и однажды на меня напал страх. Жуткий, необъяснимый – страх того, что картины эти, если они действительно являют собой связующее звено с теми, сгоревшими, если оригиналы связаны с копиями какими-то энергетическими нитями, если те, сгоревшие, пребывают в одном из иных миров, то, значит, и эти картины, изменения в которых я наблюдал каждый день, – значит, и они стали частью не нашего, а какого-то иного мира и, возможно, даже не одного – почему картины всякий раз иные? Значит, всякий раз я вижу другие картины, те, что я писал во втором мире, третьем, десятом?

Я испугался – сам не знаю чего. Я подумал, что если и дальше держать картины в кладовке, то энергетика их, возраставшая всякий раз, когда я их раскладывал на полу и смотрел на произошедшие перемены, эта энергетика действует на меня подобно гипнозу, и я сам становлюсь другим, в меня переходят частицы тех миров, ведь когда я смотрю на картины, я и сам нахожусь там, а не здесь, верно?

И если когда-нибудь я останусь там навсегда?

Это, наверно, так – ведь что-то заставило меня семь лет назад заказать копии и создать энергетические связи с теми мирами, в которых копии сохранились, а мои картины сгорели…

Только страх заставил меня совершить глупость – вытащить картины из подсобки, вставить в рамы, расставить по мольбертам в мастерской и объявить, что восстановил сгоревшие полотна. Я думал, что если множество глаз станут отслеживать каждое возможное изменение, то изменений не будет вообще. Картины меняются, когда остаются одни, а если на них смотреть – да еще в тысячи глаз, – то как они могут измениться? Ведь не появляется забытая книга из ничего на ваших глазах – вечером вы идете спать, ее еще нет на полке, утром она уже стоит, а если бы вы всю ночь бродили по комнате и неотрывно смотрели? Книга не появилась бы, потому что существуют какие-то законы природы, о которых ни я, ни, возможно, самые умные ученые не имеем ни малейшего представления.

Я думал избавиться от кошмара, а вместо этого получил кошмар, много более страшный.

Я сказал, что мы не знаем законов того слишком для нас сложного мира, в котором живем сами и который пытаемся понять. Мы их действительно не знаем! Почему, едва картины были вынесены на свет из тьмы, мне начал звонить неизвестный и намекать на события семилетней давности? Почему его голос казался мне таким знакомым, что я не мог его узнать? Это был мой собственный голос, Тиль, и я понял это только после того, как вчера утром, когда неизвестный позвонил опять, записал разговор на магнитофон и сравнил запись с записью моего же голоса на автоответчике. Я звонил себе, я был шантажистом и грозил рассказать всем о собственном поступке. Может, это звонила моя совесть из какого-то измерения, где личность нематериальна?

Не пожимайте плечами, Тиль, я знаю, о чем вы думаете, но я-то думаю иначе, и для меня все, о чем я думаю, реально так же, как для вас реальны отпечатки пальцев.

А потом умер Альберт, и в то утро, услышав о его смерти, я подумал, что это я убил его. Я знал это так же точно, как знал о том, что над домом взошло солнце. Когда вы думаете «Дважды два – четыре», вы же не спрашиваете себя, как вам удалось посчитать и откуда к вам пришло знание. Но вы уверены в том, что это так, вы это знаете.

Я знал. Я в то же мгновение знал – я убил Альберта. Как? Нелепо, верно? Он умер от инфаркта. Я знал, что не видел Альберта после вернисажа, не приходил к нему, не говорил с ним, я не мог его убить – у меня и мысли такой не возникало, почему же я был уверен в том, что – убил?

Может, я чего-то не помнил о самом себе?

Только человек, обеими ногами стоящий на этой земле, мог бы сказать мне точно – убийца я или нет. Тогда я позвонил вам, Тиль, и попросил взяться за это дело. Я уговорил вас. И свои выводы вы сделали. Вам Питер рассказал о том, что видел меня у Альберта – мне он никогда бы в этом не признался. Вы решили, что все это – результат внушения и даже подозревали Кристину. Меня вы убедили в том, что Альберта действительно убил я. А себя вы убедили в обратном, потому что, с вашей точки зрения, Альберта я убить не мог.

И оба мы правы.

Что такое правда? Разве не правда, что эти картины писал я? Разве не правда, что это те самые картины, что были написаны семь лет назад? И разве не правда, что они стали другими, хотя в них – я уверен – не изменился ни один атом? Кристина, скажите, вы сами утверждали это сутки назад – это другие картины?

* * *

– Плесните мне коньяку, – сказала Кристина. – Спасибо. Вы хотите сказать, Христиан, что в одном из ваших миров вы действительно пришли к Альберту, заставили его выпить отраву, и он умер? Умер – там? Или здесь?

– Тиль, – проговорил Ритвелд, подняв рюмку с коньяком и разглядывая ее на свет, – вас мой рассказ ни в чем не убедил, верно?

– Что такое правда? – задумчиво сказал Манн, чувствуя, как возникшая недавно пульсирующая боль в левом виске становится сильнее и мешает соображать, хотя о чем нужно соображать, если все было понятно еще час назад и рассказ художника не мог ни на йоту изменить его основанное на реальных уликах и фактах мнение? – Правда не зависит от нашего состояния, от нашего мнения, от нашего желания. Правда объективна.

– Объективна истина, – сказал Ритвелд, – а правда у каждого своя. Для вас правда в том, что Альберт был убит. Для меня правда в том, что я не был у Альберта, но все равно был и дал ему лекарство, которое вызвало приступ. Это правда. Истины здесь нет вовсе. Истина возможна в каком-то одном мире, поскольку в нем не перепутаны причины и следствия. А когда смешиваются события и явления из разных миров, истины быть не может. И тогда каждый остается при своей правде.

Манн покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Все гораздо проще. Дайте мне пленку с записью голоса шантажиста, и полицейские эксперты сравнят ее с вашей записью и записью голоса Койпера…

– У меня нет этой пленки, – вздохнул Ритвелд, – я ее уничтожил.

– Почему?

– Вы не понимаете? Она была связующим звеном между мирами. Я не хотел. Я хотел остаться здесь.

– Вы уничтожили важную улику, – недовольным голосом сказал Манн. – И сейчас я не знаю – была эта запись или вы все выдумали. Как и историю с меняющимися картинами.

– Выдумал? – с недоумением проговорил Ритвелд. – Вы мне не верите? Зачем мне лгать?

– Вы верите себе, Христиан. Я знаю множество людей, которые верят в собственные фантазии. А есть факты. Койпер умер от обширного инфаркта – это подтверждено результатами вскрытия. Он не мог быть отравлен – если и была коробочка с лекарством, я ее потерял.

– А рассказ Питера…

– Так же, как ваш, Христиан. Он хотел показать, что был в тот вечер не в себе, хотел отвлечь внимание от разговора. Возможно, он решил, что чем нелепее рассказ, тем меньше я или полиция будем придавать значение его словам.

– Значит…

– Вы хотите, чтобы я дал вам письменный отчет о своей работе? – деловито спросил Манн. – Не забудьте, одна из этих картин – моя. Не сама картина, понятно, а ее стоимость.

– Я это помню, – медленно сказал Ритвелд, глядя на Манна так, будто перед ним сидел не детектив, которому художник поручил расследование преступления, а сам преступник, которому по странному стечению обстоятельств выпало сыграть роль сыщика. – А если…

– Что? – спросил Манн.

– Если я не продам картины?

– Значит, я останусь без гонорара, – Манн пожал плечами. – Но вы их продадите. Я уверен. Вы не станете держать их у себя, потому что не захотите медленно, но верно сходить с ума. Если каждый день видеть, как на мертвых холстах меняется изображение…

– Да, – пробормотал Ритвелд, – вы правы. Я должен их…

Он замолчал, налил себе полную рюмку коньяка и выпил одним глотком.

– Христиан, – осуждающе сказала Кристина, – не надо бы вам пить так много.

– Криста, – сказал Ритвелд, бессмысленно улыбаясь – похоже было, что он уже потерял над собой контроль, – мне сейчас сказали, что я никого не убивал. Разве это не повод напиться? И ради Бога, ребята, оставьте меня, хорошо? Я хочу побыть один.

Кристина и Тиль посмотрели друг на друга и поняли, что им действительно лучше оказаться в другом месте. Совсем в другом. Может, в том, что изображено было на третьей картине Ритвелда – той, где солнце прицепилось к шпилю какого-то здания в каком-то районе какого-то города, только похожего на Амстердам, а на самом деле совершенно другого, и в этом городе можно было забыть обо всем, можно было остаться вдвоем даже в самой шумной толпе, потому что это был город личностей, и толпа, если бы им довелось ее встретить, была бы группой личностей, и личностями были дома, и шпиль, и облака в небе, и заходящее солнце, и уж, конечно, они сами – двое, пожелавшие быть друг с другом.

– Позвоните мне утром, – сказал художнику Манн, взял Кристину под руку и пошел к двери, не оборачиваясь.

– Да-да, – рассеянно проговорил Ритвелд.

Кристина молчала, пока они спускались по узкой крутой лестнице, холл был пуст, и улица была пуста, по-прежнему горел лишь один фонарь, и, выйдя из дома, Кристина высвободила свой локоть из крепких пальцев Манна и сказала твердым, не терпящим возражений голосом:

– А теперь, дорогой Тиль, хватит играть. Вы пощадили Христиана. Почему?

Манн повел шеей, говорить ему не хотелось. Ему хотелось стоять молча, а лучше всего – оказаться в одном из тех миров, что описывал Ритвелд, и там встретить эту женщину, там она будет другой, и там он сможет сказать ей не то, что должен, а то, что хочет. Хорошо быть человеком с воображением, можно уйти в любой из тобой созданных миров, и никто там тебя не достанет, особенно если еще и накачать себя коньяком, что, мол, спросу с пьяного…

– Потому, Кристина, – сказал Манн, – что убийцу Альберта я, конечно, нашел. Нет никакой мистики. Нет никаких потусторонних миров. Просто человеческие отношения. Это такая простая и такая бесконечно сложная материя, что без однозначных улик невозможно… А улики все уничтожены. Нет их – ни одной. Понимаете?

– Нет, – сказала Кристина. – Только что вы сказали, что Альберт умер от инфаркта.

– Вы убили его, – печально сказал Манн, – и это так же очевидно, как и недоказуемо.

– Вы не удивились, – сказал Манн минуту спустя. Минута эта прошла в молчании, Кристина смотрела куда-то вверх, но звезд видно не было, небо скрывали облака, а Тиль хотя и стоял с открытыми глазами, но не видел ничего и ничего не чувствовал. – Вы не удивились, не возмутились и не послали меня к черту.

– Вы говорите глупости, Тиль, – вздохнула Кристина. – Час назад вы уже…

– Я говорю правду, – сказал Манн убежденно. – Не истину в понимании Христиана, но правду в нашем с вами понимании. Послушайте. Вы были любовницей Альберта, верно? И он рассказал вам однажды о картинах. Вы еще тогда поняли, что где-то хранятся подлинники. Вы хотели видеть эти картины, вас к ним тянуло, это была тайна, а вы любите тайны, верно? И вы… Я не знаю, как вы выбирали. Картины могли быть у Ритвелда, но могли быть у Кейсера – ведь после расследования, проведенного страховой компанией, Христиан мог бояться хранить у себя эти полотна. Кто из них? Вы начали с издателя. Вы… Простите, Криста, что я вынужден так говорить… Вы стали с ним близки, для вас это не так важно, не важнее цели… А он вас полюбил. Стареющий мужчина, последняя женщина, он готов был на все – даже расстаться с женой, на которой женился совсем недавно. Но вам это было не нужно, вы быстро убедились, что Кейсер понятия не имеет, где картины, и вы его бросили. Вашей целью стал Ритвелд, а он… Ему, извините, было на вас плевать. И тогда вы задумали… У вас замечательная голова, Кристина, я восхищаюсь, мне бы это и в голову не пришло…

– Вы стали Ритвелда шантажировать, – продолжал Манн. – Вы стали шантажировать их всех. Вы довели их до такого стресса… Кейсер готов был отдать вам все, Койпер готов был все принять из ваших рук, а Ритвелд думал только о картинах, воображал, что в них все зло, и нужно выставить их напоказ, чтобы дух этот рассеялся… Глупости, конечно, но художники – странные люди.

– Глупости, – повторила Кристина, ухватившись за это слово, как за соломинку, – глупости, Тиль, глупости…

– Да? Вы встречались с Кейсером, вы были с ним в тот вечер, это вас он выгораживал, когда так и не дал мне адреса женщины, с которой провел время. А Койпер, готовый для вас на все, неожиданно понял, что шантажистка – вы. Может, узнал голос. Может, дошел методом дедукции – не такой он был дурак, чтобы не сложить два и два, а о вашей связи с Кейсером он знал, конечно. И на вернисаже он подошел к вам – вы сами сказали, и Ритвелд это видел, только не знал, о чем вы разговаривали. Он сказал: «Зачем вы так, Кристина?» А вы ответили: «О чем вы, Альберт?» И оба друг друга поняли.

– Глупости, – бормотала Кристина, не поднимая головы, – глупости…

– В тот вечер вы были с Кейсером и уговорили его пойти к Альберту выяснить, наконец, отношения. Препарат у вас был с собой – наверняка вы нашли его описание в интернете, там сейчас чего только не найдешь, а вы журналистка, интернет для вас – как знакомая улица… Препарат, передозировка которого приводит к инфаркту. Вы пришли вдвоем и вдвоем ушли. Вы дали Альберту проглотить три таблетки – может, он пожаловался на головную боль, а у вас с собой было… Может, эту боль вы сами ему и внушили – если вы умеете снимать боль, то можете ее и вызвать, верно? Когда Альберт умер… Для вас не составило труда уговорить Кейсера уйти – он был напуган до смерти. Я не спрашиваю, что вы ему сказали – в любом случае он готов выгораживать вас хоть перед самим Господом. Вы придумали историю с явлением Ритвелда, или это фантазия Кейсера – неважно, одним враньем больше, одним меньше…

– А Ритвелд сам себя убедил в том, что убийца – он, – закончил Манн. – Художник… Он живет в мире, который ни мне, ни вам понять не дано. Вы, как и я, не верите во все эти тонкие материи? Да, Кристина? Почему вы не смотрите мне в глаза?

– Глупости, – сказала Кристина. – Почему капсулы оказались в шкафчике у Христиана? Как мы с Питером вышли, если никто этого не слышал? Не сходится. Кто из вас больший фантазер – вы или Христиан? Кто из вас больше верит в свои фантазии?

– Для каждого из нас, – сказал Манн, – это не фантазии, а правда. Точнее – аксиома, потому что ни он, ни я не можем доказать, что все происходило так, как мы это видели, но мы оба знаем, что было так, и невозможно выбрать одну правду, одну аксиому.

– Эту свою правду вы сообщите старшему инспектору Мейдену? – с легкой иронией в голосе спросила Кристина и спрятала руки в карманы.

– Я еще не сошел с ума, – улыбнулся Манн, надеясь, что улыбка получилась не очень кривой и печальной. – Полиции нужны не аксиомы – символы веры, а надежно доказанные теоремы.

– Не провожайте меня, – сказала Кристина. – Я хотела – честно – пригласить вас к себе, поговорить о разных вещах… Но вы мне такого наговорили, что я просто… Не ожидала от вас, Тиль. Прощайте.

Она повернулась и пошла прочь – не к своей машине, припаркованной на противоположной стороне улицы, и не в сторону своего дома, а куда-то, где не было ни улиц, ни города, ни занимавшегося серого рассвета, она шла и постепенно исчезала, растворялась в ночи, так казалось Манну, смотревшему вслед, и если бы Кристина действительно растворилась, исчезла, будо ее и не было, Манн принял бы это как должное, но она всего лишь завернула за угол, и почему-то только тогда Манн услышал стук ее каблучков, разрезавший тишину ночи на две половинки – на до и после.

Стало холодно. Со стороны моря подул промозглый сырой ветер – возможно, он дул уже давно, но Манн только сейчас ощутил, как ветер вылетел на улицу из-за угла, за которым скрылась Кристина.

Его знобило, и он не понимал себя. Как можно жить, не понимая себя? До вчерашнего утра он был с собой в ладу. Он знал, в каком мире живет. Он не нуждался в вере.

Манн прошел чуть больше квартала и остановился. Что-то изменилось. Не ветер – он был таким же холодным и пробирал до костей. Не город – знакомые дома смотрели на него темными глазами окон. Не ночь – тучи мрачно висели без всякой поддержки и грозили обвалиться дождем.

Манн повернулся и пошел обратно, а потом побежал. Он должен был успеть. Мысль, пришедшая ему в голову, была следствием аксиомы. Не его аксиомы, но разве это имело значение?

Мансарда горела. Из распахнутых окон поднимались бесцветные в ночи клубы дыма, а пламя казалось почему-то не ярко-красным, а светлым, тусклым, почти невидимым. И запах… Неприятный, надсадный, заставляющий кашлять запах крашенной холстины.

– А это ведь ваш гонорар, – сказал хриплый голос, и Манн резко обернулся: художник стоял под козырьком дома и был почти невидим.

– Господи! – воскликнул Манн. – Вы живы! Какое счастье!

– Ну… – пробормотал Ритвелд. – Вы решили, что я… Ну, знаете ли…

Манн отошел к навесу и встал рядом с художником. Здесь почти не дуло.

– Вызову пожарных, – детектив достал из кармана мобильник, но Ритвелд задержал его руку.

– Уже вызвал, – сказал он. – Слышите – едут?

Манн пока не слышал ничего, но слух у Ритвелда наверное был таким же острым, как зрение.

– Вы сожгли свой мир, – сказал Манн.

– Я должен был выбрать, – Ритвелд говорил будто сам с собой. – Я должен был выбрать, понимаете? Однажды мы обязаны выбрать…

– Там, – сказал Манн, – вы были в своей стихии.

– А здесь, – сказал художник, – я останусь с людьми.

– Это для вас важнее?

– Я всегда смогу вернуться, – сказал Ритвелд и отвернулся. Он не хотел разговаривать. Он не хотел объяснять. Он прощался.

* * *

– Вы вчера весь вечер работали, – сказал старший инспектор Мейден, пожав Манну руку и отметив про себя, что детектив выглядит невыспавшимся и заторможенным. – Есть полезная информация?

– Никакой, – вяло сказал Манн. – Пусто. Вы правы – случай решительно не криминальный. А что по делу о пожаре в студии Ритвелда?

– Не наша компетенция, – покачал головой Мейден. – Этим занимаются пожарная инспекция и страховая компания. Я слышал – неисправность электропроводки.

– Сгорели ценные полотна?

– Не везет Ритвелду, – оживился Мейден. – Семь лет назад у него сгорели такие же картины. Он нарисовал их заново, и вот опять… Рок какой-то, вы не находите?

– Вы думаете, он сам…

– Нет, – решительно сказал старший инспектор. – Просто я хотел сказать: мы порой недооцениваем роль случая. И видим в нем не то, что он есть на самом деле.

– А что же он есть на самом деле? – Манн думал о своем, но вопрос напрашивался, и нужно было его задать.

– Ничего, – сказал Мейден. – Совпадение. Миллионы событий случаются ежедневно. Совпадения неизбежны. Вы же не станете искать скрытый смысл в том, что кто-то выиграл миллион в лотерею. Кто-то всегда выигрывает.

– Вы думаете, Ритвелд выиграл от того, что…

– Конечно! Неизвестно еще, сумел бы он продать свои картины или нет. А так – получит страховку. Прощайте, Тиль. Вы плохо выглядите, идите-ка отдыхать.

– Да-да, – пробормотал детектив. – Получит страховку. Я и не подумал. Шестая часть – мой гонорар. Не так мало, наверно…

Человек в окне

(Отходная детективному жанру)

Улица была широкая, старинная мраморная колонна возвышалась на углу, за которым начиналось черное ничто. У колонны стояла женщина. Она посмотрела ему в глаза и прошептала:

– Помоги…

– Я не могу отодвинуть колонну, – пожаловался он. – Она привинчена к небу.

– Да? – удивилась женщина и посмотрела вверх. – Действительно, – сказала она упавшим голосом. – Значит, мне конец.

– Почему же конец? – взволновался он. – Дай мне руку, и пойдем вместе. А колонна пусть стоит, кому она мешает?

Он знал: что-то не так. А что именно – не мог догадаться. Во сне он всегда был туп и подчинялся обстоятельствам.

– Дай руку, – повторил он. – Как тебя зовут?

– Ты забыл? – с укором спросила женщина.

– Нет, – сказал он. – Я часто думал о тебе. Я ждал, что ты придешь. Хотел прийти к тебе сам. Ты не пришла. Я тоже. И теперь я не верю…

Женщина отступила на шаг, а из-за колонны появился некто и произнес:

– Иди сюда!

– Кто ты? – спросил он.

– Возьми это, – произнес некто, и, внимательно посмотрев ему в глаза, скрылся в туманной мгле.

Он подошел к колонне, погрузил правую руку в тягучий, как пастила, мрамор, и нащупал плоский тонкий предмет. Потянул, вытащил, увидел.

– Что? – сказал он. – Что?

Страх проник в его сердце, и он проснулся.

«Почему сон? – была первая мысль. – Мне давно ничего не снилось. Или не запоминалось. А сейчас так ярко». Женщину он, конечно, узнал. Иногда он думал о ней и хотел позвонить, но понимал, что не сделает этого. Иногда он видел ее на экране телевизора – она вела страничку культуры в новостях, минуты полторы, да и то не каждый день. Однажды он проехал мимо нее на Нассаукаде, она посмотрела в его сторону, но он, вместо того, чтобы притормозить, увеличил скорость.

Наверно, так и нужно было.

Манн опустил ноги на холодный пол, нащупал тапочки и прошлепал к столу, где лежал мобильник, подключенный на ночь к зарядному устройству.

Номер он все еще помнил наизусть. Нажав кнопку вызова, посмотрел на часы – шесть двадцать три.

«Что я делаю? – подумал Манн. – Во-первых, она спит. Во-вторых, сплю я. В-третьих»…

– Господи, – сказала Кристина, – Тиль, это вы?

– Я, – пробормотал он, соображая, как объяснить свой ранний звонок, – извините, что…

– Вы можете сейчас приехать? – прервала его Кристина. – Прямо сейчас. Ко мне. Я не решалась вам звонить, но если вы сами… Пожалуйста…

– Конечно, – сказал он, все еще ничего не соображая. – Только умоюсь.

– Я вас жду!

– Адрес! – вспомнил Манн. – Я не знаю вашего адреса! Мы же тогда не…

– Принценграахт, восемнадцать, третий этаж. Над магазином кукол…

– Буду минут через двадцать.

Он успел за четверть часа.

* * *

Квартирка была небольшой – гостиная, спальня и кухня в американском стиле. Кристина усадила Манна на короткий диван перед выключенным телевизором.

– Кофе? – спросила она. – Знаю, что вы не пьете спиртного, а то предложила бы коньяк или виски.

– Спасибо, – сказал Манн. – Две ложки и без сахара, хорошо?

Манн огляделся, но не мог сосредоточиться на деталях, взглядом и мыслью он следил за каждым движением Кристины, американские кухни он не любил, но сейчас рад был именно такой планировке – он видел, как Кристина споласкивала чашки, как насыпала кофе – одну ложку, вторую, – выключила чайник – вода вроде и закипеть не успела, – каждое движение выглядело замедленным, а может, Манну это только казалось, он хотел бы остановить мгновение, чтобы Кристина застыла с чашкой в руке, как сейчас, в профиль, мешки под глазами, наверняка не спала ночь, а может, даже и дома не была – профессиональным взглядом Манн разглядел связку ключей на журнальном столике и сумочку, небрежно брошенную рядом с ключами, и халат на Кристине был надет поверх брючного костюма, будто не было времени переодеться…

– Вот, – сказала Кристина, поставив перед Манном чашку, потом принесла свою, держала ее в ладонях и почему-то не обжигалась, села на диван рядом, отчего Манна охватило странное беспокойство – не волнение встречи, а ожидание непредставимого, что-то сейчас будет сказано…

– Я часто вижу вас по телевизору, – произнес Манн неожиданно для себя. – Без десяти девять, где бы ни находился, тороплюсь домой или туда, где можно посмотреть передачу…

«Почему я это говорю?» – подумал он. На самом деле он довольно редко слушал новости культуры, в последний раз – месяца полтора назад, и если она поинтересуется…

– Вы до сих пор считаете, что я убила Койпера? – спросила Кристина, поставив, наконец, на стол горячую чашку и посмотрев Манну в глаза. «Господи, – подумал Манн, – она точно не спала ночь. Но ведь не на этот старый вопрос искала ответ?»

– Я и раньше так не считал, – сказал Манн, подбирая слова. – Были улики, которые указывали на вас, но были улики, указывавшие на Ритвелда. И были вещи, которые я не смог объяснить.

– В тот вечер вы сказали…

– Я хотел вызвать Ритвелда на откровенность!

– Вы сказали, что я могла это сделать…

– Криста, – сказал Манн. – Пожалуйста, о тех днях мы еще поговорим, если вам так хочется. Вы не для такого разговора меня позвали. Вы сказали «Помоги»…

– Я? Не помню, чтобы…

Конечно. Это говорила Кристина в его сне. Неважно.

– Неважно, – произнес он. – С вами что-то случилось. Что?

– Всю ночь я провела в полиции, меня привезли домой час назад и велели не уезжать из города. Майор Мейден… Вы знаете Мейдена?

– Да, – кивнул Манн. – Что майор?

– Он уверен, что это сделала я… Как вы тогда…

Манн отодвинул свою чашку и чашку Кристины, взял ее руки в свои («Какие холодные пальцы», – подумал он), крепко сжал, чтобы она почувствовала боль. Кристина поморщилась, и Манн приложил ее ладони к своим щекам.

– Пожалуйста, – попросил он, – расскажите по порядку. С самого начала. Что произошло? Когда? С кем?

– Да, – сказала Кристина. – Я совсем расклеилась, Тиль. Извините. И не держите меня за руки, мне кажется, что на меня надевают наручники…

* * *

С Густавом Веерке, писателем, автором десятка романов постмодернистского толка, Кристина познакомилась прошлой осенью на каком-то вернисаже. Кажется, выставлялся Шенбрунн, а может, была выставка гравюр Доре, впрочем, какое это имеет значение? Поговорили о картинах, но Веерке мало что в них понимал, и разговор перешел на книги, а потом еще рассуждали о политике, в которой ничего не понимали оба и потому быстро нашли общий язык, галерею покинули вместе и до полуночи сидели в кафе около Старой Церкви. Веерке не прочь был затащить Кристину к себе, а ей это было не нужно, так и расстались, а потом еще несколько раз встречались – вдвоем или в компании, – болтали или вели серьезные разговоры, а однажды – месяцев семь или восемь назад – Веерке все-таки зазвал Кристину к себе, показывал свои книги, вел фривольные разговоры и понятно, чего хотел на самом деле. Когда он начал распускать руки, Кристина высвободилась, внятно объяснила разгоряченному писателю, до какой границы могут, в принципе, дойти их отношения, и ушла, чтобы дать ему возможность подумать и принять решение.

Веерке подумал и принял. Затащить Кристину в постель он больше не пытался. Но и в беседах за чашкой кофе появился некий новый внутренний подтекст, хотя слова вроде бы произносились те же самые и взгляды не были ни эротическими, ни даже хоть в малейшей степени возбуждающими. В феврале у Веерке вышла новая книга – роман «Летящий сокол», постмодернистский опус, в героях которого можно было узнать Сартра, Кафку и, при некотором усилии и достаточных знаниях, русского поэта Бродского, причем все трое, не будучи названы по именам, позволяли себе вытворять то, что, скорее всего, никогда не делали при жизни. Веерке подарил Кристине книгу с автографом в тот же день, когда «Летящий сокол» появился в магазинах. Вечером они напились – на радостях, понятно, все-таки был повод, а у Кристины оказалось соответствующее настроение, в результате проснулась она в постели писателя в четвертом часу ночи и долго лежала, пытаясь вспомнить – было между ними что-то или нет, скорее всего, было, конечно, и потому, когда проснувшийся Веерке пожелал повторить, Кристина ему это позволила, хотя ни удовольствия не получила, ни ясного понимания, зачем ей это нужно.

А потом как-то все само собой и завертелось. Встречи в кафе, разговоры о книгах, фильмах, картинах и рецензиях, которые Кристина писала в «Таг», а Веерке исправно читал. Из кафе они почти всякий раз ехали домой к писателю, иногда Кристина оставалась на ночь, чаще уезжала к себе, мотивируя тем, что ей нужно к утру закончить статью, а на самом деле просто хотелось выспаться.

Отношения быстро шли к разрыву; собственно, Кристина, в отличие от Веерке, с самого начала прекрасно понимала, что больше, чем месяца на три-четыре, ее не хватит – ни физических сил, ни душевных. Веерке был не тем человеком, перед которым хотелось бы раскрывать душу, а пустоту в отношениях Кристина ненавидела, как ненавидела пустоту в чем бы то ни было – даже в космических пространствах, которые именно поэтому казались ей глубоко враждебны человеку; она не понимала, например, зачем нужна эта побрякушка на высоте трехсот километров, и как могут нормальные здоровые мужчины проводить месяцы в консервной банке, окруженной самой первозданной пустотой в мире.

Позавчера все было, как обычно, за исключением того, что, когда они, посидев в «Кабаб-хаузе», примерно в половине десятого поднялись в квартиру к Веерке, писатель неожиданно заявил, что видел Кристину на Дамраке в обнимку с кинокритиком Эрихом Девиттом, и выражение лица у нее было такое, что ему захотелось подойти и дать в морду обоим, но, будучи человеком воспитанным, он этого не сделал, и не изволит ли она объяснить, что общего между ней и идиотом, которого месяц назад выставили из заведения Перайля, потому что он выл по-собачьи и мешал присутствовавшим наслаждаться музыкой.

Выслушав взволнованную речь Веерке, Кристина сказала «Прощай» и направилась к двери. Ошеломленный писатель даже не пытался ее удержать, понимая, что сказал лишнее, но не понимая – что именно. Веерке так и остался стоять посреди гостиной, выкрикивая, что никому он, мол, не нужен, всем на него плевать, сдохнет – никто не заплачет, а она закрыла за собой дверь и дала слово никогда больше не переступать порога этой квартиры.

По дороге домой Кристина пыталась вспомнить пресловутого кинокритика Эриха Девитта, которого она, в принципе, знала, конечно, но с которым не перемолвилась ни единым словом, а уж обниматься с ним, да еще на главной улице города, она не могла никак, это предположение имело не больший смысл, чем идея отправиться в космический полет – в пустоту, которую Кристина не терпела ни в природе, ни в жизни, ни, конечно же, в людях.

Не было такого и быть не могло.

Утром – она только проснулась, еще не приняла душ, и макияжа на ней никакого не было, так что выглядела Кристина вовсе не так, как должна выглядеть уважающая себя женщина, – в дверь начали трезвонить, а когда она открыла, то увидела двух полицейских, вежливых до приторности, но твердых в желании препроводить ее в управление, где с ней по какой-то спешной надобности намерен поговорить старший инспектор полиции, майор Брюс Мейден.

C Мейденом Кристина была знакома – не разговаривала, к счастью, ни разу, но видела неоднократно. Он сразу приступил к делу, едва она вошла в кабинет.

– Где вы были вчера до полуночи? – спросил он, не изволив даже поздороваться, что больше всего возмутило Кристину, на вопрос она ответила автоматически и только потом поняла, что не обязана была отвечать вовсе, но что сказала, то сказала, и, к тому же, никакого секрета из своих встреч с Веерке она не делала; если нужно, Густав подтвердит, что она была с ним, правда, все-таки не до полуночи, ушла она часов в десять, но это, видимо, не имеет существенного значения.

– Имеет, – хмуро сказал Мейден, глядя не на Кристину, а на экран компьютера, и медленно тыкая пальцами в клавиши, наверняка не успевая печатать ни собственные вопросы, ни ответы свидетельницы.

Кристина все еще считала себя свидетельницей, правда, не понимала – чего именно.

– Где вы были после того, как ушли от Веерке? – задал вопрос Мейден и наконец посмотрел ей в глаза, полагая, видимо, что она непременно солжет, и он, будучи профессионалом, по выражению ее лица сможет это определить.

– Поехала домой, – сказала Кристина и не вытерпела: – Собственно, чего вы хотите, старший инспектор? Если я могла видеть что-то, вас интересующее, скажите, я попробую вспомнить.

– По-видимому, – сообщил Мейден, – вы были последней, кто видел господина Веерке… м-м… здоровым, скажем так.

– Что-то случилось? – напряглась Кристина, не очень представляя, что могло произойти с Густавом после ее ухода.

– Случилось, – протянул Мейден. Он долго и неприятно смотрел Кристине в лицо, не отводя взгляда и даже, похоже, не мигая. Кристина молчала, сказать ей было нечего, Мейден тоже не произносил ни слова, так они и сидели друг против друга, пока у Кристины не сдали нервы и она не крикнула, почувствовав, что больше не выдержит этого бессмысленного напряжения:

– Да что случилось, в конце концов?!

– А вы не знаете? – удивился Мейден. – Сегодня рано утром господин Веерке был найден в своей квартире без сознания и доставлен в больницу «Бредероде», где у него определили перелом основания черепа. В настоящее время жизнь господина Веерке поддерживается с помощью аппаратов искусственной вентиляции легких, и врачи не отрицают возможности летального исхода.

– Господи… – прошептала Кристина. – Его что… ударили? Он выходил? Зачем? Ночью?

– Вы продолжаете утверждать, что покинули квартиру господина Веерке в десять часов? – спросил Мейден.

– Ну… Примерно. А когда это случилось? К Густаву можно? Я должна немедленно…

– Итак, вы утверждаете, что ушли в двадцать два часа? – Мейден не отступал от своего вопроса, хотя уже получил на него однозначный ответ.

– Да. Да! Что вам от меня нужно?

– Видите ли, – сказал Мейден, вздохнув, – повторяю, вы были последней, кто видел господина Веерке здоровым. Относительно времени вашего ухода есть определенные сомнения.

До Кристины, наконец, дошло.

– Вы… – прошептала она, – вы хотите сказать… что это я… ударила Густава по голове? Зачем?!

– Этот вопрос нас тоже интересует, – кивнул Мейден.

– Не понимаю… Если Густава ударили … Значит, он выходил? Иначе как…

– Он никуда не выходил, – терпеливо повторил Мейден. – Утром уборщица открыла дверь своим ключом, поскольку на звонок никто не отвечал, и она решила, что хозяин квартиры ушел по делам. Она обнаружила господина Веерке лежавшим на полу без сознания. Вызвала «скорую»…

– Вы хотите сказать…

– Госпожа Ван дер Мей, – произнес Мейден официальным тоном, – вы подозреваетесь в покушении на убийство Густава Веерке. Пока я не произвожу задержания, но предупреждаю: во-первых, все, вами сказанное, может быть использовано против вас, во-вторых, вы имеете право хранить молчание…

– Почему вы не сказали мне об этом раньше? – возмутилась Кристина, но Мейден продолжал перечислять ее права, не ответив на вопрос и, похоже, даже его не расслышав.

– …Вы имеете право на государственного защитника, если у вас нет своего адвоката, и в-пятых, вы не должны покидать территорию Амстердама до окончания полицейского расследования, после чего вам, возможно, будет предъявлено официальное обвинение, и судья определит меру пресечения.

– Меня могут арестовать? – поразилась Кристина.

– В настоящее время вы обладаете свободой передвижения в пределах города. Хотите что-нибудь добавить к уже вами сказанному?

– Нет, – пробормотала Кристина, – что я могу добавить… Это ужасно… Я должна ехать в больницу. В какой палате Густав?

Этот вопрос был старшим инспектором также проигнорирован, вместо ответа Мейден протянул Кристине выползший из принтера лист протокола, и она внимательно прочитала текст строчку за строчкой, почти ничего не понимая, кроме того, что с ее слов все записано верно, в чем она и подписывается…

Она подписалась и выбежала из комнаты, так и не расслышав, что говорил Мейден ей вслед.

По дороге в больницу Кристина едва не устроила аварию и еще, кажется, проехала на красный, но в памяти четко сохранились только препирательства с охранником на седьмом этаже, где в реанимации лежал Густав – палата семь-один-четыре, так сказали в регистратуре. В палату ее не пустили, она села в каком-то закутке и думала. Потом спустилась в кафе на первом этаже больницы, выпила две большие чашки черного кофе и пришла в себя. Во всяком случае, настолько, чтобы понять, как опасно ее положение, и что, если Густав умрет, то Мейден обвинит ее в убийстве. Как она докажет, что не била Густава по голове, и вообще понятия не имела о том, что с ним произошло, как она докажет, что ее там не было, и что там был кто-то другой, а она в это время ехала домой, а потом, приняв душ и постаравшись забыть неприятную сцену ревности, смотрела сериал и уснула при свете, проснулась часа в три, выключила телевизор, погасила свет и заснула, наконец, окончательно – до позднего утра, когда в дверь начали трезвонить, и на пороге стояли двое полицейских, которые…

* * *

– Это было вчера утром, – сказал Манн. – Почему вы сразу мне не позвонили? Вы сказали, что провели всю ночь в полиции. Мейден вас опять вызвал? Что-то вчера произошло? Что?

Пока Кристина собиралась с мыслями, он сполоснул чашки под краном, включил чайник, проделал весь кофейный ритуал, который четверть часа назад совершала Кристина, вскипевшую воду наливал медленно, следя за тем, как Кристина бродила по комнате, будто не понимая, что находится у себя дома. Натыкалась на мебель, ушибла коленку, опустилась на диван и ждала Манна с отрешенным видом, но так была напряжена внутри себя, что – Манн видел это даже из кухни, с расстояния пяти-шести метров – сцепила ладони, и костяшки пальцев побелели, а губы были плотно сжаты и превратились в тонкую линию, знак отрицания, пересекавший не лицо, а всю прошедшую жизнь, будто впереди больше ничего уже не было, а то, что осталось, не имело значения.

Манн отыскал на кухонном столе пластиковый поднос, поставил на него чашки с кофе, Кристина – он помнил это – пила с сахаром и молоком, и он отыскал сахарницу в подвесном кухонном шкафчике, а початую пачку молока – в холодильнике.

– Вот, – сказал Манн, поставив поднос на журнальный столик. – Выпейте, пожалуйста. Это кофе по моему собственному рецепту. Приводит мысли в порядок и успокаивает нервы. Два глотка, а потом решайте сами – пить или вылить.

Сделав несколько глотков, Кристина бросила на Манна удивленный взгляд и допила напиток до конца.

– Очень вкусно, – сказала она. – Какой-нибудь турецкий рецепт?

– А теперь, – сказал Манн, проигнорировав вопрос, – расскажите, как вы провели вчерашний день и почему оказались ночью в полиции.

* * *

До самого вечера Кристина была в больнице. Посидев в кафе, поднялась на седьмой этаж, ее опять не пустили в палату, и она подождала врача, чтобы задать ему вопросы, которые обычно задают впавшие в панику родственники. Врач был средних лет, лысый и грузный, звали его Гуго Первенс, о чем свидетельствовал бейджик на кармашке зеленого халата, и о состоянии больного Веерке он говорить отказался – мягко, но решительно. Кристина остановила его, когда врач шел к лифту, представилась двоюродной сестрой, но Первенс то ли бы предупрежден полицией не вести разговоры с посторонними, то ли никогда и сам этого не делал без чьих бы то ни было указаний.

– Извините, я тороплюсь, – сказал Первенс, нажимая на кнопку вызова лифта, – всю информацию вам сообщат внизу, в регистратуре.

– Он пришел в себя?

– Нет, – ответ был коротким, Первенс не поднимал на Кристину взгляда, пришел лифт, и врач уехал, а Кристина осталась. Она осталась, а врачи приезжали на лифте или появлялись из бокового коридорчика, где находились служебные помещения, на вопросы не отвечал никто, Кристина спустилась на первый этаж, но в регистратуре ей сказали только, что больной Веерке находится в коме, состояние стабильно тяжелое – ничего больше сообщить не смогли или не захотели. Кристина опять сидела в кафе, опять поднималась на седьмой этаж, что-то еще делала опять и опять, а потом – был, видимо, уже поздний вечер – Первенс прошел мимо нее, одетый в серый костюм, нес в руке небольшой саквояж, Кристина устремилась было следом, но ее цепко взял под локоть неизвестно откуда появившийся старший инспектор Мейден, повернул лицом к себе и сказал:

– Видимо, имеет смысл нам с вами еще раз поговорить, вы согласны? За этот день вы наверняка многое вспомнили?

Она не собиралась ехать с Мейденом в управление, но ее не спрашивали. В знакомом уже кабинете усадили на жесткий стул, направили в лицо свет яркой настольной лампы, и невидимый, скрывшийся за световым барьером полицейский – возможно, это и не Мейден был вовсе, от усталости Кристина перестала различать голоса – начал быстро задавать одни и те же вопросы, требовал ответа, и она говорила – сама не знала что, ей казалось, что говорила правду, но даже в этом не могла быть уверена, особенно после того, как заснула, сидя на стуле, и наверняка упала бы на пол, если бы ее не подхватили чьи-то руки. Ей дали напиться, она попросила чего-нибудь покрепче, и невидимый Мейден – или кто-то еще? – поднес рюмку с напитком, который не был ни виски, ни бренди, но по крепости им не уступал и голову на какое-то время сделал ясной.

Раз двадцать ее спросили о том, когда она ушла от Веерке. Раз тридцать – о том, ссорились ли они. Раз пятьдесят – где она была после десяти вечера, и кто может подтвердить, что она находилась в своей квартире.

– Это их обычный метод, – хмуро сказал Манн. – Если нет улик, пытаются добиться признания, ломают подозреваемых… Видимо, вы…

– Что? Что я?

– Орудие преступление они нашли? – спросил Манн. – Если нашли, должны были предъявить вам для опознания.

– Орудие преступления?

– Ну, – терпеливо сказал Манн, – если Веерке ударили по голове и проломили основание черепа, это должно было быть что-то тяжелое. Вас спрашивали…

– Нет, – с удивлением сказала Кристина, – вы знаете… нет, ни разу. Ни про какое орудие преступ…

– Странно, – пробормотал Манн. – Это же самое главное. Отпечатки пальцев у вас взяли, естественно?

– Не помню… Да, наверно. У меня в голове все смешалось…

– У вас есть адвокат? Они теперь от вас не отстанут. Похоже, других подозреваемых у Мейдена нет на примете. Вы должны молчать, и на допросах должен присутствовать адвокат.

– Я позвоню Шарлю, – пробормотала Кристина.

– Шарлю? – переспросил Манн.

– Мой троюродный дядя, Шарль Ван дер Мей, родственник с отцовской стороны. Он живет в Роттердаме, у него своя адвокатская фирма, мы почти не общаемся, только открытки на Рождество…

– Почему вы ему сразу не позвонили? – нахмурился Манн. – Позвоните сейчас и договоритесь о встрече – как можно скорее.

– Да, – сказала Кристина. – Но сначала… Тиль, сколько я вам буду должна…

– Мне?

– Да. Вы ведь найдете его… Того, кто сделал это с Густавом? Вы его найдете? Мейден и искать не станет, он уже решил, что это я…

– Моя лицензия не позволяет…

– Вы расследовали дело Христиана!

– С разрешения полиции.

– Думаете, майор запретит?

Манн промолчал. Запретит, конечно, какой разговор. Если Мейден решил, что виновата Кристина, значит, у него есть против нее что-то еще, кроме того единственного обстоятельства, что она была последней, посетившей Веерке во вторник вечером.

– Почему он должен запретить вам?

– Хорошо, – сказал Манн, – я поговорю с Мейденом.

Кристина из его сна сказала «Помоги», и он не то чтобы не мог отказать, он оказался связан с ней… чем?..

«Помоги»…

Что еще?

– Никуда не выходите из дома, хорошо? – сказал Манн. – И не отключайте телефоны: ни обычный, ни мобильный. Мне вы можете оказаться нужны в любой момент.

– Да, – кивнула Кристина. Манну показалось, что она поняла сказанную им фразу в переносном смысле, но думать над этим у него сейчас не было желания.

* * *

– Сегодня вы припозднились, шеф, – сказала Эльза, когда Манн вошел в офис.

– Неужели ко мне посетитель? – удивился Манн, продолжая игру, которую вел с секретаршей уже который год – оба были приверженцами ритуалов, и однажды, без особых на то оснований обменявшись этими фразами, продолжали повторять их каждое утро, даже тогда, когда Манн являлся ни свет, ни заря, и Эльза, приезжавшая на работу ровно в девять, заставала шефа за компьютером в разгаре рабочего процесса.

– Он в кабинете, – с кислой улыбкой сказала Эльза.

– Зачем ты его туда… – начал было Манн, но что-то в выражении лица Эльзы заставило его оборвать фразу и поспешить к себе, соображая на ходу, как он станет объяснять Мейдену свой интерес к делу о покушении на писателя.

Старший инспектор стоял у окна и разглядывал длинный оранжевый «Кадиллак», припаркованный у тротуара так неаккуратно, что мешал движению на узкой улочке.

– Машина не ваша, я полагаю? – спросил Мейден, обернувшись.

– Нет, конечно, – сказал Манн. – Эта развалина появилась здесь в прошлую пятницу, и с тех пор полиция тщетно ищет владельца. Возможно, он кого-то убил и скрывается от правосудия. Может, вы, старший инспектор, посодействуете, чтобы эту колымагу отсюда убрали?

– Дорогой Манн, – сказал Мейден, не собираясь продолжать разговор на не интересовавшую его тему, – я хочу вас предостеречь от необдуманных действий.

– Садитесь, пожалуйста, старший инспектор, – вежливо произнес Манн. – Вы имеете в виду дело Густава Веерке?

– Конечно. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что госпожа Ван дер Мей попросила вас заняться расследованием…

– Я не видел ваших людей у дома Кристины.

– Значит, хорошо работают.

– Вы приехали только для того, чтобы меня предупредить? Не поверю.

– Нет, предупреждаю я, потому что хорошо к вам отношусь и не хочу, чтобы у вас были неприятности, дорогой Манн. А приехал, чтобы задать несколько вопросов.

– О моем разговоре с Кристиной, я полагаю.

– Итак, сказала ли она что-то такое, что может понадобиться в расследовании?

– Ничего, – отрезал Манн. – Кристина ушла из дома Веерке в начале одиннадцатого и не знает о том, что там произошло. Можете представить, старший инспектор, ей даже не известно, какую именно травму получил писатель. Его ударили по голове? Он приходил в себя? Если да, то почему не назвал покушавшегося? Где орудие преступления? Если бы вы его нашли, то предъявили бы Кристине в ходе допроса.

– Какой вывод вы из этого сделали? – с любопытством спросил Мейден. Садиться он не стал, как и Манн – так они и стояли друг напротив друга, будто два бойцовых петуха, готовые в любой момент клюнуть друг друга в темечко острыми клювами.

– Если учесть, что Кристину вы не задержали, то улик против нее у вас нет. Просто у вас нет и других вариантов, верно? Если так, то чем вам может помешать мое расследование? Помню, в деле Ритвелда…

– В деле Ритвелда, – прервал Мейден, – именно вы все окончательно запутали.

– Я запутал? – поднял брови Манн. – Помнится, не я вам, а вы мне прочитали лекцию о роли случайностей в нашей жизни, а я пытался вам доказать, что случай в том деле не играл важной роли.

– Если приходится выбирать между случаем и мистикой, – медленно произнес старший инспектор, – я выберу случай. Вы тоже, я в этом уверен.

– Не знаю, – пробормотал Манн. – Не хотите ли вы сказать, что и в деле Веерке случай…

– Вот именно, – отрезал Мейден. – Перефразируя известного философа, скажу: не умножай случайностей сверх необходимого. И потому я еще раз повторяю: пожалуйста, дорогой Манн, дайте нам спокойно работать…

– И осудить невинного человека?

– Если госпожа Ван дер Мей ни в чем не виновата, ей ничего не грозит, – сказал Мейден. – Особенно, если вы не будете мешать.

– Госпожа Ван дер Мей просила меня о помощи. Старший инспектор, я прекрасно знаю границы того, что могу делать, как частный детектив.

– Ну и замечательно, – сказал Мейден и направился к выходу. – Рад был с вами повидаться, дорогой Манн.

– Это все, за чем вы ко мне приезжали, старший инспектор? – спросил Манн.

– Я хотел узнать подробности вашего разговора с госпожой Ван дер Мей, – сказал Мейден, остановившись на пороге. – Вы этими подробностями делиться не пожелали. Я предупредил вас о последствиях.

– Нет-нет, – забеспокоился Манн. – Прошу вас, присядьте, старший инспектор. Вы хотите, чтобы я изложил наш разговор с госпожой Ван дер Мей на бумаге, или достаточно устного пересказа?

– Вы умнеете на глазах, – с удовлетворением сказал Мейден и закрыл дверь. – Пожалуй, я действительно посижу в этом кресле. Можно курить?

– Сколько угодно, – разрешил Манн. – Могу я, в свою очередь, рассчитывать на какую-нибудь информацию?

– Рассказывайте, – сказал Мейден, игнорируя вопрос детектива. Но Манн уже знал, что кое-какую информацию, конечно, получит. И более того, Мейден не станет возражать, если Манн поможет Кристине – в рамках действия лицензии, конечно…

– Понятно, – протянул старший инспектор четверть часа спустя. – Жаль, что она была с вами не более откровенна, чем со мной.

– Вы думаете?

– Госпожа Ван дер Мей о чем-то знает, чего-то не договаривает и что-то тщательно скрывает, – убежденно сказал Мейден.

– Почему вы так думаете, старший инспектор? Мы разговаривали с Кристиной вполне откровенно…

– Бросьте, дорогой Манн! Откровенно? Почему же она не сказала вам, что была в квартире Веерке в третьем часу ночи?

– Кристина не могла там быть в это время, она спала. По ее словам, часа в три она выключила телевизор…

– По ее словам! Свидетель утверждает, что в два часа восемнадцать минут видел в окне Веерке женскую фигуру. По описанию – госпожу Ван дер Мей.

– В комнате горел свет?

– Нет, в комнате было темно, свет горел на улице – два фонаря, фигура приблизилась к окну и несколько мгновений видна была совершенно отчетливо.

– Почему вы не сказали Кристине об этом во время допроса?

– По двум причинам, дорогой Манн. Первая: я хотел принудить госпожу Ван дер Мей к добровольному признанию. Вторая: есть некоторые противоречия…

– Какие? – спросил Манн, но Мейден на вопрос не ответил и продолжал:

– Если бы госпожа Ван дер Мей рассказала всю правду о своих перемещениях позавчерашней ночью, это сильно упростило бы нашу задачу и ее защиту, вы согласны, дорогой Манн? Вы говорите о собственном расследовании. Пожалуйста, но только в одном направлении: узнайте правду о том, что делала госпожа Ван дер Мей с десяти вечера до семи утра.

– Я обещал Кристине…

– А мне вы обещаете то, о чем я вас прошу. Как совместить два обещания – проблема ваша.

– Вы всегда ставите неразрешимые задачи, – усмехнулся Манн. – Могу я хотя бы спросить: как все-таки был ранен Веерке и почему, черт побери, вы так и не спросили Кристину об орудии преступления?

– Не было никакого орудия, – сообщил Мейден. – Что-то заинтересовало писателя на улице – может, сама госпожа Ван дер Мей и спровоцировала его, чтобы он высунул голову в окно. Рама была поднята, вечер, как вы помните, стоял теплый. Так вот, писатель выглянул, в это время рама опустилась – тяжелая штука, верно? – и сломала Веерке основание черепа. С тех пор он в коме и, возможно, никогда уже в себя не придет. Во всяком случае, шанс невелик. И в любом случае бедняга останется полностью парализованным до конца дней.

– Позвольте, – пораженно сказал Манн. – Если все было так, как вы сказали… Кто-то должен был опустить раму, а потом поднять ее, чтобы убрать тело… Где был найден Веерке? Ведь не в окне же, верно?

– Хороший вопрос, – одобрил Мейден. – Нет, не в окне. Веерке нашли лежавшим на полу у окна. Окно, естественно, было закрыто.

– Следы крови? Отпечатки пальцев? Если это сделала Кристина…

– Крови нет, перелом закрытый. Отпечатков нет.

– Понятно, – пробормотал Манн. – Как нехорошо… Я думал, тут есть противоречие… Орудие преступления, я имею в виду… А кто этот свидетель?

– Извините, Манн, у меня много дел, до свидания. Вы дали слово, не забывайте…

– Это кто-то из жителей дома?

Мейден вышел, не попрощавшись.

* * *

На вызов долго не отвечали, и в голове у Манна возникли две противоположные мысли: первая – Мейден не сдержал слова и произвел арест (неужели нашел-таки искомое доказательство?), и вторая – Кристина не сдержала слова, страх заставил ее уехать, вот глупая женщина, если она это действительно сделала, ее найдут в два счета, и тогда уж точно Мейден не выпустит ее до суда…

– Слушаю, – голос у Кристины был таким слабым, будто она только что пришла в себя после глубокого обморока.

– Господи, Криста! – не удержался от восклицания Манн. – Почему вы не подходили? Я не знал, что и думать…

– Это вы, Тиль?.. Вы меня разбудили… Я подумала, что, если не усну, то сойду с ума, приняла пару таблеток, и теперь все плывет…

– У меня только один вопрос, Кристина: вы любите Густава?

– Что? – Вопросу Кристина, казалось, не удивилась, но тянула время, не зная, как ответить. Манну ее ответ был уже и не интересен, он знал, что скажет Кристина, именно такой вариант его вполне устраивал, секунды нанизывались одна на другую, и Манн решил сам ответить на свой вопрос, а Кристина пусть с ним согласится, не может не согласиться, потому что…

– Боюсь, Тиль, вы не о том говорите, – сказала Кристина, вытягивая слова в тонкую нить, будто жевательную резинку. – Вы знаете Густава? Наверняка нет, иначе не спросили бы. С ним приятно было провести время. Поговорить о книгах. Потанцевать. Ну, что еще… Извините, Тиль, любить Густава невозможно.

После небольшой паузы Кристина добавила:

– Ненавидеть – тоже.

Спрашивать по телефону, возвращалась ли Кристина в квартиру Веерке после полуночи, Манн не собирался, хотя на этот вопрос, конечно, непременно нужно было получить точный ответ.

– Ложитесь спать, Кристина, – сказал Манн. – Не отключайте телефоны. Пожалуйста.

– Я не… – сказала Кристина. – Я уже сплю…

* * *

Дом, где жил известный писатель Густав Веерке, сложен был из темного камня и по сравнению с рядом стоявшими строениями выглядел, будто тяжелый крейсер рядом со стройными и легкими эсминцами. Четыре этажа, парадный вход – огромная дверь с узкой горизонтальной щелью для почты на уровне глаз, тяжелый молоток в форме, впрочем, не львиной головы, как во многих других домах Амстердама, а вытянувшейся в рост змеи с большой головой и глазами навыкате. Ручка двери тоже была сделана в форме змеи, которую следовало тянуть за хвост; можно было и за голову, но как-то боязно – вдруг укусит.

Огромные окна – по четыре на каждом этаже – выходили на не широкую, но довольно шумную улицу Керкстраат, Манн даже сумел втиснуть свой «Пежо» в промежуток между впритык стоявшими у обоих тротуаров машинами. Несколько минут он стоял, задрав голову, и смотрел на окна третьего этажа – окна квартиры Веерке. В стеклах отражалось голубое небо. В одном из окон первого этажа появилась фигура старика – седая голова с плоским носом прильнула к стеклу и следила за тем, как Манн переходил улицу. Детектив подал знак рукой, указав на дверь – откройте, мол, я к вам, – но старик не пошевелился, и Манну даже начало казаться, что видел старик в окне не улицу, а только собственное отражение, единственно ему интересное.

Звонить Веерке следовало три раза, а хозяину дома Арнольду Квиттеру, естественно, один раз – скорее всего, именно его лицо Манн видел в окне. Два раза нужно было звонить Ван Хоффенам и четыре раза – кому-то, кто жил на четвертом этаже, над квартирой Веерке, и чье имя не было обозначено на металлической планке, привинченной рядом с кнопкой звонка, огромной, красного цвета – такой большой и такой красной, будто господин Квиттер, домохозяин, боялся, что его жильцы непременно будут являться пьяными и тыкать пальцами куда угодно, только не туда, куда надо, и потому кнопку нужно сделать таких размеров и цвета, чтобы даже слепой не промахнулся.

«В нормальных домах, – подумал Манн, – в каждой квартире свой звонок, а в домах, совсем уж приличных, есть интерком, и, видимо, домохозяин большой жмот – а может, любитель старины, сохраняющий ее не только в деталях фасада, но и во внутреннем интерьере?»

Манн позвонил один раз и принялся ждать, пока старик с плоским носом доплетется до холла от своего окна. Минуты три ему на это должно было понадобиться обязательно, но дверь распахнулась меньше чем через минуту – на пороге стояло милейшее создание женского пола и того возраста, о котором говорят: «ранняя весна жизни». Кто, собственно, сказал эти слова и сказал ли вообще, Манн не знал, но именно они пришли ему в голову при виде девушки, застывшей в дверях и загородившей вход своим нежным, воздушным, неземным телом. На тело, впрочем, было надето довольно безвкусное платье с широким подолом – если девушка и заботилась о своей внешности, с первого взгляда это было совершенно незаметно. Дочка хозяина или внучка? Скорее внучка.

– Вы к кому? – голос оказался столь же нежным, воздушным и неземным, а взгляд – задумчивым и совершенно, по мнению Манна, не способным отличить грабителя от простого визитера.

– Я частный детектив Тиль Манн, вот моя карточка. Хотел бы поговорить с господином Квиттером. Вы его внучка? И зовут вас…

– Проходите, детектив, – девушка пропустила Манна в полутемный холл, захлопнула дверь, заперла на ключ и задвижку, после чего повернулась к Манну спиной и направилась к внутренней двери, которая вела то ли на лестницу, то ли к лифту, – не произнеся ни слова, будто не хотела позволить кому бы то ни было наслаждаться звуками своего голоса больше, чем несколько блаженных секунд.

В холле не было ничего, на что можно было присесть, и вешалки для одежды не было тоже: совершенно пустая мрачная комната – ее следовало как можно быстрее пересечь, войти в дверь, за которой только что скрылась девушка, не пожелавшая назвать своего имени, и там…

Что там, Манн не успел даже предположить, потому что в холл шаркающей походкой вошел давешний старик, и нос у него оказался не плоским, а вовсе даже длинным и острым. Может, это был не тот старик, а его брат-близнец?

– Арнольд Квиттер, – сказал домохозяин, протягивая Манну тощую руку. Пожатие, впрочем, оказалось крепким, пальцы – цепкими, ладонь – горячей. – Если вы по делу господина Веерке, то сказать мне вам нечего, я все уже сказал полиции, Магда не должна была вас впускать… Извините, ничем помочь не могу…

Произнося слово за словом, будто вытаскивая каждое из отдельной коробочки, отчего слова не цеплялись друг за друга, а воспринимались, как совершенно не связанные звукосочетания, Квиттер поворачивался вокруг оси, и Манн, чью ладонь домохозяин продолжал стискивать, вынужден был поворачиваться тоже, так что к концу фразы оказался лицом к входной двери и понял, что сейчас будет выставлен на улицу, но Квиттеру все равно придется отпустить ему руку, чтобы отпереть дверь, и тогда…

– Скажите, уважаемый господин Квиттер, – произнес Манн фразу, которой еще секунду назад не было у него не только в мыслях, но и – он был уверен в этом – даже в подсознании, – скажите, почему вы ненавидите вашего жильца Густава Веерке?

Ладонь Квиттера разжалась, руки повисли плетьми, и домохозяин, для которого вопрос оказался такой же неожиданностью, как для самого Манна, сказал жалобным тоном – так мог бы реагировать ребенок, получивший подзатыльник от лучшего приятеля:

– Ну что вы… Как это – ненавижу? Почему?

– Именно это меня и интересует, – продолжал Манн, ощутив, что попал в точку. – Почему вы ненавидите Веерке?

– Уходите, – сквозь зубы произнес Квиттер. – Уходите, и чтобы я вас здесь больше не видел.

– С удовольствием, – согласился Манн. – Отсюда я поеду к старшему инспектору Мейдену – вы, конечно, успели с ним познакомиться? – и передам ему собранные моим агентством материалы, он тоже заинтересуется вопросом «почему Квиттер ненавидит Веерке?», но главное – полиция будет знать, что у вас есть мотив…

– Какой мотив? Какой мотив? – зачастил домохозяин. – Если один человек терпеть не может другого, это еще не…

Квиттер оборвал себя на полуслове, дернул головой и сказал:

– Идемте.

Манн последовал за стариком к внутренней двери, за которой оказался коридор с лестницей в дальнем конце и лифтом, наверняка встроенным не так давно в узкое пространство между лестничными пролетами.

– Сюда, – сказал Квиттер и толкнул дверь рядом с лифтом, Манн сначала и не разглядел, что там, оказывается, есть еще одна дверь, покрашенная той же краской, что стены, даже пластиковая ручка была того же – бледно-зеленого – цвета и похожа была на большого богомола, выглядывавшего из травы. За дверью Манн приготовился увидеть такие же тесные, как прихожая, апартаменты хозяина и был поражен – комната оказалась огромной, с тремя высокими окнами, выходившими на улицу (Манн увидел место, где стоял, разглядывая дом, несколько минут назад), настоящим камином, старинными шкафами со стеклянными дверцами и посудой на многочисленных полках, у дальней стены вальяжно расположился огромный диван, покрытый шкурой неизвестного науке животного. Квиттер подтолкнул Манна к дивану, и детектив сел, не представляя, как вести разговор: с одной стороны, он, видимо, угадал, задав непродуманный вопрос, а с другой стороны, не имел ни малейшего представления о том, как заставить Квиттера разговориться – аргументов у Манна на самом деле не было, он вообще ничего не знал об этом человеке и, тем более, о его взаимоотношениях с писателем.

Квиттер приволок стул с высокой спинкой (четыре таких стула стояли у круглого стола посреди комнаты) и грохнулся на него с такой силой, что непременно должен был сломать себе крестец – звук, во всяком случае, был соответствующим. Манн ожидал появления на лице домохозяина выражения нестерпимой боли, но тот даже не поморщился и сказал тихим, вкрадчивым голосом:

– Что вам об этом известно, господин… м-м…

– Тиль Манн, частное детективное агентство. Извините, господин Квиттер, но я вам отвечу после того, как получу ответ на свой вопрос. Я спросил…

– Да-да, я помню, что вы спросили. Но учтите: к тому, что случилось, я не имею ни малейшего отношения. Ни малейшего. Магда подтвердит, она весь вечер от меня не отходила, я отпустил ее только в три часа ночи, у меня была жуткая мигрень, я не мог оторвать голову от подушки, Магда…

– Это ваша внучка? – протиснул свой вопрос Манн в узкую щель между словами.

– Кто? Магда? Внучка? Нет, с чего вы взяли? Она… э-э… горничная. Да, горничная, я живу один, я больной человек…

«Если он опять начнет скулить, – подумал Манн, – я его придушу». Но Квиттер продолжил свой монолог в точности с того места, где его прервали:

– Магда приносила мне лекарство, чай – крепкий чай помогает при мигрени, вы знаете? – а еще разыгрался ветер, сразу после полуночи, все кругом хлопало и скрипело, наверно, из-за перемены погоды голова и разболелась…

– Почему вы ненавидите Веерке? – спросил Манн.

– Потому что он сволочь, вот почему, – сказал Квиттер, продолжая начатую фразу, и получилось, что голова у него разболелась, потому что Веерке сволочь, вот почему.

– Да? – понимающе сказал Манн.

– Да! Я идиот, – сокрушенно пожаловался Квиттер. – Обычно сдаю комнаты максимум на год – с продлением, если квартиранты окажутся приличными людьми… А тут – нет, я думал: писатель, известный человек, у меня таких постояльцев никогда не водилось, будет книжки писать и мне надписывать, чтобы я всем показывал, какие у меня люди живут… Договор на десять лет – представляете, на десять! Ну откуда мне было знать…

– Что?

– Что он сволочь!

– Да, это я уже понял, – сказал Манн, – Веерке сволочь. Готов с вами согласиться. А если конкретнее? Что он вам сделал? Вам лично?

– Мне лично… Почему – мне? Мне – ничего. То есть… Простите, Манн, я даже не предложил вам выпить… Бренди? Виски? Вино? Пиво?

Квиттер бодро вскочил на ноги и бросился к одному из шкафов, где стояли хрустальные рюмки, бокалы и – на нижней полке – несколько бутылок, пузатых и длинных, с этикетками и без.

– Не нужно! – крикнул Манн. – Я не пью, Квиттер, извините.

– Совсем не пьете? – Квиттер остановился посреди комнаты, не зная, настаивать ли на своем предложении или вернуться, чтобы продолжить наверняка неприятный для него разговор.

– Не отказался бы от кофе, – сказал Манн. – Особенно если его приготовит ваша горничная.

Квиттер нахмурился, глядя Манну в глаза и стараясь понять, какой подвох скрывался за его просьбой.

– Без сахара, пожалуйста, – уточнил Манн, после чего Квиттеру ничего не оставалось, как направиться к двери, не той, через которую они попали в эту комнату из коридора, а к другой, должно быть, ведущей в кухню. Приоткрыв дверь так, что Манну не было видно ничего, что происходило в соседней комнате, Квиттер вполголоса отдал какие-то распоряжения и вернулся к гостю.

– Я спросил, – напомнил Манн, – что сделал Веерке вам лично? За что вы его возненавидели? Я третий раз задаю этот вопрос, если вы умеете считать.

– Я… Да… Если бы договор у нас был стандартный, на год… Этого типа здесь уже не было бы. И все. Я хотел через суд… Но такая неустойка… И я ведь сам вписал сумму, представляете! Думал: вот, нашел замечательного квартиранта, только бы он не отказался… Господи, какой я был идиот!

– Это я уже слышал, – устало произнес Манн. – Мне повторить вопрос в четвертый раз, или вы уже выучили его наизусть?

– Сейчас, – сказал Квиттер и направился к двери, Манн услышал тихий стук, должно быть, Магда сообщала, что кофе готов. Если бы она принесла его сама – на маленьком подносе, в фарфоровом кофейнике… Как шоколадница с картины Лиотара… Но Квиттер, скрывшись на секунду за дверью, вернулся – не с подносом, а с единственной чашкой, которую держал за ручку, отставив палец. Чашку он поставил перед Манном на журнальный столик и сел на свой стул, забыв в очередной раз о заданном ему вопросе.

Кофе оказался горьким и невкусным – Манн отхлебнул глоток и поморщился. После такого кофе его решимость получить, наконец, ответ на свой вопрос возросла многократно.

– Итак… – начал он.

– Да, я помню, – печально сказал Квиттер. – А можно, я отвечать не буду? Я ведь не обязан отвечать на ваши вопросы? Вы не полиция.

– Я не полиция, – пожал плечами Манн, – но работаем мы в контакте, и я обязан – понимаете, именно обязан – сообщать старшему инспектору Мейдену…

– Вот-вот, я отвечу, вы сообщите, и я в один миг окажусь в числе подозреваемых… Вот, мол, мотив, да… А я весь вечер лежал с мигренью, Магда подтвердит…

– Видите ли, уважаемый, – Манн поднялся, показывая, что разговор закончен, и больше он не намерен тратить свое драгоценное время, – я все равно узнаю, за что именно вы возненавидели Веерке, но тогда…

Квиттер почему-то успокоился. Он сидел на стуле расслабленный, как тряпичная кукла, и даже не пытался подняться, чтобы проводить Манна до двери.

– Ради Бога, – сказал он. – Узнайте. Бог в помощь. Я думал, вы уже знаете. Испугался. А вы… Никогда не надо делать преждевременных выводов, так? Прощайте, господин Манн. Извините, не провожаю. Вам в ту дверь, слева. В коридор и к выходу.

Манн, естественно, направился к правой двери, той, что вела в кухню, где, видимо, хозяйничала милая горничная по имени Магда. Прежде чем Квиттер успел подняться со стула, Манн распахнул дверь и оказался… нет, не в кухне, а в спальне, где стояла двуспальная разобранная кровать, простыни, подушки и одеяла были разбросаны в художественном беспорядке, и Магда была здесь, девушка сидела в глубоком кресле и пила кофе из такой же чашки, что приготовила для Манна.

– Ой, – сказала она и чуть не пролила напиток.

– Я же сказал: в левую дверь, – со злостью проговорил за спиной Манна голос Квиттера. Манн тихо прикрыл дверь и сказал:

– Извините, перепутал.

* * *

Коридор был другой. Наверно, Манн опять вышел не в ту дверь и оказался перед винтовой лестницей, лифта здесь почему-то не было, горела тусклая лампочка, Манн сделал несколько шагов, и у него закружилась голова – лестница оказалась узкой и крутой, разминуться здесь двоим было невозможно; даже в старинных башнях, где стены давят на сознание и представляешь себе метровые толщи камня, отделяющие ход наверх от воздуха свободы, все-таки можно на лестнице и разминуться, пропустив спускающихся туристов, и услышать, как над головой переговариваются те, кто уже поднялся на очередной этаж, где можно размять колени, уставшие от бесконечных поворотов. Лестничный колодец так и хотелось раздвинуть локтями, чтобы создалось ощущение подъема на второй этаж, а не протискивания в центральную камеру фараоновой гробницы.

Сделав три поворота вокруг оси и окончательно потеряв ориентацию в пространстве, Манн подумал, что злобный Квиттер подшутил над ним, выпустив из квартиры через черный ход.

Перед самыми глазами вдруг почему-то возникли чьи-то нечищеные черные туфли, а, подняв голову, Манн увидел и брюки – темно-серые, аккуратно выглаженные, с острой стрелкой. Выше – Манн задрал голову так, что хрустнули шейные позвонки – оказался живот, и голос тоже показался утробным, будто выше живота у мужчины, встречавшего детектива у лестницы, ничего не было:

– Дайте руку, я помогу вам подняться.

Руку Манн подавать не стал, преодолел еще несколько ступенек и поднялся, наконец, на твердую поверхность, будто моряк, сошедший с корабля после шторма, или астронавт, покинувший непрочную кабину спускаемого аппарата.

Выше живота у мужчины оказались худосочная грудь, покатые плечи и вытянутая голова, густые рыжие бакенбарды призваны были расширить худое лицо с близко посаженными черными глазами. Лысина, по идее, должна была сверкать на солнце, но освещение в коридорчике было слабым, и безволосая голова всего лишь матово рассеивала свет единственной лампочки в прозрачном плафоне.

– Здравствуйте, – сказал Манн и протянул руку для пожатия. Мужчина протянул свою, пожатие – как Манн и ожидал – оказалось вялым, но долгим, будто визави не столько пожимал чужую ладонь, сколько прилеплялся к ней, чтобы сквозь поры впитать необходимые ему жизненные соки.

– Прошу прощения, – сказал Манн, – вы господин Ван Хоффен, верно?

– Ганс Ван Хоффен, – поправил мужчина, будто употребление его фамилии без связи с именем было чрезвычайно неучтиво.

– А я Тиль Манн…

– Послушайте, Тиль, – сказал Ганс Ван Хоффен, – объясните, ради всего святого, за каким дьяволом вы полезли по этой гнусной лестнице и вызвали приступ ужаса у моей супруги? Есть же лифт! Есть нормальная лестница, в конце концов! Что, дьявол вас раздери, понесло вас…

– А! – воскликнул Манн. – Я был уверен, что есть нормальная лестница! Но я ее не нашел.

– Естественно! – пожал плечами Ганс Ван Хоффен, – Надо было войти с парадного входа, а не с черного.

– В следующий раз войду, как все приличные люди, – сказал Манн и не стал жаловаться на зловредного господина Квиттера.

– Приличные люди, – усмехнулся Ганс Ван Хоффен, показывая неровный ряд желтых от курения зубов, – как раз с черного хода и входят. Я имею в виду разносчиков, трубочистов и прочих трудяг. Полиция и страховые агенты предпочитают парадный вход.

– Я не трубочист, не разносчик, но и к полиции или к страховому делу отношения не имею, – сказал Манн, соображая, будут ли они вести разговор здесь, где негде повернуться, или Ганс Ван Хоффен все-таки пригласит посетителя в квартиру. – И знаете, о чем я подумал, когда вертелся на этих крутых ступеньках? Как санитары спускали тело бедняги Веерке? Вертикально?

– Пойдемте, – сказал Ганс Ван Хоффен и, повернувшись к Манну спиной, направился к узкой двери в торце коридорчика. За дверью оказалась небольшая кухня, стандартная, как витрина магазина кухонной утвари, а дальше – большая гостиная, обставленная безликой мебелью, купленной, скорее всего, на распродаже. Два огромных окна выходили все на ту же улицу.

– Моя жена Тильда, – сказал Ганс Ван Хоффен, и Манну навстречу поднялась с дивана дородная дама лет пятидесяти, из тугого платья ее телеса выдавливались, как зубная паста из тюбика, так и казалось, что сейчас она вся вытечет, и на полу останется горка женской плоти, покрытая зеленой, в мелкую клеточку, тряпкой-платьем.

– Здравствуйте, – густым басом сказала Тильда Ван Хоффен и грохнулась на диван, который от неожиданности взвизгнул по-кошачьи, а потом издал совершенно человеческий вздох отчаяния.

И лишь после этой церемонии представления Ганс Ван Хоффен задал вопрос, который на его месте любой человек задал бы еще минуту назад, увидев, как в лестничном колодце появляется голова незнакомца:

– Что вам угодно, молодой человек?

– Мое имя Тиль Манн, я представляю частное детективное агентство и, если позволите, хотел бы задать вам и вашей супруге несколько вопросов, связанных с происшествием, из-за которого попал в больницу ваш сосед сверху господин Веерке.

– У вас есть документ? – вежливо осведомился Ганс Ван Хоффен, и Манн достал из кармана свою карточку, за которой быстро протянула руку госпожа Тильда, а муж даже не попытался взглянуть и продолжал:

– Если вы частный детектив, то пришли сюда по заданию клиента, не сами же по себе, верно? Могу я спросить, кто вас нанял – в смысле, кому так необходимо знать детали происшествия, что он нанял детектива, а не обратился в полицию?

«Господи, – подумал Манн, – какими длинными фразами мы начали говорить! Это какое-то наваждение! Что здесь происходит, в конце-то концов?»

– Я не могу назвать вам имени своего клиента, – сказал он. – Кстати, вы не обязаны отвечать на мои вопросы.

– Это намек? – игриво спросила Тильда Ван Хоффен, возвращая Манну карточку.

– Могу я присесть? – резко спросил Манн, ему надоела эта странная игра, ему неприятны были эти люди, он хотел действовать по-своему, а они пусть потом перемалывают ему косточки – наверняка супруги станут этим заниматься с превеликим удовольствием.

Не дожидаясь ответа, он опустился на диван, отозвавшийся привычным, видимо, для этого предмета мебели визгом кошки, которой наступили на хвост. Ганс Ван Хоффен хотел было сесть между Манном и супругой, но места для него не хватило, и он приволок стоявший в углу комнаты стул с резной спинкой.

– Что вы можете рассказать о вашем соседе господине Веерке? – спросил Манн.

– Гнусный тип, – немедленно отозвался Ганс Ван Хоффен. – Гнусный и развратный.

– Ганс, – пророкотала госпожа Тильда Ван Хоффен, – не говори глупостей. Густав был великим писателем и гуманистом, он…

– Был? – переспросил Манн. – К счастью, господин Веерке жив…

– Господи, – рокот неожиданно перешел в рыдание, – разве это жизнь? Разве для великого ума то, что с ним случилось, не равносильно смерти?

– Ну… – вынужден был согласиться Манн. – Можно считать и так.

И неожиданно для себя спросил, услышав собственный голос будто со стороны:

– Госпожа Ван Хоффен, сколько времени вы были любовницей господина Веерке?

Ганс Ван Хоффен вскочил, опрокинув стул, и, похоже, готов был закатить истерику, но супруга протянула в его сторону руку – величественно, как королева Беатрикс во время прошлогоднего приема в Парламенте, – и, сдерживая рыдания, сказала коротко:

– Сядь.

Ганс Ван Хоффен аккуратно поднял стул, придвинул ближе к дивану и сел, скрестив руки на тощей груди.

Манн проклинал себя за глупость. Возможно, в его подсознании и возникла эта мысль – видимо, правильная, – но как же глупо и неосторожно, как же, наконец, непрофессионально, выпаливать вопрос, из-за которого весь разговор может полететь к черту, дьяволу, в тартарары и преисподнюю!

«Что со мной сегодня?» – подумал Манн.

– Почему? – спросила Тильда Ван Хоффен. – Что вам известно и откуда? Вы ответите на мой вопрос или – разговор окончен.

– Но ведь это правда, верно? – мягко проговорил Манн.

– Прощайте, – пророкотала Тильда. – Ганс, проводи господина… э-э… Манна к лестнице. Только, ради Бога, не туда, откуда он пришел. Детектив сломает себе шею, и обвинят нас с тобой.

Глупо получилось. Ганс делал только то, что говорила его дражайшая половина, а госпожа Тильда кипела возмущением, голова ее тряслась, Манн не мог себе представить, кто и зачем стал бы тащить эту женщину в постель, но, похоже, именно так с госпожой Тильдой поступал не только собственный муж, но и сосед сверху, а Ганс Ван Хоффен был этим чрезвычайно удручен, если не сказать больше – едва Манн оказался за дверью, в квартире Ван Хоффенов что-то упало, возможно, даже сама госпожа Тильда, потому что и звук был соответствующий, и раздавшийся сразу же громкий женский визг свидетельствовал о том, что супруг не пренебрег заявлением гостя и принялся немедленно выяснять отношения. Скорее всего, не в первый раз.

Холл, куда Ван Хоффен выставил назойливого посетителя, оказался, не в пример лестнице черного хода, большим и светлым, два высоких окна выходили на Керкстраат, Манн увидел на противоположной стороне вывеску салона «Прически Ройзе».

Манн отошел от окна, постоял минуту, пребывая в размышлениях, суть которых ускользала – просто беглые мысли: должно быть, так, со скрипом в мозговых извилинах, укладывались в памяти впечатления от странного разговора с супругами Ван Хоффен. Одно, впрочем, было сейчас для Манна совершенно очевидно: домохозяин господин Квиттер по непонятной причине терпеть не мог квартиросъемщика Веерке и не был удручен произошедшим несчастьем, и Ван Хоффен тоже писателя ненавидел – на этот раз по причине, совершенно очевидной и в быту очень естественной. И Квиттер, и Ван Хоффен имели не только мотив, но и, скорее всего, возможность подняться после ухода Кристины в квартиру Веерке, под благовидным предлогом подвести писателя к окну, предложить выглянуть наружу и опустить раму на его шею, удовлетворив таким образом собственную жажду… чего? Мести? Справедливости?

Кто из них?

Пройдя мимо лифта, Манн взбежал на третий этаж и оказался перед дверью, на которой вместо таблички с именем жильца увидел скотчем аккуратно приклеенную обложку книги Густава Веерке «Люди на горячем ветру». Обе стороны обложки – передняя и задняя. На передней изображен был стандартный коллаж: женщина с горящим взглядом, мужчина, державший в правой руке пистолет, в левой – какой-то документ, а на заднем плане желтела выжженная пустыня с барханами, в которых при большом желании угадывались искаженные дома Дамрака. На задней стороне обложки Манн увидел фотографию автора – открытое волевое лицо, каштановые волосы ежиком, взгляд, чуть затуманенный мыслью, как и положено модному писателю. Что там написано в аннотации? «Бестселлер от известного автора… Увлекательное чтение… Люди, на горячем ветру продолжающие жить, будто они… Не оторваться…» Понятно.

Манн двумя пальцами нажал на ручку двери – без всякого успеха, конечно. Хорошо бы своими глазами увидеть то окно, в которое так неосторожно высунул голову Густав Веерке, а, впрочем, что это даст? Такие же окна были в большинстве амстердамских квартир, и каждый, кто, как Веерке, высовывался, чтобы разглядеть что-нибудь внизу, на тротуаре, рисковал, как и Веерке, получить по шее сильный удар – вот только на памяти Манна такое не происходило ни разу, в истории города подобные случаи наверняка имели место, но ни в каких книгах Манну они не попадались.

Он еще раз внимательно перечитал аннотацию и направился к лестнице, легко преодолел пару десятков ступенек и оказался в таком же коридоре, как и этажом ниже. Дверь была без таблички и иных опознавательных знаков, изнутри слышалось чье-то пыхтение, повизгивание, легкие удары, охи, вздохи и прочие звуки, происхождение которых Манн вполне мог себе представить, но почему-то не в этом доме, не в этой квартире и, главное, не в это время суток.

«А впрочем, – подумал он, – время здесь вообще ни при чем. Можно ночью, можно днем; днем светлее, наверняка кто-то любит делать это при ярком солнечном освещении».

Манн постучал.

– Открывайте, не заперто! – услышал он бодрый голос и, толкнув дверь, вошел в комнату, больше похожую на больничную палату: белые стены, белые шкафы, два дивана под белыми полотняными чехлами, белый круглый стол с белыми стульями, даже телевизор и тот был белого цвета, серый квадрат экрана выделялся, как мрачная картина художника-кубиста. Единственным предметом мебели, отличавшимся по цвету, был журнальный столик – темного дерева, покрытый толстым зеленым стеклом, на столике лежали глянцевые журналы с изображениями мускулистых мужчин, целующихся с женщинами, которые были больше похожи на переодетых мужчин и, видимо, таковыми и являлись.

Манн огляделся – звуки, вызвавшие у него определенные ассоциации, продолжались, и он не мог определить их источник, что-то происходило именно в этой комнате, а не за стеной, что-то должно было происходить буквально на его глазах, но не происходило ничего, более того – комната была пуста, разве что люди были невидимками, а может, спрятались под стол, чтобы таким странным образом встретить непрошенного посетителя.

Манн сделал шаг к журнальному столику и разглядел маленький зеленый радиоприемник с магнитофоном – дешевка, такие можно купить в любой газетной лавке за десять евро, звуки – вздохи, придыхания, чей-то возбужденный шепот – доносились из этого аппарата, Манн взял его в руки и нажал на клавишу, лента остановилась, и в комнату влетела белая тишина – светлая, как день за окнами. Влетела и запорхала, и почему-то все вокруг показалось Манну еще белее, чем было на самом деле.

– Ну, зачем вы так? – укоризненно произнес чей-то мягкий голос, Манн оглянулся – между шкафами (там же был вход в кухню и у Ван Хоффенов, планировка, естественно, оказалась стандартной) распахнулась белая дверь, и в комнату вошел с двумя высокими бокалами в руках молодой человек лет двадцати пяти – к счастью, одетый не во все белое, как подсознательно ожидал Манн, а, по контрасту, в черный халат до пола. Парень был высок, красив и сексуален – как ни странно, именно с мужской точки зрения: наверняка любая женщина назвала бы его излишне слащавым; ну что это за прилизанные волосы, и что за томный взгляд черных глаз, и что за походка, когда при каждом шаге появлялась и сразу исчезала голая нога, будто у голливудской дивы, привыкшей показывать свои прелести так, чтобы видели все и, в то же время, никто не смог бы сказать, что действительно что-то видел.

– Вам не нравится сексуальная музыка? – спросил молодой человек, взглядом показывая на выключенный Манном магнитофон. – Угощайтесь, это джин с тоником, обожаю пить в это время дня и потому приготовил вам тоже, хотя, если не нравится, то принесу что-нибудь другое.

– Вы ожидали моего прихода? – удивился Манн, подумав, что, скорее всего, снизу позвонил Квиттер и предупредил о посещении детектива.

– Я видел, как вы поднялись по лестнице и долго стояли у двери, слушая «Мост вздохов» Шерила Бергмана, – сказал молодой человек, передавая Манну бокал, оказавшийся холодным, как кусок льда. – У нас над дверью видеокамера, а в спальне телевизор, и все видно, – пояснил он. – Игрушка не очень дорогая, кстати, но замечательно заменяет дверной глазок. Согласитесь – подглядывать в дверь, чтобы увидеть, что происходит снаружи, так несовременно…

– Конечно, – согласился Манн и поставил свой бокал на журнальный столик. – Давайте познакомимся: я Тиль Манн, частный детектив…

– А я Рене Панфилло, дизайнер мебели. Все, что вы здесь видите, и все, что стоит в соседних комнатах, и чего вы, соответственно, видеть не можете, это моя задумка. Современно и стильно.

– Только цвет… – с сомнением произнес Манн. – Белое слишком безлико, вам не кажется?

– Именно! – воскликнул Панфилло. Свой бокал он, сделав несколько глотков, поставил на журнальный столик рядом с приемником и, сложив на груди руки, разглядывал, как выглядел этот натюрморт, который можно было бы назвать «Напиток с умолкшей страстью». – Именно, дорогой Тиль, абсолютно безлико, вы совершенно точно уловили мою идею! Все человеческое должно быть в душе, вы согласны? Цвет мешает услышать собеседника, увидеть его внутренний мир. Вещи должны быть безлики, потому что личности у них нет, душа – не их прерогатива! Вы садитесь, детектив, хотите сюда, а хотите на диван, не бойтесь испачкать чехлы, все это легко стирается, и даже если к нам в гости придет трубочист… Кстати, черное так же безлико, как белое – крайности сходятся. Вы согласны?

– Гм… Да, – не стал спорить Манн и опустился на один из диванов напротив окна. За окном в бледно-голубом небе неподвижно висели белые, совершенно безликие, облака. – Рене, вы живете здесь вместе с…

– С Кеном Эргассеном, – с готовностью сообщил Панфилло, – сейчас его нет, он у себя в студии, Кен – вы, наверно, и без меня это знаете, ведь вы детектив, – да, так вот, Кен – замечательный фотохудожник, и, чтобы предупредить ваш следующий вопрос, скажу, что он терпеть не может цветную фотографию, снимает только на черно-белую пленку, иногда работает в режиме сепии, это очень стильно, отсутствие цвета позволяет выявить душу субъекта, цвет эту душу только скрывает, рассеивает, понимаете?

– Да, – кивнул Манн, решив не вступать с Панфилло ни в какие дискуссии. Задать вопросы и уйти, но для того, чтобы задать вопросы и не услышать в ответ лекцию о пользе белого цвета в криминологии, нужно было выбрать момент, а до того – кивать головой, говорить «да» и слушать.

– Мы с Кеном снимаем эту квартиру уже семь лет, – сообщил Панфилло. – Я предполагаю, дорогой Тиль, что вас интересуют сведения, которые мы по каким-либо причинам не сообщили полиции? Я не ошибаюсь?

Манн сказал мысленно «Браво!» – Панфилло его определенно озадачивал: и своей теорией белой души, и совершенно неожиданным заявлением.

– Не ошибаетесь, – сказал он. – А что, есть сведения, которые вы с Кеном полиции не сообщили? Вы понимаете, что речь идет о…

– Нашем соседе снизу, этом идиоте Густаве Веерке. Конечно. Надо быть полным дебилом, чтобы сунуть голову в окно, как под нож гильотины. Могло ведь и голову с плеч… Эти рамы тяжелы, как молот Гефеста! Я туда даже пальцы боюсь класть – на подоконник, я имею в виду. Зачем? Есть ручки, за которые рама легко поднимается. Но и опускается так же легко, вот в чем недостаток таких конструкций!

– Вы были дома, когда это произошло? – спросил Манн.

– Да, конечно. И окна, кстати, были подняты до упора, вечер был душный, с бухты Эй несло тухлой рыбой, но мне такие запахи нравятся – во всяком случае, больше, чем запах бензина, от которого нет никакого спасения. Тухлая рыба – это живая природа…

– Так уж и живая, – усомнился Манн.

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду! – воскликнул Панфилло. – Даже в зажаренном куске мяса больше настоящей жизни, чем в камне, который окружает нас со всех сторон, или металле со стеклом, внутри которого мы проводим большую часть жизни…

– Конечно, – согласился Манн. – Вы что-нибудь слышали? Я имею в виду – когда это произошло с господином Веерке? У вас были открыты окна…

– Ничего, – сказал Панфилло. – А может, слышали, но не обратили внимания. У нас играла музыка…

– «Мост вздохов»? – понимающе спросил Манн.

– Лучше! «Мост вздохов» – это когда сидишь один и размышляешь о мебели, которую собираешься создать и в которую нужно вдохнуть немного жизни. А когда мы с Кеном вдвоем, нам нужно что-нибудь более зажигательное – тяжелый металл…

Манн представил, какие звуки рвались в тот вечер из открытых окон этой квартиры, и пожалел уши соседей снизу – сверху мог слышать только Бог, а подняться к нему со своими вопросами, на которые Он, безусловно, мог дать точные ответы, Манн не мог, и потому ограничился замечанием:

– Значит, вы не слышали ничего из того, что происходило этажом ниже.

Панфилло пожал плечами, замечание показалось ему лишним. И тогда Манн задал вопрос, который лишним, как оказалось, не был, но и смысла – во всяком случае, с точки зрения Манна, спросившего прежде, чем успел подумать, зачем это делает – не было никакого:

– Ваш друг крепко вам врезал, как я вижу?

– Друг? – Панфилло машинально коснулся пальцем тщательно припудренного места на левой скуле. – Друг, говорите вы?

– Ну… – растерялся Манн, – я, честно говоря, не очень разбираюсь в принципах отношений гомосексуальных пар. Если вас это определение шокирует…

– Впрочем, возможно, вы правы, – с неожиданной тоской в голосе произнес Панфилло. – Не знаю, откуда вам это стало известно… Но по сути так и было.

Манн молчал, внимательно слушая и кивая головой с видом человека, которому, конечно же, все доподлинно известно, но он хочет услышать подробности из первых уст, потому что слухи, вы сами знаете, искажают все до неузнаваемости…

– Друг… – бормотал Панфилло. – Если мы с Кеном останемся друзьями… вынуждены будем остаться друзьями… значит, эта скотина Веерке добился своего, и все бессмысленно… все…

«Если он сейчас заплачет, – подумал Манн, – мне придется уйти, я не знаю, как утешать плачущих мужчин; могу, конечно, найти правильные слова для мужчины, потерявшего на войне руку, или для клиента, которому изменила жена, но какие слова можно сказать Панфилло, неожиданно узнавшему, что Кен Эргассен его больше не любит, и, более того, его любимый Кен по уши втрескался в нелепого, гнусного, некрасивого… И готов ради этого»…

– Это вы, – участливо спросил Манн, – спустились позавчера на третий этаж, застали соседа одного, подозвали к окну и опустили ему на голову тяжелую раму? Это ведь сделали вы? Ради Кена, конечно, но скорее ради себя, чтобы не быть брошенным и одиноким, потому что дружба Кена нужна вам не больше, чем медаль за спасение утопающих…

Манн говорил быстро, чтобы не забыть каждое следующее слово, возникавшее в его сознании, но рожденное глубже, там, где разум соприкасается с бессознательным и черпает из него сведения и выводы, которые потом не может объяснить логически и ссылается на интуицию, подсказку небес или глас Божий – это уж кто как, кто во что верит и какого внутреннего голоса слушается…

– Не знаю, – сказал Панфилло. – Честно? Может, и я. А может, нет. Я вижу, вы не пьете, а себе я еще налью виски. Голова совсем тяжелая, а вы все равно знаете больше, чем нужно. Может, и вам голову проломить? Не рамой, конечно, вы так просто голову на улицу не высунете… Шучу. Вам виски или сока?

– Сока, если можно, – сказал Манн, и Панфилло мгновенно исчез за дверью, которая, если планировка этой квартиры не отличалась от прочих, вела в спальню – там, видимо, эта парочка хранила напитки; конечно, чтобы было что выпить после ночи любви, не ходить же на кухню всякий раз, когда захочется утолить жажду. «Надеюсь, из спальни нет другого выхода, – подумал Манн, – а то еще сбежит».

Со странным ощущением присутствия в мыслях чьей-то посторонней воли он подумал о том, что не собирался – и в голову не приходило! – задать Панфилло прямой вопрос, это непрофессионально, даже если у парня действительно был мотив, даже если Кен влюбился в Веерке и решил порвать со своим… черт, а действительно, кто из них – Эргассен или Панфилло – в этой паре играл роль мужа, а кто жены, с ума сойдешь с этими геями, Манн так и не научился разбираться в их предпочтениях. Не надо было, нельзя было спрашивать. Даже если что-то произошло, если Панфилло (а почему не Эргассен?) виноват в случившемся, теперь он наверняка замкнется, теперь из него ни слова не вытянешь. «Почему, – подумал Манн, – я сначала говорю, а только потом начинаю соображать? Что со мной сегодня?»

Панфилло открыл дверь ногой, в руках он держал небольшой поднос, на котором стояли два высоких бокала – ледяные кубики прикрывали жидкость, как ледостав на реке.

– Берите, – сказал Панфилло, и Манн взял один из бокалов, не тот, что был ближе к нему, а тот, что Панфилло, видимо, собирался выпить сам. Почему он это сделал, Манн объяснить не мог бы, не собирался же Панфилло на самом деле отравить детектива, это было бы и глупо, и бессмысленно.

– Ха, – сказал Панфилло, – вы осторожны, как Цезарь Борджа, пришедший в гости к собственной сестре Лукреции.

– Извините, – пробормотал Манн, – привычка. Но вы не ответили на мой вопрос.

– Не я ли проломил голову соседу?

– Именно.

– Вы думаете, я скажу «да»? Не скажу, хотя, если честно, просто не помню. Мы с Кеном надрались позавчера так, что я… Нет, этого я тоже не помню, отрубился. Утром даже на работу пойти не мог, не соображал ничего. Кен тоже был не в лучшей форме.

– Отчего же вы напились? – спросил Манн, отхлебнув из бокала. Лед был не просто замороженной водой, это оказались горьковатые кубики, придававшие напитку неповторимый вкус, и Манн сделал еще один глоток, пока Панфилло, покачивая свой бокал в руке, размышлял, отвечать ли и как именно на вопрос детектива.

– Я сказал, что все видел, – произнес молодой человек. – А Кен сказал, что ничего я видеть не мог, потому что ничего не было, но мы оба знали, что он врет, не было еще случая, чтобы мы говорили друг другу неправду, и это был конец…

– Почему Кен врезал вам, а не вы ему? – интуиция была сейчас у Манна на столь высоком уровне, что он мог задавать вопросы, не сообразуясь с мнением собственного сознания, кричавшего, что нельзя так себя вести с подозреваемым, пока неясны, не проговорены точно мотивы и нет сведений об алиби, о передвижениях, о прочих других действиях в тот вечер…

– Сначала я ему, – мрачно сказал Панфилло, опустив голову. – Это я еще помню. Мы орали друг на друга, я ему сказал, что если он мне изменил, я его изобью, как скотину… и ударил по щеке… Господи, это все равно, что бить ребенка, я так подумал и хотел просить прощения, в ногах валяться… А он размахнулся и изо всех сил… У меня искры из глаз… И что? Кен был прав, я не имел права так… Я сказал ему все, что думал, и он сказал, и тогда мы надрались, и я думал, что не Кен во всем виноват, а эта скотина Веерке, и надо бы спуститься на этаж, он наверняка один… Я все собирался, а потом отключился. Не помню. Может, я действительно спустился. Может – нет. А что? – Панфилло поднял на Манна неожиданно проницательный взгляд своих серых, со стальным оттенком, глаз. – Там нашли отпечатки моих пальцев?

– Вам это сказали в полиции? – осведомился Манн.

– Нет, конечно. Повторяю: не помню, спускался ли я к Густаву позавчерашним вечером.

И тут интуиция еще раз посетила Манна, постояла несколько секунд в его сознании с задумчивым видом и скрылась, как привидение, захлопнув за собой крышку подвала.

– Вы не помните, – повторил Манн. – Полиции вы, естественно, сказали то же самое.

– Полиции? – задумчиво произнес Панфилло, глядя на свой бокал. – Я ответил на их вопросы, так же, как ответил на ваши. Они спрашивали, слышали ли мы что-нибудь, происходившее этажом ниже? Нет, – сказали мы, и это была правда. Они спрашивали, знаем ли мы особу, посещавшую Густава. Нет, – сказали мы, и это тоже истинная правда. Они спрашивали, видели ли мы, когда эта особа ушла от Веерке, и мы снова сказали «нет». Мы ее действительно не видели. Вот и все, что они спрашивали. Зато они задавали одни и те же вопросы раз пятьдесят… или сто… и мы сто раз говорили одно и то же… рехнуться можно…

«Мейдена интересует только Кристина, – подумал Манн, – и никакие другие версии он, видимо, не отрабатывает. Странно. Мейден просто обязан был спросить, какие отношения у соседей с беднягой Веерке. Он наверняка это спросил».

– А что вы ответили на вопрос старшего инспектора о том, какие у вас были с соседом отношения? – отхлебнув из бокала, небрежным тоном осведомился Манн.

– Отношения? – похоже, при звуках этого слова на Панфилло нападал приступ бешенства. – Отношения?! Не было никаких отношений. Точка.

– Вы так и сказали? – уточнил Манн.

– Так и сказал.

– Этот вопрос вам тоже задавали раз пятьдесят… или сто?

– Нет, – подумав и допив до дна, ответил Панфилло. – Этот вопрос нам вообще не задавали.

– Но вы только что говорили… – растерялся Манн.

– Не задавали, – упрямо повторил Панфилло. – Этот… инспектор спросил, знаем ли мы соседей. Знаем. В том числе соседа снизу. Конечно. Видим ли, кто к нему ходит. Нет. Видели ли, кто к нему приходил вечером. Нет. И так далее.

– А Кен? – спросил Манн. – Он вернется или…

Этот вопрос, как остальные, попал в точку.

Панфилло поставил свой бокал на самый краешек журнального столика – любое неосторожное движение, и бокал окажется на полу, – и трагическим жестом паяца, уязвленного предательством Коломбины, прикрыл глаза обеими ладонями. Манн протянул было руку, чтобы переставить бокал, но рука повисла в воздухе, потому что Панфилло неожиданно зарыдал – навзрыд, громко, с причитаниями, понять которые было невозможно, он раскачивался, как тот самый паяц, и, как показалось Манну, бормотал что-то о ноже в сердце.

Манн допил сок, встал и направился к двери. У порога обернулся и сказал, не зная, услышит ли его молодой человек, полностью погруженный в собственные грустные переживания:

– У Веерке были не только женщины, верно? Кен ушел, потому что решил, что это вы… Значит, у вас был мотив. Наверно, возможность была тоже, иначе Эргассен так не поступил бы с вами. Не хочу на вас давить, но если бы вы рассказали, как в действительности обстояло дело, в разговоре с Кеном я смог бы замолвить за вас словечко…

– Ухо-ди-те! – прорыдал Панфилло и смахнул-таки бокал на пол. Виски пролилось на коврик, стекло не разбилось, Манн вернулся, поднял бокал, поставил на столик подальше от продолжавшего раскачиваться Панфилло и уже окончательно собрался покинуть квартиру, но почувствовал, что не может сдвинуться с места – молодой человек крепко ухватил его за полу пиджака.

Рыдания прекратились.

– Из-ви-ни-те… – всхлипывая, проговорил Панфилло. – Я не… вино-ват… Са-ди-тесь… п-жал-ста…

– Если вы меня отпустите, я, пожалуй, действительно присяду, – сказал Манн.

– Да-да, я вас не…

Манн сел на прежнее место и принялся ждать, пока Панфилло сморкался в салфетки, которые доставал из кармана, а потом пошел с ними то ли в кухню, то ли в ванную, Манн не знал, куда вела дверь, на которой висела репродукция с картины Маргитта «Человек в воздухе». Из-за двери послышался грохот, звон разбитого стекла, а потом – долгая тишина, Манн подумал, что нужно бы пойти посмотреть, Панфилло вполне мог наложить на себя руки, но тут дверь медленно отворилась, и молодой человек появился на пороге: причесанный, умытый, в новой черной рубашке, сосредоточенный и готовый к диалогу.

– Извините, – сказал он, присаживаясь напротив Манна. – Ваши вопросы были такими неожиданными, я оказался не готов…

– Полиция вас ни о чем подобном не спрашивала? – уточнил Манн.

– Вы имеете в виду старшего инспектора Мейдена? Сначала меня допрашивал какой-то сержант, долго и нудно задавал одни и те же вопросы. Кена он тоже пытал – отдельно от меня. А Мейден сказал, что все это ерунда, не надо брать в голову, спросил только о том, была ли у Густава в тот вечер женщина, и когда она ушла. После того, как мы с Кеном остались одни, я не выдержал… нервы, знаете… сказал ему все, что думаю, и… Кен на меня наорал, заявил, что между нами все кончено, собрал вещи и ушел.

– Куда?

– У него своя квартирка в Паандхастре, это в четверти часа по…

– Знаю. Адрес вы мне потом скажете. Вы спускались в тот вечер к Веерке?

– Да.

– До ухода женщины или после?

– Женщина была еще там.

– Вы ее видели? Могли бы узнать?

– Не видел. Слышал разговор из-за двери.

– О чем они говорили?

– Господи, везде одно и то же! Даже слова одинаковые! «Ах, не уходи, нам так хорошо вдвоем», «Все кончено, у нас с тобой ничего общего», «Я не могу без тебя!», «Прекрасно можешь, я убедилась», «Ах, никому я не нужен»… И все в таком духе. Я постоял минуты две и поднялся.

– Во сколько это было?

– В десять. Может, чуть раньше.

– Почему вы не сказали об этом Мейдену?

– Он стал бы выяснять, почему я спускался. Врать, что за солью?

– Почему вы спускались на самом деле?

– Чтобы дать Густаву в морду! Чтобы сказать ему, что он подонок. Но ведь не при женщине… Вернулся, а тут Кен устроил мне сцену, мы врубили тяжелый металл и разбирались друг с другом, а потом напились и…

– Итак, – резюмировал Манн, – мотив для того, чтобы разобраться с Веерке, у вас был. Вы к нему спускались, но помешала женщина. Вы могли к нему спуститься еще раз, когда в квартире гремела музыка, а Эргассен переживал размолвку.

– Я не спускался.

– Допустим.

– Я не был у Густава!

– Кен думал иначе.

– Он не мог меня видеть!

– Где он был, когда вы спускались к Веерке?

– Я не спускался!

– Кен был в спальне?

– Я не спускался!

– Или, может, в ванной? Он не видел, как вы ушли, но видел, когда вы вернулись?

– Кен не видел, когда я вернулся!

– А когда уходили?

– Нет!

– Это было до полуночи?

– Господи… Я не смотрел на часы.

– Это вы ударили Густава?

– Нет!

– Что вы делали в его квартире?

– Ничего! Я только вошел, увидел, что он… лежит… и побежал обратно.

– На ручке двери нет отпечатков ваших пальцев, иначе Мейден говорил бы с вами по-другому.

– Я ни до чего не дотрагивался. Дверь была открыта. Я только увидел…

– Что вы увидели?

– Густава. Он лежал на полу.

– Окно было открыто?

– Окно… Нет. Закрыто.

– И вы не вызвали «скорую»?

– Я думал… Я был уверен, что Густав мертв. У него была такая поза…

– И вы ничего не сказали Кену.

– Он решил бы, что это я… Он мне ни за что не поверил бы.

– А потом, когда пришла полиция, Кен все равно решил, что это сделали вы, верно? И бросил вас.

– Господи…

– Он разлюбил вас, а вы… Но ведь вы живете в этой квартире не первый год, – догадки приходили Манну в голову одна за другой, и он выпаливал мысли вслух, не успевая думать о последствиях, – почему же только сейчас… Или это продолжалось уже давно, а вы лишь недавно обратили внимание? Вам лишь на прошлой неделе стало ясно, что Кен вам изменяет. И вы сказали об этом Кристине… той женщине, что приходила к Веерке. Вы надеялись, что она повлияет на писателя, верно? Да или нет? Говорили вы ей?

– Не кричите на меня, – шепотом сказал Панфилло и огляделся вокруг, будто где-то неподалеку стоял старший инспектор Мейден собственной персоной и мог слышать каждое сказанное в комнате слово. А может, он решил, что полиция успела установить в квартире микрофоны? – Прошу вас, детектив, не надо на меня кричать, я совершенно не соображаю, когда на меня кричат. Полиция… инспектор этот… он сначала на меня кричал, и я не мог сказать ни слова, тогда он перестал кричать, и я ему все сказал.

– Все? – поразился Манн. – И о том, что Кен вам изменял, и что вы видели Веерке без сознания?

Странно. Почему Мейден не дал об этом знать даже намеком?

– Все, – сказал Панфилло, – о той женщине. Что приходила. Это она Ганса…

– Минуту, – пробормотал Манн, холодея в душе. – Почему вы решили, что это она…

– Не надо на меня кричать… – шепот Панфилло становился все менее слышным, Манну пришлось наклониться, чтобы расслышать хоть слово.

Он взял себя в руки.

– Вы сказали, что не видели женщину, приходившую в тот вечер к Веерке и не знаете, когда она ушла, – произнес он медленно, отделяя каждое слово от соседнего, ему нужно было, чтобы Панфилло его понял, чтобы он точно понял, какой вопрос ему задан, чтобы он не давал воли своей фантазии, а говорил только то, чему был свидетелем на самом деле…

– Я не говорил, что… – поняв, что детектив не собирается на него повышать голос, Панфилло мгновенно приободрился и сказал сердито: – Послушайте, я не могу сказать вам больше того, что говорил комиссару Мейдену.

– Старшему инспектору, – механически поправил Манн.

– Да…

– Вы сказали ему, что не видели, как…

– Ничего подобного! – воскликнул Панфилло. – Я видел, когда эта женщина вошла и когда ушла. А когда она… Нет, этого я не видел.

– Когда же она пришла, по вашему мнению? – спросил Манн, не повышая голоса, хотя больше всего ему хотелось сейчас наорать на этого идиота, прижать его к стене, потребовать, чтобы он хотя бы раз сказал правду, только правду и ничего, кроме правды… Но Панфилло говорил сейчас именно правду, Манн это видел по выражению его лица, парень не врал, он действительно сказал Кристине все, что узнал о связи ее любовника и Кена, он действительно видел, когда она пришла в тот вечер, может, тогда он и встретил ее… где? В холле?.. В лифте?…

– В десять минут девятого, – твердо сказал Панфилло. – Мы выясняли отношения с Кеном, я ходил по комнате и увидел в окно, как эта женщина вошла в дом. Я не мог больше выдержать, оставил Кена одного и спустился этажом ниже. Эта женщина…

– Опишите ее, пожалуйста.

– Что?.. Средний рост, светлые волосы до плеч, немного рыжеватые, гладкая прическа, лицо чуть удлиненное, широкий разрез глаз, цвет, скорее всего, карий, но в холле было не так уж светло… Брючный костюм цвета морской волны, светло-зеленая блузка…

Кристина, никаких сомнений. И если этот придурок дал описание полиции… Но почему, черт его дери, совсем недавно он утверждал совершенно противоположное? Боялся, что Манн станет на него кричать? Тогда сразу и сказал бы правду.

– Продолжайте. Эта женщина…

– Она вышла из лифта, я ее ждал. Представился. Она сказала: «Я вас знаю».

– Назвала свое имя?

– Нет. Может, она бы и назвала, но меня как прорвало – я ей сказал все, что думал о Густаве и Кене, о любви и измене, о смысле жизни – моей жизни… Господи, детектив, вы бы видели, как она побледнела! Как эта стенка. И сказала: «Вот оно что». Несколько раз. Потом отодвинула меня в сторону – знаете, как отодвигают вещь, оказавшуюся на пути, я чуть не упал, – и постучала в дверь Густава. А я ушел, мне надо было видеть, как они?.. Я вернулся и еще раз высказал Кену … Он врубил тяжелый металл, и мы могли говорить друг другу все, что угодно. А я все думал: как она там объясняет Густаву, какой он подонок… И мне было хорошо. В десять с четвертью она ушла.

– Вы так точно запомнили…

– Она вышла из подъезда и пошла в сторону Лейдсестраат, влево. Там, на углу, часы на башне, посмотрите сами, стрелки хорошо видны, циферблат вечером подсвечивается… Я следил, как она шла до угла, и решил, что она ничего Густаву не сказала, шла так спокойно, будто ничего между ними не произошло, я был уверен, что она промолчала, и я должен сам… Я сказал Кену какую-то гадость, нервы мои были… Бросился вниз…

– Сразу? Как только эта женщина свернула за угол?

– Н-нет… Мы с Кеном говорили… Нервы… Нет, не сразу. Может, через полчаса. Дальше я уже вам рассказывал.

– Полиции тоже? О том, что видели Веерке мертвым, как вы подумали.

– Нет! Они бы решили, что это я…

– И в «скорую» не позвонили…

– Я уже говорил вам…

– Кен подтвердит ваши показания?

– Не говорите мне о нем! Слышать не хочу! Он все растоптал!

Похоже, у Панфилло опять начиналась истерика. Только этого недоставало, возись с ним, и непонятно, как утешать мужчину, от которого ушел… Наверно, так же, как если бы от него ушла любимая женщина, чувства, видимо, ровно такие же, Манн их не понимал, но из этого не следовало, что ощущение потери у Панфилло было менее острым, чем у самого Манна в тот момент, когда он узнал (сколько уже времени прошло, девять лет!), что Басси ему изменила – и с кем, с лучшим другом, да, тогда они с Бритом были не разлей вода, это потом не виделись годы и годы, где Басси сейчас – Манн не знал и знать не хотел. Совершенно.

– Спасибо за информацию, – Манн встал и направился к двери, он узнал даже больше того, что собирался, выслушивать третью версию не было желания, поди потом разбирайся, когда Панфилло врал, а когда говорил правду. – Я еще к вам зайду, если вы не возражаете.

Панфилло колотил ребром ладони по журнальному столику, на Манна не обращал больше никакого внимания, и детектив ретировался, закрыл за собой дверь и постоял минуту, приводя мысли в относительный порядок.

Что Панфилло на самом деле сказал Мейдену? Впрочем, даже если сказал, что видел Кристину в начале одиннадцатого, это еще ничего не доказывает. После ее ухода Веерке мог быть еще в полном порядке. А потом Панфилло спустился – он сам это признает…

Слова, слова, слова… Косвенные, ничего не доказывающие улики.

Но почему так скверно на душе? Манну казалось, что в его пальцах расплывается тонкая материя, выскальзывает и рвется, и чего-то очень существенного он так и не разглядел, а что-то, совершенно неважное, заняло слишком много места в его мыслях.

Когда Веерке сунул свою бездарную голову в оконный проем? Если до десяти часов, значит, виновата Кристина. Если позже, то виноват мог быть кто угодно из жильцов этого странноприимного дома, у каждого были свои причины ненавидеть Веерке и свои поводы именно в тот вечер расправиться с ним. К тому же, и Мейден скрывает результат собственного разговора с Панфилло. Почему? Если Панфилло все рассказал полиции, то в какую игру решил поиграть Мейден с Манном?

Манн огляделся. Слева была обычная лестница и лифт, справа – винтовая, к черному ходу. Кристина приходила сюда не один раз. Вполне возможно (и даже очень вероятно), Веерке впускал ее через черный ход, чтобы не вызывать лишних разговоров – если, конечно, старался не афишировать свои интимные связи. Почему, убив Густава (если она это сделала, то, как и Панфилло, должна была считать, что писатель умер), Кристина вышла из дома через парадную дверь, рискуя, что ее увидят десятки глаз на ярко освещенной улице? Неужели была так растеряна, что не сообразила выйти через черный ход?

Манн начал спускаться по винтовой лестнице, здесь было темно, выключателя он не нашел и нащупывал ногой ступеньки, рискуя покатиться вниз до первого этажа; он живо представил себе эту картину, грохот, переполох, на шум выбегает Квиттер, сверху – супруги Ван Хоффен, а Манн лежит посреди холла с переломанной шеей, в точности, как Веерке, и в больнице оказывается в той же палате…

Что за нелепые мысли? Спираль лестницы совершила очередной виток, Манн понял, что ступеньки кончились, и под рукой, будто только что созданный расположенным к Манну демиургом, оказался выключатель, зажглась под потолком желтая лампа в большом полупрозрачном плафоне, справа была дверь на улицу, а слева – в квартиру домохозяина, Манн лишь секунду колебался в выборе, он не мог здесь больше находиться, ему нужно было оказаться вне дома, чтобы спокойно порассуждать – он повернул ручку и вышел на тихую улочку, где наверняка запрещено было автомобильное движение, тут можно было, вытянув руки, коснуться стен домов, стоявших на противоположных сторонах.

Улочка выглядела вымершей, многие окна – особенно в верхних этажах – были закрыты ставнями, но некоторые широко раскрыли свои рты, будто хотели вдохнуть больше воздуха. Вряд ли Мейден опрашивал жильцов этого переулка. Он знал, что Кристина вошла в парадный подъезд и из него же вышла.

Манн прошел переулок насквозь – метров сто, не больше, – и вышел на широкую и шумную Армерстраат. Повернув направо, он дошел до угла Лейдсестраат и здесь остановился, оглядываясь. Кристина, выйдя из дома Веерке, пошла налево, и, значит, за угол повернула именно здесь. Возможно, на одной из стоянок (Манн видел две, со столбиками для уплаты) ее ждала машина.

Манн прошел под окнами Квиттера. На противоположной стороне улицы открыта была табачная лавка, где продавались и газеты с журналами, и видеокассеты, и диски DVD с порнофильмами, среди которых Манн разглядел, однако, несколько вполне приличных голливудских блокбастеров; один фильм – «Куда приводят мечты» – он давно хотел посмотреть, но все не получалось, и он спросил у продавца, щуплого старика с редкой седой шевелюрой, выходца, скорее всего, из Малайзии, а может, из какой-нибудь другой малопривлекательной страны Юго-Восточной Азии:

– Сколько?

– Пятнадцать евро, – с готовностью улыбнулся старик. – Если возьмете два диска, то – двадцать пять. За три диска – тридцать евро, очень дешево.

Говорил он без малейшего акцента, наверняка жил в Амстердаме не первый год, азиаты вообще способны к языкам.

– Мне нужен только этот фильм, я его давно хотел увидеть, – сказал Манн и, расплатившись, продолжил: – Вы работаете весь день?

– Да, с восьми утра до десяти… иногда до одиннадцати вечера.

Показалось Манну, или старик намеренно, сделав паузу, добавил час к собственному рабочему времени?

Манн оглянулся – окна квартиры Веерке были отсюда прекрасно видны, на улице росли деревья, но так получилось, что они не загораживали фасада. На верхнем этаже, у Панфилло, рамы были подняты, но в комнатах темно – возможно, бедняга рыдал сейчас, лежа поперек двуспальной кровати. А может, хладнокровно обдумывал собственные слова, сказанные назойливому детективу.

– Здесь, я слышал, позавчера человек голову окном прищемило, – сказал Манн, пряча диск в сумку, висевшую на плече.

– О! – воскликнул продавец. – Вы из газеты? Во всяком случае, не из полиции, это я определяю без ошибок.

– Да, – кивнул Манн. – Я из «Таг». Отдел криминальной хроники. Манн моя фамилия. Тиль Манн.

– Йен Казаратта, – представился хозяин лавки. – Меня фотографировали однажды для «Вечернего Амстердама». Статья была о торговле пиратскими дисками. Нет, тот, что вы купили, конечно, фирменный, я никогда не связывался…

– Вы в тот вечер работали? – прервал Манн быструю речь.

– Конечно.

– Видели, как это произошло?

Мейден наверняка уже опрашивал господина Казаратта. Вряд ли старик скажет что-нибудь новое, скорее, даже старой информацией делиться не станет, зачем ему лишние неприятности, разве что ради рекламы…

– Не видел, – покачал головой старик. – Я как раз закрывался, заносил столы, прятал газеты, диски… Возни много. Вернулся домой и сразу лег спать. Живу я далеко отсюда, в Страде, мы с женой поменяли квартиру, когда дети разлетелись по своим гнездышкам, а раньше жили неподалеку, потому я и лавку здесь купил, это ведь мой район, я здесь родился, и мой отец, и дед…

Вот так, – подумал Манн. Вот тебе и выходец из Бангладеш. Но лицо восточное… Что-то щелкнуло в мозгу, и детектив спросил:

– Женщина, которая вышла из дома в начале одиннадцатого… Вы ведь ее хорошо рассмотрели. Вы с ней поздоровались. Вы ее знаете.

– Кристину? – ни на миг не задумался над ответом Казаратта. – Видел. Мы с ней тысячу лет знакомы. Ну, тысяча – это преувеличение, конечно. Но с тех пор, как она стала приходить к этому козлу Веерке, Кристина каждый раз покупала у меня если не газеты, то сигареты или печенье – что-нибудь, это у нее примета такая, у женщин странные бывают приметы, задумываешь что-то на удачу, а потом повторяешь, чтобы удача не ушла.

– Каждый раз, говорите? Но позавчера она у вас ничего не купила. Вышла из дома, повернула налево и…

– Купила, конечно, – Казаратта аккуратно сложил высокой стопкой непроданные газеты и повернулся к Манну. – Как обычно – пачку «Кэмел», длинные женские. Три с половиной евро.

Верно. Кристина именно такие и курила, это Манн помнил.

– Позавчера? В начале одиннадцатого? – старик, конечно, все напутал.

– Молодой человек, – сухо произнес Казаратта, – у меня профессиональная память. Перечислить, что и когда покупала у меня госпожа Ван дер Мей в последние две недели?

– Стоп, – сказал Манн. – Вы же сказали в полиции…

– Полиции, – перебил Казаратта, – я не сказал ни слова. Ничего не видел, ничего не знаю. Это самое верное, иначе затаскают по судам, зачем мне это надо? Я свои права знаю. Хочу говорю, хочу – нет.

– А мне…

– Вы не полиция, – отрезал Казаратта. – И не журналист. Вы – частный сыщик. Журналисту я бы тоже ничего не сказал, эти потом распишут втрое больше, явится полиция, и опять пиши пропало. Частный детектив – другое дело. С полицией у вас свои счеты, откровенничать с ними вы не станете. И в газеты информацию не дадите. Так что…

– Оригинальная позиция, – пробормотал Манн, собираясь с мыслями. – Так, значит, Кристина вышла из дома в начале одиннадцатого, подошла к вам, купила «Кэмел»…

– Совершенно верно.

– Она была взволнована?

– Нет, выглядела, как обычно. Она посещала господина Веерке раза два в неделю.

Манн стиснул зубы.

– Купила «Кэмел», – задумчиво продолжал Казаратта, не обращая внимания на волнение Манна, – сказала… Что же она сказала? Да. «Приятный нынче вечер». Взяла сдачу и пошла. Вон туда.

– «Приятный вечер», – повторил Манн, представляя, как бы он себя чувствовал, зная, что только что или убил, или серьезно поранил человека, был бы для него вечер приятным или все казалось бы насупленным, враждебным и угрожающим?

Впрочем, Казаратта, скорее всего, ошибся – в тот вечер, по словам Панфилло, которому из окна видно было все, как на ладони, Кристина улицу не пересекала и сигарет не покупала.

– Вы уверены, что речь идет о минувшем вторнике? – спросил Манн.

– Я вас хорошо понимаю, – улыбнулся торговец. – Вы хотите быть уверены, что я ничего не путаю. Я вам такую уверенность предоставлю. Этой женщине я продал последнюю пачку «Кэмел». На следующее утро мне завезли две новых коробки, у меня записано. Вот…

Склонившись над конторкой, Казаратта вытащил на свет пухлый, с выпадающими листами, блокнот, раскрыл на одной из последних страниц, провел пальцем по строчкам и показал запись Манну. «27 сентября, 6 часов 15 минут. Сигареты «Кэмел», женские. Две коробки. «Тренд Бирс».

– «Тренд Бирс», – пояснил Казаратта, – это мои поставщики табачных изделий. Я с ними лет десять работаю. Удостоверились?

– Я и так вам верю… – пробормотал Манн. Почувствовав чей-то взгляд, он огляделся – улица была пуста, но ощущение чужого взгляда не пропадало. Манн поднял глаза: из окна на четвертом этаже за ним наблюдал Панфилло. Он поднял раму окна до предела, но благоразумно не высовывался наружу, стоял, опершись руками о подоконник, и смотрел вниз. Может, вовсе и не на Манна.

Вернуться? Спросить, уверен ли Панфилло в том, что Кристина, выйдя из дома… А какая разница? Кто-то из них ошибся. Если у старика-торговца есть подтверждающий документ, то у Панфилло нет ничего, кроме памяти, а память может…

– Спасибо, – сказал Манн, – вы мне очень помогли.

Он помахал Панфилло рукой, и тот ответил.

– Кстати, – вспомнил Казаратта, – этот молодой человек в тот же вечер купил у меня две кассеты «Сони».

– Вы всех знаете по именам? – удивился Манн.

– Конечно, они мои постоянные покупатели…

– Когда ушла Кристина, вы не смотрели вверх, на окна… третьего этажа?

– Может, и смотрел… – задумчиво произнес Казаратта. – Всегда куда-то смотришь, но, если не видишь ничего, что выбивается из привычной картины, то и не запоминаешь, верно? Стоит дом, ну и стоит, перестаешь замечать. Но если его вдруг перекрасить… Или вывеску новую…

– Значит, если бы в окне третьего этажа в это время торчала голова человека…

– Я бы мог не обратить внимания, об этом я вам и толкую! – воскликнул Казаратта.

– Простите, – нахмурился Манн. – Вы же сами сказали только что…

– Да, Господи, – воскликнул торговец, – Веерке постоянно у окна стоял, смотрел на улицу, голову порой высовывал так, что чуть на сваливался, глядел по сторонам, все ему было интересно, вот и в тот вечер, если он из окна высунулся, стал бы я на это обращать внимания? Да никогда! Видел я это сто раз в день.

– Значит, видели?

– Сто раз в день? Конечно. И потому не могу сказать, было ли это позавчера вечером.

– Вот моя карточка, – протянул Манн старику визитку. – Если вы вспомните что-нибудь… Позвоните, хорошо?

– Обязательно, – пообещал Казаратта, бросив карточку в нижний ящик конторки. – Память у меня хорошая, но она становится еще лучше, если…

– Сколько стоит эта прелесть? – перебил Манн, показывая на большую куклу, наряженную в традиционное голландское платье с широким подолом. У куклы было удивленное выражение лица, будто она не могла поверить, что ее кто-то решился, наконец, купить.

– Для вас – тридцать пять евро.

Для других, скорее всего, вдвое меньше, – решил Манн, но не стал торговаться, коробку Казаратта уложил в желтый, как сигнал светофора, пластиковый пакет и, довольный сделкой, принялся нажимать кнопки на кассовом аппарате. Манн поспешил к машине, убедившись в том, что в окне четвертого этажа никого нет. С Панфилло он поговорит потом, сейчас нужно позвонить Кристине, она ждет, наверняка мучается от неизвестности…

Сев за руль, Манн набрал номер. Кристина не отвечала. Спит? Наверно, спит. Телефон, во всяком случае, не отключен. Если бы она куда-нибудь ушла, взяла бы аппарат с собой и ответила обязательно, увидев, кто звонит. Наверно, спит.

Манн выехал на Принценграахт и задумался, остановившись перед красным светофором. Кто тот свидетель, что видел Кристину в окне квартиры Веерке в третьем часу ночи? Это не Панфилло, не Ван Хоффены, не Квиттер, не Казаратта. Кто-то из дома напротив, кому не спалось? Над лавкой Казаратты располагался дамский салон «Прически Ройзе». В Амстердаме было несколько парикмахерских этой фирмы, по ночам женщины обычно не делают причесок, наверняка в здании и в ту ночь никого не было.

Кто же мог видеть женскую фигурку в окне квартиры Веерке?

Господь, конечно, ему сверху видно все, но вряд ли Мейден сумел допросить именно этого единственного все знающего свидетеля.

Зажегся зеленый, и Манн свернул на Принценграахт. «Загляну в офис, – решил он, – а потом поеду к Кристине».

Почему-то он точно знал, что это правильное решение. И почему-то точно знал, что давно вычислил, кто напал на Веерке. Но результат вычисления был погребен под завалом ненужной информации, и, чтобы его извлечь, Манну пришлось бы проделать все расчеты заново – не в подсознании, как он уже это сделал, а шаг за шагом, отделяя зерна от плевел и ложь от истины.

* * *

– Шеф, – сказала Эльза, когда Манн появился в дверях, – я вам звонила четыре раза, почему вы выключили телефон?

– Я? – удивился детектив и, достав из кармана аппарат, действительно увидел пустой дисплей, на котором обычно светилась – если нажать любую кнопку – заставка компании сотовой связи «Гело»: календарик и цифровые часы с фирменным знаком, хорошеньким бурым медвежонком, сидевшим под раскидистым деревом (летом зеленым, осенью – с желтыми листьями, а какой была картинка в остальные времена года, Манн не знал, потому что лишь недавно поменял компанию мобильной связи и вовсе об этом не жалел, связь стала устойчивей и надежней).

– Странно, – пробормотал Манн. Он не помнил, чтобы выключал телефон после того, как набирал номер Кристины. Может, сделал это механически, думая о чем-то другом?

– Почти сразу после того, как вы ушли, звонил старший инспектор Мейден, искал вас, я сказала, чтобы звонил на мобильный и стала звонить сама, но у вас было выключено.

– Не было, – буркнул Манн. – Точно – не было. И Мейден мне не звонил – смотри, никто мне за эти два часа не звонил, а телефон я выключил – хотя и не помню, чтобы сделал это – минут десять назад, не раньше…

– Ну, не знаю… – протянула Эльза. Технике она никогда не доверяла, была уверена, что чем сложнее аппаратура, тем на большие гадости она способна: если велосипед в худшем случае выкинет вас из седла, а сам повалится набок, чтобы не выглядеть саботажником, то хороший автомобиль не только может налететь на столб, которого не существовало в природе еще мгновение назад, но и изобразить при этом, что во всем виноват водитель, слишком много выпивший или глядевший в небо, а не на дорогу, или вовсе забывший, что во время движения нужно обеими руками держать руль, а не обнимать сидящую рядом спутницу.

– Чего хотел Мейден? – спросил Манн, включая телефон, возвестивший о своем возвращении к жизни бравурной мелодией.

– Он не сказал, – с сожалением сообщила Эльза.

– Старший инспектор? – произнес Манн, услышав бодрое «Алло!». – Это…

– А! – воскликнул Мейден, прервав детектива на полуслове. – Я вам пять раз звонил, дорогой Манн, вы отключены, это непрофессионально, хотя, конечно, не мне делать вам замечания.

– Я что-то нарушил, старший инспектор? Я не должен был говорить с кем-то из домочадцев Веерке?

– Напротив, я хочу, чтобы вы поговорили со свидетелем. Свидетельницей, если быть точным.

– Свидетельница, которая может сказать мне больше, чем полиции? – не удержался от язвительного замечания Манн, тут же прикусил язык и хотел было попросить прощения за колкость, но старший инспектор продолжал, будто не расслышав слов детектива:

– Я говорил вам, что госпожу Ван дер Мей видели в окне комнаты Веерке в третьем часу ночи.

– Но не сказали – кто.

– А вы не сумели выяснить.

– Н-нет, не сумел.

– Это Мария Верден, вдова шестидесяти трех лет, работница салона «Прически Ройзе», расположенного напротив…

– Знаю, – невежливо перебил Манн старшего инспектора.

– Не сомневаюсь, – сказал Мейден. – Госпожа Верден осталась в ту ночь на работе по каким-то личным причинам, о которых говорить не пожелала. Места приличного в салоне не нашлось, в кресле спать женщина не привыкла… Короче, стояла у окна, курила… И увидела в окне напротив женщину…

– В комнате было темно?

– В которой?

– В обеих.

– В комнате госпожи Верден горело бра на дальней стене. В комнате Веерке свет был выключен.

– Как же она тогда…

– Фонари перед домом, дорогой Манн. В глубине комнаты, разумеется, ничего не разглядишь, но если человек стоит у окна, видно как на ладони.

– Рама была поднята?

– Разумеется. Если бы она была опущена, госпожа Верден никого увидеть не смогла бы…

– Об этом я и хотел… – пробормотал Манн. – Окно было раскрыто. Веерке в окне не было…

– Разумеется, тело нашли на полу рядом с окном.

– Закрытым?

– Именно. И все сходилось. Женщина – по описаниям госпожи Верден это, без сомнения, была Кристина Ван дер Мей – постояла у окна, выглянула на улицу (она могла, кстати, увидеть и госпожу Верден в окне напротив), потом закрыла окно… и все.

– Однако, вы не задержали Кристину…

– Задержали, вы же знаете – для допроса.

– Так что там с госпожой Верден? – крепко сжав телефон в руке, спросил Манн.

– Она дала устные показания, я стенографировал. Как обычно, в управлении мне распечатали протокол, я направил сержанта Бьерка к госпоже Верден, чтобы она поставила подпись… формальность, обычная практика… Она наотрез отказалась подписываться.

– Вот как? – сказал Манн, чувствуя, как упавшее было настроение поднимается из унылого темного закутка в сознании. – Не хочет связываться с полицией? Это бывает…

– Черта с два! – с неожиданной злостью отозвался Мейден. – Да она мечтала увидеть собственную физиономию на первых полосах газет! Знаю я таких женщин, и вы их знаете. И все равно она не подписала документ, заявив, что ничего подобного не говорила, никого в окне не видела и вообще проспала всю ночь без задних ног, потому что очень устала после скандала с невесткой… ну и прочий бред в таком духе.

– Так, – с удовлетворением сказал Манн. – И теперь у вас нет важного свидетеля. Я не понимаю, старший инспектор, чего вы хотите от меня. У вас есть масса способов – гораздо больше, чем в моем распоряжении, – заставить эту женщину повторить показания.

– Чтобы она на суде вновь от них открестилась?

– Вы хотите, чтобы я сделал за вас вашу работу?

– Манн, свою работу я сделаю сам, – сухо проговорил Мейден. – Я позволил вам влезть в это дело, и у вас есть по отношению ко мне…

– Да я и не против… – быстро сказал Манн. – Если вы дадите ее адрес…

– Улица Мюидер, двенадцать. Это напротив кладбища…

– Там проходит железная дорога, знаю этот район. Сейчас я к ней поеду, старший инспектор, спасибо.

– И не выключайте телефон, – сказал Мейден. – В любом случае я хочу знать о ваших передвижениях. Не надо меня запутывать, Манн.

– Я вовсе не собирался…

– Да? Отчего же вы вышли из дома Веерке не на Керкстраат, где дежурил мой человек, а с черного хода?

Манн промолчал.

Где был человек Мейдена, когда Манн входил в дом? Не мог же старик Казаратта работать на… А почему нет, собственно?

– Выпьете кофе, шеф? – спросила Эльза, когда Манн спрятал телефон в карман и задумчиво остановился на пороге своего кабинета.

– Нет, мне нужно уходить… Впрочем, давай. Пять минут… Надо подумать.

Подумать действительно было над чем. Еще раз набрав номер Кристины и прослушав несколько долгих гудков, а потом предложение оставить информацию, Манн пригубил принесенный Эльзой кофе и сказал:

– Поругалась с мужем.

– Слишком слабый? – вздохнула Эльза. – Я сейчас…

– Не нужно, – отказался Манн. – Иногда полезен и слабый кофе.

– Ну да, – Эльза присела на край кресла для посетителей. – Вам полезен слабый кофе, когда вы не знаете, что делать, и никакие идеи в голову не приходят.

– Мы хорошо изучили друг друга, верно? – усмехнулся Манн. – Порой я думаю, что мы с тобой составили бы хорошую пару, если бы…

– Если бы вы меня хоть чуточку любили, – сухо произнесла Эльза, глядя в сторону.

– Если бы ты вдруг не выскочила за Эдуарда, – закончил Манн.

– Что случилось, шеф? – с беспокойством спросила Эльза. – Неужели Кристина… Ну, этого Веерке…

– Нет, – отрезал Манн и добавил, подумав:

– Но иногда мне кажется…

– Что это она?

Показалось Манну, или на самом деле в голосе Эльзы слышна была надежда?

– Не знаю, – сказал он.

Кофе был хороший, и совсем не такой слабый, Эльза постаралась. «Может, действительно, нужно было нам пожениться», – подумал Манн. Три года назад, после дела Ритвелда. Он заподозрил Кристу в убийстве и, чтобы избавиться от щемящего чувства собственной неправоты при наличии уверенности в том, что вывод был правильным, Манн отправился к Эльзе домой, он никогда прежде не приходил в этот старый дом на окраине, где Эльза снимала двухкомнатную квартирку под крышей, он твердо считал, что отношения между работодателем и секретаршей должны быть разумны и отделены от присущих всякому человеку эмоций, так оно и было на самом деле, но в тот вечер Манн оказался не то чтобы на перепутье, но в состоянии, когда оставаться одному было невозможно, это могло плохо кончиться – в том числе и для дела, и следовательно, для той же Эльзы, которая в одночасье потеряла бы работу, так ей, без сомнения, необходимую… Эльза долго не открывала, разглядывая его в глазок, а потом открыла и ничего не стала спрашивать. Манн был ей за это благодарен, они молча пили кофе, так же молча Эльза положила его голову себе на колени, и он уткнулся в них носом, пахло каким-то мылом и еще чем-то женским, влечение оказалось сильнее сопротивления, потому что он действительно сопротивлялся, но все равно пришел в себя лишь после того, как вспомнил – а прежде было нечто, невыносимое для сознания и необходимое для чего-то, более важного.

Утром они так же молча пили кофе на кухне и были даже ближе друг другу, чем ночью, а потом молча поехали в офис, и Манн думал о том, как сказать Эльзе, что он хочет на ней жениться, но никогда не сделает предложения, никогда больше не поедет к ней домой, не останется на ночь, и вообще надо все забыть, хотя забыть невозможно.

Через месяц Эльза вышла замуж за Эдуарда Кричмера, американца-гидролога, приехавшего в Амстердам по приглашению университета и оставшегося, потому что ему предложили возглавить кафедру и еще потому, что он случайно познакомился в магазине на Дамраке с удивительной женщиной, которой именно в этот момент нужен был мужчина, чтобы не думать о другом.

На свадьбу Манн не пошел, и никаких разговоров об Эльзином замужестве больше не было. Разве только если секретарша подавала хозяину слишком слабый кофе, Манн говорил: «Опять с мужем поругалась?», Эльза не отвечала, но он знал, что это так и было, ругалась Эльза с мужем не часто, но и счастлива с ним не была, Манн и в этом был совершенно уверен, потому что за три года Эльза ни разу не была беременна, она не хотела ребенка, а если женщина не хочет ребенка, это значит…

Это могло означать что угодно, но Манн вбил себе в голову, что не должен был в тот вечер приходить к Эльзе, а он пришел и сломал ей жизнь.

Манн еще раз набрал номер, не обращая внимания на осуждающий взгляд Эльзы, и на этот раз Кристина, наконец, ответила.

– Криста, – сказал Манн, – с вами все в порядке?

Более глупого вопроса он, конечно, не мог придумать, и Эльза, внимательно слушавшая каждое слово, демонстративно вздохнула, поднялась и, взяв пустые чашки, пошла из кабинета.

– Да… – сказала Кристина. – Это вы, Тиль?

– Никто не приходил?

– Нет… Хотя… Но я не открыла, вы же мне сказали…

– Кто? – нахмурился Манн. – Из полиции?

– Нет… Он.

– Он? Кто? – не понял Манн.

– Густав.

– Густав? – переспросил Манн. – Какой Гус…

Конечно, она спит. И ей снится. Она, наверно, думает, что и телефонный разговор с детективом ей сейчас снится тоже.

– Я его не пустила, и он ушел. А больше никто.

– Я вам еще позвоню, – сказал Манн. – Попозже. Ближе к вечеру. Или зайду, если нужно будет задать пару вопросов.

– Да… Конечно.

«Не нужно было звонить», – подумал Манн, пряча аппарат. Он хотел убедиться, что с Кристиной все в порядке. Убедился? Да, она дома. И спит. Более того – ей снятся сны.

– Я по делу, – сказал Манн, выйдя в приемную. – Сначала поеду в Даймак, потом к… В общем, если меня будут спрашивать…

– Не будут, – сказала Эльза, глядя в экран компьютера, будто видела там свое отражение. – Работайте спокойно, шеф.

* * *

– Здравствуйте, госпожа Верден, – сказал Манн, – мое имя…

– Заходите, – прервала его женщина лет шестидесяти, типичная голландка Вермеера: плотная, крепко сбитая, с пышной, упрятанной в тугие материи, грудью и румяным, как спелое яблоко, лицом без единой морщины. Собственно, при желании ей можно было дать и пятьдесят лет, и даже сорок, возраст женщины выдавали, пожалуй, только складки на шее – складок было ровно столько, сколько и должно было быть у шестидесятилетней женщины. – Заходите, – повторила Мария Верден, – сегодня ко мне ходят и ходят, я уже и спрашивать устала – кто и зачем. В конце концов явится какой-нибудь грабитель, и его я тоже впущу, хотя что делать грабителю в моем доме, здесь хорошие деньги водились, когда жив был муж, а все, что у меня было ценного, вы можете найти в городском ломбарде. Так что входите, чаем я вас могу напоить, а покупать ничего не стану, извините, только зря время потратите.

«Если я ее сейчас не прерву, – подумал Манн, – она так и будет говорить сама, не останавливаясь ни на секунду: напоит чаем и проводит к выходу. Может, расскажет что-нибудь интересное, а может – скорее всего – ограничится пустяками».

– Госпожа Верден… – попытался Манн вклиниться в бесконечную вязь слов.

– Садитесь сюда, этот стул самый крепкий, хотя, если выбирать самый удобный, то лучше сесть вон на тот, но там сижу я сама, должна же хозяйка иметь какое-то преимущество, все говорят, что лучшее место надо предоставлять гостю, и это так, но вы не гость, вы пришли мне что-нибудь продать, я это по вашему лицу вижу…

– Я вовсе не… – запротестовал Манн.

– Садитесь-садитесь, все это неважно, берите кекс, я сейчас согрею чайник, он у меня на плите, электрических не признаю, в них вода мертвая от тока, это все равно, что посадить человека на электрический стул…

Манн вытащил из бокового кармана удостоверение и сунул женщине под нос. Госпожа Верден посмотрела на фотографию, перевела внимательный взгляд на детектива, все еще продолжая говорить что-то о том, как надо заваривать настоящий чай, прочитала, наконец, помещенный под фотографией текст и, будто поезд, на полном ходу свернувший по стрелке на соседний путь, продолжила свою нескончаемую мысль:

– …чай только так и надо заваривать, а частного сыщика я первый раз вижу, давайте я вам тогда не чай, а виски, я читала, что детективы предпочитают…

– Лучше чаю, – быстро вставил Манн.

– Чаю так чаю.

Госпожа Верден толкнула Манна в грудь, отчего он вынужден был, чтобы не упасть, опуститься на предложенный ему стул, отличавшийся тем, что странным образом заваливался назад – похоже, что задние ножки у него были чуть короче передних, сидеть было удобно, но неудобно вставать, может, так и было задумано, чтобы заставить гостей не торопиться, а…

Черт, – подумал Манн. Мысль его стала почему-то такой же вязкой, как речь госпожи Верден, вышедшей из комнаты, но продолжавшей что-то говорить из кухни – то ли о свойствах чая, то ли о сложной работе частного детектива, то ли о том и другом одновременно.

Манн не успел толком оглядеться (комната была заставлена старой мебелью, проеденной жучками, на полках серванта когда-то, возможно, стояла хрустальная посуда, а сейчас почему-то громоздились подушки – маленькие, средние, всякие, было их там штук двадцать), госпожа Верден вернулась с подносом, поставила на стол огромные, не меньше полулитра, чашки с черным от заварки чаем, нитки от пакетиков свисали наружу, Манн прочитал – «Эдвин», действительно очень дорогой и вкусный чай, он вытащил пакетик, положил на блюдце, не слушая, что продолжала говорить госпожа Верден, отпил глоток, обжег язык, поставил чашку на стол и сказал громко, не рассчитывая, впрочем, на то, что будет услышан:

– Так вы видели или нет позавчера ночью кого-то в окне дома по улице Керкстраат?

Госпожа Верден замолчала на середине слова, будто автомобиль на полной скорости врезался в рыхлую преграду, мгновенно замедлившую его движение, но не причинившую вреда водителю. Женщина подняла взгляд на Манна, внимательно изучила его лицо, будто только сейчас увидела по-настоящему, пришла к какому-то заключению, сама себе кивнула и сказала:

– Нет. Не видела.

– Хороший у вас чай, – заметил Манн, – замечательный. Полиции вы сначала говорили, что видели.

– Говорила. И готова повторить.

Сейчас, будто автомобиль после аварии, речь госпожи Верден двигалась толчками, по одному слову.

– Дорогой чай, – сказал Манн. – Я и сам иногда готов выложить последнее за коробку хорошего английского чая … Так видели вы или нет, на самом деле?

– Я не покупаю чай, – сказала госпожа Верден, обняв чашку обеими руками и впитывая жар, будто ей прежде всего необходима была заключенная в жидкости тепловая энергия, а вкусовые качества имели третьестепенное значение. – Мне дочка приносит, ей-то на жизнь хватает. Что я видела на самом деле, спрашиваете? Хотите – скажу?

– Конечно!

– А вам зачем? Вы кем той женщине приходитесь?

– Никем, – вздохнул Манн. Кем он приходится Кристине? Никем. К сожалению. – Я всего лишь детектив, собираю информацию.

– Информация, – госпожа Верден повторила не очень ей знакомое слово и решила, должно быть, что человек, имеющий столь богатый лексикон, заслуживает доверия. – На самом деле, господин Манн, я не помню, была та женщина в окне или нет.

– То есть? Вы не видели? Зачем же тогда сказали полиции…

– Видела, – отрезала госпожа Верден. – Послушайте, вы ведь не станете подсовывать мне бумажку, чтобы я ее подписала? Бумажку если подпишешь, то потом тебе ее всю жизнь под нос совать будут. А если на самом деле все окажется иначе? Кто я буду? Как называют тех, кто в суде говорит сегодня одно, а завтра другое?

– По-разному. Лжецы, фантазеры, лжесвидетели.

– Вот! Лжесвидетели, вспомнила. А за это дают срок. Зачем мне?

– Я не веду протокол, – внушительно произнес Манн. – Я не из полиции. Я не могу потребовать, чтобы вы выступили в суде. Я даже не имею права заставить вас со мной разговаривать.

– Я сама с вами разговариваю, – неожиданно рассмеялась госпожа Верден. – И скажу я вам так. Осталась я в тот вечер в швейной комнате, надо было закончить работу, утром должен был прийти клиент, я могла и уйти, в конце концов, кто я такая, не мне отвечать, но у меня совесть, так воспитана, это, конечно, недостаток, ну вот, сделала я все, как надо, домой уже поздно, даже метро не работает, не такси же вызывать, это уж слишком, а пешком через весь город, да еще ночью, в общем, осталась, лечь негде, одни столы, кресло есть в приемной, я там и попробовала устроиться, но сон не шел, подошла к окну, вижу, как из окна дома напротив выглядывает женщина, молодая, красивая, как раз передо мной, третий этаж, в комнате темно, а уличный фонарь ее хорошо освещал, она выглянула, убедилась, наверно, что улица пуста, закрыла окно, и все, больше ничего не видно, я тоже отошла от окна, и что вы думаете, села в кресло и заснула, как убитая, а утром все помнила – и женщину, и сон, который мне приснился, очень интересный сон, как я вхожу в этот дом, что напротив, а там колонны, колонны, как египетском музее, я иду, иду, выхожу на какую-то площадь…

– Сон не надо, – сказал Манн, не надеясь, впрочем, что его призыв будет услышан.

– Вы слушайте, вы же детектив, сами выводы и делайте, площадь большая, и женщина эта тоже там, и еще много людей, знакомые и незнакомые, я выхожу из-под колонн, и все на меня смотрят, и слышу голос: «Мария, побудь с нами, здесь нет времени, здесь ты все время будешь молодая…» И я проснулась, потому что внизу трезвонил телефон, было уже часов семь…

– То есть, вы все-таки видели… – начал Манн.

– Не знаю! – воскликнула госпожа Верден. – Сначала я помнила только сон. Потом пришла полиция и спрашивала. И я вспомнила женщину… Я все рассказала, а, когда полиция ушла, вспомнила, что видела ту женщину во сне на площади. Так, может, и тогда, ночью – это был сон? Может, ничего я на самом деле не…

– Человек, – внушительно произнес Манн, – легко разделяет виденное во сне от виденного наяву. Не могли же вы…

– Легко говорить! Сначала – да, видела. А потом… Такое ощущение, что все было или не было, я хотела спать и, может, уже засыпала. Я помню, что сначала все хорошо помнила, а потом начала забывать, сон я вспоминаю отчетливее, чем ее, понимаете? С вами такое бывало?

– Бывало, – вздохнул Манн. Действительно, бывало – не с ним, впрочем, а с клиентами. В состоянии полудремы, особенно во второй половине ночи, человек не всегда способен четко воспринимать окружающее.

– Здесь две женщины, – сказал Манн, вытягивая из бумажника фотографию трехлетней давности, которую он, выходя сегодня из дома, достал из толстого альбома – единственную фотографию Кристины, которая у него оказалась. Кристина была сфотографирована рядом с Эльзой в кафе на Дамраке, это было, когда он расследовал дело Ритвелда и только-только познакомился с молодой журналисткой. – Посмотрите, госпожа Верден, может, вы узнаете…

– Эту я знаю, – сказала госпожа Верден, уверенно показывая на Кристину. – Точно. Я бы даже сказала, что это она была в ту ночь… Да, сказала бы, если…

– Если… – напомнил о себе Манн, потому что госпожа Верден замолчала, глядя пристальным взглядом на фотографию, но думая о чем-то, возможно, никак с фотографией не связанном.

– Нет, – покачала головой госпожа Верден. – Я знаю эту женщину, видела ее на улице, даже как-то столкнулась с ней в лавке на первом этаже. И во сне видела ее – точно. Но была ли она… Скорее всего, это мне тоже приснилось. Так ярко, что я сначала приняла за реальность, знаете, бывает, что сон кажется реальнее жизни, но потом начинаешь вспоминать, и сон быстро становится будто туманным, ненастоящим, а жизнь должна остаться яркой, так вот, я вспоминала эту женщину в окне дома напротив, и все становилось будто в тумане, я помнила, в каком она была платье, а сейчас не помню, зато помню, в каком платье она была в моем сне, может, это было то самое платье, а может, другое, и почему я должна подписывать какие-то бумаги, если это мне, скорее всего, приснилось, так я могу подписаться и в том, что мой бедный Лео живой и ходит ко мне по ночам, и мы с ним, как в молодые годы… Ох, простите, детектив, я совсем…

– Ничего, – пробормотал Манн, введенный в ступор рекой слов, монотонных, как шелест листвы. – Значит, вы считаете, что видели эту женщину во сне.

Манн не спрашивал, он просто констатировал факт – так, как этот факт вытекал из долгого монолога. И потому вздрогнул, когда госпожа Верден неожиданно стукнула по столу крепким кулачком:

– Нет! – воскликнула она. – Вы тоже ничего не поняли. Ничего. Никто ничего не понимает.

– Простите, – удивился детектив. – Вы сказали, что… цитирую ваши слова: «Это мне, скорее всего, приснилось». Вы сказали это полминуты назад.

– Да. Если вы дадите мне подписать бумагу, что это был сон, я ее не подпишу, вот что.

– Иными словами, – резюмировал Манн, – вы не будете подписывать никаких бумаг – ни о том, что видели Кристину Ван дер Мей в третьем часу ночи, ни о том, что не видели ее, ни о том, что спали в это время, ни о том, что не спали…

– Да. То есть – нет, не буду я ничего подписывать.

– Я и не прошу вас ничего подписывать, дорогая госпожа Верден. Мы только разговариваем. Никаких обязательств.

– Да?.. А у вас в кармане диктофон или даже камера…

– Хотите меня обыскать?

– Вот еще! Чтобы мне пришили сексуальное домогательство? Я стану вас обыскивать, а камера запишет, и меня тогда точно позовут в суд и скажут: что вам приятнее – быть свидетельницей или обвиняемой? Выбирайте…

– Господи, – вздохнул Манн, – какие все стали подозрительные… Ну хорошо, закончим на этом. Извините, что побеспокоил.

– Вовсе вы меня не побеспокоили, – сказала госпожа Верден, удерживая руку детектива так, что он не мог встать. – И я еще не все сказала. Вы слышите? Допейте чай, если хотите, я налью еще. Вот что я вспомнила только что. В том окне… Там, на третьем этаже. Кто-то стоял там, прижав лицо к стеклу.

– Ну да, вы это уже говорили. Только окно было открыто. Теперь вы не знаете, приснилось вам или…

– Да вы слушайте! Это было раньше. Точно. Я вспомнила. Часов в одиннадцать, может, чуть раньше. Я шила, горело бра за моей спиной, подняла глаза, смотрю, в окне напротив человек прижался лбом к стеклу и смотрит на меня в упор.

– Человек? Мужчина?

– Конечно, мужчина, я же говорю – человек.

– Можете описать мужчину?

– Описать? Может, проще, если я назову имя?

– Вы знаете…

– Конечно. Писатель это был, вот кто. Тот, который… Я на него смотрела, а он на меня, минуту мы так переглядывались, а потом он махнул рукой – вот так, слева направо и справа налево, будто говорил: «Не надо на меня обращать внимание», и отошел в глубину комнаты.

– Почему вы сказали об этом только сейчас? – спросил Манн с мрачным ощущением того, что попал в лабиринт, из которого в принципе нет выхода, блуждать можно бесконечно, и за каждым поворотом будут ему попадаться новые свидетельства, противоречащие предыдущим.

– Потому что только сейчас вспомнила, – пожала плечами госпожа Верден.

Манн с сомнением покачал головой.

– С вами так никогда не бывало? – враждебным голосом спросила хозяйка. – Вдруг вспоминается.

– Бывало, – кивнул Манн. – Вдруг вспоминается, как я в детстве зашвырнул игрушку на шкаф, а потом сказал матери, что у меня ее украли в детском саду. Это естественно, но вы говорите о событиях, случившихся позапрошлой ночью. Забыли напрочь, а сейчас вдруг вспомнили?

– Странно, правда? – засмущалась господа Верден, ей и самой показалось странным неожиданно возникшее воспоминание. – Но я действительно вспомнила. Очень ясно, так и было.

– И вы подпишете? – Манн достал из кармана записную книжку, поискал чистую страницу и быстро, четким почерком, чтобы госпожа Верден смогла без затруднений прочитать, написал несколько предложений.

– Это – подпишу, – заявила госпожа Верден и сама потянула книжку из рук Манна. – Дайте-ка, я посмотрю, что вы там… Между двадцатью двумя и двадцатью тремя часами… В закрытом окне третьего этажа… Хозяин квартиры Веерке… Точно. Дайте вашу ручку.

Госпожа Верден поставила подпись, едва уместившуюся на оставшемся в углу страницы пустом пространстве.

– Кристину вы, значит, не видели? – спросил Манн, пряча записную книжку в карман.

– Может, видела, может, нет. Может, мне приснилось. Все так…

– А писателя, значит, видели точно?

– Мне еще раз подписаться? – раздраженно спросила госпожа Верден.

– Достаточно, – Манн поднялся. – Спасибо, чай у вас замечательный.

Он пошел к двери, ощущая давящую тяжесть в затылке, в мозгу будто переворачивался какой-то камень, укладывался на положенное ему место, а когда улегся – Манн как раз подошел к двери и взялся за ручку, – то стало легко, будто умылся после здорового сна.

– Вас проводить? – предложила госпожа Верден, не делая даже попытки встать.

– Нет, спасибо, – отказался Манн. – Вы дали очень ценное показание. Если вспомните что-нибудь еще, звоните в любое время, хорошо?

– С удовольствием, – кивнула госпожа Верден. – Если вы мне еще и номер телефона оставите…

Чертыхнувшись про себя, Манн вернулся и протянул хозяйке визитку, которую госпожа Верден немедленно принялась изучать, будто впервые увидела фамилию детектива, а номера его телефонов намерена была запомнить наизусть. На Манна она не обращала никакого внимания, и он ушел, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре Манн постоял, прислушиваясь, но в квартире было тихо, никакого движения. В голове Манна тоже была абсолютная тишина, никакого движения мысли.

* * *

– Дорогой Манн, – проговорил Мейден, выслушав по телефону краткий рассказ детектива о посещении свидетельницы, – вы считаете, что это полностью снимает подозрения с вашей клиентки?

– Вы считаете иначе? – удивился Манн.

– Она, вы говорите, расписалась в вашем блокноте? – не отвечая на вопрос, спросил старший инспектор. – Если вы в офисе, я пришлю сержанта, он этот листок заберет – сделайте с него копию, конечно.

– Я не в офисе, – сказал Манн. – Я только что вышел от госпожи Верден, и, честно говоря, после этого разговора у меня разгорелся зверский аппетит. Если ваш сержант через четверть часа приедет в «Луковицу», то застанет меня там, я обычно занимаю второй столик от двери…

– Приятного аппетита, – вежливо произнес Мейден.

– Но вы не ответили на мой вопрос, старший инспектор…

– Разве вы что-то спрашивали, дорогой Манн? – искренне удивился Мейден и отключил связь.

«Чтоб тебе», – подумал Манн. К «Луковице» он поехал через набережные Сингеля, чтобы по дороге заскочить в офис, вырвать из блокнота листок с показаниями госпожи Верден, сделать копию и спрятать ее в сейф.

– Никто вам не звонил, – сообщила Эльза, не дождавшись ни обычного рассказа о проведенном расследовании, на даже упоминания о том, куда шеф ездил и куда намерен отправиться сейчас. – Я сказала, шеф, что никто вам не звонил за время вашего отсутствия.

– Да, Эльза, спасибо, я слышал. Извини, что ничего не рассказываю, надо ехать, отчитаюсь, когда вернусь. Надеюсь, скоро.

– Я вовсе не…

Манн запер сейф, подошел к Эльзе, наклонился и крепко поцеловал ее в губы. От неожиданности (а может, подсознательно она всегда этого ожидала?) Эльза запрокинула голову, и поцелуй застыл в пространстве, как странная картина, кадр, вырезанный из реальности, ситуация совсем из другой истории.

Кто первым заставил время двинуться – причем назад, а не вперед, потому что Манн обнаружил вдруг, что стоит у сейфа, в руках у него ключ, которым он только что запер дверцу, а Эльза смотрит вопросительно, ожидающе, будто ничего еще не было, а что быть должно, того уже не случится?

– Извини, – сказал Манн смущенно, опустив ключ в карман и повернувшись к Эльзе спиной.

Эльза не пошевелилась, затылком Манн чувствовал ее взгляд и затылком же ответил, что ничего не произошло и ничего такого он больше себе не позволит, просто день так сложился, извини…

Ехать не хотелось, на машине он доехал бы минуты за две, однако Манну нужно было подумать, и он пошел пешком через мост Хьюстраат, а потом вдоль Сигеля, по каналу один за другим шли прогулочные катера, люди внимательно слушали гнусавый голос, рассказывавший на четырех языках о том, как в пятнадцатом веке королевство Нидерланды…

Сержант Дюар ждал Манна у входа в «Луковицу», всем видом показывая, что времени у него в обрез, это частные детективы могут позволить себе пешие прогулки в рабочее время, а полиция делает все быстро и, главное, правильно.

Манн передал полицейскому листок в пластиковом пакете, молча пожал протянутую руку и вошел в ресторан, где было сейчас тихо, сумрачно и пахло пряным, чего Манн обычно терпеть не мог, но сейчас вдохнул запах то ли корицы, то ли мяты и нашел его аппетитным.

Он съел огромный блин, расплатился и пожалел, что оставил машину у офиса. Теперь еще возвращаться…

Бордовый «Пежо» стоял в нескольких метрах от входа в ресторан, глядя на хозяина, как доверчивый пес, знающий, что он нужен, и готовый на все, лишь бы хозяин улыбнулся и потрепал по шее…

Манн сел за руль с ощущением, будто за то время, пока он сидел в «Луковице», мир изменился, вроде бы даже дерево, много лет росшее на берегу канала, привычная деталь пейзажа, стало выше, совсем недавно над его кроной можно было видеть последний этаж дома на противоположном берегу, а сейчас над зеленым облаком видно только небо. А может, дом виден, если отойти чуть подальше?

Что, собственно, его смущает? Выйдя из офиса, Манн действительно подумал о том, что мог дойти до «Луковицы» пешком, и даже сделал несколько шагов, но вспомнил, что потом поедет к Кристине и тогда придется возвращаться, что не имело смысла, зачем терять время, и он, конечно, поехал в ресторан на машине, при въезде на мост его подрезал велосипедист, нарушивший правила, пришлось резко тормозить, и сзади кто-то стал нервно гудеть, что тоже было, конечно, нарушением.

Да, все так, но откуда, в таком случае, четкое ощущение пешей прогулки и гнусавого голоса диктора…

«Наверно, это было в другой раз, – подумал Манн. – Сколько я уже ездил в «Луковицу» на машине, и сколько раз ходил пешком, и на велосипеде приезжал, кстати, тоже неоднократно, и все это перемешалось в памяти, как нарезанные помидоры в салате, хотя, конечно, надо быть внимательным к подобным деталям, не хватало еще путаться в собственных воспоминаниях, даже если они не имеют ровно никакого значения».

Интересно – если спросить сержанта Дюара, вспомнит ли он, приехал Манн на машине или пришел пешком? Можно позвонить, конечно, но каким же идиотом сочтет его бравый помощник старшего инспектора?

Манн медленно ехал по набережной Принценграахт, пропуская вперед машины и почему-то не позволяя обогнать себя трамваям, нетерпеливо тренькавшим сзади. У дома Кристины не было места ни вдоль тротуара, ни напротив, у балюстрады канала. Пришлось свернуть за угол и припарковаться перед зданием Музея природы, в котором Манн, к стыду своему, никогда не был – точнее, был единственный раз, в детстве, классе, кажется, в пятом или даже четвертом, когда повела их сюда учительница Ханна, а они, мальчишки, все время дурачились, и ничего он не запомнил, кроме ощущения затхлости. Надо будет как-нибудь…

Манн нажал кнопку интеркома и долго ждал ответа – наверно, Кристина еще не проснулась, и, к тому же, он сам велел ей не открывать, а чтобы не открывать, лучше вовсе на сигналы интеркома не отзываться, пусть думают, что никого нет дома.

Надо позвонить, на звонок телефона Кристина наверняка ответит, если проснулась – увидит знакомый номер…

Из-за двери послышался тихий зудящий звук, щелкнул замок, и Манн машинально потянул на себя ручку. На третий этаж он взбежал быстро, в несколько прыжков – ему показалось странным, что Кристина открыла, даже не спросив, кто пришел. Дверь в квартиру была распахнута настежь, предлагая всем желающим полюбоваться на темный – как в пещере горных королей – зев маленького коридорчика.

– Кристина! – крикнул Манн, входя – предчувствие ничего ему не говорило, но ощущение все же было странным и неприятным.

– Входите, Тиль, входите, – услышал он напряженный голос и ворвался в гостиную с излишней, возможно, энергией, готовый к чему угодно, только не к той картине, которая предстала перед его глазами.

Диван был выдвинут на середину комнаты, журнальный столик стоял в углу, втиснутый между сервантом и книжным шкафом, Кристина лежала на полу за диваном и пыталась что-то из-под него достать с помощью длинной палки – похоже, это была швабра со снятой перекладиной.

Когда Манн вошел, Кристина отшвырнула палку, поднялась на ноги, отряхнула с юбки невидимую пыль, ударила в досаде ладонью по спинке дивана и сказала:

– Да заходите же! И помогите поставить мебель на место. Сил моих никаких нет.

Не задавая вопросов, Манн подвинул к стене диван, журнальный столик переставил на обычное место, Кристина тем временем успела принести кофе с булочками, поставила чашки и блюдо на столик, подошла к Манну, неожиданно для него крепко обняла и прижалась к его груди, он ощутил аромат ее кожи, волосы щекотали ему лицо, он боялся пошевелиться, сделать что-то не так, он не хотел, чтобы Кристина обиделась или поняла его превратно, хотя что тут было понимать и на что обижаться – любой на его месте поцеловал бы Кристину сначала в макушку, потому что это было проще всего, потом в лоб и, наконец, в губы, и будь что будет…

– Тиль, – прошептала Кристина и сама поцеловала Манна сначала в подбородок, потом в щеку, а потом их губы все-таки нашли друг друга, и случился иной разговор, долгий, безмолвный, Манн говорил о том, как беспокоился, и хорошо, что все в порядке, теперь он отсюда не уйдет, останется до конца, до самого конца, понимаешь, до того момента, когда вообще ничего больше не будет, да, да, я тебя и не отпущу, говорила Кристина, я тебя ждала, а ты не шел, ты даже не представляешь, как ты мне нужен; почему не представляю, представляю, конечно, я буду тебя защищать, нет, ты не понял, мне не нужна защита, мне нужно совсем другое, чего никто мне раньше не мог дать, да я и сама не представляла, что мне нужно именно это, а теперь представляешь, спрашивал Манн, а теперь да, представляю, и ты не поверишь, но именно Густав позволил мне понять…

Так и не произнесенное вслух имя Веерке разрушило разговор, Кристина отстранилась, оттолкнула Манна, и он, пошатнувшись, вынужден был опуститься на диван. Кристина села рядом, поправила прическу быстрым движением рук, пробормотала: «Господи, я совсем расклеилась…» и пододвинула Манну чашку и блюдо с булочками.

– Я… – Манн тоже не сразу нашелся, что сказать, как продолжить разговор, он и понимал смущение Кристины, но и не понимал тоже, и потому решил задать вопрос, который уж точно напрашивался:

– Вы что-то искали, Криста? Я имею в виду – под диваном.

– Да, – кивнула Кристина. – Очки. Я спала… Легла на диван и отрубилась. А потом вдруг проснулась и не могла понять, где я и когда. Ночь на дворе или день? Дома я или где-то в незнакомом месте? Очки в футляре лежали здесь, на журнальном столике…

– Я не знал, что вы носите очки, Криста, – сказал Манн.

– Обычно не ношу, но, когда просыпаюсь, все в тумане, и я всегда надеваю очки, я их кладу рядом, чтобы легко дотянуться. Прихожу в себя, потом снимаю. Я не знаю… Такое свойство зрения, странно, но это с детства… Наверно, какая-то адаптация глаз.

– Неважно, – быстро произнес Манн.

– Да… Я проснулась, протянула руку за очками – как всегда, совершенно механическое движение, – но их не было. Я испугалась – мне почему-то показалось, что я не дома, что пока я спала, меня куда-то отнесли, перед глазами все плыло…

– После снотворного… – пробормотал Манн.

– Нет, у меня всегда плывет после сна, я должна надеть очки… А их не оказалось на журнальном столике, хотя я точно вспомнила, что, приняв лекарство, положила футляр вот сюда, как обычно.

– Может, вы не положили, – сказал Манн, – а поскольку это обычное действие, то память…

– Положила! – воскликнула Кристина. – Я точно помню, что положила… Ну хорошо, допустим – нет. Но где они? Я везде искала – под столом, под диваном, в шкафах.

– Найдутся, – пожал плечами Манн, не очень понимая, отчего нужно так нервничать из-за каких-то очков, если есть куда более серьезные поводы для волнения. Или ее нервная система пытается «перевести стрелки» – волноваться по менее значительной причине, лишь бы не думать о том, чем сейчас занимается полиция.

– Вы не понимаете, Тиль! Очки не могли пропасть! Просто не могли – некуда. Они лежали вот здесь. Или кто-то пришел, пока я спала, взял очки… Но это невозможно и глупо, правда? Или… Я не знаю, не может предмет исчезнуть, будто его никогда не было.

– Будто никогда не было, – повторил Манн, вкладывая в эту фразу смысл, которого сам не мог понять, смысл, которым она, возможно, вовсе не обладала, произнес, а потом задумался, ему показалось, что совсем недавно он уже сталкивался с подобной ситуацией, но не мог вспомнить – при каких обстоятельствах.

– Ничего, – сказала Кристина. – Найдутся. Может, у меня случился приступ сомнамбулизма, и я во сне отнесла очки… ну, не знаю куда. Скажите лучше, вам удалось что-нибудь узнать? Густав… пришел в себя?

– Нет, – покачал головой Манн. До кофе он так и не дотронулся, хотя пить очень хотелось, и запах от чашки шел очень аппетитный. – Боюсь, что Веерке… Врачи говорят, положение практически безнадежно, из комы он вряд ли выйдет и жить будет, пока включен аппарат искусственного дыхания.

Кристина что-то пробормотала, но Манн не расслышал и не стал переспрашивать.

– Надеюсь, что улик против вас у Мейдена больше нет, – продолжал он. – Дело в том, что одна свидетельница видела Веерке живым уже после вашего ухода. Правда, она уверяла, что будто бы видела вас в окне квартиры Веерке в третьем часу ночи, но потом от этих показаний отказалась.

– Значит, меня не…

– Надеюсь, – повторил Манн. – Возможно, у Мейдена есть что-то, чего я не знаю. Скорее всего, это не свидетельские показания. Возможно, материальная улика. Криста, вы ничего не забывали в квартире Веерке?

– Я много чего там забыла, – мрачно сказала Кристина.

– Я имею в виду – позавчерашний вечер, – пояснил Манн. – Что-то такое, что могло бы подтвердить подозрения Мейдена…

Пока Манн говорил, Кристина качала головой, а когда детектив замолчал, сказала:

– Мышка.

– Что? – не понял детектив.

– Мышка. Живая. Я ненавижу мышей, но эта была такая маленькая и беззащитная…

– В квартире Веерке?

– Нет, здесь. Позавчера ночью. Я вернулась домой в ужасном настроении, приняла душ и собиралась смотреть сериал, – Кристина говорила монотонным голосом, не глядя на Манна, будто именно сейчас перед ее глазами происходило все, что она описывала. – Я шла из ванной, бросила взгляд на диван, вот сюда, вы как раз на этом месте сидите, Тиль… По чехлу снизу вверх полз мышонок, маленький, серый, медленно полз, вы когда-нибудь видели, чтобы мышь так себя вела? Я… я не испугалась, хотя это было так неожиданно, минуту стояла, остолбенев, а он все полз, медленно-медленно, и не обращал на меня никакого внимания. Я сняла тапочку… Смешно, правда? Будто это таракан какой-нибудь или комар, которого можно прихлопнуть… Это было бы легко, мышонок заполз, наконец, на диван и застыл – может, он больной был или слишком мал, чтобы соображать… Я стояла и смотрела, а он будто спал. Тогда я пошла на кухню, взяла тряпку, я вытираю ею пыль… Когда я вернулась с тряпкой, то была почему-то уверена, что мышонка не увижу, он просто исчезнет, это же плод воображения… Но он сидел посреди дивана, длинный хвостик… Я взяла его тряпкой, он даже не пошевелился, но был живой, я чувствовала это, подошла к окну и выбросила его на улицу. Вместе с тряпкой. Потом вымыла руки и включила телевизор… Тиль, вы думаете, это был знак?

– Знак? – не понял Манн. – Знак чего?

– Вот и я думаю: что бы это могло означать? Откуда взяться мышонку? Почему он был такой странный?

– Есть дрессированные…

– Здесь? – сказала Кристина с таким неподражаемым изумлением, что Манн не сумел удержаться и взял ее руки в свои, ладони оказались холодными и сухими.

– Пейте кофе, – сказала Кристина, – он совсем остыл.

Она осторожно высвободила руки и начала пить свой кофе мелкими глотками, то и дело морщась, потому что и ее кофе был уже холодным, Манн свой пить не стал, отодвинул чашку и сказал:

– Сделать это с Веерке мог кто угодно из жильцов, но Мейден почему-то упорно ищет улики против вас, Криста. Это очень странно – обычно старший инспектор разрабатывает все версии, он не из тех, кто зацикливается на одной. У него было показание госпожи Верден. Сейчас его нет, но Мейден все равно уверен… Криста, вспомните, пожалуйста, что вы могли сделать… или сказать… или забыть в квартире Веерке…

– Ничего, – повторяла Кристина, – ничего, ничего…

– Ну хорошо, – вздохнул Манн. – Я съезжу еще раз на Керкстраат, хотя, честно вам скажу, совершенно не представляю, что еще можно… Самое разумное – ждать, когда свой шаг сделает Мейден, и тогда, сообразуясь с обстоятельствами…

– Тиль, – сказала Кристина и подняла, наконец, на Манна свои большие серые глаза. – Тиль, пожалуйста… Я не хочу оставаться одна. Я не выдержу. Не уходите.

– Но… – растерялся Манн. – Я должен… Как я отыщу преступника, если останусь с вами?

– Пусть ищет полиция, – сказала Кристина. – Если они придут за мной, вы будете здесь и что-то сумеете им сказать, я не смогу… А если они будут искать кого-то, то сюда не придут, а вы им только помешаете, если…

– Вы хотели, чтобы я нашел…

– Я очень этого хочу. Вы найдете его, Тиль. Но сейчас останьтесь. Пожалуйста.

– Вы чего-то боитесь, Криста? – Манн опять взял ее руки в свои и на этот раз сжал так крепко, что она не могла вырваться, да, впрочем, и не пыталась. – Скажите мне. Чего вы боитесь – здесь, у себя дома? Есть что-то еще, о чем вы мне не сказали?

– Нет, – повторяла Кристина. – Нет, нет…

И потом – неожиданно:

– Да. Я вам не сказала.

– Что?

– Я не знаю… Вчера ночью, когда я вернулась из полиции… Дико болела голова… Думала, потеряю сознание. У меня в аптечке есть спазмагол, сильный препарат, я приняла таблетку, стало чуть легче, я стояла посреди кухни, коробочку с лекарствами держала в руке, хотела положить ее в холодильник, на нижнюю полку… Не знаю, зачем вам эти подробности… Посреди кухни, чуть ближе к плите, расплывалась лужа. Будто что-то пролилось. Я едва не поскользнулась. Посмотрела вверх: может, протек потолок у соседей? Потолок был сухой, на беленой поверхности влага сразу заметна… А лужа стала еще больше. На моих глазах, вы можете себе это представить, Тиль? Я бросила коробочку, она упала на пол рядом с холодильником… Встала на колени – почему я так сделала? Не знаю. Намочила палец в луже и попробовала на вкус. Глупо, да? Вода была соленой, как… И маслянистой. Вы были в Израиле, Тиль? На Мертвом море. Я была – пять лет назад, мы с подругой… Это ни с чем не сравнимое ощущение. И вкус той воды. И ощущение маслянистой поверхности… Вода была из Мертвого моря. Я уверяю вас, Тиль, вы можете надо мной смеяться, но я точно знаю – лужа была оттуда. Не с потолка. И с плиты пролиться ничто не могло.

Манн слушал молча – он понимал, конечно, что в том стрессовом состоянии, в каком пребывала Кристина, вернувшись домой после долгого допроса с пристрастием, померещиться ей могло все что угодно. Лужица? Почему нет?

– А потом лужа исчезла? – спросил он, уверенный в том, что так и было.

– Исчезла? Нет, я ее вытерла. Тряпкой. Досуха. Тряпку повесила на трубу в ванной. Я вижу, вы не верите, Тиль. Возьмите тряпку, отдайте на экспертизу…

– Ну… – сказал Манн. – У меня нет таких возможностей…

– Вы мне не верите?

– Верю, – твердо сказал Манн. Даже если все, рассказанное Кристиной, ей не приснилось и не померещилось, какое это имело значение? Да, стресс, да, странно. Но лучше бы она вспомнила что-нибудь, способное помочь в расследовании. Например, видела ли она кого-то, когда покидала квартиру Веерке. Впрочем, это Манн уже спрашивал, и Мейден наверняка спрашивал тоже…

В кармане детектива завибрировал мобильник.

– Извините, – пробормотал Манн и поднес трубку к уху.

– Дорогой Манн, – сказал голос старшего инспектора Мейдена. – Что вы мне прислали?

– Письменно оформленное свидетельство госпожи Верден, собственноручно ею подписанное.

– И теперь, поскольку это действительно документ, мне придется привлекать госпожу Верден к суду по обвинению в лжесвидетельстве?

– О чем вы говорите, старший инспектор?

– Вы понимаете, Манн, что можете лишиться лицензии? Давление на свидетеля с целью получения нужных вам показаний…

– Какое давление, старший инспектор! – вскричал Манн. – Она совершенно добровольно…

– Послушайте, Манн, – сказал Мейден, – честное слово, я всегда относился к вам с симпатией, поступать, как поступили вы, непрофессионально и безответственно!

Мейден бушевал. Каждое следующее слово звучало громче предыдущего, похоже, что старший инспектор накачивал сам себя, как накачивают воздушный шар, который вот-вот лопнет с оглушительным треском.

Манн отодвинул трубку от уха, крики Мейдена были теперь слышны и Кристине, она смотрела на детектива не столько испуганно, сколько изумленно, и старалась по обрывкам услышанных слов понять смысл выволочки.

– Пожалуйста, Манн, – неожиданно сбавил тон старший инспектор. – Из уважения к вам… Я порву этот так называемый документ. При одном условии. Вы больше этим делом не занимаетесь, понятно? В квартире госпожи Ван дер Мей вы находитесь как частное лицо. Я внятно объясняю?

– Старший инспектор, – твердо сказал Манн, – если вы уничтожите листок из моего блокнота, это будет дважды непрофессионально. Во-первых, вы сами меня направили к госпоже Верден. Во-вторых, она подписала показание совершенно добровольно…

– Оно написано вашим почерком!

«Да, это я прокололся, – подумал Манн, – нужно было попросить ее написать собственноручно. Вопрос: стала бы она это делать?»

– Подпись госпожи Верден засвидетельствует любой графолог, да и она сама…

– Я сказал: больше не вмешивайтесь. Точка.

Короткие гудки.

– Что-то случилось, Тиль? На вас лица нет, – проговорила Кристина. – Это Мейден, да? Он не хочет, чтобы вы меня защищали?

– Неважно, чего он хочет, – Манн спрятал телефон в карман. – Надеюсь, что он не сделает такой глупости…

– Какой?

Манн молчал, раздумывая. Панфилло видел, что Кристина ушла от Веерке в четверть одиннадцатого. Ближе к одиннадцати – после ухода Кристины! – госпожа Верден видела Веерке в окне, причем окно было закрыто. Примерно в то же время спускался на третий этаж Панфилло и видел под закрытым окном лежавшего без сознания писателя. Госпожа Верден прежде показывала, что видела Кристину в окне в начале третьего ночи, чего быть не могло, потому что в это время Кристина спала в своей постели.

Если Мейден действительно уничтожит листок с показаниями госпожи Верден, то копия, хранящаяся в сейфе Манна, не будет принята судом, как доказательство. Но если Мейден так сделает, он уничтожит улику, на это старший инспектор не пойдет, он профессионал, как и Манн, и все его пустые угрозы…

– Тиль? – сказала Кристина. – О чем вы думаете, Тиль?

Она пересела на диван, сидела рядом, совсем близко, смотрела Манну в глаза, протянула руку и коснулась его волос, легко, будто ветер из окна, она не хотела, чтобы он уходил, потому что боялась – не Мейдена, не полиции, Кристина боялась совершенно другого, и это было написано на ее лице, себя она боялась на самом деле, собственных фантазий – если это были фантазии, – мышей, появлявшихся неизвестно откуда, воды, лившейся с сухого потолка, очков, исчезнувших, будто их никогда не было… Конечно, фантазии, это очевидно, причуды расстроенной психики, но тогда и ночь, проведенная дома, могла Кристине почудиться, тогда и госпожа Верден могла видеть Кристину в окне в третьем часу ночи, а потом… Что?

Что происходило на самом деле?

– О чем вы думаете, Тиль?

– Мне нужно идти, Кристина, – сказал Манн, чувствуя, что больше всего на свете ему хочется остаться. – Мейден запретил мне заниматься этим делом, и потому…

– Как он может вам запретить?

– Может сделать так, что меня лишат лицензии.

– Значит, вы больше не станете мне помогать?..

– Вот поэтому мне нужно идти. Я должен найти того, кто сделал это с Веерке, пока Мейден не сделал чего-нибудь со мной.

– Вы не найдете, – с горечью сказала Кристина. – Такое у меня счастье…

Манн поднялся, и Кристина поднялась следом. Они стояли очень близко друг к другу, и закон всемирного тяготения не мог не проявиться в полную силу. Теперь он точно никогда не уйдет, потому что силы притяжения не позволят ему этого.

В кармане завибрировал мобильник.

– Черт, – пробормотал Манн, возвращаясь в мир, где силы гравитации управляли движением планет и звезд, не влияя на судьбы людей.

– Шеф? – сказала Эльза. – Вы можете говорить?

– Конечно, – ответил Манн, придавая голосу признаки твердости.

– Вам пришел факс, и я решила, что это достаточно важно.

– Прочитай, – Манн говорил коротко, он еще не вернулся – во всяком случае, не настолько, чтобы думать только о работе.

– «Уважаемый господин Манн, запятая, с новой строчки, на ваш вопрос о Квиттере отвечаю, двоеточие, Магда Дектер поступила к нему в горничные 28 июля 1999 года, запятая, нареканий не имеет, запятая, рекомендации с прежних мест работы положительные, запятая, ранее работала в Доме престарелых «Роза», запятая, Плесманлаан, запятая, двенадцать, запятая, с июня одна тысяча девятьсот девяносто седьмого по февраль одна тысяча девятьсот девяносто девятого, запятая, в компании, кавычки, Веерке, запятая, Веерке, запятая, Лимитед, кавычки, с апреля одна тысяча девятьсот девяносто пятого до мая одна тысяча девятьсот девяносто седьмого, точка. С уважением, запятая, Франц Криптон, точка». Это все, шеф.

– Криптон, – с недоумением повторил Манн. – Кто такой Криптон?

– Не знаю, шеф, – сказала Эльза. – Письмо не на официальном бланке, напечатано на компьютере, все, кроме подписи, подпись от руки – имя и фамилия полностью.

– Я не задавал никаких вопросов какому-то Криптону. Откуда послан факс, Эльза?

– Здесь нет номера, шеф. Точнее, написано «out of area». Возможно, из-за границы?

– Странно, – сказал Манн. Это было более чем странно. Это было необъяснимо. Но кое-что, возможно, объясняло. – Ты сказала, что Магда Дектер работала у Веерке в девяносто пятом…

– У двух Веерке. С девяносто пятого по девяносто седьмой.

– Кто бы ни был этот Криптон… – медленно сказал Манн.

– Вы хотите, чтобы я узнала? – немедленно поинтересовалась Эльза.

– Как? – воскликнул Манн. – Номер, с которого послан факс…

– Вряд ли из-за границы, – возбужденно сказала Эльза. – Видимо, Криптон – хозяин частного бюро по трудоустройству, судя по тексту. Номер блокирован, это часто делают, автоматика не всегда разбирает, иногда пишет «private number», а иногда «out of area», можете мне поверить, в факсах и номерах я разбираюсь.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Манн. – Ты полагаешь…

– Думаю, это где-то в Амстердаме. Посмотрю в интернете, там должны быть списки бюро по трудоустройству. Если нет у нас, поищу в других городах. Если вам, конечно, нужно, шеф…

– Да. Нужно. Обязательно. Поищи, я скоро буду.

– Сейчас вы…

– Буду через четверть часа, – сказал Манн и отключил связь. Конечно, Эльзе любопытно, где он сейчас находится. Более того, судя по голосу, она даже догадывается – где именно. А он-то сам, отчего бы ему не сказать собственной секретарше, что находится он у клиентки, обсуждает детали, задает вопросы по делу…

– Странно, – сказал Манн.

– Что-то случилось? – с тревогой спросила Кристина. Она все еще стояла близко, почти касаясь Манна грудью, ладони ее лежали у него на плечах, Эльза говорила громко, Кристина вполне могла слышать – если не каждое слово, то нетрудно было догадаться по смыслу…

– Это Эльза, – сообщил Манн.

– Да, я поняла, – сказала Кристина с какой-то неуловимой интонацией – то ли иронии, то ли сарказма.

– Некто отвечает мне на вопрос, которого я не задавал, – задумчиво сказал Манн. – Похоже, в деле появляется еще один подозреваемый.

– Да?

– Извини, – сказал Манн, незаметно для себя перейдя на «ты», – мне действительно надо идти.

– Ты надолго? – с тревогой спросила Кристина. – Ты вернешься?

– Ненадолго, – твердо сказал Манн. Конечно, ненадолго. Долго заниматься этим делом ему не позволит Мейден, который теперь, понятно, следит за каждым его действием и только и ждет, чтобы…

Секунду Манн колебался, потом поцеловал Кристину в губы и пошел из комнаты, подобрав упавшую на пол с журнального столика сумку.

То, что он услышал, закрывая за собой дверь, могло быть вздохом, могло быть всхлипом, а могло и не быть ничем – просто дуновением воздуха.

* * *

– Я успела посмотреть Амстердам и Гаагу, – сообщила Эльза, когда Манн появился на пороге. Она бросила на шефа внимательный взгляд и больше в его сторону не смотрела, старательно отводила глаза, и Манн подумал, что на его щеке могли остаться следы помады, ему в голову не пришло посмотреть на себя в зеркало, а губы у Кристины были накрашены, он вспомнил слабый вкус, сладковатый и немного терпкий, надо бы стереть, но если он сейчас достанет носовой платок и на глазах Эльзы начнет вытирать губы… Можно, конечно, выйти в туалет… «Да ну, – подумал Манн, – все равно Эльза уже видела и сделала свои выводы, разве она не работает в детективном агентстве, с логикой у нее все в порядке, а тут еще и женская интуиция»…

– В столице и здесь, – продолжала Эльза, – нет агентств по трудоустройству, где начальником был бы Криптон.

– Может, он не начальник, а заместитель или просто служащий, которому поручили… – предположил Манн.

– Вряд ли, – покачала головой Эльза. – Понятно, что бумагу составлял не сам шеф, но подписывают такие письма обычно начальники лично, можете мне поверить, в официальных бумагах я разбираюсь…

– Это мне хорошо известно, – пробормотал Манн, – но тут случай исключительный. Начать с того, что я не посылал никуда никаких запросов по поводу Магды Дектер.

– Кто это, кстати? – небрежным тоном поинтересовалась Эльза.

– Я тебе не говорил? Это то ли домоправительница, то ли горничная у Адольфа Квиттера, хозяина дома, в котором живет Веерке. У Квиттера квартира на первом этаже, он живет там один… точнее, с Магдой, вот уж не знаю, есть между ними какие-то иные отношения, кроме отношений работодателя и…

– Господи, шеф, – сказала Эльза, – совершенно очевидно, что есть, и совершенно очевидно, что какие-то отношения были у этой Магды с Веерке, она работала у него раньше…

– Узнай, пожалуйста, все о фирме «Веерке и Веерке», – попросил Манн. – И еще. Может, Криптон руководит не фирмой по трудоустройству? Может, он мой коллега – частный детектив? Сейчас их столько, что…

– Вы стали бы обращаться к коллеге за такой информацией?

– Нет, – ответил Манн, не раздумывая. – Но я и в бюро по трудоустройству не обращался!

– Вы могли забыть, шеф, вы так заняты в последнее время, – с ноткой язвительности в голосе сказала Эльза.

– Не настолько я занят и не настолько забывчив. К тому же, запросы делаешь ты.

– Я не…

– Вот и я не… И посмотри, пожалуйста, мне в глаза. Скажи все, что думаешь, и будем работать дальше. У меня что, след помады на щеке?

Эльза перестала стучать по клавишам, посмотрела на шефа и улыбнулась – Манн не понял, была ли эта улыбка грустной, саркастической или нейтральной, его поразили глаза, огромные, как никогда прежде, голубые, как полосы на израильском флаге, который Манн видел совсем недавно, два или три дня назад, проезжая по Херенграахт мимо посольства Израиля; ему тогда еще показалось, что это был самый чистый голубой цвет из всех, какие он прежде видел; обычно голубизна – даже голубизна неба – бывает какой-то грязноватой, с примесью то ли серого, то ли иных цветов, здесь – в глазах Эльзы – голубой цвет вернул себе первозданную чистоту, один из семи цветов спектра, как одно из семи чудес света, это была даже не мысль, а ощущение, промелькнувшее на долю секунды прежде, чем Эльза расслышала вопрос и ответила, как всегда, точно и исчерпывающе:

– У вас на щеке нет следов помады, шеф. Кристина, кстати, пользуется бесцветной.

– Все ты знаешь, – пробормотал Манн. – Тогда почему…

– Мы собирались работать, верно?

– Да, конечно. Продолжай искать Криптона, а я займусь фирмой «Веерке и Веерке», это проще.

Он повернулся и пошел в кабинет, ощущая спиной… нет, не взгляд, взгляд он сумел бы распознать, он всегда чувствовал, когда ему смотрели в спину, взгляд создавал неуловимое ощущение давления, а сейчас давления не было, напротив, возникла сила притяжения, он даже замедлил шаг, но быстро с собой справился и, войдя в кабинет, закрыл за собой дверь. Есть граница. Иногда Эльза позволяет себе больше, чем ей можно разрешить. Замужняя женщина, в конце концов…

Фирму «Веерке и Веерке» Манн отыскал с помощью «Гугля» за неполных две минуты, полторы из которых потратил на поиск среди семи десятков появившихся на экране фирм с подобным названием. Первые семнадцать находились или в других городах (одна даже в Индонезии, что показалось Манну и вовсе удивительным), или занимались бизнесом, к которому Густав Веерке, литератор по призванию и гуманитарий по сути своей, не мог иметь отношения.

Восемнадцатой в списке значилась фирма «Веерке и Веерке, литературное агентство». Последнее обновление 18 мая 1997 года, с тех пор сайт висел, как приспущенное знамя уже не существующей страны. Странно. Если фирма закрылась, зачем оба Веерке (кстати, кто второй?) столько лет оплачивали не нужный им хостинг, если, конечно, это не…

Разумеется, легко было догадаться – бесплатный хостинг на Триподе. Многие в те годы этим баловались, потом переходили на более престижные, а старые сайты бросали, оставляли без присмотра, как некоторые хозяева бросают надоевших домашних любимцев, и те бродят по улицам города; с одной стороны, вроде бы вполне респектабельные собаки и кошки, некоторые даже с медалями или иными побрякушками на ленточках, а с другой стороны, веет от них такой заброшенностью, неухоженностью, тоской…

Литературное агентство «Веерке и Веерке», оплата после заключения контракта с издательством, за два года работы с нашей помощью изданы семьдесят две книги – художественная проза, поэзия, триллеры, фантастика. Связь с иностранными издательствами.

Если все было так хорошо, почему весной 1997 года агентство закрылось? А оно именно закрылось, потому что не только сайт с тех пор не возобновлялся, но, если верить письму неизвестного пока Криптона, именно в мае 1997 года Магда перестала в фирме работать.

Кто такой второй Веерке? Брат? Родственник? Где более подробные сведения о хозяевах? Почему только фамилия?..

Манн перелистывал страницы сайта: условия контрактов, адреса (наверняка давно не действующие), телефон (наверняка давно не существующий), факс (наверняка отключенный за неуплату)… Вот: Густав и Матильда Веерке.

Матильда.

Манн вывел из памяти мобильника знакомый номер и нажал вызов. Он все равно хотел услышать ее голос, хотел убедиться, что все нормально.

– Тиль, – Кристина ответила сразу, не просто сразу – мгновенно, не просто мгновенно – Манну показалось, что он услышал ее голос даже раньше, чем успел нажать на кнопку, – Тиль, хорошо, что ты позвонил, скажи несколько слов, и я успокоюсь…

– Что случилось? – Манн сжал аппарат в кулаке так, что заныли костяшки пальцев. – Полиция?

– Полиция? – с недоумением спросила Кристина. – Какая поли… У меня пропала чашка. Ты понимаешь? Моя любимая оранжевая чашка, ей знаешь сколько лет? Десять. Нет, больше, я ее купила сразу после окончания колледжа, когда стала жить отдельно, я только из нее пью, и сегодня, когда ты был у меня, я пила из нее…

– Так что с чашкой? – нетерпеливо сказал Манн. Он понимал, что Кристина нервничает, и потому всякие мелочи, на которые она в другое время и внимания не обратила бы, приобретают первостепенное значение, это плохой признак, и нужно ей объяснить…

– Ее нет! Ее нигде нет, понимаешь? Я хотела налить себе кофе, чашка стояла на кухонном столике, я включила кофеварку и на минуту вышла из кухни, даже не на минуту, меньше, я только взяла с журнального столика блюдце и вернулась, а чашки не было, ни на столе, ни в шкафчике, ни на полочке, нигде. Нигде!

– Ну… – Манн действительно не знал, что сказать. Бывает так, что смотришь на какой-нибудь предмет, думаешь при этом о другом и не замечаешь в упор… Нет, это, пожалуй, не тот случае, и, будь Манн сейчас рядом с Кристиной, он бы, конечно, отыскал эту чашку, наверняка она стоит на видном месте, а взгляд ее не замечает, как исчезнувшее письмо в рассказе Эдгара По. Нужно задать вопрос, который он и собирался задать, Кристина отвлечется, мысль ее перестанет двигаться по кругу, и она, конечно, сразу увидит, что никуда чашка не делась…

– Погоди, – сказал он строго. – Мы еще поговорим о чашке. Сейчас скажи мне, это важно: кто такая Матильда Веерке?

– Зачем тебе? – голос Кристины сразу стал сухим и даже надтреснутым, будто та самая чашка поломалась от его вопроса.

– По делу, – Манн тоже не смог сдержать раздражения. – Между прочим, я занимаюсь твоей проблемой…

– Ох, извини, пожалуйста, – теперь голос стал убитым, интонации менялись каждое мгновение, это свидетельствовало о крайней растерянности, Кристина не могла найти не то чтобы правильную интонацию, но хотя бы ту, что позволила бы ей мысленно не шарахаться из стороны в сторону. – Извини. Матильда – бывшая жена Густава. Они развелись шесть лет назад.

– То есть, в девяносто седьмом? – уточнил Манн.

– Да.

– У них было литературное агентство?

– Это имеет значение? Было. Когда они разошлись, фирму закрыли – Матильда сама была не в состоянии вести дела, а Густав опубликовал роман «Блестящие», получил премию Рильке…

– А Матильда? – напомнил Манн.

– Переехала в Гаагу, поступила работать в издательство «Баркас верлаг», недавно стала совладелицей, издательство выпускает кулинарную литературу и художественные альбомы…

– У них были дети?

– Нет. Ты думаешь, что Матильда могла… Это мысль, вообще-то. Знаешь, это мысль, почему-то я не подумала. Она могла приехать из Гааги…

– Она так ненавидела бывшего мужа?

– Ненавидела? Нет, с чего бы… При разводе отсудила у Густава хорошие алименты… Но она не правопреемница, если ты имеешь в виду… Густав тогда еще написал письмо, что все авторские права сохраняются за издательством, а не за Матильдой. У него эксклюзивный контракт со «Шпрингером», так что если с Густавом что-то случится…

Кристина осеклась на полуслове. «Если случится»… Случилось.

– Значит, мотива у Матильды нет, – сказал Манн. – Я, конечно, проверю, где она была позавчера вечером, но думаю, это пустой номер, и, кстати, наверняка Мейден уже все это проверил, ему нужно было только позвонить в Гаагу…

– Зачем ты тогда спрашиваешь меня о Матильде? – холодно спросила Кристина.

– Собираю информацию, – Манн тоже с трудом сдерживался. Почему труднее всего бывает с теми, с кем должно быть легко – легче всего на свете?

– Где ты? – спросила Кристина после недолгого молчания. Наверно, она хотела сказать «приезжай». Пусть бы она это сказала. Манн все равно бы не поехал, но что-то в их отношениях стало бы яснее. Или не яснее – проще. Хотя – какая разница: проще, яснее, скажи только «приезжай», и мир станет другим, что-то изменится в физической природе, в цвете неба, в форме облаков, в высоте домов на Дамраке, и люди станут другими, и сам он изменится тоже, хотя с чего бы ему меняться от одного только слова?

– Собираю информацию, – повторил Манн и добавил: – Все будет хорошо, Криста.

Верил ли он в это сам?

* * *

Криптонов Эльза отыскала шесть с половиной тысяч. Людей с именем Франц – три миллиона. Но не оказалось никого, кто подходил бы под определение: «Франц Криптон, бюро по трудоустройству».

– Странно, – сказал Манн, глядя на экран из-за спины Эльзы. – Фамилию он себе придумал. Зачем? Хотел проинформировать – подпишись «доброжелатель», никаких вопросов.

– Вы думаете, это правда – то, что здесь написано? – спросила Эльза, не оборачиваясь.

– Похоже, что да. В девяносто седьмом Магда действительно могла работать у Веерке в его литагентстве. И между ними могли возникнуть… э-э… романтические отношения…

– Он с ней спал, – уточнила Эльза, не склонная видеть романтику в самых простых человеческих инстинктах.

– Видимо. В то время Веерке был женат, и жена от него ушла. Матильда. Живет в Гааге, совладелица издательства «Баркас верлаг».

– Хотите, чтобы я навела справки?

– Пока меня не будет, – сказал Манн, – свяжись с Феликсом, попроси проверить алиби этой женщины на время…

– Ночь со вторника на среду, я поняла.

– Вся ночь ни к чему, достаточно с девяти до полуночи. Скажи, что заплачу, как обычно.

– Вам тоже платят, как обычно, шеф? – не удержалась от замечания Эльза.

«Господи, – подумал Манн. – Эти женщины. Они же были когда-то подругами – Эльза и Кристина».

– Свяжись с Феликсом, а я займусь Магдой, – сказал Манн. – Звони, если что…

Но постарайся не беспокоить, – Эльза прекрасно поняла интонацию, ответа не последовало.

* * *

Старик Казаратта обслуживал покупателя и на Манна не посмотрел, из чего, конечно, не следовало, что детектив остался не замеченным. Открыла Магда, и на этот раз Манн посмотрел на девушку более внимательно. Пожалуй, она действительно старше, чем показалось ему в прошлый раз. Не двадцать три, а все тридцать. Просто в холле стало чуть светлее, и платье на Магде теперь было другое, не такое открытое, высокий ворот, длинные рукава – скромная служанка не очень богатого хозяина.

– Вы к господину Альберту? – спросила Магда, глядя Манну в глаза пустым взглядом, будто обращалась не к живому человеку, а к роботу с программным управлением.

– Господин Альберт дома? – вопросом на вопрос ответил Манн. Он хотел поговорить с женщиной наедине, и хорошо, если Квиттер отсутствует.

– Нет, – сказала Магда, – он уехал по делам. Вы подождете? Я могу предложить вам выпить? Господин Квиттер вернется через тридцать-сорок минут.

– Я подожду. Пить не буду, спасибо.

Магда провела гостя в комнату, где Манн уже был сегодня, выскользнула в спальню, которую детектив в прошлый раз принял за кухню, что-то там сразу упало, что-то заскрипело, похоже, Магда срочно решила переодеться. Манн опустился на диван – у него возникло странное ощущение, которое он в первое мгновение не мог определить: будто он никогда прежде здесь не был, пришел впервые, и обстановка ему не знакома, но ведь он все это уже видел часа два назад, и, обладая хорошей профессиональной памятью, мог описать каждый предмет – в точности такой, каким и был при первом посещении этой квартиры: шкаф с хрусталем, журнальный столик с сегодняшними газетами, электронные часы в форме корабельного штурвала над дверью в…

«Стоп, – сказал себе Манн, – что-то здесь не то». Что-то изменилось, и это могло оказаться важным. Что-то не соответствовало впечатанной в память картинке. Что? Нет, все то же самое и стоит, лежит, висит на прежних местах. Но ощущение не могло обмануть, ощущения лежат глубже восприятия, интуиция замечает такие незначительные отклонения… Ну и что? Если за пару часов на стене появилось пятнышко, какого не было прежде… Нет, не о пятнышке речь. И не о стене. И не о шкафе…

Очень неприятное ощущение. Манн внимательно оглядел комнату, вспоминая – все то же, все так же, почему возникло беспокойство, да и какое имеет значение, если действительно что-то изменилось…

Женщина, вошедшая в комнату, была похожа на Магду не больше, чем Золушка на Принцессу, явившуюся на бал в хрустальных башмачках. Манн встал.

– Сидите, пожалуйста, – сказала Магда, опускаясь на диван рядом с детективом. Она надела бежевое платье с глубоким декольте и узкой талией, короткие рукава открывали руки, о которых можно было говорить только стихами, тут же и возникшими в сознании детектива, подобно телевизионной рекламе, прервавшей на самом интересном месте течение увлекательного сериала: «О эти руки, словно крылья птицы…»

– Давайте не будем ходить вокруг да около, – продолжала Магда, руки она сложила на коленях, ладонь на ладонь. – Вы не к хозяину пришли, верно, а ко мне?

– Вообще-то да, – улыбнулся Манн, прелести Магды его не взволновали, поэтические строчки о руках были графоманией, сразу объяснившей ему, чего, собственно, стоит красота этой женщины: чисто внешняя, кукольная, тоже своеобразная природная графомания: есть женщины единичные, как праксителевская Афродита, а есть массовое производство, телевизионный товар.

– Вы работали у Густава Веерке в девяносто седьмом, верно?

– Да, – кивнула Магда и едва заметно наклонилась вперед, точно рассчитав, что теперь Манн вряд ли сможет оторвать взгляд от того, на что не может не обратить внимания любой мужчина. – Да, я работала у Густава и Матильды, пока фирма не закрылась.

– Полиция расспрашивала вас о вашем прошлом? – спросил Манн.

– Нет, – сказала Магда, слегка отодвинувшись – не настолько, впрочем, чтобы детектив почувствовал отчуждение, но достаточно, чтобы дать ему понять: разговор о полиции Магде не очень приятен, давайте лучше о другом, хорошо?

– Вы были любовницей Густава, Матильда вас застала, получился скандал, госпожа Веерке была ревнива, она подозревала, что муж ей изменяет, но все ее прежние подозрения не имели доказательств, а тут она вас обнаружила, и еще где – в офисе фирмы, в рабочее время…

Глаза Магды раскрывались все шире. Впрочем, нет, не глаза, конечно, Магда смотрела на Манна, не отрываясь и не моргая, и из-за этого создавалось впечатление, будто глаза ее становятся больше, а зрачки темнее, это был странный оптический эффект, о котором в иное время стоило бы подумать, но сейчас Манну показалось только, что именно оттуда, из глубины глаз этой женщины он черпал информацию – и сразу превращал в слова, говорил, не думая, не оценивая, представления не имея, что именно произнесет в следующую секунду, он хотел остановиться и не мог, он говорил и говорил, и понимал, что, если хоть в чем-то ошибся, хоть в какой-то незначительной детали, разговора не получится, ему укажут на дверь, и тогда он не узнает самого важного, того, для чего сюда пришел…

– Потом, когда распались и фирма, и семья, Веерке не пожелал с вами больше встречаться, а вы ведь его любили по-настоящему, и Матильде позвонили вы – да-да, вы сами – думали, что она потребует развод, и Густав женится на вас, а он вас просто выгнал, и вы ему не простили, вы не могли от него отказаться и сюда, к Квиттеру, устроились, чтобы быть ближе к Густаву. Он иногда с вами разговаривал, когда приходил к хозяину рассчитываться за квартиру, но вам было этого мало, а Квиттер вынуждал вас к сожительству, и вы не могли ему отказать, иначе он бы вас рассчитал, а как еще вы могли жить там же, где Густав, как еще вы могли подниматься к нему, когда Квиттера не было дома, и Густав вам не отказывал, он никогда не отказывал женщинам, хотя и давал вам понять…

– Не надо, – пробормотала Магда. – Прошу вас… Не знаю, откуда вы… кто вам сказал…

Никто. Манн замолчал. Он больше не знал ничего. Вдохновение кончилось – что это было, если не приступ отчаянного вдохновения, когда истины открываются сами собой, распахиваются закрытые двери, и память чужого человека предстает объемной картиной?

«Что я наговорил ей?» – подумал Манн. Он не помнил и пятой части сказанного, и ведь наверняка, если хорошо подумать, то все подсознательные выводы и заключения можно свести в логическую цепочку, он бы все равно это сделал со временем, если бы интуиция не сделала этого раньше.

– Но ведь это правда, – мягко проговорил Манн. – И позавчера, когда вы поднялись к Веерке…

Магда вздрогнула.

– Я не…

– Вы поднялись к нему, когда хозяин уснул. Вы часто так делали – Квиттер спит крепко, особенно после…

– Особенно после… – повторила Магда.

– Вы поднялись на третий этаж, вошли… Когда это было?

Уверенности у Манна больше не было никакой, вдохновение кончилось, интуиция замолчала так же неожиданно, как подала свой громкий голос, но надо было дожимать свидетельницу… или подозреваемую? У Магды, черт подери, были ровно такие же основания опустить на голову писателя тяжелую раму, как и у Панфилло. Как и у Ван Хоффена.

Как у Кристины.

Магда внимательно смотрела Манну в глаза. Она была умной женщиной и прекрасно понимала, что детектив не стал бы приходить в отсутствие хозяина и излагать полученную (от кого? Кто мог видеть?) информацию, если бы не знал точно (кто? Кто видел, черт побери?), что она действительно… Он ведь думает, что это она его…

– Это не я! – Магда помотала головой. – Когда я пришла, он был уже…

– Пожалуйста, подробнее, – Манн положил свою ладонь на руку Магды, крепко прижал, будто припечатал к дивану, и женщина, почувствовав силу, неожиданно успокоилась. Всхлипнула, вздохнула, но даже не сделала попытки высвободиться – освободив руку, Магда и говорить не смогла бы, такое странное возникло у нее ощущение.

– Альберт очень быстро засыпает, – заговорила Магда, по-прежнему глядя Манну в глаза и очень редко моргая, будто взглядом передавая оттенки, особенности информации, которые не могла, не умела сообщить словами. – Очень быстро… Я знала, что у Густава была та женщина… Кристина. Она пришла в восемь и ушла в начале одиннадцатого, об этом меня в полиции спрашивали, и я сказала. А я поднялась в начале первого. Альберт уснул, я подождала минуты три… Я хотела сказать Густаву… Нет, я ничего не хотела ему сказать. Ему бесполезно что-то говорить – он начинает смеяться и выворачивать слова наизнанку. Ему это легко – он гений, со словами он может делать все… С женщинами тоже. Странно – не только с женщинами, но и с мужчинами. Я хотела ему сказать, какой он негодяй… Но не сказала бы все равно. Говорить с ним бесполезно, он поймет по-своему, с ним нужно иначе…

– Вы поднялись к Веерке в первом часу, – напомнил Манн, потому что рассказ Магды, похоже, начал двигаться по кругу.

– Да. Если он ждал меня, то оставлял дверь незапертой. Если дверь бывала заперта, значит, Густаву не до женщин, устал, спит, сочиняет, смотрит на луну… все, что угодно.

– Позавчера… – Манн не позволял Магде сбиться с пути.

– Да. Было не заперто. Я вошла… Господи, как я перепугалась! Густав лежал на полу около окна, лицом вниз, руки раскинуты, мне сначала показалось, что там лужа крови. Я стояла на пороге и смотрела, пока не поняла, что темное пятно – всего лишь тень от подоконника.

– Окно было открыто?

– Нет. Закрыто.

– Вы подошли…

– Нет! Я поняла, что она его убила.

– Вы сказали, что крови не было. Почему вы решили, что Густав мертв?

– Хотите, скажу – почему? Потому что мне так хотелось. Мне хотелось, чтобы его больше не было, чтобы это наваждение закончилось, я могла бы сама его убить, но у меня не хватит ума… Нет, ума у меня хватит, но не решительности. А она сумела. Я ее прекрасно понимала – с ней он поступил так же, как со мной.

– Вы не вызвали «скорую», ведь он мог быть – и был! – жив…

– Я была уверена, что Густав мертвый.

– Как вы могли быть в этом уверены, если не подошли к телу?

– Потому что я так хотела! – воскликнула Магда и выдернула свою руку из-под ладони Манна. – Я смотрела, он не шевелился, а потом я ушла.

– И закрыли дверь.

– Что? Нет… Не помню. Просто ушла, спустилась по запасной лестнице, она крутая, как… я не знаю… И темно там было… Я почему-то не подумала включить свет… На самой нижней ступеньке споткнулась, подвернула ногу, вот здесь, левую, до сих пор побаливает…

Скорее всего, она говорила правду. Или нет? Мотив у Магды, во всяком случае, был. Мотив тут был у всех. И возможность тоже у каждого была. И каждого Веерке мог впустить к себе без опасений – и Магду, и Хельгу Ван Хоффен, и Кристину, и Кена, и Квиттера, и Ван Хоффена, и даже Панфилло. И каждый из них мог…

Кроме Кристины. Она ушла в начале одиннадцатого, это показал уже третий свидетель, и, следовательно, не могла…

Почему-то Манну вспомнился любимый его роман Агаты Кристи «Убийство в Восточном экспрессе». Собственно, любовь к расследованиям, к решению детективных загадок пришла к нему… когда же это было… да, в шестнадцать лет, когда он купил на книжном развале покетбук с этим романом. Он подрабатывал официантом – начались каникулы, почти все ребята и девчонки из его класса нашли подработку недели на две-три, чтобы потом отправиться в Данию или Бельгию, а если денег окажется достаточно – то в Париж. А он тратил почти все, что зарабатывал, на книги – сначала покупал географические, о дальних странах, о путешествиях, а однажды взял потрепанную книжку, обманувшую его восточным колоритом, а потом притянувшую всем, чем только может притянуть настоящая книга – персонажами, сюжетом, тайной, которая, несмотря на объяснения в финале, так и осталась для Манна неразгаданной. Тайна была не в убийстве, а в отношениях людей – двенадцати человек, объявивших себя судом присяжных.

Могли ли и здесь, в этом доме, тоже своеобразном пассажирском поезде, стоявшем на станции в окружении других домов-поездов, пусть не двенадцать, но шесть человек сговориться и…

Нет. В «Восточном экспрессе» каждый нанес удар, и никто не знал, чей окажется смертельным. Здесь Веерке ударили один раз, и, следовательно, сговора не было. Кто-то один опустил оконную раму на голову писателя. И кто-то другой (почему-то Манн был в этом уверен) вытащил тело из гильотины, положил на пол и закрыл окно.

– Если я все это запишу, – сказал Манн, – и дам вам подписать…

– Вы покажете в полиции? Они спросят, почему я не рассказала сразу. Я не хочу неприятностей. Они могут не поверить. Они подумают, что это я. Нет, я ничего не стану подписывать.

– В полиции вам поверят, – уверенно сказал Манн, – если будет найден истинный преступник.

– Когда вы его найдете, – кивнула Магда, – я подпишу все.

– Хорошо, – сказал Манн.

Магда пожала плечами и посмотрела на ручные часики. Возможно, должен был вернуться Квиттер, возможно, присутствие Манна стало для Магды обременительным – как бы то ни было, детектив поднялся с видом человека, прекрасно понявшего намек.

Будто подслушав и поняв, что теперь можно вмешаться, в кармане завибрировал мобильник.

* * *

Манн ответил, выйдя в холл и закрыв за собой дверь в квартиру Квиттера.

– Слушаю, Эльза, – сказал он. – Есть информация?

– Две, – говорила Эльза почему-то очень тихо, Манн крепко прижал аппарат к уху, и все равно слышно было плохо – может, здание экранировало проходивший сигнал? – Одна хорошая, другая плохая.

– Начни с плохой…

– Каждый час, – сказала Эльза, – мне звонят из больницы и сообщают о состоянии Веерке.

– Ты работаешь там главврачом по совместительству? – удивился Манн. – Как тебе удалось…

– Шеф, – сухо произнесла Эльза, голос ее стал чуть громче, – я всегда говорила, что вы меня недооцениваете.

– Я не могу увеличить тебе зарплату, потому что…

– Оценка человека не сводится к зарплате, шеф.

– Да-да, конечно, – быстро сказал Манн. – Тебе докладывают…

– Не докладывают, – поправила Эльза, – я там действительно главврачом не работаю. Сообщают, поскольку у меня хорошие отношения с главной медицинской сестрой, мы с ней как-то…

– Это ты мне потом расскажешь.

– Да, извините, шеф. Состояние Веерке было стабильным в течение последних суток, а полтора часа назад стало ухудшаться.

– Черт, – выругался Манн. – Он что… умирает?

– Пациент, – забубнила Эльза, читая, видимо, по записи в блокноте, – был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких. Температура, державшаяся последние сутки на уровне тридцать девять и шесть десятых градусов…

– Сколько? – не удержался от восклицания Манн. Насколько он помнил из учебников судебной медицины, в состоянии травматической комы температура тела не превышает обычно тридцати семи градусов с небольшим.

– А сейчас, – продолжала Эльза, – поднялась до сорока и трех десятых градусов, в связи с чем врачи готовятся к осложнениям со стороны сердца. В настоящее время, кроме принудительной вентиляции легких, включены аппараты искусственного кровообращения, питания, проводится полный гемодиализ в связи с недостаточной активностью почек…

– Врачи наверняка обсуждают, сколько времени это может продолжиться, – сказал Манн, – а твоя знакомая…

– Моя знакомая говорит, что сутки Веерке еще протянет при нынешней динамике. Больше вряд ли.

– Сутки, – сказал Манн. – Черт побери.

– Сутки, – повторила Эльза. – Потом преступление будет переквалифицировано.

Показалось Манну или в голосе секретарши действительно возникла нотка легкого удовлетворения?

– А хорошая новость? – спросил Манн. Продолжая разговаривать, он вышел на улицу, ожидая, что вне дома слышимость улучшится, но слышно из-за уличного шума стало еще хуже.

– Относительно алиби Матильды Веерке… Звонил Феликс.

– Так быстро? – поразился Манн. – Еще и часа не прошло!

– Все оказалось очень просто, – Манн услышал, как Эльза улыбнулась, это была то ли неуловимая пауза в разговоре, то ли воображение подсказало ему, как Эльза сидит, положив ногу на ногу, телефон держит на некотором расстоянии (начиталась всякой ерунды о том, что разговоры по мобильнику опасны для здоровья), и удивление шефа ей приятно, улыбка появляется сама собой… – Феликс позвонил госпоже Веерке, она слышала о том, что произошло с ее бывшим мужем и, по ее словам, удивлялась, почему ее до сих пор не побеспокоили, хотя, конечно, сказать ей все равно нечего, поскольку ночь со вторника на среду она провела в офисе, была авария, что-то там загорелось, приезжали пожарные, полиция, ее видели человек пятьдесят.

– Полиция, – пробормотал Манн. – Понятно, почему Мейден этой особой не заинтересовался.

– Феликс перезвонил в пожарную службу, и ему подтвердили…

– Да, я понял, – сказал Манн. – Значит, этот вариант отпадает. Одним меньше…

– И вот еще что, шеф, – продолжала Эльза. – Феликс сказал – со слов госпожи Веерке, понятно, – что Матильда звонила Густаву в Амстердам по поводу компенсации… ну, она не очень надеялась, что получит страховку и хотела получить кое-какие деньги от бывшего мужа…

– У нее там горело, а она…

– Очень практичная женщина, верно? Нет, она звонила, когда все уже потушили, часов в одиннадцать с минутами.

– И ей, понятно, никто не ответил.

– Почему же? Она поговорила с Густавом, он, правда, был в дурном настроении и оплачивать убытки наотрез отказался, они повздорили, она обозвала бывшего мужа… То ли индюком, то ли бараном…

– Да хоть гамадрилом! – не выдержал Манн. – Она уверена, что говорила именно с Густавом, а не с кем-то другим?

– Ну… – растерялась Эльза. – Я могу перезвонить Феликсу, а он перезвонит Матильде… Да вы и сами можете, я записала ее номер… Только я думаю: как она могла не узнать голос…

– Извини, – сказал Манн. – Я погорячился. Ты права.

– Шеф, разве это не хорошая информация? Для госпожи Веерке, я имею в виду.

– Замечательная!

Манн спрятал телефон и огляделся. В магазинчике Казаратты покупателей не было – старик сидел, склонившись над прилавком, то ли читал газету, то ли просто клевал носом. Манн перешел улицу, Казаратта поднял голову и встретил посетителя широкой улыбкой.

– Есть новости? – спросил он. – Нашли кого-нибудь? Арестовали?

Сказано это было таким тоном, что у Манна в голове повернулись колесики, сложившие по-новому элементы совершенно непредставимой мозаики, и он произнес уверенным тоном, точно так же, как недавно разговаривал с Магдой, сам удивляясь тому, что говорил, будто слова рождались не в его мозгу, а в чьем-то другом и лишь отражались в сознании Манна, как отражается в зеркале свет далекого прожектора:

– Аресты – не моя обязанность, дорогой Казаратта. Я могу только собирать факты и делать выводы. И вот о чем я думаю: улица во вторник вечером после десяти часов была пустынна, верно? Не отвечайте, я знаю, что это так. Вы оставляете вашу лавку, пересекаете улицу, входите в дом – вы здесь столько лет, что успели выяснить, каким кодом открыть парадную дверь, – поднимаетесь на третий этаж мимо закрытых дверей Квиттера и Ван Хоффена, дверь в квартиру Веерке не заперта, вы входите, вас встречают, потому что ждут, вы подходите к окну, зовете Густава посмотреть на… ну, хотя бы на вашу же лавку… а потом с глухим стуком опускается рама… Вы могли это сделать, тем более, что месяцами наблюдали, как Веерке высовывался из окна, чтобы посмотреть на башенные часы…

Произнеся эту тираду на одном дыхании, Манн ощутил неожиданную слабость, будто из него за долю секунды вытекла вся энергия, он даже посмотрел вниз, ожидая увидеть под ногами лужицу, но энергия, конечно, была невидима, да и слабость, заставившая Манна облокотиться о прилавок, прошла так же быстро, как возникла. «Черт, – подумал он, – был единственный свидетель, который честно рассказывал обо всем, что видел, и того я умудрился… Надо извиниться, сказать, что пошутил, глупая шутка, конечно»…

– О чем вы, детектив? – мрачно сказал Казаратта. – Вы, должно быть, шутите?

«Он дает мне шанс, – думал Манн, – не хочет ссориться, мне это тоже ни к чему»…

– Я не шучу, – произнес Манн. – Так ведь и было на самом деле.

– О чем вы? – повторил Казаратта, но во взгляде его Манн прочитал не возмущение, а испуг, в лавке было достаточно светло, чтобы увидеть разницу, и более того, Манн будто прочитал в мыслях старика звучавшее рефреном: «Как он узнал, как он узнал, как он уз…» Говорят, что по глазам можно понять, о чем думает человек. Манн умел, глядя в глаза собеседнику, представить достаточно определенно, каково его настроение, лжет он или говорит правду, а если лжет, то готов ли изменить показания, если с ним поработать по-хорошему – все это Манн умел, это было частью его профессии, результатом опыта. Но мысли читать он не мог никогда…

– Дорогой Казаратта, – сказал Манн. – Вы видели, как ушла Кристина. Вы видели – окно в комнате Веерке было поднято, – как Густав подошел к окну, выглянул, чтобы посмотреть на часы, и тогда вам пришло в голову, что вы можете одним движением справиться с проблемой…

– Какой? – вскричал старик и перегнулся к Манну через прилавок. – Какой проблемой? Что вы говорите, вы вообще понимаете, что вы мне хотите… Я полицию вызову, уходите отсюда, я с вами, как с приличным человеком, а вы…

– Вас видели из салона «Прически Ройзе», он над вами, – сказал Манн, понимая на этот раз, что блефует. Когда он обвинял Казаратту в покушении на убийство, ощущения блефа у Манна не возникло, он говорил, что думал, и почему-то твердо был убежден, что это правда, а сейчас такого ощущения не было, приходилось выкручиваться из очень неприятной ситуации, и если Казаратта потребует доказательств…

– Не было там никого! – отрезал старик. – Только Мария Верден, а она в окно не смотрела, а если бы и смотрела, ничего бы не видела, на ней очков не было…

Казаратта еще ничего не понял, в нем клокотала ярость, прорвавшаяся, как лава из жерла вулкана, но Манн ухватился мгновенно:

– Послушайте, дорогой Казаратта, – сказал он мирно, – откуда вам знать, были на госпоже Верден очки или нет, если сами вы не смотрели на нее из окна соседнего дома. Согласитесь, увидеть, что делается в глубине салона с улицы невозможно.

– Глупости, – взяв себя в руки, произнес старик. Он твердо смотрел Манну в глаза, секундное замешательство прошло. – Детектив, это нехорошо с вашей стороны – если вам больше негде искать негодяя, который проломил голову Веерке…

– Почему вы хотели его убить? – облокотившись о прилавок, спросил Манн. – У многих был мотив – в основном, личного свойства. Но вы-то?

– Уходите, – глухо сказал Казаратта. – И никогда больше не переступайте мой порог, иначе я вызову полицию.

Манн кивнул.

– Меньше всего, – сказал он, – вам бы хотелось иметь дело с полицией. Поэтому, если вы передумаете и у вас будет что сказать мне, позвоните, хорошо?

Странно – Манн не имел ни малейшего представления о том, в чем могла заключаться вражда старика с Веерке, но не испытывал также ни малейших сомнений в том, что в комнату писателя Казаратта вечером во вторник поднимался. Если он позвонит и скажет, что тоже видел тело Веерке после того, как тому на голову обрушилась тяжелая рама…

Сколько свидетелей! Но кто-то из них сделал это.

Дойдя до угла, Манн оглянулся. В лавке было темно, стекла сильно бликовали, увидеть что-либо детектив не мог, но ему почему-то представилось, как старик наклоняется к нижнему ящику, где грудой навалены просроченные квитанции, старые счета и газетные вырезки, находит визитку детектива, успевшую провалиться в бумажную груду, будто в колодец, подносит к глазам, протягивает руку к телефону…

Мобильник в кармане завибрировал.

– Я рад, что вы передумали, – сказал Манн.

– Вы уже уехали? – проскрипел старческий голос. – Вы можете вернуться?

– Конечно.

Казаратта запер дверь магазинчика изнутри, повесил табличку «Закрыто» и гусиным шагом прошел к столику, стоявшему в глубине помещения для посетителей, пожелавших прочитать на месте газету или посмотреть один-два эпизода из фильма. Можно было заказать что-нибудь выпить, крепких напитков Казаратта не держал, а соки – это пожалуйста.

– Будете пить? – спросил старик, показывая Манну на один из стульев. – За счет заведения.

– Апельсинового сока, если можно, – сказал Манн, усаживаясь на металлический стул с высокой спинкой, холодный, как льдина. «Или нужно сидеть тут долго, – подумал детектив, – и согреть стул собственным теплом, или немедленно подниматься, покупать и уходить. Нормальный расчет. На деревянном стуле посетитель может сидеть сколько ему угодно, а на таком – сколько угодно хозяину заведения».

Казаратта поставил перед Манном на столик бутылочку, положил рядом черную соломинку, принес из-за прилавка подушку, положил на стул и только после этого сел, после чего пристально посмотрел детективу в глаза и сказал:

– Я не знаю, что вам известно, детектив…

– Тиль. Зовите меня Тиль.

– Не знаю, что вам известно, но вы совершенно неправильно все представляете. Вы думаете, у меня с Веерке были какие-то отношения? Какие? Расскажите мне, чтобы я тоже знал. Вы думаете, что я поднимался в тот вечер в его квартиру? Может быть, и поднимался.

Манн втянул сок через трубочку, подумал, что пить ледяной напиток, сидя на ледяном стуле – верный путь к простуде, отвечать на вопросы Казаратты не стал, ждал продолжения. Пусть выскажется, не для того же он просил Манна вернуться, чтобы задавать вопросы.

Казаратта помолчал, подумал, попытался еще раз поймать взгляд детектива, и заговорил, наконец, медленно, отделяя слова друг от друга паузами, будто каждый раз, произнеся слово, начинал сомневаться в сказанном и хотел отыграть назад, найти другое слово, более правильное:

– Хорошо, я действительно… Я не люблю Веерке. Он сноб. Он снял здесь квартиру… и на следующий день, когда перевозили мебель, зашел ко мне… Знакомиться. Сказал, что большой писатель. Большой? Я не читал… Я мало читаю… Только газеты… Потом заходил каждый день… Покупал разную мелочь… Однажды… Год назад примерно… Завел странный разговор… О молодежи, о наркотиках… Я не понял. Потом – кажется, это было два дня спустя… Подумал, что Веерке имел в виду… Вы знаете, что за углом гимназия? В полдень школьники идут мимо моего магазина к остановкам трамвая и автобуса на Лейдсестраат. Время с полудня до половины второго очень оживленное… Потом я делаю перерыв на обед… Треть дневной выручки приходится на эти полтора часа… И мне показалось, Веерке мне намекнул, что я мог бы продавать школьникам наркотики. Не травку. Серьезное.

– Он действительно это предложил? – Манн почувствовал, что сидение под ним согрелось, и теперь мог если и не с комфортом, то без опасения простудиться, сидеть здесь долго, очень долго. И спрашивать.

– Не знаю, – подумав, сказал Казаратта. – Сейчас мне кажется: да. Я не могу вспомнить, что именно он говорил, но помню свой ответ. Точнее, никакого ответа не было, я сделал вид, что не понимаю, о чем речь.

– Вы полагаете, писатель Веерке торговал наркотиками?

– А вы думаете, что если человек пишет книги, то он на это не способен?

– Он предложил вам или это ваше впечатление, не больше?

– Вы имеете в виду… есть ли у меня доказательства, что он… Мы с ним больше не разговаривали… В магазин он ходить перестал… С того дня не вошел ни разу… В этом что-то есть, согласитесь. Боялся? Разочаровался? Чего-то хотел и не получил?.. К нему приходили люди почему-то через черный ход. Наверно, чтобы Квиттер не видел…

– А вы-то как могли видеть? – удивился Манн. – Перед вами – вход в холл, а на запасную лестницу с другой стороны дома…

– Как входили и как выходили, я видеть не мог, конечно… Но я видел в комнате Веерке людей, которые не входили в дом через главный вход. Как они там появлялись? Вот, посмотрите – окна комнат Веерке прямо перед вами. Когда стоишь у прилавка…

– Все равно не видно, что происходит в квартире, – сказал Манн. – Если окна закрыты, стекла отражают…

– Днем. А по вечерам все видно.

– Там занавески, – напомнил Манн, – и они не всегда сдвинуты.

– Конечно… Свет горит, на занавеску падает тень, мужчина в шляпе, например, и с сигарой. Я знаю – такой не входил…

– Ну, хорошо. О чем это говорит, по-вашему? К Веерке приходили люди. Он не хотел, чтобы об этом знал Квиттер. Это все? Полиция искала в квартире, наркотиков не нашли, я бы знал. Послушайте, а позавчера… Позавчера тоже к Веерке приходил кто-то с черного хода?

– Не знаю. Я же не все время смотрю на его окна.

– Жаль. Итак, вы думаете, что Веерке торговал наркотиками. Не понимаю – зачем. У него хорошие гонорары, ну ладно, человеку всегда мало, пусть, но вернемся к вам. Вы ненавидели его не только поэтому. Вы поднялись к нему в квартиру позавчера вечером не для того, чтобы уличить в чем-то преступном, верно? Вы видели из окна госпожу Верден, она была без очков и узнать вас не могла. Когда вы вошли, Веерке…

– Он лежал на полу. Свет не горел, но на улице светили фонари, и все было отлично видно. А занавеску я задернул, чтобы… Не знаю. Испугался, что меня увидят. Потом выглянул, чтобы убедиться, что никто не…

– Зачем вы пошли к Веерке? Вы вошли через главный вход? Квиттер или Магда могли вас увидеть.

– Я обогнул дом и вошел с черного хода. Зачем пошел?

Казаратта замолчал, прислушивался к чему-то в себе, будто искренне хотел ответить на вопрос Манна, но не знал, какой из ответов выбрать – похоже, их было несколько, и каждый имел свой смысл, так бывает, когда тебя спрашивают, почему ты бросил курить, и надо назвать одну причину, а их на самом деле много, и каждая по-своему важна…

– Честно? – сказал Казаратта, наконец. – Я не знаю. Я собирался закрывать магазин, был одиннадцатый час.

– Можете сказать точнее?

– Минут за десять до одиннадцати, наверно… Вышел на улицу, опустил жалюзи, навесил замок… Оглянулся, посмотрел на окна третьего этажа… И вдруг подумал: сейчас или никогда.

– Что – сейчас или никогда? – не понял Манн.

– Не знаю, – повторил Казаратта. – Потому я вам и не рассказывал. И полиции тоже. Я не знаю. Но мысль была именно такой: сейчас или никогда. Пойти к нему и сказать все, что о нем думаю.

– И что вы о нем в тот момент думали?

– Что он негодяй. Только это. Негодяй – и все. И я должен был ему это сказать. Запер магазин и пошел. Через черный ход – как те, чьи тени я видел в окне. Я поднялся и вошел в комнату. Он лежал на полу.

– Окно было открыто?

– Закрыто. Занавески раздвинуты, и в окнах салона напротив я увидел госпожу Верден. Я быстро задернул занавески…

– Когда вы подошли к окну, вас могли увидеть с улицы.

– Там никого не было.

– Что вы сделали после этого?

– Темно стало, как… Я боялся наступить на тело. Прислушался – Веерке дышал. Как-то странно, я не знаю… Но дыхание я слышал. И тогда я ушел.

– Что вы хотели ему сказать?

– Что он негодяй.

– Да, это я знаю. Почему? Что он вам сделал?

– Ничего! Кроме того, что…

– Вы понимаете, что ваши слова звучат странно. Намеки. Непонятные поступки.

– Да. Понимаю. Но так все и было. Знаете что? В тот момент, когда я закрывал магазин… Черт… Я точно знал, за что именно ненавижу этого человека. Он сделал мне… Что? Сейчас я не помню. А тогда помнил. Вы понимаете?

– Нет, – честно признался Манн.

– И я не понимаю. С вами бывало такое… Вспоминаешь что-то очень отчетливо, будто случилось только что… Яркое воспоминание.

– Deja vu, – подсказал Манн.

– Нет! Совсем другое. Deja vu – когда видишь что-то или кого-то, и кажется, будто ты уже это видел. Нет! Вспоминаешь, а потом, какое-то время спустя, не можешь вспомнить, что же ты вспомнил, а это было что-то для тебя важное, что-то, что в тот момент вполне могло заставить тебя сделать нечто, на что бы ты при иных обстоятельствах никогда не решился…

«Разговорился, – подумал Манн. – Будто локомотив, который долго не мог сдвинуться с места, а потом разогнался, поехал под уклон, и даже не знаешь, есть ли у него тормоза»…

– …Я понятия не имею, что я тогда вспомнил, я все время пытаюсь вернуться, представить, может, воспоминание появится опять, ведь если оно было, совершенно отчетливое, значит, это происходило со мной, но я не могу, не вспоминается, вы знаете, какое это мучительное ощущение, а тут приходят люди из полиции и спрашивают, что я видел. Я говорю: ничего, иначе все запутается, а потом приходите вы и опять спрашиваете о том же, и я опять пытаюсь вспомнить: что же я вспомнил тогда… Вспомнить воспоминание – это не deja vu, это какой-то психоз. Но значит, было что-то, связанное с Веерке, чего я сейчас вспомнить не могу… Это болезнь? Провал в памяти?

– Может, что-то произошло, когда Веерке намекнул вам относительно наркотиков? Это вас так взволновало, что…

– Нет! Точно – нет. Тот момент я помню прекрасно. Ничего не было. Я сделал вид, что не понял, он сделал вид, что ничего не сказал…

– Дорогой господин Казаратта, – медленно проговорил Манн. – Оставим пока мотив. Вы поднялись к Веерке незадолго до одиннадцати.

– Да, – кивнул Казаратта.

– Он лежал на полу, рама окна была опущена, занавески раздвинуты. Вы их задернули и ушли.

– Рама была опущена, – повторил Казаратта. – Нет… Подождите, Тиль. Вы сказали: опущена?

– Да, и потому…

– О чем вы говорите? Окна в той квартире вообще не поднимаются и не опускаются, они открываются наружу, это новые окна, недавно Квиттер делал в доме ремонт и старые рамы поменял на… Почему вы на меня так смотрите? Тиль, что…

– Подойдите к двери и посмотрите, – пожал плечами Манн. Похоже, показаниям старика доверять не имело никакого смысла. Не с памятью у него были проблемы, а с мозгами. Или он намеренно все запутывал?

Слишком сложно.

Казаратта долго смотрел на Манна, выражение растерянности на его лице сменилось выражением испуга, потом – полного непонимания, недоверия и опять страха, но уже, как показалось Манну, другого рода, страх ведь имеет множество оттенков, причин, выражений, и на лице каждый страх отражается по-своему, нужно уметь различать, Манн умел, но не мог сказать – вот этот страх соответствует боязни за себя, этот – за другого, это – страх смерти, а то – страх узнать страшное…

Казаратта встал и подошел к двери, долго смотрел на дом напротив, ухватившись правой рукой за угол прилавка, а левой – за ручку двери, будто боялся потерять равновесие. Манн видел затылок Казаратты, но ему казалось, что он видит и лицо, растерянное и испуганное одновременно.

«А если он сейчас скажет, что окна открываются наружу? – подумал Манн. – Если я подойду и увижу, что это действительно так? Кто из нас тогда окажется…»

– Господи, – сказал Казаратта, не оборачиваясь. – Но я же это помню!

Манн встал рядом со стариком. Одно из окон первого этажа – в квартире Квиттера, кажется, в спальне, – было поднято, но занавешено шторами, а на верхних этажах окна были опущены, и в стеклах отражалось небо. Казаратта ухватил Манна за локоть и держался теперь за него, решив, видимо, что так надежнее.

– Месяца три назад, – сказал он, – Квиттер решил отремонтировать дом. Понемногу, по частям, чтобы не создавать неудобств жильцам. Я видел – попробовал бы я не увидеть, если работы велись с утра до ночи! – как на каждом этаже заменили окна – поставили новые рамы, металлические, широкие и без форточек, стены в квартирах покрасили – я не видел, но краску в дом вносили, помню… А потом покрасили фасад… Послушайте, – Казаратта поднял на Манна безумный взгляд, – вы могли бы перейти улицу и посмотреть… Вы можете отличить, давно красили фасад или недавно?

– Безусловно, – кивнул Манн. – Я вам сразу скажу, еще утром обратил внимание: дом такой красивой архитектуры, а выглядит обшарпанным…

– Пожалуйста, – сказал Казаратта, – посмотрите, сделайте такое одолжение.

Манн освободился от цепких пальцев старика и вышел на улицу. Вдоль тротуара задувал ветер со стороны бухты – прохладный и влажный. Манн перебежал улицу перед вывернувшей из-за поворота малолитражкой. Зачем? Он прекрасно помнил и стертую рыжую краску, и нацарапанную то ли гвоздем, то ли иным острым предметом надпись в метре от входа: «Я люблю яблоко». Возможно, автор имел в виду Нью-Йорк, но тогда яблоко надо было изобразить символически, а он написал слово, и стало непонятно, да и неважно: яблоко так яблоко.

– Нет, – сказал Манн, вернувшись в магазин. – Не было там ремонта. Давно. Краска облупилась, а надпись «Я люблю яблоко» вы не помните? Справа от двери, если смотреть отсюда.

– Я люблю яблоко, – повторил Казаратта. – Помню.

С убитым видом он вернулся за прилавок и сел на высокий стул, ноги его повисли в воздухе, он болтал ими, как ребенок, он, возможно, и чувствовал себя сейчас ребенком, оказавшимся в страшном, необъяснимом, враждебном мире. Вчера этот мир был другим, и другим станет завтра, но тогда имеет ли смысл сегодня искать объяснения, причины и следствия, если вчера и завтра от сегодня совсем не зависят?

– Послушайте, – сказал Манн. – У вас прежде не было… скажем, провалов в памяти, галлюцинаций… Психика сейчас у многих скорее пограничная, чем нормальная. Я не собираюсь никому рассказывать, но сам-то я должен знать, могу ли доверять вашим показаниям.

– Нет, – вздохнул Казаратта после долгого молчания. Возможно, за несколько минут он просмотрел на своем внутреннем видео все, что с ним происходило с самого детства. – Нет, – повторил он и еще раз: – Нет…

– Что значит – нет? – Манн не смог скрыть раздражения. – Несколько часов назад известие о том, что Густава Веерке прижало оконной рамой, не вызвало у вас никаких возражений. Мы не первый раз с вами разговариваем, и вы почему-то не вспоминали о ремонте и замене оконных рам…

– Помолчите, пожалуйста, – прервал детектива Казаратта. – Почему вы так много говорите? Вы не даете мне думать. Рамы… Окна… Я точно помню, что старые рамы меняли на новые. Но – здесь ли? Может, это был другой дом? В Амстердаме много очень похожих домов, хотя, на первый взгляд, тут строили совершенно по-разному… Нет, действительно, я сейчас вспоминаю… дом на Херенграахт, там на первом этаже магазин итальянских сувениров… и дом на Глойербунгвал, совсем в другой части города… Похожи, как две капли воды… Мне всегда казалось, когда я проходил по Глойенбургвал, что каким-то странным образом оказался на Херенграахт…

– Да, – согласился Манн. – Одинаковых зданий довольно много, не спорю. Вы хотите сказать, что существует еще один в точности такой дом, как этот, и там несколько месяцев назад поменяли окна на современные?

– Вы думаете, это невозможно? Мне кажется, что иначе не объяснить… Или я действительно схожу с ума. Но это не так! Я прекрасно себя чувствую!

– Я и не спорю, дорогой господин Казаратта. Но, пожалуйста, очень вас прошу, разберитесь сами в своих воспоминаниях. В этом доме рамы не меняли, вы видите сами. Значит…

– Ну да, значит… И все-таки у меня такое ощущение… Хорошо, – прервал сам себя Казаратта, – не будем говорить об этом.

И больше они об этом действительно не говорили. Только о пустяках. Например, о том, как не любил Квиттер, когда на первой полосе «Вечернего Амстердама» публиковали фотографии красивых женщин. Даже если это была королева Беатрикс. Эти выпуски он не покупал никогда, странные у людей бывают причуды, верно? Верно, соглашался Манн и задавал какой-нибудь нейтральный вопрос, стараясь вытянуть из Казаратты еще хоть какую-нибудь интересную для расследования деталь. Минут через десять совершенно бесполезного разговора (в ходе которого старик неожиданно замолкал на какое-то время, хмурился и прислушивался к чему-то в себе) Манн достал из кармана мобильник и посмотрел на дисплей. «11 непринятых разговоров» – сообщала надпись. В магазин вошли две девушки, принялись рассматривать иллюстрированные журналы, и Манн воспользовался возникшей в разговоре паузой, чтобы попрощаться. Казаратта ответил рассеянно, девушки у него о чем-то спросили, Манн вышел на улицу и пролистал список звонивших. Три раза звонила Кристина (надо ей срочно ответить), дважды – Эльза (ей тоже надо позвонить, но во вторую очередь), один звонок был с аппарата без определимого номера (возможно, просто ошибка), четыре – различные номера, показавшися Манну знакомыми, но это были люди, не внесенные в память мобильника, и разбираться, кому какой номер принадлежит, Манн не собирался. И еще двадцать шесть минут назад звонил Мейден.

Он-то – зачем?

Манн сел за руль, пристегнулся, включил двигатель и только после этого позвонил старшему инспектору. В трубке послышался грохот, кто-то на кого-то орал, что-то то ли падало, то ли, наоборот, пыталось восстать из руин, и голос Мейдена едва пробивался сквозь какофонию, как сигнал далекой внеземной цивилизации сквозь хаос космических излучений.

– Манн? – было совершенно непонятно, рассержен ли Мейден, говорит нормальным голосом или даже доволен, можно было лишь угадывать слова и с трудом складывать их в фразы, будто старый растрепанный пазл. – Почему вы отключаете аппарат? У меня был вопрос…

– Ко мне? – нарочито удивился Манн. – Мы вроде бы договорились, что этим делом…

– Послушайте, – прокричал Мейден, – я сейчас на происшествии, буду у себя через… через час. Приезжайте, есть разговор.

– В семнадцать часов пятнадцать минут, – уточнил Манн, посмотрев на часы.

– Да! Успеваете?

– Хорошо! Буду! Обязательно! – Манн обнаружил, что и сам стал кричать, причем так громко, что на него оглядывались прохожие, а один молодой человек подошел к машине и знаками дал понять, что если, мол, нужна помощь… Манн покачал головой, и парень пошел своей дорогой, несколько раз все же обернувшись.

Кристине Манн позвонил после того, как отъехал со стоянки – час пик еще не начался, но машин на центральных улицах было много. Много было и патрульных, пришлось подключить мобильник к громкой связи, чего Манн терпеть не мог, но не хватало только сейчас нарваться на какого-нибудь внимательного полицейского.

– Тиль! – воскликнула Кристина после первого же гудка. Голос звучал из четырех динамиков, создавая странное ощущение объема, будто Манн оказался в голове Кристины, в ее мозгу, мыслях. – Как хорошо, Тиль! Я вам… тебе звонила, но ты… Ты скоро приедешь?

Показалось Манну, или, кроме голоса Кристины, слышен был еще один, какое-то тихое «бу-бу» – может, эхо или искажение сигнала на линии?

– Я еду, – сказал Манн. – Приготовь, пожалуйста, что-нибудь поесть, я голоден, как пес, не помню, когда ел в последний раз.

– Я как раз… – сказала Кристина, и ее опять прервало странное тихое «бу-бу».

– Ты не одна? – спросил Манн, крепче сжав руль и надавив на педаль газа; сразу пришлось тормозить, чтобы не врезаться в ехавший впереди «форд», сзади раздраженно, хотя и коротко, засигналили, и ответа Кристины Манн не расслышал, а переспрашивать не стал, не хотелось ему переспрашивать, не хотелось думать о том, что, пока он пытается избавить ее от неприятностей, она принимает гостей, кто-то ее успокаивает и делает это, возможно, лучше, чем смог бы он.

Манн свернул на Шпигельстраат и поехал мимо Института Гете. «Успею только что-нибудь проглотить, – подумал он, – бутерброд какой-нибудь, надеюсь, Кристина не станет готовить ничего серьезного, у меня не будет времени ждать, не успею к Мейдену, нельзя опаздывать, что ему вообще от меня нужно?»

– Поднимайся, открыто, – сказала Кристина, когда Манн нажал кнопку интеркома. Открыто оказалось и внизу, и на этаже, Кристина ждала Манна в дверях, а рядом с ней стоял, насупившись и спрятав руки в карманы широкого пиджака…

– Здравствуйте, Христиан, давно не виделись, – сказал Манн, ощутив неприятный укол в сердце.

Художник кивнул и посторонился, Кристина демонстративно протянула Манну обе руки, ладони ее оказались теплыми и сухими, последовало неуловимое движение, и, возможно, Манну только показалось, а может, на самом деле он почувствовал поцелуй в самый краешек губ – нет, скорее, почудилось, просто ему захотелось, чтобы так было, а воображение мгновенно разыграло эту мимолетную сцену, Кристина взяла Манна под руку и ввела в гостиную, а Ритвелд шел следом, и то ли бормотал что-то сквозь зубы, то ли насвистывал песенку, похожую на бормотание.

– Я звонила тебе, – сказала Кристина, заглядывая Манну в глаза, – а ты не отвечал, и я очень испугалась, а в это время позвонил Христиан, он по голосу понял, что я боюсь быть одна, и приехал…

– Здравствуйте, Тиль, – сказал Ритвелд, – мы действительно давно не виделись. Три года, верно?

Три года. Целое тысячелетие. Последняя их встреча произошла еще в ХХ веке, страховое агентство выплатило Ритвелду шесть тысяч гульденов после пожара в мастерской, Манну положена была шестая часть, и художник передал гонорар без комментариев.

Манн не мог преодолеть неприятного ощущения от мысли, что все эти годы Ритвелд и Кристина продолжали встречаться, а может, даже…

– И ваших выставок я не видел, – сказал Манн. – Вы не выставлялись все это время?

– Как вам сказать, – неопределенно отозвался Ритвелд. – Послушайте, Тиль, вы не об этом хотите меня спросить, верно?

– Вы слышали о том, что случилось с писателем Веерке? – спросил Манн, присаживаясь на край дивана.

Ритвелд опустился на противоположный край, положил ногу на ногу и сказал:

– Да.

– Я принесу чего-нибудь выпить, – сказала Кристина и ушла на кухню.

Ритвелд проводил ее взглядом, придвинулся ближе к Манну и пробормотал:

– Я не хотел при ней… Вы хоть понимаете, что происходит?

– Этим я сейчас и занимаюсь, – хмуро сказал Манн. – Чтобы понять. Мейден не оставляет Кристу в покое, через сорок минут у меня с ним встреча, он, наверно, потребует доказательства…

– Доказательства чего? – поднял брови Ритвелд.

– Того, что Криста не имеет отношения…

– Какие еще доказательства? – раздраженно сказал художник. – Я вижу, вы опять ничего не поняли. Ни вы, ни Мейден. Ничего! Хорошо, Мейден – служака, у него правила, законы… А вы-то? Тиль, вы умный человек!

– Прекратите! – резко сказал Манн. – Чего я не понял? Вы знаете что-то, чего не знаю я? Вам известно, кто сломал Веерке голову? Какое вы вообще имеете отношение к этой истории?

– Никакого! – воскликнул Ритвелд. – К этой истории вообще никто никакого отношения не имеет! Вы не понимаете? Почему я сразу все понял, когда послушал Кристу, а вы до сих пор бродите, как кот в темной комнате?

– Сразу все поняли? Объясните. Только быстрее, хорошо? У меня четверть часа, потом надо ехать к Мейдену.

Кристина вышла в гостиную с подносом, на котором стояла бутылка «Наполеона», две рюмки, чашка с кипящей водой, сахарница, лежали несколько пакетиков чая и на блюде – три бутерброда с сыром и зеленью.

– Я знаю, что ты не пьешь, – сказала Кристина, улыбнувшись Манну так, что он сразу оттаял, простил ей заигрывание с художником (а было ли что-то, что нужно было прощать?), взял с подноса бутерброд и съел его сразу, в несколько укусов. Кристина и Христиан успели за это время разлить по рюмкам коньяк и выпить, не чокаясь.

– Криста рассказала вам, что у нее пропадали предметы? – спросил Ритвелд. – И о том, как появился мышонок, и о луже воды…

– Да, – кивнул Манн, – но вы хотели говорить о Веерке.

– Я и говорю о Веерке! Вы не видите связи?

– Нет, – отрезал Манн, посмотрев на часы. Еще десять минут, и придется ехать.

– Пока тебя не было, – сказала Кристина, – я нашла под столом вот это.

Она протянула Манну на ладони красивое колечко – дешевое, только выглядевшее золотым, на самом деле это была латунь, поделка, какие продают в сувенирных магазинах по паре евро за штуку, но этому колечку – Манн поднес его к глазам и оценил совершенно точно – было лет двадцать, не меньше, с внутренней стороны вместо числа, обозначавшего пробу, выбито было название фирмы, от времени почти стершееся.

– Это мое любимое колечко, – продолжала Кристина. – Мне было восемь лет, когда мама его купила… Мы гуляли по Дамраку, как сейчас помню, и я ныла, мне хотелось, чтобы мне что-нибудь купили, а у «Биженкорфа» стоял продавец, и на столике у него лежали дешевые побрякушки… Мы подошли, и я сразу ткнула пальцем в это кольцо… Оно так сверкало, там еще была стекляшка, видишь, осталось только место…

– Криста, – перебил Манн, – это, конечно, очень интересно, но…

– Вы можете дослушать до конца? – прикрикнул Ритвелд.

– Я так любила это колечко, – Кристина все равно не слышала ни одного слова, к ней обращенного, она погрузилась в воспоминания, ей хотелось забрать колечко у Манна из рук, надеть на мизинец, потому что для любого другого пальца оно было слишком мало, и никому больше не давать, и не снимать никогда. – Я его носила, пока не кончила школу, а потом оно у меня лежало на полочке у кровати. Всегда. Однажды утром, как обычно, – это стало у меня привычкой – я хотела взять кольцо в руки, погладить и положить на место. Его не было. Я не пошла в тот день на занятия в институт, обыскала в квартире все, тогда я еще жила с родителями, и, конечно, не здесь. Не нашла.

– Криста, – сказал Манн, – извини…

– Сегодня, когда ты ушел, я нашла колечко на полу около телевизора. Как оно там оказалось?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Манн. – Может, завалялось в кармане старого платья…

– У меня нет старых платьев, – сухо сказала Кристина. – И я не сумасшедшая.

– Криста, – сказал Манн, поднимаясь, – меня ждет Мейден, я поговорю с ним, вернусь, и ты доскажешь эту историю с кольцом, хорошо?

– Вы так ничего и не поняли, Тиль, – сказал Ритвелд и налил себе еще коньяку. – Поезжайте, если считаете это важным, мы с Кристой вас подождем.

Манну очень не хотелось оставлять Кристину с Христианом. Не могло быть, чтобы художник лишь сегодня вдруг вспомнил о Кристине и немедленно ей позвонил. Совпадения, конечно, случаются, но, когда их оказывается слишком много, поневоле начинаешь сомневаться в реальной случайности произошедших событий.

Кристина вышла с Манном в прихожую, обняла его и сказала тихо:

– Христиан мне все объяснил, и теперь мне не страшно.

– Объяснил – что?

– Про Густава.

– Что ему известно о Густаве? – насторожился Манн. – Они были знакомы? Ты мне об этом не говорила.

– Нет, они не были знакомы. Христиан даже не читал ни одной его книги.

– Тогда о чем…

– Поезжай, – сказала Кристина, – и возвращайся.

Дверь за ним захлопнулась, и Манн оказался на лестничной площадке. «Христиан мне все объяснил». Что он мог объяснить, ничего о Веерке не зная? Вернуться и потребовать от Ритвелда ответа?

«Потребую, – решил Манн, – никуда Христиан не денется. Им есть о чем говорить до моего возвращения. А может, не только говорить»…

Что это – ревность? Почему ему неприятно любое упоминание о Ритвелде? Что общего было (и было ли?) у Кристины с художником в то время, когда Манн расследовал смерть Альберта Койпера? Ничего! Она писала критические статьи, в том числе и о вернисаже шести картин Ритвелда. Ничего у нее с Ритвелдом не было, они и знакомы были шапочно, единственный раз собрались втроем в тот вечер, когда сгорела мастерская Христиана вместе с картинами, за которые он получил страховку и честно выплатил Манну его гонорар. Разве можно было тогда сказать, что расследование удалось? Разве Манн нашел убийцу? Полиция прекратила расследование, потому что Мейден убедил себя (и Манна пытался убедить в том же самом), что смерть Койпера стала результатом цепи непредсказуемых и непроверяемых случайностей.

А на самом деле? Что говорил Христиан в тот вечер?

«Вы и мысли не допускаете, – Манн помнил каждое сказанное слово, – что вещь возникла из ничего, а если бы вы не спускали с этого места глаз, то она не возникла бы, потому что все взаимосвязано: вы, ваш мир, мир вашего духа, вашей фантазии, и тот, другой мир, в котором и вы, и ваш дух, и фантазия ваша существуют в ином, измененном виде; иногда эти миры пересекаются, и тогда отыскивается давно потерянный предмет – он никуда не исчезал, он был всегда, но пребывал в другом мире»…

Пропавшие очки Кристины… Колечко… Лужа…

При чем здесь Веерке?

Манн ехал по узким улицам, автоматически тормозя на перекрестках, останавливаясь на красный свет, пропуская пешеходов на «зебре» и уступая дорогу велосипедистам, которых сегодня было почему-то во много раз больше, чем обычно.

Нужно было подумать о том, что он скажет Мейдену, но в голове по жесткой орбите, как планета вокруг Солнца, крутилась единственная мысль: чем они там сейчас занимаются? Почему Ритвелд позвонил Кристине именно сегодня, хотя, по ее словам, не объявлялся три года? Опять случайность? В деле Койпера были сплошные случайности, в деле Веерке не только море случайностей, но и противоречий более чем достаточно, а Кристина утверждает, что Ритвелд ей все объяснил, хотя уж он-то ничего объяснить не мог, потому что, по его словам, не был знаком ни с Веерке лично, ни даже с его литературным творчеством…

Манн поставил машину на стоянку перед Домом правосудия, предъявил дежурному удостоверение («Второй этаж, господин Манн, комната двести семь, старший инспектор вас ждет»), поднялся по лестнице… Мысль была одна: какой информацией владеет Ритвелд, если ему удалось успокоить Кристину? Нужно было сосредоточиться на предстоявшем разговоре, а думал Манн о Ритвелде и не мог думать ни о чем другом.

Странное это было ощущение: будто отдаляешься от реального мира, видишь, слышишь, ощущаешь, но – не присутствуешь; смотришь, слушаешь и понимаешь со стороны, и даже собственное тело представляется манекеном, которым ты управляешь с помощью мысленных команд.

– Садитесь, Манн, – хмуро сказал Мейден. – Я просил вас не мешать, но вы…

– Я всего лишь говорил с людьми, – пожал плечами Манн, – это не запрещено. Любой журналист…

– Пожалуйста, – поморщился Мейден, – я не собираюсь с вами спорить. Я сейчас не в таком положении. Вы говорили с людьми. Какой вывод вы сделали? Давайте без обид, хорошо? Вы мне – свои выводы, я вам – свои.

Манн сосредоточился. Господи, о чем он думал последние четверть часа? Что это было – наваждение, временный психоз, гениальная догадка? В чем тогда ее гениальность, невозможная для понимания?

– Это очень странное дело, – медленно произнес Манн. – По меньшей мере три человека побывали в комнате Веерке после того, как произошло преступление. У каждого есть мотив. Каждый, в принципе, или желал, или мог желать Веерке если не смерти, то чего-нибудь такого, чтобы этот человек навсегда исчез из их жизни…

– Писатель, интеллектуал… – заметил Мейден – послышалась ли Манну в его голосе скрытая издевка?

– Извращенец, – подхватил Манн, – шантажист, торговец наркотиками…

– Это часто случается, не так ли? – с иронией сказал Мейден. – Несколько человек видели Веерке после того, как…

– Все, кроме Кристины Ван дер Мей, – сказал Манн.

– Госпожа Ван дер Мей была последней, кто был у Веерке до преступления. Вы согласны?

– Из этого не следует… – воинственно начал Манн.

– Я не обвиняю госпожу Ван дер Мей. Я даже готов согласиться, что Мария Верден сказала правду вам, а не мне.

– Зачем тогда…

– Я спросил вас, Манн, какой вывод сделали лично вы. Кто, по вашему мнению, опустил раму на голову писателя? Ведь очевидно, что кто-то из свидетелей врет…

– Никто, – пробормотал Манн, Мейден не расслышал и переспросил, а Манну не хотелось повторять, ему вообще говорить не хотелось, слова – любые – только отдаляли от истины, почему-то ему казалось, что каждое сказанное слово искажало естественное развитие событий, будто слово было материальнее оконной рамы или двери.

– Что вы сказали, Манн? – еще раз спросил Мейден.

– Никто, – повторил Манн. – Все говорят правду.

– Таково ваше впечатление?

– Да, – твердо сказал Манн.

– Н-ну… – протянул Мейден. – Самое смешное, что у меня сложилось такое же мнение. Каждый имел мотив, каждый имел возможность. И никто этого не делал. Точнее – выделить одного, уверенно показать на него и сказать «он виновен!» я не могу. Еще точнее… Я могу задержать любого из них, допрашивать сутки, неделю… И человек признается, опишет, как вошел в комнату Веерке, как подозвал писателя к окну, как отодвинул шпингалет, и тяжелая рама легко опустилась… Кстати, рама действительно легко опускается, любой мог это сделать, даже ребенок… И сила удара действительно такова, что рама может переломить основание черепа… Понимаете меня?

– Вы не можете выбрать, кого отправить за решетку? – усмехнулся Манн. – Легкое дело. Подобных дел в вашей практике наверняка были тысячи. Когда нет прямых улик, только косвенные. Но зато есть мотив, есть возможность… И есть процедура допроса, вы получаете признательное показание, сопоставляете с возможностью и мотивом… И готово. Дело идет в суд.

– Знаете, Манн, – прервал детектива Мейден, – часто и признания не нужно. Сколько человек даже после оглашения приговора настаивают на своей невиновности! На допросах признаются, а в суде отказываются. Вы думаете, всегда потому, что следователь использовал недозволенные методы? Бил? Угрожал? Глупости, Манн. То есть, я не отрицаю – да, бывает. Часто. Но не всегда. Человек сам признается, описывает, как все происходило, а в суде отказывается от показаний, и решение присяжные принимают на основании косвенных улик и собственного здравого смысла…

– Это дело, – продолжал Мейден, – совершенно типично. И вы правы: таких дел в моей практике тысячи. Одно отличие: обычно я имею одного-двух подозреваемых, у кого есть мотивы и возможности совершить преступление. А здесь их шестеро.

– Четверо…

– Шестеро, Манн! Перечислить? Арнольд Квиттер, домохозяин, Магда Дектер, его служанка и любовница, Ганс и Тильда Ван Хоффены, Рене Панфилло…

– Пятеро, – пробормотал Манн.

– Шестой – Йен Казаратта.

– Вам и о нем известно?

Мейден пожал плечами.

– И вы затрудняетесь выбрать.

– Я не затрудняюсь выбрать, – резко сказал Мейден. – Я вообще не хочу выбирать.

– Сочувствую, – пробормотал Манн. – Вы хотите, чтобы за вас выбрал я.

– Вы могли узнать что-то, что облегчило бы… не выбор из шести равных возможностей… а обнаружение решающей улики.

– Сочувствую, – повторил Манн. – Я такой улики не обнаружил. Разве что…

– Да? О чем вы хотите сказать?

– У Казаратты что-то с памятью. Он, по-моему, не вполне здоров психически. Но это может говорить как за него, так и против. Нельзя обвинить человека на основании того, что у него нелады с памятью.

– Казаратта, – сказал Мейден, – никогда не обращался к психиатру – ни в больничной кассе, ни к частному. Как и никто из этой шестерки. А что у него с памятью?

– Он утверждает, что несколько месяцев назад в доме, где живет Веерке, были заменены оконные рамы и покрашен фасад. Старые рамы – поднимающиеся – заменили на новые, современные. Почему оказалось, что на самом деле это не так, Казаратта не понимает. У него одно воспоминание наложилось на другое, для психиатра это, возможно, случай обыденный…

– То есть, нужно назначить психиатрическую экспертизу? – спросил Мейден, делая пометку на листе бумаги.

– Тогда назначьте шесть экспертиз, – пожал плечами Манн. – Или даже семь, если включить в список Марию Верден с ее противоречивыми показаниями. Не исключено, что у каждого бред навязчивых состояний. Может, свидетелям только кажется, что они были в комнате Веерке и видели его лежавшим на полу?

– Слишком сложное предположение, – поморщился Мейден.

– Да? А что, полиция тоже пользуется бритвой Оккама одновременно с принципом презумпции невиновности?

– Бритва Оккама? – нахмурился Мейден. То ли он действительно не слышал о средневековом монахе, то ли и с его памятью произошла странная метаморфоза, заставившая забыть то, что он наверняка изучал в университете?

– Не умножать сущностей сверх необходимого…

– Это мне известно, – отрезал Мейден. – Вы правы, лучше всего работают самые простые предположения. Не нужно усложнять. И в этом деле все просто. Знаете, почему я хотел поговорить с вами, Манн?

Манн пожал плечами. Он впервые видел старшего инспектора таким уставшим, поникшим, неуверенным – впрочем, неуверенность могла быть следствием усталости, не нужно усложнять, у Мейдена был трудный день, несколько дел сразу…

– Правосудие – это хорошо смазанная машина, – произнес старший инспектор. Он сидел, подперев голову правой рукой, а левая лежала на столе и будто жила собственной жизнью: пальцы то постукивали по столешнице, выбивая не очень ритмическую дробь, то сжимались в кулак, то расслабленно укладывались и вдруг опять начинали что-то выстукивать. – Как в хорошей машине, в ней все точно пригнано: полиция ищет, прокуратура обвиняет, адвокат защищает, суд приговаривает. Доказательства должны быть точными, обвинение обоснованным, защита аргументирована, а суд справедлив. Крутишься в этой машине, в этом бесконечно вращающемся колесе год, другой, десятый… Привыкаешь. И перестаешь замечать, что время от времени… в одном случае из десяти… а может, из шести или двенадцати, никто этого не считал, я перелопатил огромное количество юридической литературы и ничего не нашел… все одно и то же: как правильно вести расследоание, как правильно строить обвинение, как правильно организовать защиту, как правильно выносить судебные решения, как избегать ошибок… А как, черт возьми, избежать ошибки, если все улики против одного человека, а ты точно знаешь, что преступление совершил другой? Улик против него нет никаких, но достаточно поговорить с ним один раз, это дается с опытом, сначала ничего тебе в голову не приходит, а потом начинаешь понимать… так вот, достаточно поговорить или просто посмотреть человеку в глаза… и ты точно знаешь: это он. Он – преступник. Но вслух сказать об этом не можешь – не засмеют, просто отправят в отставку. Потому что у человека алиби. Надежное, как дрель фирмы «Бош». Или он физически не мог совершить преступления – скажем, безногий, а преступник должен был быстро скрыться. И улики против другого – все до единой. А ты посмотрел в глаза и… С вами бывало такое, Манн? Впрочем, дела у вас более простые…

– Бывало, – сказал Манн. Действительно, бывало – сколько раз такое случалось в его практике! Конечно, дела он вел более простые, чем Мейден – мужу казалось, что жена ему изменяет, и он нанимал Манна, чтобы тот проверил обоснованность подозрений. Манн не один день ходил за женщиной, как привязанный, знал даже, какой туалет она посещает, когда приезжает за покупками в «Тим-там». Не встречалась она с мужчиной, он мог заявить об этом клиенту совершенно точно. Он получал гонорар и оставался в полной уверенности, что женщина, конечно же, изменяет мужу. Достаточно было подойти к ней поближе и будто случайно заглянуть в глаза. «Да, – отвечала она на его немой вопрос, – да, да и да. Изменяла и буду изменять». И это могло происходить на самом деле, а могло быть игрой ее фантазии, ее желаний, запечатлевшихся в памяти так, будто все происходило в реальности. А может, все и происходило, и Манн даже видел ее с любовником, но не придал значения, пропустил, не обратил внимания… Как это было возможно физически, Манн не знал, но чувствовал, что его оставили с носом, и деньги, которые он получал от обрадованного клиента, жгли руки, он старался эти деньги быстрее потратить и, занявшись следующим делом, забыть о предыдущем.

– Значит, – тусклым голосом проговорил Мейден, – вы меня поймете. Вернемся к Веерке. Мне нужно выбрать одного из шести… из семи.

– Кристина не виновата, – быстро сказал Манн.

– Я знаю. Остальные не виноваты тоже. Но эксперт определенно утверждает: рама не могла упасть сама, шпингалеты очень надежны. И Веерке не мог устроить так, чтобы рама упала – высунув голову в окно, невозможно одновременно нажать на шпингалеты, для этого пришлось бы вывернуть руки под немыслимым углом… Я говорил с каждым. Вы тоже. Чисто по-человечески – улик все равно нет, но впечатление… Кто? Кто из них?

– Вы сами говорите – никто…

– Но это невозможно!

– Невозможно, – согласился Манн. – Честно? По-моему, соврать мог любой из них… кроме Кристины.

– Мне нужен один!

Манн покачал головой.

– Послушайте, Тиль, – сказал Мейден, посмотрев Манну в глаза, взгляд был острым и вовсе не усталым, это был взгляд человека, уже принявшего решение, пожелавшего проверить его справедливость и получившего на свои – не заданные – вопросы вполне удовлетворительные ответы. – Я даю вам время до утра. Понимаю, что получить за эти часы новую информацию вы не сможете – разве что ваша клиентка расскажет что-то, о чем умалчивала раньше. Но вы можете обдумать еще раз и еще раз попытаться выбрать – кто? В восемь утра вы сообщите мне свое решение…

– И вы задержите того человека, на которого укажу я? – скептически отозвался Манн.

– Я приму ваше мнение к сведению. Но после восьми утра вы и близко не подойдете к дому Веерке. В ваши отношения с госпожой Ван дер Мей вмешиваться я не имею права. Но клиенткой вашей она быть перестанет. Договорились?

Манн молча встал и попрощался с Мейденом кивком. Он шел к двери и ощущал затылком взгляд – не сверлящий, не враждебный, как можно было бы ожидать, а расслабленный, раздумчивый, не толкающий, а притягивающий, будто не твердый предмет упирался Манну в затылок, а мягкая подушечка, на которую можно удобно положить голову и заснуть, чтобы во сне понять то, что невозможно было понять в бодрствующем состоянии.

Манн прикрыл за собой дверь кабинета и, вытащив из кармана телефон, проверил входящие звонки. Кристина не звонила, и Манн ощутил легкий укол – чего: ревности, обиды, недоверия? Дважды звонила Эльза, и Манн набрал номер ее мобильника.

– Шеф, извините, говорить не могу, – услышал он на фоне чудовищного грохота, – я в гараже, мне тут что-то меняют в машине… Я ушла из офиса в шесть, это ничего? Рабочий день кончился, вы не давали о себе знать… Вы меня слышите, Тиль?

– Все в порядке, – сказал Манн, не повышая голоса, он не знал, расслышала его Эльза или нет. – Все в порядке, до завтра.

По Принценграахт он мчался, перестраиваясь из ряда в ряд и каким-то чутьем угадывая, где нужно увеличить скорость, чтобы успеть проскочить светофор перед желтым сигналом.

Когда он вошел, Кристина сидела в углу дивана, поджав ноги и прикрыв их полой домашнего халата, а Ритвелд на кухне гремел посудой, напевал что-то бравурное, а потом спросил громко:

– Криста, ваш Тиль какой кофе любит – боц или по-турецки? Я уж и забыл, столько времени прошло!

Кристина потянулась навстречу Манну, он опустился на диван рядом с ней, поцеловал в губы и ответил сам:

– Христиан, если вы сделаете растворимый, я тоже не откажусь. И бутерброд какой-нибудь.

Ритвелд обернулся, кивнул, убедившись, что это действительно Манн собственной персоной, а не запись его голоса, сказал «Сейчас» и продолжил что-то наливать, нарезать и раскладывать.

– Поговорил с Мейденом? – спросила Кристина. – Что он сказал?

Манну хотелось устроиться так же, как Криста: взобраться на диван с ногами, расслабиться, не думать ни о чем хотя бы минут десять, за это время мысли сами себя соберут в нужной последовательности, а потом одна за другой, будто отщелканные фотографии, появятся в сознании, только успевай вспоминать и ставить на полку в памяти. Сколько раз такое бывало, но сейчас Манн почему-то понимал, что, уйдя в себя и позволив мыслям самим ставить себя на место, он только окончательно все запутает. Да это было и неприлично: Кристина ждала ответа, смотрела на него напряженным взглядом, и Манн сказал:

– Странное что-то… Ни о чем толком не спросил и ничего толком не сказал. Рассуждал о том, как трудно сделать правильный вывод и посадить правильного человека.

– Он что-нибудь обо мне…

– Мейден все-таки понял, что ты ни при чем.

– Неужели он действительно это понял? – громко и весело спросил Ритвелд, вкатывая в комнату сервировочный столик, на который в невообразимом хаосе навалил, похоже, все, что нашел у Кристины в холодильнике – раскрытую пачку масла «Лурпак», которую даже не переложил в масленку, десяток кусков нарезанного хлеба на пластиковой одноразовой тарелке, несколько горок колбасы твердого копчения, Манн такую не любил, предпочитал вареную с жиринками, но выбирать не приходилось, правда, была на столике еще тарелка с тонко нарезанными помидорами и огурцами, присыпанными укропом и еще какой-то зеленью, нарезанной так мелко, что понять ее происхождение было очень не просто, и еще Манн разглядел два сорта сыра, но тоже из тех, что он терпеть не мог – чеддер и рокфор, вонючие из вонючих, в иных обстоятельствах Манн определенно сказал бы «спасибо» и обошелся одним кофе – кофе действительно оказался чудесным, крепким, ароматным, – но сейчас, когда от голода начала уже болеть голова, привередничать не приходилось, и Манн, отпив для начала несколько глотков кофе, взял себе и хлеб, и масло, и колбасу, и сыр сверху, и слой помидоров, а на нем огурцы, и как же это оказалось на самом деле вкусно – даже колбаса твердого копчения, о которую при обычных обстоятельствах можно было, наверно, сломать зубы.

Ритвелд есть не стал, пригубил рюмку коньяка, закусил шоколадкой, Кристина же и вовсе не пошевелилась, видимо, успела поесть перед приходом Манна. И пить не стала, сидела, обхватив руками колени, смотрела на Манна и ждала продолжения, но молчала, не спрашивала ничего, хотя вопросы читались в глазах, и Манну казалось – только казалось или это было на самом деле? – что вопросы Кристина хотела задать не только о том, какие действия еще собирается предпринять старший инспектор Мейден, но и совсем о другом, к делу Веерке вовсе не относившемся, о чем-то личном, о чем-то, что только Манн мог знать и на что только он мог ответить. Если бы понял, какого ответа от него ждут.

Съев два бутерброда и допив кофе, собрав за это время в порядок мысли и очистив их от шелухи восприятия, Манн сказал, наконец:

– Несколько свидетелей видели Веерке лежавшим на полу. Никто не вызвал «скорую» и не позвонил в полицию. У всех были свои основания не любить Веерке и желать ему если не смерти, то жизни тяжелой и недолгой.

– Кто-то из них… – произнесла Кристина и не закончила фразу.

– Кто-то, скорее всего, врет, – кивнул Манн. – Но это еще не значит, что тот, кто врет, – преступник. Проблема в том, что врать может каждый. Мейден легко сломает любого, у полиции нет с этим моральных проблем, но он не может выбрать – кого ему, черт подери, посадить на конвейер.

– А почему Мейден исключил Кристину? – вмешался в разговор Ритвелд. – Почему не предположить, что все говорят правду, и тогда получается, что только Криста могла…

– Нет, – сказал Манн. – Не получается. Веерке видели живым и невредимым после ее ухода. Это доказано.

– Вот как? – спросил художник со странной иронией в голосе. – А лужу воды в комнате Кристы Мейден принял во внимание? И пропавшие очки? И мышонка? И колечко?

– Во-первых, – сказал Манн, – Мейден об этих чудесах не осведомлен. Во-вторых, при чем здесь Веерке?

– Ты знешь, где мои очки? – спросила Кристина.

– Нет, но…

– Тиль, – сказал Ритвелд, он вертел в руке пустую рюмку, и блики света от люстры играли на гранях, создавая искры, будто уколы лазера по глазам, не нужно было смотреть, блики раздражали Манна, мешали нормально соображать, но и оторвать взгляд Манн почему-то не мог, блики гипнотизировали, привораживали…

– Тиль, – повторил Ритвелд со странной интонацией, – вы, похоже, совершенно неправильно истолковали слова Мейдена. И совершенно не разобрались в том, что вам рассказала Кристина. И вообще, доведя расследование до конца, так и не поняли, в чем, собственно, это расследование состояло.

– Поставьте, пожалуйста, рюмку, – попросил Манн. – Раздражает, извините.

– Вот я и говорю, – спокойно сказал художник и поставил рюмку на стол так, чтобы на нее падала тень от бутылки, – ваша нервная система… Вы совершенно не поняли сути произошедшего.

– А вы поняли? – спросил Манн. Усталость, видимо, привела к тому, что ему стало все равно, что скажет Ритвелд, да, собственно, что он мог сказать, если не владел всей информацией? Пришел утешить Кристину – утешил, это видно, она сейчас совсем не такая взволнованная, какой была, когда Манн уходил, но из этого не следует, что художник может лезть со своими советами, как три года назад.

– Я понял, – кивнул Ритвелд. – И вы бы поняли, если бы не зациклились на внешних обстоятельствах типичного, казалось бы, преступления. Если бы спросили: почему у Веерке такая высокая температура? Сорок градусов! Это совсем не типично для травматической комы. Мы с Кристой звонили в больницу за несколько минут до вашего возвращения. Состояние, сказали нам, тяжелое. Температура сорок и восемь десятых.

– Знаю, – кивнул Манн. – Веерке может умереть не сегодня, так завтра, и тогда состав преступления…

– Перестаньте, черт возьми, смотреть в одну сторону, как лошадь! – воскликнул Ритвелд. – Вы меня поражаете, Тиль. Я вам говорю об очевидных вещах, а вы не обращаете на них внимания…

– Тиль, – сказала Кристина и, опустив ноги на пол, села рядом с Манном и положила ладонь ему на колено, – когда тебя не было, я нашла колечко, которое…

– Ты мне уже говорила об этом, – прервал Манн.

– Но ты не слушал…

– Я послушаю… потом, давай поговорим о Веерке.

– Мы и говорим о Веерке, – вместо Кристины отозвался Ритвелд. – К колечку вернемся чуть позже. Скажите, Тиль, почему у Веерке такой жар?

– Я не врач… – Манн не знал, к чему этот разговор, его раздражала манера Ритвелда говорить загадками, художник и прежде не очень четко формулировал свои мысли, это понятно, человек искусства. – Насколько я знаю, высокая температура типична для термальной комы – иными словами, при тепловом ударе. А при травматической коме – как у Веерке – температура может подняться по сотне других причин: воспаление мозга, например… или вирус какой-нибудь…

– А вот и нет! – торжествующе заявил Ритвелд. – Я говорил с врачом… Палатный врач у Веерке – Нильс Краузе, я его хорошо знаю, лежал как-то в той же больнице, правда, мой случай… неважно. В общем, Нильс утверждает, что нет у Веерке ни воспаления мозга, ни вирусной инфекции, ничего нет, а температура все растет, и ничего они с этим поделать не могут. Если так пойдет дальше, то Веерке умрет – вовсе, заметьте, не от травмы мозга, а по совершенно иной причине, которую врачи назвать не могут. Это вам ничего не напоминает?

– Арман Корде, – кивнул Манн. – В прошлом году я читал об этом случае.

– Корде? – поднял брови Ритвелд. – Не слышал, извините. Я совсем другое имею в виду.

– Что именно?

– Все то же. Очки Кристы, лужа, кольцо, Веерке, группа подозреваемых, недоумение Мейдена, ваша – я вижу – растерянность…

– «Смешались в кучу кони, люди…» – вспомнил Манн слова из стихотворения, которое когда-то читал в антологии русской поэзии, было у него в бытность еще студентом юридического факультета такое увлечение: читать стихи не в маленьких персональных сборниках, а в больших подборках, чтобы сразу представить, как пишут в Дании, Франции, Британии, России…

– Что? – спросил Ритвелд. Цитату он не узнал – возможно, представил себе картину: люди, кони, что-то вроде дерби. – Тиль, вы, конечно, скажете, что я пристрастен, но, по-моему, нам не понять, что случилось с Веерке, если мы не вспомним «Дело шести картин» – так это называлось в газетах три года назад, верно? Впрочем, вы тогда приняли версию Мейдена: совпадения, мол, жизнь наша – длинная и разветвленная цепь случайностей, которую каждый старается приспособить для собственных нужд. Иногда получается, и тогда у соответствующей случайности появляется причина, а цепь на каком-то отрезке приобретает осмысленность…

– Я не так уж верю в случайные совпадения, – покачал головой Манн. – Если бы жизнь действительно состояла из случайностей, мне бы нечего было делать, работа детектива потеряла бы смысл.

– Ну да, ну да… Скажите, Тиль, прошло уже три года, сейчас можно… Вы действительно остались в уверенности, что Койпера убил я? Во всяком случае, вы на это намекали всякий раз, когда…

– Тиль был уверен, что Альберта убила я, – с отрешенным видом сказала Кристина. – Он мне сам сказал – безо всяких намеков, – в тот вечер… когда у вас сгорела мансарда.

– Я никогда не… – начал было протестовать Манн, но Кристина прикрыла ему рот ладонью.

– Скажите, Тиль, – спросил художник, – все эти годы вы занимались расследованиями, искали, как обычно, сбежавших мужей и изменивших жен, и совершенно не интересовались тем, что происходило в науках… в физике, например, или в философии?

Манн с сожалением положил руку Кристины себе на колено и сказал:

– Нет.

– А я следил за публикациями… Вы, видимо, не в курсе – когда мастерская сгорела, я не стал ее восстанавливать. Я почти ничего и не написал за это время, хотя заказов было много, после той истории я стал популярен. Но вернулся в университет и получил степень магистра – бакалавром, вы знаете, я был еще тогда, когда вы вели дело о шести картинах…

– Христиан, – сказал Манн, – простите, я хотел бы поговорить с Кристиной… Задать несколько вопросов, может, она вспомнит…

– Так и я о том же! – воскликнул Ритвелд. – Чтобы она вспомнила, вы должны правильно поставить вопрос. А чтобы правильно поставить вопрос, нужно хоть немного представлять, в каком мире мы живем.

– Пожалуйста, – поморщился Манн, – давайте без философии, хорошо?

– Не получится! Не получится у вас без философии, Тиль! Никогда вы в этом деле не разберетесь без философии. И не смотрите на меня так – мол, криминалистика, самая практичная из дисциплин, а философия – самая из них абстрактная, что между ними может быть общего? Есть общее, Тиль, и если бы вы это понимали, если бы это понимал Мейден, если бы это поняли в полиции, прокуратуре, в судах, наконец… Судебных ошибок стало бы много меньше. Я не знаю, стало бы больше правильных расследований… Но ведь на самом деле, когда вы ищете улики, Тиль, вы выворачиваете наизнанку самую суть природы, сами создаете нужные вам доказательства, правильного расследования не существует в принципе, вы понимаете?

– Нет, – сказал Манн.

– Вы и не можете меня понять, – задумчиво проговорил Ритвелд, – вы не видели, как менялись мои картины… просто потому, что я смотрел на них и думал… Нет, это не они менялись, каждая картина оставалась такой, какой я ее написал, но всякое утро, разворачивая холст, я не знал, не мог знать, в каком из многочисленных миров сейчас нахожусь… А в каждом мире картина – другая. Чуть отличная от моей, той, что писал я своей рукой и своими красками и кистью.

– Пару лет назад, – продолжал Ритвелд, – я прочитал любопытную книгу философа Барбура. Слышали о таком? Он писал о времени. Вы знаете, Тиль, что такое время? Не говорите «да». Вы не знаете. Вы думаете, что время – это сила, которая тащит нас из прошлого в будущее. Нет такой силы. Времени нет вовсе. Все, что могло случиться в любой из многочисленных вселенных, и все, что еще в них случится, все это написано на неподвижных картинах… я воспринимаю это, как художник, у вас может сложиться другая ассоциация… да, неподвижная бесконечная картина, на которой запечатлен один-единственный миг… А на другой картине – другой миг. Мир, по Барбуру, это бесконечное число неподвижных кадров странной кинопленки, существующих в тот момент, который мы называем настоящим. А в каком из кадров этого фильма мы оказываемся, зависит от нашего свободного выбора. Творец дал человеку свободу воли. Свободу выбирать собственные поступки? Можно сказать и так. А если правильно, физически точно: свободу выбирать между кадрами-вселенными, свободу перемещаться от одного настоящего к другому.

– Христиан, – не выдержал Манн, – все это интересно, но давайте обсудим ваши философские идеи в другое время!

«И в другом месте», – хотел он добавить.

– В другое время? – усмехнулся Ритвелд. – Вы меня не поняли? Времени нет вообще.

– Да-да, – поспешно согласился Манн. – Времени нет. У меня так его точно нет.

– Опять вы передергиваете, – поморщился Ритвелд, – вы и тогда передергивали и не понимали сути, и сейчас. Вы даже выслушать до конца не в состоянии, хотя от этого зависит, что будет с Кристой, которой вы так нежно целуете ручки…

– Если пропустить ваши рассуждения о времени, – сказал Манн, – к какому выводу вы пришли? Давайте начнем с выводов, хорошо?

– Пожалуйста. Веерке убила Кристина.

– Веерке, – твердо сказал Манн, – к счастью, остался жив.

– На нашей киноленте. Возможно, только на нашей, потому-то здесь все так и происходит со свидетелями.

– Вы хотите сказать…

– А вы не хотите слушать. В одном из вариантов мироздания – скорее всего, не в одном, а в бесконечном множестве – Веерке умер сразу, и тамошний старший инспектор Мейден арестовал тамошнюю Кристину Ван дер Мей, поскольку улики были только против нее и никого другого он заподозрить не мог. Во-первых, она была последней, кто приходил к Веерке до его смерти. Во-вторых, свидетели видели, как она уходила, отметили время, а потом каждый из них посетил квартиру Веерке – по своим соображениям, конечно, – обнаружил мертвого писателя и… Не знаю, может, кто-то из них сообщил в полицию, может, сообщил каждый…

– Я не делала этого, Христиан!

– В другой серии кадриков, – продолжал Ритвелд, сделав Кристине знак молчать, – Веерке убила его бывшая любовница… Извини, Криста, тебе это может быть неприятно, а впрочем, это ты мне сказала, что с женщинами у Густава были своеобразные отношения… А в третьей серии Веерке был убит хозяином дома… как его… Квиттер, да? После ухода Кристины он поднялся к писателю… Но есть и четвертая группа кадриков, где Густава убила жена соседа… И пятая, где убийцей стал гей с четвертого этажа… В каждой из этих серий у тамошнего старшего инспектора Мейдена не возникло сомнений в том, кто убийца, и вы, Тиль, помогли ему собрать нужные улики… Извините, не знаю, какие именно, я не занимаюсь фантазиями – вопреки тому, что вы сейчас думаете, – я придерживаюсь только фактов.

– Фактов? – Манн поднялся, в горле у него пересохло, а на столе был только коньяк, на дне кофейной чашки осталась крепкая гуща. – Факт: Веерке жив. А вы говорите об убийстве. Криста, я налью себе чаю, хорошо?

Он пошел на кухню, ощущая спиной два взгляда, как два разноцветных луча: один – Кристины – был успокаивающе зеленым, он создавал вокруг Манна пространство, в котором ему было комфортно, даже освещал путь, подсказывал, куда ему идти, сейчас налево, на кухонном столике пакетики «Липтона» и «Ахмада», а сахарница сверху, на полке, и большая чашка там же, чуть правее, теперь налей воду, нет, не из этого чайника, в нем вода дважды кипела, чай будет невкусным, налей из соседнего, правильно, и сахар положи по вкусу, налей и возвращайся, мне холодно в этой комнате без тебя…

Ритвелд проводил Манна раздраженным взглядом, оранжевым, упиравшимся в затылок, будто острое копье, подталкивавшее пленного врага: иди, спускайся в эту яму, ты все равно ничего не понял, даже очевидные вещи воспринимаешь по-своему, нет, не по-своему, а так, как все, стандартно, и хорошо бы ты не чай себе налил, а джин или водку, жаль, у Кристы нет ни того, ни другого. Ты и три года назад был таким, как сейчас, – если выбирал мир-ленту со своим участием, то только те кадры, какие соответствовали твоему характеру, это понятно, мы все так выбираем, пресловутая свобода воли на самом деле – это свобода выбирать между мелкими, не значащими эпизодами, а фильм, в котором мы играем себя, все равно существует в бесконечном множестве практически одинаковых копий, и нужно было, чтобы в каких-то вариантах Густав остался жить и впал в кому, и только в этих мирах мы можем что-то понять правильно, но все равно не верим, ты не веришь, а Криста смотрит на тебя и перестает верить тоже, до твоего прихода верила, а сейчас – нет, это ты, твоя воля перетаскивает ее – и меня следом – на ту из лент, где я ничего не могу с вами поделать, ничего не в силах доказать, но есть ведь и другая лента, и нужно напрячь волю, вцепиться в вас обеими руками, в вас обоих, потому что вы мне нужны оба, без вас не получится…

– Зачем я вам, Христиан? – спросил Манн, вернувшись в гостиную с огромной чашкой ароматного английского чая. Он держал чашку за ручку, но пальцы все равно обожгло, Манн поспешно поставил чашку на журнальный столик, сел рядом с Кристиной и повторил вопрос: – Для чего вы доказываете то, что меня совершенно не интересует?

– Вас не интересуют факты? – картинно удивился Ритвелд.

– Факты? – удивился Манн столь же картинно, взмахнул руками, едва не опрокинул чашку и мгновенно представил, как это происходит на самом деле: чашка переворачивается, жидкость растекается по журнальному столику, капает на пол, там образуется лужа… Надо подтереть темное пятно, кипяток испортит паркет… Паркет? Пол был покрыт крашеными досками, но Манн точно вспомнил: когда он был у Кристины в последний раз, всего-то часа два назад, пол точно был паркетным, память у него фотографическая, он не мог ошибиться…

Манн наклонился вперед, придержал чашку рукой, чтобы она действительно не опрокинулась: конечно, пол был из крашенных досок, плотно, аккуратно пригнанных друг к другу, у Манна в офисе пол был таким же. «Господи, – подумал он, – почему я об этом подумал? Какая разница, какой здесь пол – деревянный, конечно»…

– Что с вами, Тиль? – с беспокойством сказал Ритвелд, проследив за направлением взгляда детектива. – Что-то не в порядке? Мы говорили о фактах…

– Фактами в этом деле, – произнес Манн, откинувшись на спинку дивана, – являются показания свидетелей, и в этом главная сложность. Это косвенные улики, понимаете? Рассчитывать можно только на признание, но разве преступник признается?

– Вас смущает, – сказал художник, – что нет ни одной прямой улики? Никаких отпечатков пальцев на раме окна? Следов на полу? Отпечатков на дверной ручке – а ведь в комнату входили несколько человек.

– Конечно! – воскликнул Манн. – Вы хотите сказать, что преступником был тот, кто вошел в комнату последним? Он стер свои отпечатки, а заодно и все, что уже были?

– Чепуха, и вы сами это понимаете, – поморщился Ритвелд. – Если несколько человек видели Веерке лежавшим на полу, то как может оказаться преступником последний из них? Скорее – первый. Именно он ударил, стер отпечатки, а прочие входили, видели лежавшее на полу тело…

– Чепуха, – повторил Манн. – Преступником мог быть каждый.

– Как же? – запротестовал художник. – Если человек видел Густава живым, говорил с ним, то почему он должен скрыть это…

– Да потому, что тогда у Мейдена и возникло бы подозрение, что перед ним преступник! Если один свидетель говорил с Веерке, а следующий видел писателя уже с проломленным черепом… Понимаете? Каждый – и невинный, и виноватый – должен был рассказывать именно такую историю: как он видел беднягу лежавшим на полу… Обвинение в неоказании помощи – совсем не то же самое, что обвинение в покушении на убийство.

– Слишком много свидетелей, – сказал Ритвелд. – Слишком много случайных совпадений. Слишком много странных явлений. Вы не спрашивали у свидетелей, не случалось ли с ними – с каждым – в последнее время что-то странное, что-то вроде исчезновения очков или лужи на полу… кстати, Тиль, что вас только что удивило, я видел, как странно вы посмотрели, наклонившись… А?

– Ничего, – сказал Манн и неожиданно, будто ощутив под кожей зуд от кем-то впрыснутой ему сыворотки правды, добавил: – Впрочем, если хотите, скажу: мне вдруг показалось, что раньше пол в этой комнате был паркетный, а не дощатый. Странно, да? Вот и Казаратте показалось, что раньше окна в доме Веерке опускались, а потом там сделали ремонт… Почему вы на меня так смотрите, вы оба?

– Но Тиль, – проговорила Кристина, хмурясь, – пол у меня паркетный, ты сам видишь.

Манн вскочил, зацепил край журнального столика и на этот раз все-таки опрокинул чашку, но успел подхватить ее в падении, вылилось совсем немного, а на пол так и вообще ничего, Манн поставил чашку в образовавшуюся лужицу, вытер пальцы салфеткой, он все делал медленно, чтобы не посмотреть, не увидеть…

Пол был паркетным, хорошо натертым, Манн сразу вспомнил, что едва не поскользнулся несколько минут назад, когда выходил в кухню налить себе чаю, и в кухне, кстати, тоже был паркет, теперь он это вспомнил точно – правда, рисунок другой, кругами, а здесь, в комнате – простая прямоугольная мозаика.

Манн опустился на диван и повернулся к Кристине – так, чтобы не видеть Ритвелда даже боковым зрением, нет его здесь, исчез, испарился, мы с тобой вдвоем, ты не станешь меня обманывать, верно?

– У тебя в квартире всегда был паркет?

– Нет, – Кристина взяла ладони Манна в свои и крепко сжала («Почему? – думал он. – Почему ты не смотришь мне в глаза? Почему смотришь мимо меня, там Ритвелд, ты смотришь на него, ты его спрашиваешь, как нужно мне ответить?»). – Паркет я настелила прошлым летом. Раньше были доски, но в июле… да, кажется, в июле, хотя, возможно, в начале августа… в Доме-музее Рембрандта была выставка паркетов, мне очень понравилось, такие красивые узоры, дорогие, мне не по карману, но я выбрала все-таки не из самых простых… Что тебя удивило, Тиль?

Манн покачал головой.

– Я вам скажу, – сказал откуда-то сзади голос Ритвелда. – Я вам скажу, Криста, что удивило Тиля до такой степени, что он не может заставить себя посмотреть под ноги. Он увидел дощатый пол, вот что. Наваждение, да? Знаете, Тиль, я не могу быть свидетелем – когда вам показалось… или не показалось, это не то слово… когда вы увидели доски, я не смотрел на пол. Кристина, по-моему, тоже. Да? Значит, свидетельствовать за или против мы не можем.

Манн все-таки заставил себя опустить взгляд – чего он, собственно, ждал и чего боялся? Он сегодня безумно устал. И показалось. Еще и не то могло привидеться. Мало ли он имел дел со свидетелями, менявшими показания в течение буквально нескольких минут? То показалось одно, то вспоминали другое. Быть свидетелем – трудная задача.

– Минуту назад пол в этой комнате был сделан из крашенных досок, – твердо сказал Манн. – Сейчас он паркетный. Память у меня хорошая.

– Конечно, – кивнул Ритвелд. – Никто из ваших свидетелей тоже на память не жалуется, верно?

– Тиль, – сказала Кристина, – ты уверен, что…

– Уверен, – отрезал Манн. – И из этого следует…

– Только, пожалуйста, – взмахнул руками Ритвелд, – не говорите, что вы сошли с ума от голода, усталости или наследственной болезни. В этой квартире, а точнее – с этой женщиной в последнее время происходят вещи странные, непонятные, но они происходят, и сейчас вы в этом убедились на собственном опыте.

– Если это не трюк… – начал Манн, понимая, что говорит глупость, но решив сначала проговорить все глупости на свете, все возможные и невозможные нелепости, прежде чем признать умом (чувства, ощущения его не обманывали, в этом у Манна не было ни малейших сомнений) возможность собственного существования в двух мирах. Художник говорил об этом еще три года назад, и Манн решил тогда, что у Ритвелда разыгралось воображение; да, он говорил о том же несколько минут назад, и Манн решил, что художник продолжает начатую три года назад игру.

– Трюк! – воскликнул Ритвелд. – Тиль, вы воображаете, что мы с Кристиной сговорились и устроили для вас представление в духе Дэвида Копперфильда? Ну-ка, скажите, в чем заключается трюк с досками? Кстати, – прервал художник сам себя, – я вот о чем подумал… Вы детектив, Тиль, память у вас действительно должна быть фотографическая. Вспомните. Когда вы увидели доски вместо паркета, что вы увидели еще? Я имею в виду – такое, что отличалось… Может, на мне была другая рубашка? Или на Кристине – другое платье? Или…

– Помолчите! – резко сказал Манн. Ритвелд был прав. Что-то в тот момент действительно бросилось ему в глаза, но доски так запали в сознание, что нечто промелькнуло и… Что? Ритвелд был в этой же рубашке, точно, и прическа была такая же… Нет, не Ритвелд. И не Криста – если бы в ней произошли хоть малейшие изменения – в чем угодно, пусть даже в выражении лица, – он, безусловно, обратил бы на это внимание и не забыл ни при каких обстоятельствах. Что же?…

Манн мысленно обвел взглядом комнату – не эту, стоявшую перед глазами, а ту, существовавшую всего две-три секунды…

– Вон там, – сказал он, показывая на простенок между дверью в прихожую и сервантом, где Кристина хранила не хрустальную посуду, а музыкальные диски, – там висела картина. Небольшая.

– Неужели моя? – криво усмехнулся художник.

– Нет, Христиан, вы пишете в совершенно другой манере. Правда, в поле зрения картина была меньше секунды мое внимание сразу привлек пол… Что-то в духе Пикассо. Красный фон. Бежит человек. Большая голова. Разинутый рот…

– «Крик» Монка, – сказал Ритвелд.

– Думаете, я не знаю эту картину? Не она. Похоже, но другая. Еще один человек приближался слева, он был какого-то зеленоватого цвета, будто утопленник, а другой справа, темно-коричневый, как негр, именно негр, а не афроамериканец, они более светлые, а этот темный, как… вот этот столик.

– Не знаю такую картину, – пробормотал Ритвелд разочарованно. Кажется, способности Манна к запоминанию его сильно разочаровали.

Кристина молча встала и пошла в прихожую, дверь за собой не закрыла, и Манн видел, как она открыла встроенный в стену шкаф, где вместо верхней одежды оказалась груда старых книг. Кристина потянула из глубины плоский предмет, в полумраке видно было плохо, но и догадаться труда не представляло, Манн почему-то успокоился и ждал, пока Кристина вернется в гостиную с картиной, на которой и Ритвелд теперь увидел трех странных людей на багровом фоне заката: возможно, они должны были символизировать три расы, а, может, художник таким странным образом хотел изобразить свое видение игры вечерних теней.

– Покажите, – Ритвелд взял из рук Кристины полотно в тонкой дешевой рамке. – Это же Свеннервельд, его манера, он любит подражать Монку, я его часто по этому поводу ругал, когда доводилось встречаться.

– Свеннервельд? – переспросил Манн.

– Вам это имя ничего не говорит, – покачал головой Ритвелд. – Шведский художник. Изредка показывает свои работы в Амстердаме, но в наших галереях его картин нет. Этот сюжет мне не знаком. Криста, откуда…

– Это копия – правда, авторская, – Кристина забрала у Ритвелда картину и прислонила к стене. – Подлинник, насколько мне известно, висит у Эрика в мастерской. Я ездила в Стокгольм в прошлом году, там мы и познакомились. Мне понравилась картина, и Эрик за несколько дней – пока я осматривала достопримечательности города – нарисовал копию, она, кстати, раза в три меньше подлинника. Называется «Трое на пути в вечность».

– Фи… – поморщился Ритвелд.

– А мне понравилось… тогда. Эрик подарил мне картину, и, вернувшись, я повесила ее здесь, в простенке, она висела до зимы, а потом я ее убрала.

– Почему? – требовательно спросил Манн.

– Не знаю. Изменилось настроение. Погода. Это летняя картина, если ты понимаешь, что я хочу сказать…

– Я понимаю, – заявил Ритвелд, но на него никто не обратил внимания.

– Значит, – резюмировал Манн, – картина лежит в шкафу вот уже…

– Десять месяцев.

– А когда она висела на стене, у тебя был пол…

– Из досок, – кивнула Кристина. – Но ты тогда у меня не бывал, – добавила она, и Манну почудилось (а может, он просто хотел это услышать?) сожаление в ее голосе.

Он поднялся и прошелся по комнате – от дивана к окну и обратно. Пол был паркетным, а картина Свеннервельда стояла на полу, прислоненная к стене. Память подсказывала другое, но с памятью легко справиться, память слишком часто перемешивает события, произошедшие в разное время и даже в разных местах. Не стоило заострять на этом внимание. Отвлекает от дела. От реальности. Разве это единственный случай, когда обманывает фотографическая, вроде бы, память? Манн помнил, как в детстве – ему было лет шесть или семь – ездил с отцом в Копенгаген (тогда родители еще жили вместе, и отец время от времени брал сына с собой, когда ездил по делам, мама в это время отдыхала от них, писала свой роман, который так и не закончила до развода, а потом забросила за ненадобностью – можно подумать, что роман был ей нужен только как противовес постоянной отцовской активности). Манн точно помнил, как следил за чайками, со странным вдохновением гадившими на голову статуи писающего мальчика в фонтане на площади Крестоносцев. Отец оставлял его сидеть на скамейке, а сам работал в большом сером здании, которое было то ли мэрией, то ли музеем, а скорее всего – музеем, расположенным в помещении мэрии.

Много лет спустя он побывал в Копенгагене, пришел, конечно, на площадь и очень удивился, не увидев ни мальчика, ни даже фонтана – обычный городской перекресток с множеством светофоров и пешеходами, бросавшимися под колеса автомобилей. Естественно, он решил, что фонтан снесли, поскольку он мешал движению транспорта, и спросил у чистильщика обуви, давно ли власти решили избавиться от архитектурного шедевра. «Фонтан? – удивился старичок, просидевший, если судить по его виду, на этом месте лет пятьдесят, он мог и Манна запомнить, хотя вряд ли: каждый день перед его глазами проходили и пробегали тысячи шестилетних мальчишек. – Какой фонтан?» «Фонтан и статуя писающего мальчика», – терпеливо пояснил Манн, успевший уже поднатореть, работая со свидетелями, и понимавший, насколько избирательна и необъективна человеческая память. «А! – сказал старик. – Вы имеете в виду картину в городском музее! Там действительно изображен фонтан, который был на этом месте… Когда же? В восемнадцатом веке или девятнадцатом?».

Манн пошел в музей, благо он действительно находился в здании мэрии (хоть в этом память ему не изменила), и в одном из залов обнаружил большое полотно некоего Франка Местре (1827–1874) «Фонтан на площади Крестоносцев». Писающий мальчик пускал точно такую струю, какую запомнил маленький Тиль, и чайка сидела на макушке мраморного ребенка, но не гадила, а наблюдала за зрителем. Благодушная старушка-смотрительница, к которой Манн обратился с вопросом, сказала ему, что да, был такой фонтан, и картина написана с натуры в 1862 году, и вовремя, кстати, написана, потому что через год площадь реконструировали и мальчика перенесли на набережную, где он сейчас и стоит, правда, ни на кого не писает, поскольку воду подвести никто не подумал.

Искать знакомого мальчика Манн не стал и решил тогда, что детская память – документ гораздо менее надежный, чем память самого невнимательного свидетеля.

– Вы не верили мне, Тиль, – грустно произнес Ритвелд. – Энергетика картин для вас была пустым звуком. Иные миры, в которых мы существуем, для вас ничего не значили. Для вас идолом были факты, и вы не хотели понять, что…

– Помолчите, Христиан, – оборвал художника Манн, – дайте подумать.

– Вы будете думать не о том, потому что…

– Вы можете помолчать? – Манн понимал, что обходится с Ритвелдом слишком резко, не заслуживал художник такого к себе отношения, он хотел помочь и говорил вещи, возможно, правильные, но сейчас каждое лишнее слово уводило от истины, а не приближало к ней. Манну почему-то казалось, что совсем недавно, несколько минут назад он решил задачу, понял, кто опустил раму на голову Веерке, решение было единственным, и доказательство представлялось ясным, но… Память, так не вовремя подсунувшая ему невозможное воспоминание о дощатом поле, помешала не только додумать мысль, помешала даже воспринять возникшую мысль с той полнотой, какая необходима для анализа и понимания.

О чем, черт возьми, он думал, когда опустил взгляд и увидел доски вместо паркета?

– Криста, – сказал Манн, – вспомни: выйдя из дома Веерке, ты сразу пошла к своей машине или повременила, постояла перед дверью…

– Какое это имеет значение? – нахмурилась Кристина. Вспомнить эту деталь она не могла, и потому вопрос ее раздражал, ей хотелось, чтобы Манн не стоял над ней, как тот инспектор в полиции, не давил своей тенью, загораживавшей свет люстры. – Я была взволнована, я вообще не помню, как оказалась в машине. Но ведь оказалась как-то!

– А как выходила из комнаты – помнишь? – продолжал настаивать Манн. Почему-то ему казалось, что в ответах на эти вопросы он найдет, наконец, решение. Что-то должно быть в памяти. В памяти – возможно, Кристины, а возможно, в памяти кого-то из свидетелей-подозреваемых – должны были содержаться ответы, но попробуй их найти, если не знаешь, какие задать вопросы, точнее – в том-то и проблема, что знаешь, знал совсем недавно, но забыл, опять дело в памяти, на этот раз в его вроде бы фотографической профессиональной памяти, которая осталась пока вещью в себе, нераскрытой, как детская любовь…

– Ты сошла по лестнице… Или спустилась в лифте?

– Какое это имеет… Нет, не в лифте. По лестнице, я едва не упала, там очень неудобно, все время надо смотреть под ноги, а свет тусклый, и ступеньки сворачивают так резко…

– Ты хочешь сказать, что спустилась по винтовой лестнице, той, что ведет к черному ходу?

– Какое это имеет…

– Ты вышла на Кейзерграахт и, значит, должна была повернуть не налево, а направо, потому что…

– Я не помню, куда я повернула, – голосом обиженного ребенка проговорила Кристина. – Я тебе говорю: в какой-то момент поняла, что сижу за рулем…

– Но как спускалась по лестнице, ты помнишь точно?

– Да. Ну и что?

– Пожалуйста, – сказал Манн, – не волнуйся. Когда волнуешься, память начинает волноваться тоже, смешивать картинки, как в миксере, потом не разберешь, откуда что… Ты спустилась по винтовой лестнице, а не по широкой, что ведет в холл…

– Наверно, – немного растерянно сказала Кристина. – Я помню, как смотрела под ноги и боялась упасть…

– Мейден тебя об этом спрашивал? Ты ему это рассказывала?

– Мейден тысячу раз задавал мне вопрос: когда? Когда я ушла? Когда я пришла? Когда вернулась домой? Когда узнала о том, что случилось? И опять сначала: когда, когда…

– Вот именно: когда? Ты уверена, что это было вечером во вторник? Может быть, ты вспомнила другой вечер? Ты и раньше приходила к Веерке и уходила от него…

От собственных слов Манна передернуло. Он не хотел, чтобы она вспоминала, как… И слышать этого не хотел тоже. Она уходила от Веерке после того, как они… И в тот вечер? Нет, в тот вечер ничего между ними не было. Не могло быть – они ругались, а не…

– Тиль, – грустно сказала Кристина, – я еще не совсем сошла с ума, хотя у тебя возникли сомнения…

– Я не…

– Возникли, и у любого возникли бы. Мышь в квартире, лужа воды, очки, чашка, колечко, столько всего сразу… Я бы тоже решила…

– Хватит, – резко сказал Ритвелд, поднялся и демонстративно посмотрел на часы. – Начались сантименты, мне, пожалуй, пора идти, все равно, как я посмотрю, истины вы не поймете, Тиль, как не поняли ее в прошлый раз, Кристину вы защитить сумеете, а остальное…

Он пожал плечами, поднял картину Свеннервельда, подержал на вытянутых руках, рассматривая ему одному понятные детали, кивал головой, тихо бормотал под нос, а на Манна что-то вдруг нашло – как говорила его покойная бабушка Эрна, в голову вступило, – он достал из кармана телефон (семь пропущенных звонков за последние полчаса, шесть – от клиентов, подождут, один «приватный», номер не зафиксирован) и позвонил Эльзе, понимая, что это может не понравиться ее мужу, ну и черт с ним, пусть Эльза сама в своих семейных делах разбирается.

– Я слушаю, Тиль, – сказал знакомый голос, в котором Манну почудились радостные интонации. Просто ему хотелось, чтобы Эльза была рада его звонку. Типичный синдром свидетеля. Если бы Мейден спросил, какой у секретарши был голос, когда ей позвонили в неурочное время и потревожили семейный покой, Манн без тени сомнений ответил бы: радостный у нее был голос, очень радостный, хотя он-то прекрасно понимал, что не могло быть в голосе Эльзы никакой радости, какая радость в том, что тебя отрывают от застолья или…

– Тиль, – сказала Эльза, – я как раз собиралась вам звонить, буквально уже аппарат из сумочки достала…

– Извини, что я не вовремя, – сказал Манн.

– Шеф, давайте без этих… Последняя информация из больницы: температура стабилизировалась и в течение последнего часа держится на уровне сорок два и один.

– Сколько? – не удержался от восклицания Манн.

– Сорок два и один, – повторила Эльза и сказала кому-то в сторону: – Да, дорогой, я сейчас, ты слышишь, я говорю по делу… Тиль, я с вами, а вы?

– Я всегда с тобой, Эльза, – сказал Манн и скосил глаза на Кристину, она сидела, выпрямившись, и похоже, не слышала ничего из того, что происходило вокруг, а может, и не видела тоже, смотрела в одну точку, думала одну мысль. – Что говорят врачи?

– Ничего, – сказала Эльза. – Был консилиум, все в растерянности. Мозгового воспаления нет, что, как все считают, могло бы стать причиной жара, все органы работают нормально, то есть, врачи, конечно, поддерживают искусственную вентиляцию легких, кардиостимулятор, инфузия, естественно, но это все профилактически, потому что нарушений нет никаких. Врачи говорят: случай уникальный, травматическая кома может, в принципе, продолжаться очень долго, годы, но при этом температура тела нормальная, а у Веерке… В общем, сердце может отказать с минуты на минуту.

– Какой пульс? – спросил Манн, прекрасно понимая, что при такой высокой температуре пульс должен быть не меньше ста восьмидесяти ударов.

– Семьдесят пять, – сказала Эльза. – Я же вам говорю: все показатели в норме, кроме двух – полное отсутствие сознания и аномально высокая температура. Мне продолжать отслеживать ситуацию?

– Продолжай, – сказал Манн. – И звони, как только что-нибудь изменится.

– Шеф, – помедлив, спросила Эльза, – вы узнали, кто это сделал?

– Пожалуй, – протянул Манн.

– Кто? Неужели все-таки…

– Нет, – твердо сказал Манн. – Выбрось это из головы. Извини, я занят, звони мне, хорошо? Сразу, как только…

– Обязательно, шеф, – официальным голосом проговорила Эльза.

Манн спрятал телефон и сказал Ритвелду, все еще разглядывавшему картину и не торопившемуся уходить:

– Христиан, поставьте, пожалуйста, Свеннервельда и сядьте.

Ритвелд так и сделал, налил себе коньяка и принялся рассматривать рюмку на свет, глядя, впрочем, на самом деле – боковым зрением – на Манна и Кристину. Было в его взгляде легкое превосходство: не верил Ритвелд, что Манн способен понять в этом мире нечто большее, чем обычные причинно-следственные связи, обычные мотивы преступлений и способы убийств, которые действительно всегда типичны, даже если выглядят на первый взгляд сколь угодно изощренными.

– Христиан, – сказал Манн, – ваш последний альбом вышел недавно в издательстве «Баркас верлаг», верно?

– Да, – подтвердил Ритвелд, – вы видели? Он вам понравился? Странно, что альбом попался вам на глаза, тираж был невелик.

– Не видел я его, – отмахнулся Манн, – но я читал сегодня один документ. Впрочем, могу сказать: каталог изданий «Баркас верлаг», там под номером семьдесят девять значится альбом репродукций некоего Христиана Райтвела, и мне не сразу пришло в голову… Это английская транскрипция вашей фамилии, верно?

– Да, – сказал Ритвелд, – ну и что? Почти весь тираж – всего-то сто копий – я отправил в Лондон, в магазин «Дисконт», что на Трафальгарской площади. Собственно, по их заказу я и собрал свои старые работы.

– «Баркас верлаг» принадлежит Матильде, бывшей жене Веерке.

– Да, – еще раз сказал Ритвелд. – Ну и что?

– В Амстердаме есть издательства, которые делают альбомы лучше, – сказал Манн. – И типографии… Да хотя бы Кейсер, уж он бы напечатал вам по старой памяти… Но вы предпочли издательство Матильды Веерке.

– Ну и что? – Ритвелд повторял это раз за разом.

– Ничего, – пожал плечами Манн. – Я спросил себя: почему?

– Я вам скажу почему, чтобы вы, Тиль, зря не ломали себе голову, – улыбнулся Ритвелд. – Мы с Матильдой любовники. Вас это удивляет?

– Боже мой, – сказала Кристина, выйдя, наконец, из состояния глубокой задумчивости, – ведь я это я тебя с ней познакомила!

– Правильно, – согласился Ритвелд. – Зимой на вернисаже в музее Ван Гога. Для издательства, которое дышало на ладан, нужны были хорошие заказы, ты нас познакомила, я помог Матильде найти выгодных клиентов, а потом…

– Странно все это, – бросил Манн, стараясь не смотреть на Кристину, не видеть ее смущения, хотя на самом деле смущения, возможно, и не было: не так уж странно все это, каким казалось Манну, подумаешь, женщина знакомит бывшую жену своего любовника с мужчиной, который затем становится любовником бывшей жены ее любовника… Господи, как сложно, а на самом деле предельно просто, если разобраться в сути человеческих отношений, устроен мир, как странно, а на самом деле, если разобраться, вполне естественным образом образуются пары, и как потом тоже странно, но тоже вполне естественно, эти отношения преобразуются в другие, и становятся своей противоположностью…

– Ничего странного, – отрезал Ритвелд. – У Кристины и Матильды в то время были хорошие отношения, я их не на одном вернисаже видел вместе.

– Тогда между мной и Густавом еще ничего не было, – пробормотала Кристина.

– Да, конечно, – небрежно отозвался художник.

– Итак, – Манн вернул разговор в нужное русло, – вы познакомились с бывшей женой Веерке, заказали ей альбом, какое-то время были ее любовником, Веерке об этом узнал…

– Это мне не известно, – сказал Ритвелд. – Я никогда с ним не встречался.

– Вы уверены в этом? – Манн хотел посмотреть художнику в глаза, но тот не поднимал взгляда и внимательно рассматривал пустую рюмку, будто не мог сообразить: налить еще коньяка, или пить больше не стоит.

– Естественно, – сказал Ритвелд, но голос его прозвучал не очень уверенно.

– В этом деле, – продолжал Манн, – самую важную роль играет память. Память каждого из свидетелей и – прежде всего, конечно, – память преступника. Вы обратили внимание: в памяти каждого из этих людей содержится будто несколько слоев, мешающих друг другу. Даже в моей памяти – я помню, что пол у Кристины был деревянным, но я не могу этого помнить, потому что не был у Кристы дома в прошлом году, и все-таки в каком-то уголке памяти хранится информация о том, что я здесь был… Память Казаратты вполне определенно подсказывает ему, что рамы окон в доме были заменены, и в то же время он прекрасно помнит и понимает, что ничего этого не было. То же самое происходит с каждым из тех, кто тем или иным образом причастен к этому делу. Может, даже с памятью старшего инспектора Мейдена – правда, об этом он наверняка не скажет, и проверить эту идею не представляется возможным. Но странные вопросы, которые старший инспектор задавал мне час назад… Определенно, его память тоже показывает фокусы.

– Память, память… Я, слава Богу, прекрасно помню, что никогда с Веерке не виделся.

– А если подумать? – тихо сказал Манн. – Вы возбуждены, вы думаете об одном, вторая ваша память блокирована. Расслабьтесь, Христиан, налейте себе коньяка…

– Не надо меня гипнотизировать! – воскликнул Ритвелд, но коньяк все-таки налил. Пить, впрочем, не стал – держал рюмку в руке, внимательно на нее смотрел, будто хотел увидеть в жидкости что-то, что не могла ему подсказать собственная память.

– У меня нет ни малейшей способности к гипнозу, – улыбнулся Манн. – Просто я думаю, что же могло произойти вечером во вторник… Мейден убежден, что все свидетели лгут – преступник-то уж точно лжет, это представляется очевидным. И мотив… Старший инспектор, и я вслед за ним почему-то искали мотив у каждого, кто мог оказаться в тот вечер в комнате Веерке. А на самом деле все могло быть наоборот.

– Что – наоборот? – спросила Кристина. – Ты говоришь так, будто знаешь, кто это сделал.

– Конечно, знаю, – сказал Манн.

– Кто? – спросила Кристина.

– Тот, у кого был мотив.

– У всех был мотив! – воскликнула Кристина. – У меня был мотив. У Магды. У Панфилло. У Матильды тоже был мотив, хотя ее-то уж точно в тот вечер в Амстердаме не было. У Христиана…

– Да-да, – встрепенулся Манн, – у Христиана тоже был мотив, верно? Веерке не слишком хорошо обошелся с бывшей женой, а Христиан стал ее любовником и не мог питать к Густаву братских чувств.

– Но это не повод…

– Кто знает… – пробормотал Манн. – К тому же, ты не назвала еще одного человека, у которого был мотив и была возможность.

– Черт! – неожиданно сказал Ритвелд. – Черт!

– Вы что-то вспомнили, Христиан? – осведомился Манн. – Память – штука странная, я на своем опыте сегодня убедился. Бросаешь на что-то взгляд, на совершенно посторонний вроде бы предмет, и вдруг вспоминаешь… С вами такое бывало?

– Черт! – повторил Ритвелд.

– Вы были в тот вечер у Веерке? – спросил Манн. – Если вы это вспомнили, не старайтесь уговорить себя, что ничего такого не было. Это называется – deja vu. С каждым бывает много раз. Обычно по пустякам – место какое-то вспоминается, где будто бы никогда прежде не был, или человек, с которым будто бы ни разу не встречался… Так, да?

– Черт! – сказал Ритвелд.

– Похоже, – заметил Манн, – ваш лексикон, Христиан, стал таким бедным… Вы вспомнили, наконец, как приезжали к Веерке тем вечером?

– Не приезжал я к нему, – угрюмо проговорил Ритвелд. – Ни в тот вечер и ни в какой другой.

– Но вы почему-то вспомнили, как приехали по адресу, который вам указала Матильда. Вы действительно никогда там не были, вас не интересовало, где живет бывший муж Матильды, сводить с ним счеты вы не собирались, вы и видеть его не хотели.

– Вот именно! – Ритвелд поднял, наконец, голову и посмотрел Манну в глаза. Измученный у него был взгляд, молящий, художник хотел, чтобы Творец всемогущий избавил его от раздвоения в сознании, которого он совсем не хотел, избавил от памяти, которая ему была не нужна и которой быть не могло, потому что… потому что не происходило ничего такого в его жизни.

– Вот именно, – повторил художник, – у меня никогда не было ни малейшего желания познакомиться с бывшим мужем Матильды. Зачем?

– Но вы сейчас вспомнили…

– Так же, как вы, Тиль, вспомнили дощатый пол в этой комнате, который не могли видеть!

– Deja vu, – кивнул Манн. – Сотни раз мы испытываем в жизни ощущение того, что с нами происходило, но происходить не могло… И быстро уговариваем себя, что ошиблись. Что вы вспомнили, Христиан?

– Вы же не станете…

– Я не побегу к Мейдену, если вы это имеете в виду. Если вас смущает присутствие Кристины, то можно попросить…

– Нет, – покачал головой Ритвелд. – Я хочу, чтобы Кристина слышала.

– Отлично, – Манн почувствовал, как гора упала с его плеч, это было реальное физическое ощущение: было очень тяжело, и вдруг стало легко – может, действительно груз свалился с плеч, а может, с души, или какая-то чисто химическая реакция произошла в организме – серотонин связался или, наоборот, выделился, это не имело значения: просто стало легко. – Мы оба вас внимательно слушаем.

– А пить, наверно, больше не надо, – сообщил Ритвелд и поставил, наконец, рюмку.

– Я как-то постепенно вспоминаю, – продолжал он. – Обрывки какие-то. Матильда сказала, что получила письмо от Густава. Мне не показала. Он, мол, хочет, чтобы она приехала, и он ей передаст чек… После развода оказались нерешенными имущественные споры, Густав должен был заплатить, но денег у него долго не было, они договорились об отсрочке… Тиль, я не вникал в их финансовые дела, меня это совершенно не интересовало, вы понимаете?

– Да, – сказал Манн. – Продолжайте.

– Матильда сама не могла поехать в тот вечер, у нее была встреча с клиентом, большой заказ, нельзя было упускать…

– И она попросила, чтобы поехали вы.

– Не просила. Она просто не поехала – и все.

– И все?

– Да. Все. Так и было. А потом начался пожар.

– Еще один пожар в вашей жизни, Христиан. Случай?

Ритвелд молчал, хмуро глядя на Манна.

– Но память вам подсказывает…

– Я вспоминаю вещи, которые… – пробормотал художник. – Deja vu, говорите вы?

– Христиан, очень важно, чтобы вы рассказали, а мы с Кристиной услышали. Deja vu имеет свойство рассасываться, растворяться, как сон, который вы прекрасно помните, проснувшись, но уже через пять минут не можете пересказать. Говорите, Христиан, говорите…

– А вы еще утверждаете, что не способны гипнотизировать… – усмехнулся Ритвелд. – Я помню, как ехал из Гааги, я в тот день был у Матильды… Ну да, так и было на самом деле. Хотя, что такое теперь – на самом деле? На самом деле я поехал домой? Или свернул на Дамрак? Оставил машину в каком-то переулке, где свет горел только в окнах, дорожная полиция в такие дыры не заглядывает, и если поставить машину на тротуар… Я всегда так делаю, если ненадолго. И пошел. Куда? Убейте меня, Тиль, я не помню, как я шел, куда, зачем…

– Deja vu, – сказал Манн. – Отдельные картинки. Не пытайтесь их соединить. Просто описывайте по одной, пока они не исчезли из памяти.

– Дверь… Коричневая дверь, узкая и высокая, ручка в форме головы быка, я еще удивился: почему бык, а не лев…

– Черный ход со стороны канала… – прошептала Кристина, смотревшая на Ритвелда широко раскрытыми глазами.

– Вы вошли… – сказал Манн, обняв Кристину за плечи. Не нужно было, чтобы она мешала разговору, любой посторонний голос мог сбить Ритвелда с мысли.

– Не помню, как вошел, – отрывисто проговорил художник. – Может, и не вошел. Не помню. Дверь помню. Комнату.

– Опишите. Вы ведь там никогда прежде не были.

– Я вообще там никогда не был!

– Да-да… Эта комната…

– Бог с ней, с комнатой, я не смотрел по сторонам… То есть, я не знаю. Какая-то комната, а когда пытаюсь вспомнить, большая ли и что там стояло, то… туман, серая пелена…

– Не нужно, – быстро сказал Манн. – Вспоминайте то, что вспоминается само. Не напрягайте память. Итак, в комнате…

– Веерке стоял у окна и смотрел на меня. Я не видел его раньше, а он меня, видимо, знал – во всяком случае, не удивился моему появлению, пошел навстречу, протянул руку – почему-то левую…

– Что было потом, Христиан?

– Я помню, как опустил окно, потому что с улицы вдруг подул холодный ветер.

– Опустили окно? Зачем?

– Откуда я знаю? Помню только, что опустил раму, она была тяжелая, опустилась быстро, как нож гильотины…

– Это тогда вам пришло такое сравнение или сейчас?

– Не знаю. Тогда, наверно.

– А Веерке? Что делал Веерке в это время?

– Не знаю. Не помню. Не видел. Я опустил раму и вышел…

– Вышли в ту же дверь, что и вошли?

– Конечно. То есть, наверно, откуда мне было знать, что там есть еще другой вход?

– Как уходили – не помните?

– Нет.

– И как опускали раму на голову Веерке?

– Не говорите глупостей, Тиль, я этого не делал!

– Память избирательна, Христиан…

– Я вообще не был в тот вечер у Веерке! Я был в Гааге у Матильды, спросите у нее!

– Пожалуй, – задумчиво проговорил Манн, – я расспрошу жителей в переулке… Если ваша машина там стояла, ее должны были запомнить – вы наверняка перегородили проезд.

– Спросите, – мрачным голосом сказал Ритвелд, – и если они скажут, что я там был, то мне останется одна дорога – в сумасшедший дом.

– Почему? Если вы это вспоминаете, значит, так было.

– Я был в тот вечер в Гааге. Мы с Матильдой говорили с клиентом в отеле «Каролина». И я никуда не ездил. Потом был пожар… Можно спросить…

– Спрашивали, – кивнул Манн. – Госпожа Веерке действительно провела вечер с клиентом в «Каролине». Вас там не было.

– Но я помню! Мы заказали устриц, потом рыбу под белым соусом, Матильда и Штернфельд – это фамилия клиента – обсуждали обложку будущей книги, а мне было скучно, и я разглядывал танцевавших на эстраде девиц…

– И в то же время опускали окно в квартире Веерке.

– Ужасно, да? Я помню, что никогда не был в квартире Веерке.

– Хорошо, Мейден не знает, что вы посещали Веерке в тот вечер, – сказал Манн. – Он бы задавал одни и те же вопросы по сто или двести раз, пока вы, наконец, не пришли бы к единственной версии, и я догадываюсь, какая версия устроила бы старшего инспектора. Впрочем, – добавил Манн, – Мейден – профессионал, и если вас не вызвали на допрос, значит, вы не были во вторник вечером у Веерке, иначе старший инспектор об этом непременно узнал бы. А поскольку вас не вызывали в полицию… Не вызывали, верно?

– Нет, конечно! Почему вы спрашиваете, Тиль?

– Не знаю, – пожал плечами Манн. – Если вы не можете выбрать между двумя воспоминаниями…

– Я могу выбрать! Я не был у Веерке!

– И не опускали раму ему на голову?

– Нет! Зачем мне? Что он мне сделал?

– Он вам – ничего. А вы ему?

– А что сделал ему я? – удивился Ритвелд.

– Стали любовником его бывшей жены, – объяснил Манн.

– Ну и что? Они давно развелись!

– Веерке – человек злопамятный, он даже бывшей жене не мог простить…

Кристина, которую он все еще обнимал за плечи, вздрогнула, и Манн это почувствовал.

– Что? – сказал он. – Криста, это действительно так? Ты ведь знала… Густава. Он так к этому относился?

Кристина уткнулась носом в щеку Манна, ему показалось, что мысли ее странным образом перетекали в его голову, он знал, о чем думала Кристина, будто она говорила вслух, тихим шепотом, который он слышал, а Ритвелд – нет, а может, она действительно что-то говорила, и Манну только хотелось думать, что воспринимает он мысли, а не слова?

– Он ужасно ревнив, – бормотала Кристина. – Он не мог терпеть, если женщина, которую он сам же и бросил, находила себе другого, поэтому я так боялась нашего разрыва… Если бы он узнал, что у меня появился другой…

– Ну, появился, – подумал Манн, а может, сказал едва слышно, чтобы только Кристина поняла, – и что? Что бы он сделал?

– Не знаю. Он рассказывал, как избил нового дружка Паулы… Это было лет шесть назад… Он еще был женат на Матильде, но завел любовницу, Паула ее звали, они были вместе несколько недель, а потом он ее бросил, она сошлась с другим, и Густав не стерпел… Потом, правда, извинился – но это по его словам, я не знаю, что произошло на самом деле…

– Вот видите, Христиан, – сказал Манн громко, – Веерке не питал к вам дружеских чувств. Скорее, наоборот. Он вас ненавидел.

– Ну и что? – удивленно сказал Ритвелд. – Ненавидел. Я знаю. Но ведь не он меня пытался убить, а…

– А вы его, – закончил Манн.

– Не говорите глупостей! – закричал Ритвелд. Он хотел сказать что-то еще, но зазвонил телефон стоявший на барьере, отделявшем гостиную от кухни, и Кристина, отстранившись от Манна, подняла трубку.

– Да, – сказала он, и выражение ее лица неуловимо изменилось. – Здравствуй, Эльза… Сейчас.

Она протянула трубку Манну и отвернулась.

– Шеф! – голос показался Манну каким-то погасшим, замороженным, а может, это были всего лишь причуды связи? – Извините, что я… Но ваш мобильный не отвечает, а я знаю, что вы у Кристины…

– Неважно, – сказал Манн. – Есть новости?

– Да… Веерке умер четверть часа назад.

– Спасибо, Эльза, – сказал Манн. – Хорошо, что ты позвонила.

– Что? – спросила Кристина, когда Манн положил трубку.

– Веерке умер. Так что все закончилось.

– Господи! – сказал Ритвелд. – Умер? И кого теперь обвинят в убийстве?

– Надеюсь, – сказал Манн, – я смогу убедить Мейдена в том, что, по-моему, очевидно. В этом деле семь убийц. И следовательно – обвинять некого.

– Семь? – с сомнением протянул Ритвелд. – Тиль, я догадываюсь, в какую сторону вы клоните. Но семь… Не слишком ли?

– Криста, – сказал Манн. – Я опять проголодался. Нет ли у тебя бутерброда?

* * *

Ритвелд налил себе еще рюмку, бутерброд с тунцом держал в правой руке, будто микрофон, наставленный на Манна. Кристина отщипывала от своего бутерброда маленькие кусочки, запивала остывшим чаем и слушала, как показалось Манну, очень невнимательно, поглощенная не столько его рассказом, сколько своими мыслями.

– Это ведь вы, Христиан, сказали, что мироздание подобно множеству неподвижных кадров кинопленки. Сознание переносит нас от одного кадра к другому, создавая видимость того, что мы называем временем.

– Угу, – кивнул Ритвелд. – Это я вычитал у Барбура. Кстати, не одна кинопленка, а бесконечное множество. И всякий раз, делая свой выбор – как бы незначителен он ни был, – мы переходим от одной пленки к другой, от одного мироздания к другому.

– По правде говоря, ни тогда, когда вы мне это излагали, ни потом, когда я вспомнил ваши слова, я ни во что подобное не верил. Мало ли какие версии мироздания может придумать больное воображение? Даже и здоровое. Чем мироздание по Барбуру отличается от мира, в котором Земля плоская и стоит на трех китах?

– Ну, знаете, Тиль, – взмахнул руками Ритвелд, – в том, что Земля шар, вы можете убедиться сами…

– Конечно, – нетерпеливо прервал художника Манн, – могу. А в том, что Барбур не прав, я тоже легко могу себя убедить: вот я беру Кристу за руку, целую каждый палец… Это все кадры разных кинопленок, которые я выбираю собственной свободной волей? Почему же тогда я ни при каких обстоятельствах не могу выбрать так, чтобы в одном кадре я взял левую руку Кристины, в следующем – поцеловал мизинец, затем – поднес руку к губам, потом – поцеловал большой палец… Не могу, все я должен делать в определенной последовательности, которая и называется причинно-следственными связями. Я сам создаю себе время, реку, текущую из прошлого в будущее, я в эту реку погружаюсь, и, погрузившись, уже не могу из нее выбраться. И для меня – сколько бы вы меня не убеждали в обратном – существует один мир, одна кинолента, которую я смотрю от начала до конца и не могу запустить от конца к началу, и перескакивать сразу через несколько кадров и сцен я не могу тоже, и только поэтому существует в моем мире правосудие, только поэтому существует любовь. Подумайте, Христиан, во что превратился бы наш мир, если бы причина не обязательно вызывала вполне определенное следствие, если бы не обязательно солнце всходило утром, а заходило вечером, у преступлений не было бы мотивов, и убийцы исчезали бы, не оставив следов. Мы женились бы не на тех, кого любим, потому что между любовью и браком не существовало бы причинно-следственных связей. Мы не раскрыли бы ни одного преступления, потому что между уликами и подозреваемым не смогли бы обнаружить никакой связи, а те связи, которые мы установили, вели бы к совсем другим людям, не имевшим отношения к преступлению.

– Тиль, – сказала Кристина, – но ведь мы именно в таком мире и живем, если я верно поняла вас обоих.

Манн не мог больше сидеть на одном месте. Стоять он не мог тоже, ему нужно было двигаться, чтобы думать, но двигаться он не мог, потому что тогда терял из виду Кристину, а ему нужно было смотреть на нее все время, каждую секунду, каждое мгновение, ему казалось, что если он хоть на миг перестанет ее видеть, она исчезнет навсегда, хотя он и понимал, что сейчас этого произойти не может никак по той простой причине, что Веерке мертв, и некому больше…

– Да, Криста, – сказал Ритвелд, – мы живем именно в таком мире. Если бы Веерке умер сразу, дело оказалось бы очень простым, я уверен. Кто-то из семи человек – включая тебя, Криста, извини, но это так, – оказался бы виновен, он непременно оставил бы какой-нибудь след, какую-нибудь улику, и Мейден быстро распутал бы дело, не разрешив мне приблизиться к нему даже на расстояние мили, он терпеть не может, когда любители вмешиваются в дела полиции, а о месте частных детективов в системе правосудия у него давно сложилось вполне определенное мнение.

– Веерке, однако, не умер, – продолжал Манн, – а впал в глубокую кому. Мозг перестал получать информацию из внешнего мира. Мозг перестал эту информацию обрабатывать. С точки зрения медицины, с мозгом, собственно, ничего не произошло – ни одна серая клеточка не была повреждена. Как ведет себя мозг в обычных жизненных обстоятельствах? Он выбирает. Он постоянно – каждое мгновение – выбирает для себя ту кинопленку и тот кадр на ней, где должна оказаться личность, чтобы не прерывать установившихся причин и следствий. Если в обычном своем мире вы остановились на краешке тротуара и хотите перейти улицу, то мозг заставит вас посмотреть сначала налево, потом направо, проанализирует, движутся ли машины, далеко ли до поворота, может ли появиться из ближайшей подворотни велосипедист… Вспомнит, как заставлял вас поступать в аналогичных обстоятельствах в прошлом, том прошлом, которое он сам для вас создавал и которое отпечаталось в памяти… Все так, верно? Но, кроме нашего, существует еще бесконечное множество миров, где есть вы, где вы тоже стоите на кромке тротуара и выбираете модель поведения. Но у вас-другого в другом мире другая память, иное прошлое (пусть даже отличающееся всего одним квантом времени или действия), и вспоминаете вы там не о том, как однажды при таких же обстоятельствах на вас из-за угла вывернул тяжелый грузовик и чуть вас не сшиб… Нет, вы вспоминаете о том, как перешли пустую улицу, ступили на противоположный тротуар, и в это мгновение сзади вас, совершенно уже для вас безопасный, пронесся на большой скорости тяжелый грузовик, вы ощутили спиной его силу и порадовались тому, что вовремя перешли дорогу. А в третьем из возможных миров вы не вспоминаете ничего, потому что, ступив на проезжую часть, не успеваете сделать и шагу, из-за поворота выезжает тяжелый грузовик, и вы в панике, вы ничего не успеваете сообразись, а водитель – вы видите в последний момент жизни его обезумевшие от страха глаза – ничего не успевает сделать… Сколько таких ситуаций-кадров на бесконечных кинопленках в бесконечном мироздании? И сколько у каждого из нас независимых судеб, которые мы создаем своим выбором? По Барбуру, – это я с ваших слов, говорю, Христиан, – все эти миры, все эти выборы, все мыслимые и немыслимые варианты событий, происходящих с нами в каждый момент, все – прошлое, настоящее и будущее – существовало, существует и будет существовать, вписанное в кадры тех пленок, которые составляют структуру мира. Все уже есть, все было всегда и все всегда будет. А наш мозг лишь производит отбор, переводя нас, как старушку через улицу, с одной пленки на другую, от одной реальности к следующей.

Может, лучше сказать – не кинопленка, а пазл? Бесконечно сложный пазл, и мы для себя собираем маленький его кусочек, составленный из элементов нашей жизни?

Это в обычных обстоятельствах. А теперь представьте, что мозг – в коме, что он более не может быть последовательным в своих решениях. Перед ним – огромное поле выбора миллиардов элементов, в каждом из которых есть вы, ваша судьба, ваша жизнь. Основная функция мозга – выбор, но всякий раз выбор этот вынужденно не свободен, поскольку ограничен теми или иными причинно-следственными связями, которые мозг сам себе создавает на протяжении всей жизни. Связи эти мы называем временем – рекой, протекающей из прошлого в будущее. И вдруг это ограничение исчезает. Мозг, впавший в кому и отделенный от «своего» внешнего мира, начинает воспринимать информацию из других миров – может рассматривать другую пленку, собирать другой пазл, делать свои выборы в другой реальности, и тогда, если вам суждено когда-нибудь очнуться, вы будете вспоминать странные картины, странные истории, которые не могли с вами случиться. Но, черт возьми, именно это и рассказывают люди, побывавшие в коматозном состоянии или испытавшие клиническую смерть!.. А в редких случаях – и это, как я думаю, случилось с Веерке, – мозг, лишившийся информации о реальной жизни, начинает видеть, ощущать, понимать, анализировать все кинопленки сразу, все кадры всех жизней открываются ему, он смотрит на мир – не на один, а на все их великое множество – и выбирает тот кадр реальности, в котором мог бы оказаться. Выбирает хаотически, произвольно, ведь мыслительной деятельности нет, логика, поиск связей причин со следствиями спят мертвым сном. Что интересует Веерке? Собственная судьба. Почему с ним случилось такое? В одном из миров, на одной из кинолент, в одном из кусочков уже сложенного пазла он обнаруживает пришедшего к нему в квартиру Панфилло, в другом – Магду, решившую выяснить, наконец, отношения, в третьем – Казаратту, этого пронырливого соглядатая, в четвертом – тебя, Криста, в пятом – своего соседа Ван Хоффена, в шестом – Христиана, который не может примириться с тем, что его возлюбленная…

– Оставьте меня в покое, – сердито сказал художник.

– Представляете, какая колоссальная работа происходит в этом разгоряченном мозгу! Увидеть столько кадров, разложить этот пазл – неудивительно, что у Веерке началась горячка, это выделялась в виде тепла нерастраченная энергия, которой еще не придумано названия, поскольку никто пока не смог ее измерить или хотя бы отделить от прочих видов известных нам энергий.

– Рад, что моя лекция не пропала даром, – пробормотал Ритвелд. – Согласен, Веерке произвольно перемещается от элемента к элементу бесконечного пазла, и каждый из вариантов становится фактом нашей с вами жизни…

– Примерно так, – кивнул Манн, – и потому, как только Веерке умер…

Зазвонил телефон.

– Да, – сказала Кристина и протянула Манну трубку. – Это опять тебя. Мужчина, и, мне кажется, я узнала голос…

– Дорогой Манн, – сказал старший инспектор Мейден, – прошу прощения, если оторвал вас от приятной беседы.

– Ничего, – пробормотал Манн, – я и сам собирался вам звонить. Вы слышали, что Веерке…

– Умер, – закончил Мейден. – Да, конечно. Дело закончено. Вы не возражаете, если я сейчас к вам поднимусь – есть несколько вопросов, которые следовало бы обсудить незамедлительно? Кстати, господин Ритвелд тоже с вами?

– Старший инспектор, – укоризненно сказал Манн, – вы так и не сняли наблюдение за квартирой Кристины?

– Снял, – отрезал Мейден. – У меня нет претензий к госпоже Ван дер Мей.

– Тогда откуда вы…

– Я могу к вам подняться? – с ноткой раздражения в голосе произнес Мейден.

– Если это так срочно…

– Впусти его, – сказал Манн Кристине. – Это Мейден, он внизу.

Старший инспектор вошел в комнату быстрым шагом, мгновенно оценил диспозицию, подошел к Манну и сказал:

– Я всегда к вам хорошо относился, но у меня нет выбора. Я арестую вас по подозрению в убийстве Густава Веерке, протяните, пожалуйста, руки, спасибо, вы имеете право на защиту, можете позвонить своему адвокату, но учтите, что с этой минуты каждое сказанное вами слово может быть использовано против вас…

«Господи, – думал Манн, – почему он так многословен?» Наручники были холодными, сковывали движения, Кристина смотрела на Манна широко раскрытыми глазами, она ничего не понимала, а Ритвелд отошел к окну, чтобы не мешать.

– Вы совершаете ошибку, старший инспектор, – спокойно сказал Манн; конечно, это было наигранное спокойствие, он понимал, что каждое непродуманное слово действительно будет использовано Мейденом против него, и не потому, что старший инспектор так уж его ненавидит, напротив, он удручен, ему не нравится то, что приходится делать, но выбора у него нет, Мейден обнаружил что-то, лишившее его возможности выбора, что это могло быть, нужно спросить, но спрашивать нельзя, потому что каждое слово может быть использовано…

– Хотел бы, чтобы это было ошибкой, – вздохнул Мейден. – Вы были в больнице «Бредероде» в восемнадцать часов с минутами?

– Нет, – покачал головой Манн, – я был в дороге. Ехал сюда после разговора с вами.

– Жаль, – сказал Мейден. – Я всегда думал, что вы человек благоразумный и не станете спорить с очевидным. Вы поднялись на седьмой этаж, вас видели по меньшей мере четыре человека.

– Я не поднимался… – начал было Манн и прикусил губу. Нужно думать, прежде чем говорить. Четыре свидетеля? Кого, черт возьми, они могли видеть на самом деле?

– Поднявшись на седьмой этаж, вы направились к палате номер 714, вошли и пробыли там меньше минуты.

– Меня пропустили? – удивился Манн.

– Манн, вас там знают! Известно, что вы работаете по делу Веерке – по моему, в частности, разрешению.

– Я пробыл в палате меньше минуты, – повторил Манн, пытаясь из слов Мейдена представить последовательность событий, происходивших в больнице. – Потом?

– Надеюсь, что вы мне об этом расскажете, – укоризненно сказал Мейден. – Медицинская сестра, дежурившая в коридоре, позвонила врачу, и тот поспешил в палату, чтобы попросить вас удалиться. Когда он подошел, вы уже направлялись к лифту. Прошли мимо него с отсутствующим видом…

– Вероятно, потому, что я там действительно отсутствовал… – пробормотал Манн.

– Что вы сказали? – переспросил Мейден, но Манн лишь покачал головой.

– Врач вошел в палату и обнаружил, что аппаратура отключена от сети. Естественно, первым делом он вновь подключил кабели, на это ушло секунд пятнадцать, вызвал медсестер, поскольку больной не подавал признаков жизни, приборы показывали отсутствие жизненных функций. Начали процедуру реанимации, которая продолжалась около полутора часов. К сожалению, запустить сердце не удалось даже после прямого массажа. В девятнадцать сорок три констатировали смерть мозга. После этого палатный врач позвонил мне и, в частности, сообщил о вашем посещении. Вы хотите что-то сказать?

– Я не был в больнице, – сказал Манн, прекрасно понимая, что его слова ничего не значат по сравнению с наверняка уже подписанными показаниями врачей и медицинского персонала. – Я не поднимался на седьмой этаж и не отключал аппаратуру. Зачем мне это было нужно, черт возьми?

– Об этом мы поговорим в моем кабинете, – сказал Мейден и пошел к выходу, предполагая, что Манн не станет устраивать сцен и двинется следом. Выход загораживала Кристина, она и не подумала отойти в сторону, и Мейдену пришлось остановиться.

– К вам, – сказал он, – у меня тоже осталось несколько вопросов. Но уже не сегодня…

– Это я, – сказала Кристина, глядя в пространство поверх головы Мейдена. – Это я опустила раму окна на голову Густава.

– Не исключено, – кивнул Мейден. – Но не вы убили Веерке. Позвольте, пожалуйста, пройти. Жду вас у себя завтра утром, в девять, если вам удобно.

– А меня? – неожиданно подал голос Ритвелд. – Когда вы ждете меня?

– У вас есть что сказать? – осведомился Мейден.

– Я хочу признаться, – широко улыбнулся художник. – Признаюсь, что я опустил раму на башку этого негодяя.

– Пожалуйста, – поморщился Мейден. – Не паясничайте, Ритвелд, не усложняйте жизнь ни себе, ни мне.

– Но я это сделал!

– После признания госпожи Ван дер Мей ваше признание, Ритвелд, гроша ломаного не стоит. Успокойтесь.

– Знаете, старший инспектор, – Манн попытался засунуть руки в карманы, но цепочка мешала, он чувствовал себя очень неудобно, как неопытный актер, не знающий, куда деть руки, – на вашем месте я бы сейчас срочно опросил всех свидетелей – Магду, Ван Хоффена, Казаратту, Панфилло… Каждый признается, что именно он опустил эту проклятую раму.

Мейден стоял, переводя взгляд с Манна на Ритвелда.

– Я еще буду говорить с каждым, – сказал он, наконец, – с целью окончательного уточнения показаний. Идемте, Манн.

Внизу, перед домом, стояли три полицейские машины, у входа дежурили двое, еще двое – на углу, будто Мейден ожидал встретить ожесточенное сопротивление, бегство и, возможно, даже стрельбу на поражение.

– В какую машину садиться? – спросил Манн.

– В первую, – буркнул Мейден и добавил: – В доме два черных хода…

– А, – усмехнулся Манн. – Понятно.

На заднем сидении уже расположился сержант, Манн оказался крепко зажатым между ним и старшим инспектором, в дороге молчали, мобильный телефон Мейден у Манна отобрал, держал в руке и время от времени посматривал на дисплей.

В управлении Мейден направился почему-то не в свой кабинет, а этажом выше, где располагались комнаты лаборатории судебно-медицинской экспертизы, он шел впереди, быстрым шагом, не оглядываясь, а замыкал группу все тот же сержант, оставшийся в коридоре, когда, открыв одну из дверей, старший инспектор пропустил задержанного вперед и вошел следом. Дверь закрылась с тихим шелестом.

Манн удивленно огляделся. Он ни разу не был на третьем этаже управления и мог лишь предполагать, что расположенные здесь лаборатории оснащены самым современным оборудованием, хотя основные тесты и исследования – в частности, патологоанатомические – проводились в другом месте, в Институте судебной медицины. Комната оказалась совершенно пустой, видимо, здесь недавно провели ремонт – на полу можно было увидеть следы не до конца оттертой краски. Стояли два стула, у стены – повернутая тыльной стороной картина в раме, окна, выходившие на улицу, были зашторены.

– Дайте руки, Манн, – сказал Мейден и снял с детектива наручники.

– Спасибо, – пробормотал Манн, разминая запястья.

– Не за что, – буркнул Мейден, сел на один из стульев, взглядом показал Манну на второй.

– Не хочу, чтобы нам мешали, – объяснил старший инспектор, когда Манн опустился на стул, сложил на коленях руки и поднял на визави вопросительный взгляд. – Ради всего святого, Манн, объясните, за каким чертом вы это сделали. Погубили карьеру, да и жизнь, можно сказать… Ради чего?

– Пока мы сюда ехали, – медленно проговорил Манн, – я пытался вспомнить, делал я это или нет. Веерке умер, и теперь фильм должен идти последовательно, кадр за кадром, в соответствии с моим, а не чьим-то еще, выбором. Окончательная раскадровка установилась, когда врачи зафиксировали смерть мозга и температура начала быстро снижаться. Энергия перестала выделяться…

– О чем вы, Манн? – стараясь сохранять спокойствие, спросил Мейден. – Мы здесь вдвоем, я не веду протокол, просто хочу знать… для начала… Зачем вы это сделали, черт возьми?

– Он перетасовал кадры и не успел установить тот порядок, какой, возможно, хотел, – продолжал рассуждать Манн. – А может, вообще не хотел ничего, он был в коме, кадры менял непроизвольно, хаотически, случайный выбор эпизодов… Да, скорее всего, именно случайный… Ничего от Веерке не зависело, он не понимал… Наверняка существует природный механизм, который сводит кадры в систему… ту или иную… Вроде статистических законов или второго начала термодинамики… Однородные действия оказываются на одной ленте…

– Хватит! – рявкнул Мейден. – Не делайте из меня идиота, Манн! Не хотите по-человечески, пойдем вниз и поговорим, как я это обычно делаю.

– Извините, старший инспектор, – сказал Манн, у него не было желания ссориться, не было причин ссориться с этим человеком, не понимавшим произошедшего, но сделавшего все от него зависящее, чтобы это произошло. – Извините, я просто размышлял вслух…

– Не время для размышлений, – отрезал Мейден. – Или вы отвечаете на мои вопросы, Манн, или мы идем вниз…

– И вы включаете лампу, по сто раз повторяете вопросы и не даете мне спать, – сказал Манн. – Не надо, я не убивал Веерке.

– Я думал, вы умнее, – пробормотал Мейден.

– Скажите, пожалуйста, вы сняли отпечатки пальцев с тех тумблеров, которые переключил убийца?

Мейден внимательно посмотрел на Манна, достал из кармана пачку «Мальборо», зажигалку, закурил, пустил дым в потолок и только после этого ответил:

– Не понимаю, какую игру вы ведете, Манн. Что вам даст дактилоскопический анализ? Нет, мы не сняли отпечатки пальцев. Зачем, если, кроме вас, никто не входил в палату?

– Свидетели видели только, как я вошел и вышел, верно?

– Вы хотите сказать, что лишь посмотрели на бедного Веерке, а выключил аппаратуру тот, кто вошел после вас? Лечащий врач? Его отпечатки пальцев на тумблерах есть, это ясно, он включил систему после того, как вы ее…

– Еще не поздно, – перебил Манн, – снять отпечатки и проверить, есть ли там мои. Наверняка за это время никто к тумблерам не прикасался. Вы можете это сделать ради меня, старший инспектор?

– Вы могли воспользоваться салфеткой…

– Пожалуйста, старший инспектор! На тумблерах должны быть отпечатки пальцев убийцы. Не мои. Давайте продолжим разговор…

– Допрос, – механически поправил Мейден.

– Допрос… Продолжим, когда вам доложат предварительный результат. Это, в принципе, минутное дело – мои отпечатки есть в вашем компьютере, и как только…

– Хорошо, – прервал Манна Мейден. – Вы останетесь здесь, я вас запру. Надеюсь, вы не станете выбрасываться в окно?

– Вот еще! – возмутился Манн.

– Да это и невозможно.

Мейден встал.

– Отпечатки пальцев убийцы, говорите вы? – сказал он. – Чьи, если вы уверены, что не ваши? Только не нужно наговаривать на лечащего врача.

– И в мыслях не имею, – покачал головой Манн. – Я знаю, кто это сделал, но хочу, чтобы вы определили сами. Мне вы не поверите.

– Я и сейчас вам не верю, – буркнул Мейден и пошел к двери.

Манн остался сидеть, навалилась усталость, хотелось лечь, пусть даже на твердом полу, свернуться калачиком, заснуть… Пока Мейден будет разбираться с отпечатками. Это займет не меньше часа. А потом он придет, растерянный, ничего не понимающий, будет вести себя неадекватно… если, конечно, обнаружит то, в чем Манн хотя и был уверен, но все же на самом деле и сомневался тоже.

Какой тусклый свет в этой комнате, почему он раньше не обратил внимания – или после ухода Мейдена свет притушили, экономят электричество? А может, не освещение гаснет, а мир постепенно погружается во тьму, возвращается в состояние хаоса, где все кадры всех кинопленок всех мирозданий, элементы всех пазлов перепутаны друг с другом, никто еще не разложил их в какой-нибудь последовательности, да ее и нет на самом-то деле, этой единственной последовательности, мир – бесконечный хаос элементов, и каждый человек сам, собственной волей выбирает не только свое прошлое, настоящее и будущее, но и прошлое, настоящее и будущее всех тех предметов, существ, явлений, событий, которые ассоциирует с собой, со своей личностью…

Дверь щелкнула, и свет ярко вспыхнул – а может, просто Манн вернулся в мир из дремы?

* * *

– Вы это знали? – спросил Мейден. Он не стал садиться, ходил кругами по комнате, курил, пускал дым в потолок, у Манна запершило в горле. – Откуда? Я знаю, что у вас есть какая-то нелепая теория, вы ее все время пытаетесь мне изложить вместо того, чтобы придерживаться фактов.

– Я придерживался только фактов! – запротестовал Манн.

– Сейчас проводят детальный анализ, но Шанде уверен, что результат не изменится.

– Чьи это отпечатки? – спросил Манн.

– Шанде послал одного из своих лучших сотрудников, – говорил Мейден, не слушая. – На тумблерах и двух электрических разъемах три вида отпечатков. Взяли контрольные отпечатки у палатного и лечащего врача и медсестер, работавших в палате. Всего шесть человек. Сразу отождествили отпечатки врача и медсестры из прошлой смены. Никто из них сегодня вечером в палату не входил. Кроме этих двух обнаружены отпечатки, идентифицировать которые на месте не представилось возможным.

«Почему он сразу не скажет? – думал Манн. – Неужели боится того, что обнаружил? Все еще не верит? Не доверяет дактилоскопии или собственному разуму?»

– Шанде сверился с каталогом и обнаружил, кому принадлежат отпечатки. Этот человек однажды был задержан полицией – шесть лет назад – за нарушение порядка в общественном месте. Его привезли в участок, допросили, сняли, как положено, отпечатки пальцев и отпустили, поскольку нарушение было незначительным. Если бы не это обстоятельство, в базе данных его отпечатков не оказалось бы вовсе…

– Мейден, вы можете говорить короче? – довольно грубо прервал Манн старшего инспектора. – Чьи это пальцы?

– Шанде позвонил мне – я ждал в кабинете – и сообщил имя. Он даже не потрудился сопоставить, просто назвал…

– А вы не поверили! Мейден, вы тянете время, потому что сами не верите себе. Это сделал Веерке?

– Да, черт вас побери! – крикнул старший инспектор и перестал, наконец, в сотый раз мерить комнату шагами. – Отпечатки пальцев принадлежат Густаву Веерке. Человеку, который действительно все время находился в палате. Человеку, который был убит. Человеку, лежавшему в коме. Встать он не мог. Он не смог бы повернуться, если бы даже пришел в себя, но в себя он не приходил.

– Ну вот, – с удовлетворением произнес Манн. – Теперь, старший инспектор, вы, надеюсь, сядете, перестанете курить – дым на меня плохо действует – и внимательно выслушаете мои бредни.

– Если вы скажете, Манн, что и раму себе на голову опустил Густав Веерке, то картина окажется полностью завершенной и такой же нелепой, как «Бешеные ласточки» вашего друга Ритвелда, выставленные в галерее Хоффена.

– «Ласточек» не видел, – покачал головой Манн, – а относительно Веерке, старший инспектор, вы совершенно правы, и я рад, что, наконец, вы пришли к верному заключению.

– Послушайте, – строго сказал Мейден, усевшись, наконец, на стул и положив обе руки Манну на колени, – давайте договоримся: Веерке не мог отключить аппаратуру, поскольку лежал в коме, и не мог опустить раму себе на голову, потому что это невозможно физически. Давайте будем исходить из того, что все было не так.

– Напротив, – сказал Манн, – давайте будем исходить из того, что все так и было. Пожалуйста, старший инспектор, вы меня выслушаете, наконец?

* * *

– Как и вы, я долго ничего не понимал. Как и вы, я путался в деталях и был уверен, что хотя бы один из свидетелей лжет, поскольку кто-то из них должен был попытаться убить Веерке. Скорее всего, лгал Панфилло, потому что был первым, кто вошел в комнату после ухода Кристины, а остальные говорили правду. Логично? Вроде бы да. Я так и думал вначале, что это сделал Панфилло, но и в рассказе Кристины сильно сомневался. Вы не знаете, старший инспектор, но, по словам Кристины, в ее квартире в последнее время происходили странные события – терялись очки, посреди комнаты возникала лужа воды, ниоткуда появлялся мышонок и кольцо, потерянное много лет назад совсем в другом месте… Можно было всему этому не верить – я и не верил до определенного времени, – но тогда почему нужно было верить тому, что рассказывала Кристина о вечере вторника? А если она сочиняла – то по какой причине? Не для того ли, чтобы все сочли ее сумасшедшей и, соответственно, иначе квалифицировали ее действия?

– Продолжайте, – сказал Мейден.

– Иногда полная нелогичность рассказа заставляет поверить в его правдивость… Потом я выслушал показания Марии Верден. И Казаратта внезапно заявил, что окна в квартире Веерке открываются наружу. И сам я… Это отдельная история, старший инспектор, – я был у Кристины, мы разговаривали, и вдруг я вспомнил… Знаете, как это бывает, когда возникает неожиданное воспоминание: яркая картинка, совершенно отчетливая, мелькнула на секунду-другую, и пропала, но отпечаток остался, будто фотоизображение проявилось на сетчатке глаза. Я вспомнил, что пол в гостиной Кристины был дощатым, но я не бывал у Кристины прежде и не мог… Deja vu. Типичное deja vu, старший инспектор, и похоже, что оно возникало у каждого, кто имел какое-то отношение к этой истории. Воспоминание о том, чего не было. Ложная память не только у людей, но даже… Я получил факс, никем не посланный, но в нем были важные для дела сведения…

Мне пришла в голову мысль – неверная, как оказалось впоследствии, и я не стану ее вам излагать, но она заставила меня заново расположить во времени показания свидетелей. Почему одни говорили, что окно в комнате было закрыто, а другие – что открыто? Тот, кто опустил раму на голову Веерке, мог – и скорее всего сделал это – поднять ее, чтобы положить тело на пол, иначе любой прохожий мог увидеть торчавшую из окна третьего этажа голову человека и поднять тревогу, позвонить в «скорую», полицию… Значит, преступник оставил окно открытым, но почему Панфилло уверял, что окно было закрыто, когда он вошел, Кристина утверждала, что, когда уходила, окно было открыто, и Магда, появившаяся там после Панфилло, тоже говорила об открытом окне? Казаратта видел закрытое окно и твердо стоял на своем. Это невозможно – чтобы один свидетель опускал окно, следующий его поднимал, и каждый уверял, что вообще к окну не подходил, и, получается, что врут все. И если так, то преступником мог быть любой из них, потому что мотив-то уж точно был у каждого!

– В общем, – продолжал Манн, раскачиваясь на стуле, – я окончательно запутался, и особенно меня раздражало то, что я не знал, чего сумели добиться вы, старший инспектор. Я понимал, что главную роль играют странные выверты памяти каждого из свидетелей. Но не представлял, как уложить все deja vu в общую мозаику, куда они укладываться не хотели.

– Оставьте стул в покое, – вмешался Мейден. – Сейчас вы его сломаете, это государственное имущество, между прочим.

– Извините… Если бы не Ритвелд, я, возможно, еще долго не смог бы сложить два и два. Все элементы пазла на самом деле были перед моими глазами – как и перед вашими, старший инспектор. Остановка была за малым: вспомнить другие дела, множество других дел, когда осуждали человека, так и не признавшегося в том, что он совершил преступление, или когда показания свидетелей противоречили друг другу, и следствие так и не смогло сложить из них правильную мозаику, в результате дело не довели до суда, отправили в архив и забыли, и еще вспомнить случаи, когда человек признавался, правильно описывал и то, как было совершено преступление, и как он скрывался, но решительно не мог или не желал вспомнить, куда дел похищенное, а если вспоминал, то оказывалось, что сведения эти неверны, и вы были уверены, что подозреваемый лжет, а подозреваемый утверждал, что говорит правду и следователь применяет к нему недозволенные…

– Да! – крикнул Мейден и хлопнул обеими руками Манна по коленям. – Да, да и да! Сто раз! Двести раз! Это типично для любого расследования, каждый в полиции расскажет вам десятки таких историй. Я сам вам это говорил. И что? Какое все это имеет отношение к смерти господина Веерке?

– Прямое, – вздохнул Манн. – Я возился с этой мозаикой, как ребенок, который старается втиснуть элементы пазла туда, куда они никак не помещались, вместо того, чтобы перевернуть… Ритвелд напомнил мне о деле трехлетней давности – помните историю сгоревших картин?

– Дважды сгоревших, – кивнул Мейден. – Сначала сгорели подлинники, потом копии…

– Вообще-то было наоборот, – покачал головой Манн. – Сначала сгорели копии, а подлинники – потом. Неважно. Ритвелд рассказывал мне тогда, как, по его мнению, а точнее, по мнению некоторых современных философов, устроен мир. О том, что множество вселенных, подобных нашей, существуют так же реально, как эта комната, при виде которой у меня начинается депрессия.

– Помню, – сказал Мейден. – Три года назад Ритвелд носился с этой безумной идеей… Мы тогда с вами ее обсудили, верно? И решили, что куда проще все объяснить совпадениями, которых так много в жизни, что они просто не могут не проявлять себя каждую минуту и влиять на расследования самых элементарных преступлений. Вы согласились со мной, не так ли?

– Согласился… Чтобы не спорить. Впрочем, я забыл об этом разговоре, и о Ритвелде не вспоминал, пока он не явился к Кристине. Тогда пазл сложился, и я понял, кто – единственный – мог совершить это преступление.

– Кто, черт возьми?

– Веерке, конечно! Старший инспектор, вспомните, наконец, слова из показаний Кристины, вам наверняка она говорила то же, что мне. Я пропустил мимо ушей, потому что возможных кандидатов в преступники оказалось более чем достаточно, и мотивы лежали передо мной, как на тарелочке… Помните, Веерке сказал: «Я никому не нужен. Сдохну – никто не заплачет»?

– Да, – кивнул Мейден, – похожие слова действительно есть в протоколе. Я обратил на них внимание. Проблема в том, что совершить самоубийство Веерке не мог, вы это прекрасно знаете. Невозможно так вывернуть руки, чтобы…

– Да-да, – нетерпеливо сказал Манн. – Невозможно, если располагать элементы пазла так, чтобы все время находиться в пределах одной вселенной, одного мира, одной реальности.

– Элементы? Какие элементы?

– Есть такая теория… Будто времени на самом деле не существует, в природе нет движения от прошлого к будущему, от причин к следствиям. Вам кажется, что реально только настоящее а произнесенного слова уже нет, как нет совершенного действия, они остались в прошлом, о них можно только помнить, да и то, если не страдаешь склерозом… И будущего нет тоже, оно еще не наступило, о нем можно мечтать, строить планы, к нему можно стремиться, и оно наступает каждое мгновение, становится реальным настоящим, и сразу – существующим только в нашей памяти прошлым. Так ведь, старший инспектор?

– Я вот о чем думаю, Манн, – сказал Мейден. – Вы входили в палату, не спорьте, вы там были. И отпечатки пальцев Веерке появились после вашего ухода. Вы могли…

– Не противоречье себе! – воскликнул Манн. – Только что вы утверждали, что Веерке не мог встать, будучи в коме, а я не мог взять его руку и дотянуться ею… О чем вы говорите, Мейден, там больше трех метров расстояния! Почему вы меня не слушаете? Почему все время думаете не о том?

– Я слушаю, – пожал плечами Мейден. – Будущее, настоящее, прошлое. Тривиально. При чем здесь Веерке?

– Есть такая теория, старший инспектор… О том, что все события прошлого, настоящего и будущего существуют во Вселенной, времени нет вообще. Каждое мгновение нашего бытия, и не только нашего, а бытия любой материальной частицы записано в структуре мироздания и представляет собой нечто вроде неподвижной картинки, кадра, элемента бесконечного пазла. Существует все: наши совершенные и несовершенные действия, случившиеся и не случившиеся с нами события, каждый наш выбор существует на отдельном кадре – и тот выбор, что мы действительно сделали, и тот, что мы могли сделать, но отказались, и даже тот, о котором мы только подумали. Все варианты каждого мгновения нашей жизни – на отдельных неподвижных кадрах, каждый из которых по количеству информации представляет целую вселенную, точно так же, как два кадра анимационного фильма почти ничем не отличаются друг от друга, кроме почти незаметного непрофессиональному взгляду движения мизинца или волоса на голове персонажа…

– Манн, послушайте…

– Нет, это вы меня послушайте, причем очень внимательно! В мире существует все, поскольку число кадров бесконечно велико. А время появляется только в нашем восприятии, когда наше подсознание выбирает, к какому кадру перейти. Какой кадр выбрать, какой кадр станет нашим настоящим, а потом, когда мы перейдем к следующему кадру, – нашим прошлым. Так в сознании возникает ощущение движения во времени, строятся причинно-следственные связи, потому что обычно мы перемещаемся от кадра к кадру вполне определенным образом – есть, видимо, какие-то природные законы, вроде законов термодинамики, которые направляют наш выбор. К примеру, выбрать тот или иной кадр мы можем лишь в том случае, если существуем в нем сами. Если нас в кадре нет, то и попасть туда мы не можем, я так думаю. И мы не можем выбрать кадр, в котором уже находились, наверно, существует закон исключения… Мы не можем вновь попасть в кадр, который стал нашим прошлым, потому мы там уже были, в нашей памяти есть эта информация, и, возможно, именно она мешает нам путешествовать в прошлое… В мозгу формируются определенные логические связи, определенные понятия о причинах и следствиях, о том, какие кадры можно выбирать, какие – нельзя, это помогает нам жить, помнить о прошлом, видеть настоящее, перемещаться в будущее. Наше личное будущее, поскольку на самом деле…

– Не надо повторяться, Манн, – поморщился Мейден. – Я понимаю, куда вы клоните.

– Куда же, старший инспектор?

– Никогда не встречал столь изощренного способа защиты. Вы хотите сказать, что выбор того или иного кадра мы совершаем в здравом уме и потому жизнь наша выстроена логично, следствия возникают после причин, а не раньше их, и все наши глупости – результат неточного выбора, не в тот кадр попали, да? А если человека ударить по голове, он может лишиться сознания, впасть в кому. Тогда он не в состоянии выбирать, для него нет ни прошлого, ни будущего. Но он живет, пока не умрет мозг, верно? И значит, каким-то образом все-таки перемещается от одного кадра к другому, создавая весьма причудливые сочетания происходящих вокруг него событий.

– Замечательно, старший инспектор! Когда мозг находится в коме, он полностью лишен критериев выбора. Более того, именно в этом состоянии мозг способен выбрать любой кадр, любой элемент пазла, любое состояние Вселенной. Ему все равно, все кадры представляются равно удаленными. Или равно близкими. Я не могу из моего сегодня сразу перескочить в кадр, где я старик. И не могу перепрыгнуть в кадр, где я на десять лет моложе, да еще и в тот, где учусь не на юридическом, а на филологии – я думал о такой возможности в свое время, но сделал иной выбор… Я не могу, а человек в коме – может. Он мечется от кадра к кадру; если для него и существует время, то могу себе представить, как оно уплотняется. Вот почему у Веерке повышалась температура, а врачи не могли объяснить… Инфекции у него не было, верно?

– Нет, – мрачно согласился Мейден.

– Это выделялась энергия перемещений… Мы перемещаемся от кадра к кадру, создавая для себя последовательность событий, и энергия выделяется, но очень незначительная, а в коме мозг мечется… все направления для него равноправны, все скачки – в прошлое, в будущее – равновероятны… Представьте теперь, старший инспектор, что у человека существует идея-фикс, мысль, к которой он пришел, будучи еще в здравом уме. Мысль, которая его гложет, но он не принял решения, не способен принять, мысль эта заполняет большую часть его подсознания…

– Я вас понял, Манн, – сказал Мейден. – Вы утверждаете, что Веерке хотел умереть? Покончить с собой?

– Он сказал: «Я никому не нужен. Сдохну…»

– Допустим. Предположим. Вы это серьезно? Повторяю: Веерке не мог сам опустить себе на голову эту проклятую раму. Это сделал кто-то из…

– Это сделал он сам! Будучи в коме, Веерке лихорадочно (это действительно была лихорадка, температура достигала сорока одного градуса, представляете, сколько элементов пазла мозг перебирал?), так вот, он лихорадочно просматривал кадры и нашел – это был кадр из его прошлого, в обычном состоянии он бы не смог там оказаться, но, будучи в коме, когда ни причин, ни следствий… Он перешел в этот мир, и, оказавшись здесь, создал короткую цепь ситуаций, сложил определенные кадры в определенной последовательности… Короче говоря, вошел в свою комнату вечером во вторник, когда Кристина только что ушла, подошел к себе, наблюдавшему в окно за тем, как уходила Кристина, и быстрым движением опустил…

– Бред! – воскликнул Мейден. – Вы понимаете, Манн, что несете чушь? Для того, чтобы там оказаться, Веерке должен был лежать в коме, так? А для того, чтобы оказаться в коме, он сначала – сначала! – должен был получить удар по голове, согласны? Кто его ударил? Он сам? Но в то время он еще не впал в кому и не мог…

– Оставьте, старший инспектор! Конечно, мог. Вы не в состоянии отрешиться от въевшегося в сознание и подсознание принципа – от прошлого к будущему, от причин к следствию. Перед вами тысячи, миллионы элементов мозаики. Каждый элемент – мгновенный кадр состояния вселенной. Вы можете взять любой элемент и приставить его к любому другому на ваш выбор. При чем здесь прошлое и будущее? При чем здесь причины и следствия? Он это сделал. Может, он делал это несколько раз. Еще и еще приходил в ту же комнату – он уже лежал на полу, но все равно приходил, поднимал окно и снова опускал, однажды даже выглянул на улицу и был замечен, однажды ответил на телефонный звонок… Он хотел увидеть Кристину – он ее все-таки любил, наверно, – и выбирал, не сознательно, ни о каком сознательном выборе и речи нет, но чисто случайно выбирал из пазла те элементы, где была Кристина, ее квартира, в одном варианте у нее был паркетный пол, в другом – дощатый, в одном из вариантов она потеряла очки и нашла, наверно, но в наш мир попал только тот элемент мозаики, где очки оказались потеряны навсегда.

А один из кадров решал проблему окончательно – кадр, где Веерке отключал питание от аппаратуры, поддерживавшей в нем жизнь.

– Вот-вот, – оживился Мейден, – это вы как объясните? Он не мог одновременно лежать без памяти и…

– Одновременно? Старший инспектор, поймите, наконец, – нет одновременности, нет прошлого, нет будущего, нет причин, нет следствий, есть бесконечное число элементов пазла, кадров множества фильмов, называйте как хотите. Приставьте друг к другу два элемента из совершенно разных миров – нет-нет, у вас не получится, у меня тоже, наш мозг выбирает кадры, создающие иллюзию причинно-следственной связи. Ни у кого не получится, кроме… кроме человека, мозг которого находится в состоянии комы: для него открыты все элементы пазла, любой выбор возможен, и никакое действие не запрещено.

– Не дай Бог жить в таком мире, – с глубокой убежденностью в голосе сказал Мейден. – В таком мире невозможно расследование, невозможно правосудие…

– Но мы живем именно в таком мире, старший инспектор! Мы привыкли, мы не замечаем, а если замечаем, то не придаем значения, стараемся не обращать внимания, объявляем игрой случая, deja vu, плохой памятью или просто ложью подозреваемого или свидетеля. Черт возьми, что такого совсем уж странного произошло в деле Веерке? Не больше, чем в любом среднестатистическом деле о покушении на убийство! В гораздо большей концентрации, согласен, но ничего необычного, если рассматривать элементы по одному!

– Ничего необычного? – поднял брови Мейден. – Убитый – по вашей безумной версии, Манн! – возвращается в свое прошлое, сам себя бьет по голове… Ничего необычного, говорите вы? Человек, лежащий без сознания, каким-то образом отключает аппаратуру жизнеобеспечения – это обычная ситуация? Частный детектив приходит в больницу, и через минуту после его ухода пациента обнаруживают мертвым – это, по-вашему, происходит чуть ли не ежедневно?

– Да! Да! Да! – Манн ставил эти «да», как точки в предложении, он забивал «да», как гвозди, он бросал «да» в Мейдена, чтобы тот поймал их и не отбрасывал, чтобы эти «да» пробили, наконец, барьер непонимания, потому что если не получится, если Мейден, подумав, а, скорее, не думая, а оставшись на своей стабильной среднестатистической позиции образцового полицейского, скажет «нет», то ничего сделать уже будет невозможно, и обвинение в убийстве станет таким же неизбежным, как восход солнца по утрам, и у Манна не останется аргументов – свидетели надежно подтвердят, что отключить систему мог только он и никто, кроме него, и какая разница, что опустить окно на голову Веерке Манн не мог ни при каких обстоятельствах, обвинение в покушении на убийство ему не предъявят, поскольку будут другое, более тяжкое – убийство беззащитного. Мотив? О, за мотивом дело не станет: как вам, господин судья, мысль о том, что сыщик безумно влюбился в собственную клиентку, нет, господин судья, это не любовь с первого взгляда, подсудимый и свидетельница были знакомы, они познакомились три года назад, когда обвиняемый вел расследование по другому делу, они тогда могли сблизиться, свидетельница именно тогда привлекла его внимание, он думал о ней, искал встреч, и вот подвернулось дело Веерке, свидетельница обратилась к подсудимому за помощью, и страсть вспыхнула в его душе с необоримой силой, и что же подсудимый мог испытывать к объекту расследования, когда узнал, что женщина, которую он любил все эти годы, была, пока он о ней лишь мечтал, любовницей человека, покушение на которого он должен был расследовать, и легко представить, ваша честь, как возрастала его ненависть к этому человеку, а тут еще дали о себе знать странные, нелепые теории, которые роились у него в голове, и тогда единственным способом избавления он…

– Манн, что с вами? – монотонно повторял голос Мейдена. – Манн, вы меня слышите? Хотите, я вызову врача, вам определенно необходим…

– Не надо, – с трудом двигая языком, произнес Манн. Что это было? Будто кинолента его жизни начала прокручиваться с бешеной скоростью, а потом остановилась на случайном кадре и застыла…

– Не надо, – повторил Манн. – Я в порядке. Просто пить очень хочется. В горле пересохло, и мысли путаются. Еще и вы курите…

– Конечно, – кивнул Мейден. – Сейчас.

Сигарету он тушить не стал, даже стул придвинул ближе, уселся прочно, надолго, его вполне устраивало, что Манн практически готов, сейчас возьмет и признается…

– Мы живем – и всегда жили, старший инспектор, – в мире, где невозможно истинное правосудие, – сказал Манн. Язык был тяжелым, как бревно, значит, нужно быть кратким. И убедительным, пока Мейден все еще склонен слушать, а не перебивать. – Мы обвиняем человека в убийстве на основании множества улик – прямых и косвенных, – а сам убийца не помнит ничего, и мы говорим: у него просто память отшибло. И приговариваем к смерти, и убиваем невиновного. А виновный все помнит, но улики против него оказались на другой ленте, в другом элементе мозаики… Сколько раз свидетели на предварительном расследовании вспоминали одно, а на суде – другое? Вспоминали честно, под присягой… Сколько дел вы лично закрыли, старший инспектор, из-за недостатка улик, или, наоборот, из-за того, что улик было слишком много и они противоречили друг другу…

– Говорите о своем деле, Манн, говорите о своем…

– Скажите, сколько было таких дел в вашей практике?

– Много, – пуская дым Манну в лицо, согласился Мейден. – Каждое третье. И что? Это объясняет ваше появление в больнице?

– Откуда отпечатки пальцев Веерке на тумблерах и рубильниках? Его, а не мои?

– Разрешимая задача, – усмехнулся Мейден. – Пластиковые рукавицы с нанесенными отпечатками.

– Где я мог взять отпечатки пальцев Веерке, чтобы изготовить…

– Вы спрашиваете меня? Извините, Манн, на этот вопрос вы сами должны мне ответить.

– Зачем мне нужно было?..

– Чтобы помочь Кристине Ван дер Мей, естественно. Она опустила окно на голову бывшего любовника, а вы поняли, что нет никакой возможности спасти ее от обвинения…

– И убил Веерке, надев перчатки с его отпечатками? Вы считаете меня идиотом, старший инспектор?

– Манн, вы рассуждаете о странном поведении свидетелей и обвиняемых. Я не считаю вас идиотом. Я считаю вас очень умным человеком. Вы так запутали следствие, что, если я не найду эти перчатки, любой судья вернет дело на доследование. На это вы и рассчитывали, верно? Где перчатки, Манн? Если вы их бросили в Амстель, укажите – в каком месте. Кто вам их изготовил? Адрес, имя. Где вы взяли отпечатки пальцев Веерке? Я буду повторять эти вопросы сто, двести раз, пока не получу ответа. У вас есть адвокат, Манн? Я позволю вам ему позвонить, когда вы мне скажете…

– Мейден, вы ничего не поняли из того, что я вам говорил?

– Я понял все, Манн. Это теории. Может, мироздание устроено именно так, как вы говорите. У каждого есть выбор, верно? Я выбираю тот мир, в котором живу. Мир, где у каждого явления есть причина и следствие. Прошлое и будущее. Если я соглашусь жить в вашем мире, Манн, мне придется бросить свою работу, потому что в вашем мире, Манн, в ней нет никакого смысла. Именно потому, Манн, что я все прекрасно понял, я не могу позволить себе согласиться с вашей интерпретацией. Потому что – вы правы, – в вашем мозаичном мире правосудие невозможно. Расследование бессмысленно, потому что в половине случаев…

– В трети, – пробормотал Манн. – Вы сами сказали: в трети…

– В трети случаев улики указывают не на того, кто совершил преступление, а тот, кто его действительно совершил, ничего об этом не знает. Вы воображаете, Манн, что я добровольно, будучи в здравом уме, соглашусь жить в вашем мире?

– Вы в нем живете, – сказал Манн.

– Нет! В нем живете вы! Куда вы дели перчатки с отпечатками пальцев Веерке?

– Нет таких перчаток, Мейден, и вам это отлично известно.

– Кто их изготовил? Имя, адрес!

– А ведь на каком-то кадре в каком-то варианте мироздания, – задумчиво проговорил Манн, – наверно, действительно существует человек, сделавший…

– Имя! – бубнил Мейден. – Адрес!

У сигареты был вонючий запах, Мейден что-то подмешал в табак, невозможно дышать, как он сам не потерял сознание, вдыхая эту гадость? Манн закашлялся, кашлял долго, сухость в горле стала нестерпимой, пора заканчивать этот бессмысленный разговор, ничего Мейден не понял, а если понял, то не принял, каждый выбирает тот мир, который ему удобен, что сейчас делает Кристина, может, Ритвелд увел ее к себе, это даже лучше, чем если бы она осталась одна дома и ждала Манна, и не могла уснуть, сколько сейчас времени, кстати, наверно, уже больше полуночи, может, действительно признаться – да, зашел, да, перчатки, да, отключил к чертовой матери аппаратуру, потому что эта сволочь Веерке не должен жить, сколько человек желали ему смерти, не зря, и окно на его тупую башку опустила не Кристина, а тоже я, Тиль Манн, пишите, старший инспектор, у вас нет моего алиби на тот вечер, я ничего такого не помню, но память так ненадежна, мы помним отдельные моменты, а остальное заполняем собственной фантазией, так же, как по точкам-пунктирам восстанавливаем изображение на белом листе, а потом кажется, что так всегда и было…

– Имя! Адрес! Что вы делали во вторник вечером?

Веерке мертв, покончил с собой, нашел способ, негодяй, сложил пазл так, как ему хотелось, а может, это получилось инстинктивно, он был в коме, он не думал, он подсознательно тасовал кадры, элементы пазла, могло получиться совсем иначе, а если получилось именно так, то, видимо, существуют какие-то законы природы, какие-то виды сродства элементов пространства и времени, хорошо он меня подставил, если даже не сознавал этого…

– Имя! Откуда у вас отпечатки пальцев Веерке?

После того, как Веерке умер, элементы перестали тасоваться произвольным образом… Или… Почему? Для Веерке, лежавшего в коме, не существовало ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, он соединял элементы, не думая, мешал времена, и потому свидетели так часто не могли вспомнить… Я должен вспомнить… Что?

Решение. Я его знаю. Его знал Веерке. Доказательство.

– Смотрите на меня! Где живет мастер, изготовивший перчатки?

Какие перчатки? Веерке все еще тасует колоду, перемешивает карты, соединяет по-своему элементы пазла, и нужно только понять… как можно понять инстинкты человека, которому доступно все мироздание…

– Вспомнил! – воскликнул Манн. Или не воскликнул – только прошептал. Или хотел прошептать, а на самом деле всего лишь подумал?

– Ну и отлично, – кивнул Мейден. – Что вы вспомнили, Манн? Имя, адрес?

– Сон, – сказал Манн, успокаиваясь. Он действительно расслабился, даже чуть не сполз со стула на пол, остался сидеть на краешке, очень неудобно, но Манн этого не чувствовал, ему стало хорошо, в голове возникла ослепительная ясность, ощущение, какое, должно быть, испытывают гении в минуты просветления, в те мгновения, когда озаряет, когда является вдохновение и заставляет создавать шедевры живописи и музыки, удивительные тексты и новые теории.

– В ту ночь, когда вы, старший инспектор, допрашивали Кристину, мне приснился сон. Естественно, проснувшись, я его забыл, я не запоминаю снов, но осталось ощущение… Мне все время казалось, что я должен что-то вспомнить.

– Вспомнили? Давайте без лишних слов, Манн. Вы знаете, сколько сейчас времени?

– Нет времени в природе, – пробормотал Манн. – Соедините два элемента, разнесенные…

– Перестаньте, Манн! О чем вы вспомнили?

– Сон. Я шел по улице. На углу стояла колонна, а у колонны – Кристина, она протягивала руки и просила, чтобы я ее спас. Я хотел к ней подойти, а она уходила в туман, и тогда подошел человек, которого я не знал. Тогда не знал. Да и потом не видел живым. Густав Веерке. «Иди сюда!» – сказал он. «Возьми это», – сказал он и показал мне углубление в колонне, будто дупло, пробитое дятлом, я просунул руку и достал… Не знаю, что это было. Именно в тот момент я проснулся. И не мог вспомнить. А сейчас… Все было так узнаваемо, что не представляю, как я… Мейден, вам знаком перекресток улиц Фредерика Генрика и Гротстраат? Там машины движутся по кругу… И почта…

– Да, – сказал Мейден. – Что дальше?

– Если пройти метров десять по Гротстраат в направлении Костверлоренраат, вы увидите стоящую на краю тротуара каменную колонну высотой чуть выше двух метров.

– Помню, – сказал Мейден. – И что?

– Чуть выше уровня тротуара есть дупло… выемка, называйте как хотите… Там вы все найдете. Считайте это доказательством, которое нужно приобщить к делу.

– Что я найду? Перчатки…

– Да что вы, в самом деле, старший инспектор? Нет никаких перчаток.

– Тогда что?

– Понятия не имею! – крикнул Манн. – Он не сказал. Он только показал и повернулся спиной. А я проснулся. Это ведь кадр. Отдельный кадр. Элемент пазла. У него нет причины и нет следствия. И в мой сон он попал потому, что в реальности его просто не к чему было прицепить, понимаете? А я плохо запоминаю сны…

– Вы воображаете, Манн, что во втором часу ночи я поеду на Гротстраат и буду искать дыру в камне?

– Неужели сейчас так поздно? – поразился Манн. – Я думал… Хотите, поеду с вами? Или вы предпочитаете оставить меня здесь? Тогда дайте напиться, прошу вас, Мейден, мы не первый день знакомы, зачем вы со мной так…

Мейден встал, аккуратно взял стул за спинку и переставил к стене – Манн чувствовал, что больше всего старшему инспектору хотелось размахнуться и грохнуть стулом о стену так, чтобы щепки брызнули в стороны, а еще ему хотелось сломать стул о голову подозреваемого, но Мейден поставил стул у стены и направился к двери, не глядя в сторону Манна, не предлагая ему ни следовать за ним, ни остаться здесь, он, видимо, думал, что Манн решит сам, а тот ничего сейчас не мог решить, потому что для принятия осознанного решения нужно оценить важность причин и неотвратимость следствий, нужно точно знать, в какой реальности находишься, и протянуть от нее нити в прошлое и будущее, ничего этого Манн не мог, настоящее представлялось ему размазанной в трехмерии абстрактной картиной: коричневый стул в раскоряченной позе на фоне белой стены; он встал, а может, остался сидеть, может, даже повернул стул и лег на пол, а может, уснул, сидя и…

– Ну! – нетерпеливо сказал Мейден. – Если вы идете, так идемте. Хоть что-то вы все-таки вспомнили. Посмотрим, что это такое.

Манн шел следом за Мейденом, будто по круглому тоннелю, в конце которого был свет, а вокруг – темнота. Возможно, они спускались по лестнице, возможно – ехали в лифте, возможно – сели в машину, Мейден за руль, Манн с кем-то из полицейских – на заднее сидение, возможно, они мчались по ночному Амстердаму под мигание проблесковых фонарей и с включенной сиреной, а, возможно, оказались на месте сразу, будто действительно один элемент пазла приставили к другому, и элементы сошлись, легли плотно и навсегда.

– Ну, – сказал Мейден. – Вот эта колонна.

Манн стоял с ним рядом и приходил в себя. Ночной воздух был не просто прохладным, он был еще и живым, в отличие от мертвого воздуха комнаты на третьем этаже Управления. На Манна почему-то напала неудержимая икота, он хотел извиниться, но не мог, неожиданно в его руке оказалась пластиковая полуторалитровая бутылка пепси-колы, не полная, в ней даже половины не было, Манну показалось, что это – живительный источник, он запрокинул голову и выпил до дна, пролил себе на рубашку, и ему стало холодно, оказывается, со стороны бухты дул пронзительный ветер, сержант забрал у Манна бутылку и швырнул ее, как опытный баскетболист, в мусорный бак, приткнувшийся у колонны, будто ребенок, державшийся за материнскую юбку.

Мейден стоял на коленях и что-то делал, Манну было плохо видно, он подошел ближе, но сержант крепко ухватил его за локоть, и пришлось остановиться, он стоял за спиной старшего инспектора и повторял – скорее всего мысленно: «Ну, что там? Что?»

– Вот, – сказал Мейден, поднимаясь с колен. В руке у него был белый конверт без адреса и марки.

– Осторожно, – сказал Манн, – там могут быть отпечатки.

– Не учите, – буркнул Мейден. Он держал конверт двумя пальцами за угол. Кивнул полицейскому, и тот протянул старшему инспектору полиэтиленовый пакет, куда доказательство было положено со всеми предосторожностями.

– Что там внутри? – нетерпеливо спросил Манн, усаживаясь в машину рядом с сержантом.

– Не знаю, – коротко отозвался Мейден и с места набрал такую скорость, что Манна вдавило в спинку сидения.

* * *

– Что же там было? – спросила Кристина, потому что Манн замолчал, он ничего больше не мог добавить к собственному рассказу, сидел на том же диване, что и несколько часов назад, ноги вытянул, обеими руками крепко обнимал высокий бокал с виски, он позволил налить себе спиртное, даже потребовал, к удивлению Кристины и Эльзы, приехавшей к подруге после ее неожиданного среди ночи звонка. Манн держал в руках бокал, но так и не отпил, рассказывал медленно, вспоминал, будто собирал пазл, не пропуская ни одного элемента, и уже почти сложил, но в это время у него закончились слова, хотя на самом деле слова не имели значения, нужно было что-то сделать, чтобы пазл сложился окончательно, а делать ничего Манн не собирался, не мог и не хотел, а потому в ответ на вопрос Кристины лишь покачал головой, посмотрел на бокал, поставил его на стол и взглядом дал понять, что выпил бы чего-нибудь другого, безалкогольного.

– Могу себе представить, – сказал Ритвелд. Он тоже был здесь, сидел рядом с Эдуардом, мужем Эльзы, с которым только что познакомился, но успел до появления измученного Манна обсудить не только все мыслимые и немыслимые возможности его освобождения, но и шансы «Реала» на первое место в Лиге чемпионов. – Собственно, это только одно и могло быть, если хорошенько подумать…

– Что? – повернулись к нему одновременно Кристина и Эльза.

– Что мог писатель оставить на бумаге? – пожал плечами Ритвелд. – Что мог художник оставить на обрывке холста? Композитор – на нотном листе? Текст, картину, музыкальную фразу… Отрывок из нового романа. Верно?

Манн кивнул. Он обнаружил перед собой стакан апельсинового сока, отпил несколько глотков, непроизнесенные слова сами собой отлепились от его гортани, и голос свой он услышал со стороны, будто из радиоприемника, вместе с какими-то помехами – шипением, шорохами, потрескиванием, он понял, что это болит голова, и действительно: посторонние звуки сразу преобразовались в болевые ощущения, заломило в затылке, в висках запульсировало…

– Да, – сказал Манн. – Отрывок. Текст, написанный от руки. «Я вошел в комнату и увидел себя, высунувшегося в окно и смотревшего, как уходила по улице женщина, которую я любил и от которой сам отказался, не представляя, как этот поступок отразится на моем душевном состоянии»…

– Корявая фраза, – поморщилась Кристина. – Впрочем, тут он весь, какой был… «Я любил… мое душевное состояние»… А что переживала женщина… Что там дальше?

– «Я ненавидел ее, я ненавидел себя, я не мог больше терпеть и подошел к себе сзади, и, Господи, с каким наслаждением я склонился над собой и опустил раму себе на голову, звук был глухим и очень громким, я ощутил невыносимую боль в затылке, будто нож гильотины упал на мою шею»…

– Вы так точно все запомнили? – подал голос Эдуард, Эльза взяла мужа за руку и взглядом заставила замолчать.

– У Тиля фотографическая память, – сказала она. – А дальше?

– Ничего, – сказал Манн. – Обрыв строки. Мейден привел меня в свой кабинет, сначала он не хотел показывать, читал сам, но потом все-таки… А я сказал: «Это должно быть в его компьютере. Вы проверяли его компьютер, старший инспектор?» Конечно, они искали файлы, записанные в последние часы перед происшествием… Ничего интересного, по словам Мейдена. Ничего, что могло, по его мнению, иметь отношение к делу. Текст, который… Он действительно из романа. «Ты и я – слово единое».

– Это же старый роман! – воскликнула Кристина. – Ему лет десять, я его читала еще в институте и не думала, что когда-нибудь…

Она прикусила язык, но мысль не могла закончиться на середине, и Манн, конечно, уловил окончание, а может, сам заполнил возникшую пустоту: «…буду спать с этим человеком»…

– Да, – кивнул он. – Старый роман.

Фраза прозвучала двусмысленно, и Манн отвернулся.

– Там не было этой фразы!

– Была, – сказал Манн. – Мейден потащил меня с собой в дом Веерке, мы вошли через черный ход, поднялись по винтовой лестнице, и я опять испытал… это было, как новое deja vu… Мейден искал в компьютере, а я на полках, и нашли мы одновременно – файл с текстом и фотографией, а еще книжку, довольно потрепанную…

– Фотография? – спросила Кристина.

– Да. Густав Веерке сфотографирован сзади, он наполовину высунулся в окно, а фотограф подошел почти вплотную, и понятно, что аппарат у него в левой руке, а правую он протянул и сейчас нажмет на шпингалет… Цифровая фотография, это мы с Мейденом сразу поняли по величине разрешения, 72 пиксела на дюйм, если бы Веерке сканировал с бумажного снимка, разрешение было бы выше.

– Дата, – сказал Ритвелд. – Там стояла дата?

– Конечно, – кивнул Манн. – Фотография была записана на диск за две недели до… Нет, не до того вечера… За две недели до выхода книги. Девять лет назад. И в книге мы эту фразу быстро нашли. Она из сна главного героя, он просыпается, понимает, что видел кошмар… Больше об этом в книге ничего нет.

– И эта единственная фраза, – сказал Ритвелд напряженным голосом, – так подействовала на Мейдена, что он вас отпустил, Тиль? Не оставил до утра? Среди ночи отвез вас домой?

– Не домой, я попросил отвезти меня сюда…

– И Мейден…

– Вы правы, Христиан, не только фраза из романа и не только фотография… Мейден все равно не мог поверить в то, что человек может раздвоиться, две реальности – соединиться, разрозненные элементы пазла – оказаться идентичными… Когда мы возвращались из квартиры Веерке, он тихо ругался себе под нос и, кажется, склонен был приписать все мне, будто я специально…Но когда мы вошли в кабинет, он вспомнил. «Послушайте, Манн, – сказал он, – эта ваша синяя рубашка… Вы давно в ней ходите?»

* * *

– Послушайте, Манн, – сказал Мейден, пропустив детектива в кабинет. Старший инспектор остановился на пороге, прикрыл за собой дверь, но неожиданная мысль, пришедшая ему в голову, сковала движения, и он лишь следил за тем, как Манн искал, куда сесть, детектив не хотел садиться на жесткий стул для допрашиваемых, не хотел садиться ни на один из стульев, стоявших вдоль стены, ходил по кабинету кругами, а Мейден смотрел на него, стоя у двери, и говорил медленно, самого себя убеждая в том, что каждое слово – правда:

– Послушайте, Манн, эта ваша синяя рубашка… Вы давно в ней ходите? Не отвечайте, я сам знаю: видел вас в ней еще прошлым летом, и нынешней весной видел тоже… И брюки – черные, с темно-коричневым поясом. И волосы ежиком, а усики, если смотреть со спины, не видны, они ведь вас все со спины видели иди в профиль.

– Кто? – спросил Манн, усевшись, наконец, не на стул, а на угол мейденовского стола, так он, по крайней мере, был уверен, что, вынужденный поддерживать равновесие, не повалится на пол и не уснет: спать хотелось неимоверно, слова старшего инспектора доносились не просто издалека, а из иного мира, одного из бесконечного множества, то ли из прошлого, то ли из будущего, но, во всяком случае, точно не из настоящего, где не было и не могло быть ничего, кроме сна, тяжелого и необходимого…

– Девицы эти из больничного персонала, – пояснил Мейден скорее самому себе, нежели Манну, на которого старший инспектор и не смотрел. – Вы обратили внимание на фотографию? Ту, что мы только что видели в компьютере Веерке? Вы обратили внимание? На нем синяя рубашка, черные брюки и пояс… возможно, коричневый – во всяком случае, темный. И волосы ежиком. И рост у вас… Они не видели Веерке стоящим, а в лежачем положении человек выглядит более высоким, чем на самом деле. На самом деле Веерке чуть ниже вас, верно?

– Что вы хотите сказать, старший инспектор? – еле ворочая от усталости языком, проговорил Манн.

Мейден, наконец, прошел к столу, но садиться не стал, поднял трубку телефона, набрал номер и сказал неожиданно властным голосом:

– Старший инспектор Мейден. Скажите, Линда, доброй ночи, да, я узнал ваш голос, скажите, медсестры Марсден и Ван Карстен, а еще врачи Гольдбейн и Барстоу – они сейчас на дежурстве, я могу поговорить с кем-нибудь из них? Понял, никого, кроме сестры Ван Карстен. Сейчас за ней придет машина, полицейский проводит ее в Управление, это не отнимет много времени, я ей задам вопрос, и она вернется на дежурство. Скажите ей, чтобы была готова.

– Слезьте с моего стола, Манн, – сказал Мейден, положив трубку. – Вон сколько стульев, выбирайте любой. Луи? – спросил он, набрав номер на мобильнике. – Поезжай в больницу «Бредероде» и привези мне сюда медицинскую сестру Ван Карстен, она будет ждать в холле.

Он включил компьютер и, пока система загружалась, достал из «дипломата» диск, на который записал файлы из компьютера Веерке. Книгу «Ты и я – слово единое» Мейден бросил на груду документов.

– Ну, – сказал он, – Манн, вы так и будете занимать мой стол, пошевелитесь, наконец, перед вами стул, садитесь. Я не буду включать лампу и направлять свет вам в глаза.

Манн опустился на стул и мгновенно заснул. Во всяком случае, женщина лет пятидесяти, в зеленом плаще, наброшенном поверх белого халата, возникла перед его взглядом в следующую секунду – или время провалилось в дыру, или его разбудил шум в кабинете, он тряхнул головой и услышал голос Мейдена:

– Дорогая госпожа Ван Карстен, посмотрите внимательно на эту фотографию… вот на эту, на экране…

– Это он, – решительно заявила госпожа Ван Карстен, обойдя стол и вглядевшись в изображение. – Так я и видела его – со спины, точно он.

– Он? – переспросил Мейден, показывая на сидевшего на стуле Манна, еще не вполне пришедшего в себя после короткого тяжелого сна.

– Он, – твердо повторила госпожа Ван Карстен, глядя теперь не на фотографию, а на Манна. – Я видела его в больнице и прежде, не только сегодня.

– Ваши коллеги, – сказал Мейден. – Я, конечно, вызову каждого, но, как вы думаете, они тоже опознают этого человека на фотографии?

– Естественно, – с легким превосходством улыбнулась госпожа Ван Карстен. – Мы говорили между собой, сравнивали: синяя рубашка, черные брюки, волосы ежиком, у нас хорошая профессиональная память…

– Безусловно, – буркнул Мейден. – Спасибо, госпожа Ван Карстен, я вас больше не задерживаю…

* * *

– А потом мы немного поговорили, – сказал Манн. – Если честно, я ни слова не помню из того, что говорил сам. А Мейден…

– Вы думаете, он поверил? – нетерпеливо спросил Ритвелд. – Поверил в то, что мы живем в мозаичном мире…

– Не знаю, – сказал Манн. – Понятия не имею. Когда вернулся сержант, отвозивший медсестру в больницу, Мейден сказал: «А теперь отвези этого. Куда скажет». Я сказал – сюда.

– Вы думаете, шеф, он оставит вас в покое? – с тревогой спросила Эльза.

Манн пожал плечами.

– Пятый час, – сказал Ритвелд, поднимаясь. – Вы как хотите, а я еду домой. Устал смертельно. Эльза, Эдуард – вы остаетесь?

– Едем, – сказал Эдуард. – Мне в восемь на работу. Может, успею час-другой подремать. Эльза, попроси шефа, чтобы дал тебе на сегодня отгул.

Эльзе хотелось остаться. Ей хотелось сидеть на диване и держать голову Манна на коленях. Ей хотелось, чтобы муж помолчал, и еще ей хотелось, если уж время существует только в нашем сознании, изменить собственные воспоминания так, чтобы в них не осталось ничего от скоропалительного замужества, и чтобы можно было вернуться лет на пять в прошлое, когда…

– Едем, – сказала она.

Манн с Кристиной остались вдвоем, и странным образом оказалось, что им нечего сказать друг другу. Кристина постелила Манну на диване, он скинул обувь и почему-то постеснялся стянуть с себя брюки, так и улегся одетым, хотел подвинуться, чтобы Кристина могла прикорнуть рядом, но не успел – то ли заснул, то ли переместился в какой-то иной кадр бесконечной ленты, изображавшей все возможные варианты его прошлого и будущего.

Он сидел в своем кабинете, за дверью Эльза что-то втолковывала очередному посетителю, а перед Манном в кресле устроился старший инспектор Мейден и говорил с мрачным видом, глядя не на собеседника, а в пространство над ним:

– …И получается, Манн, что теряет смысл всякое детективное расследование, вы понимаете это или нет?

– Я-то понимаю. Вы тоже?

– Знаете, Манн, почему я стал полицейским? Хотел справедливости? Бороться с преступностью? Приключений на свою голову? Дать выход собственной агрессивности? Чепуха, все это мне и в голову не приходило. В семьдесят шестом… Я окончил школу и думал, что мир вокруг такой зыбкий… Никакой определенности, а я хотел твердо стоять на ногах. Знать: вот это произошло по такой-то причине, а это случилось потому-то, и следствием этого будет то-то…

– Детективное расследование позволило вам отыскивать конкретные причины, связывать их с результатом…

– Да, и мир становился понятным, потому что передо мной лежало законченное производством дело, в котором, в отличие от окружавшей меня реальности, не оставалось темных мест, непроясненных ситуаций…

– Но не всегда же… – запротестовал Манн.

– Конечно, – согласился Мейден, – но даже провалы не приносили разочарования: я понимал, где и как преступник меня обошел, или где я не сумел найти нужное доказательство. Вы понимаете, Манн, моя работа помогала мне ощущать прочность и однозначность мира.

– Однозначность?

– Конечно, это главное! Мотивы человеческих поступков порой непредсказуемы, а преступления достаточно часто не мотивированы, но все равно, после того, как дело закончено и точки над i расставлены, даже поступок, который не удалось предсказать, или убийство, совершенное по глупости, а не по злому намерению, даже это, уложенное в рамки уголовного дела, поражает своей логичностью и – задним, конечно, числом – предсказуемостью. А теперь…

– Да, – Манн с любопытством посмотрел на собеседника, – что теперь?

– Все – прах! – с неожиданной ненавистью выкрикнул Мейден. – Я связал нить, нашел улики, построил систему доказательств, обвинил человека, довел дело до суда, а потом с удовлетворением узнал, что преступник осужден. Приговор был для меня подтверждением прочности мира. Как для математика доказательство сложной теоремы означает прочность и незыблемость мира, в котором он существует. А что сейчас? Я доказал, что некто Икс в семь часов находился в доме номер шесть, я обнаружил отпечатки его пальцев на множестве вещей в квартире, выяснил все обстоятельства, определил мотив – надежный, как дважды два… Но если прошлого и будущего не существует в природе, а есть лишь мозаичная система элементов, из которых я сам выбираю нужные, создавая себе то прошлое, которое отвечает мною же определенной последовательности причин и следствий…

– Не надо так сложно, старший инспектор, – вздохнул Манн. – Скажите проще: преступление могло быть совершено в одном мире, доказательства вы собирали в другом и на их основе обвинили человека, жившего до сих пор в третьем мире и представления не имевшего…

– Вчера я весь день провел в архиве, – перебил Манна Мейден. – Читал старые дела – те, которые вел сам, и некоторые другие, к которым имел доступ. В половине – половине, Манн! – случаев обвиняемые в ходе расследования и на суде отрицали свою вину, несмотря на очевидные улики. Некоторые просто не понимали, о чем их спрашивали. Ты был в одиннадцать часов в баре «Капитан»! Тебя видели – вот свидетели. «Нет, – отпирается он, – не был. Не убивал. Не знаю»… Его осуждают, потому что есть прямые улики – нож с отпечатками пальцев или фотография, – а он все равно твердит, что невиновен, и я вижу такой ужас в его глазах… Я всегда думал, что это ужас человека, осознавшего, что проиграл, что вся оставшаяся жизнь пройдет за тюремными стенами… А это был ужас человека, не понимавшего – за что?

– А где-то в это время, – вставил Манн, – сидел человек, прекрасно помнивший, что именно он убил, и радовавшийся тому, что дураки-полицейские ошиблись в сборе доказательств…

– В юности, – сказал Мейден, – я увлекался детективными романами. Они поддерживали во мне убежденность в том, что мир построен правильно: логично и определенно… Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро, Неро Вульф… Потом я эти книги больше не перечитывал – и времени не было, и не хотелось: вдруг, думал я, логика этих романов на самом деле имеет изъяны, и я их обнаружу с высоты своих новых знаний, впечатление окажется испорченным… А на самом деле истинной логики там нет вовсе! Детективное расследование, когда расставляешь по местам нужные тебе причины и следствия, невозможно в мире, где сознание манипулирует элементами пазла, переставляет с места на место кадры разных фильмов…

– Вы совсем растерялись, старший инспектор, – сочувственно произнес Манн.

– Растерялся? Вы меня не поняли, дорогой Тиль! Я пытаюсь вам объяснить, почему для меня неприемлема та картина мироздания, которую вы нарисовали. Время – порождение нашего сознания? Причины и следствия – результат игры с разбросанными тут и там кадрами-мирами? Вы хотите, чтобы я в это поверил? Это невозможно, Манн! Это все равно, что сказать: все, что я делал до сих пор, было лишено смысла. Раскрыть преступление можно по чистой случайности. Вся современная криминалистика – большая игра, правила которой мы сами придумали. Детективная литература – красивая сказка, игра ума, не имеющая отношения к реальности. Вы хотите, Манн, чтобы я…

– Но вы сами, старший инспектор, только что говорили: половина обвиняемых не признает себя виновными!

– Идиоты! Человек теряет себя, понимая, что проиграл, он не желает смириться и не соглашается с очевидными фактами!

– Кто убил Веерке, старший инспектор? Кто оставил его отпечатки пальцев? Кто закрывал и открывал окно в его комнате? Куда исчезли очки Кристины? Почему в ее комнате появилась лужа воды из Мертвого моря? Кто послал мне факс? Кто сделал фотоснимок? Как описание убийства оказалось в книге девятилетней давности? Почему отрывок из книги мы нашли в колонне? Кого, черт возьми, видели в больнице? Меня или Веерке? Что это было, в конце концов? Убийство? Самоубийство? Если мироздание – это бесконечный пазл, бесконечные кадры фильма, который мы сами складываем в своем сознании, то ответ на все вопросы существует, и он очевиден. Густав Веерке. А если, старший инспектор, принять вашу версию, то ответов столько же, сколько версий, версий столько же, сколько мотивов, связать все вместе невозможно…

– Связать можно, – произнес Мейден, глядя в потолок. – Нет доказательств, это так.

– Против кого?

– Против вас.

– Вы все еще считаете, старший инспектор… – пораженно сказал Манн.

– У меня нет другого выхода, – Мейден поднялся. – Я хочу жить в устойчивом мире. В мире причин и следствий. Я найду доказательства, Манн. Мы продолжим разговор – надеюсь, не в этой комнате.

Манн тоже поднялся, он не мог смотреть Мейдену в глаза, это были глаза больного человека. Человека, не желающего расставаться с иллюзией. У Манна иллюзий не осталось.

– Да, – сказал он, – я понимаю, что обречен. Какой-то из бесконечного числа элементов пазла содержит нужное вам доказательство. Сейчас его нет в вашей причинно-следственной цепочке. Но вы будете перебирать кадры, и, возможно, быстро, а возможно, через десять лет найдете этот элемент, вставите его в свою картинку, и ваш пазл сложится, причины сойдутся со следствиями, и вы арестуете некоего Манна за убийство некоего Веерке.

– Да, – сказал Мейден твердо, – я это сделаю.

– Наверно, это будет другой Манн, и мне его жаль. Все улики будут против него, но в преступлении он не признается, потому что не будет помнить, что сделал то, в чем его будут обвинять.

– А вы помните? – ухватился Мейден за показавшуюся ему важной оговорку.

– Наверно, помню, – кивнул Манн. – Каждый из нас – вы, старший инспектор, не исключение – помнит все, что с ним произошло в его жизни, и все, что не произошло в этой жизни, но случилось в бесконечном числе других вариантов, и все, что еще не произошло, но случится или сможет случиться. Если это записано в пазле мироздания, значит, я должен это знать, чтобы иметь возможность выбрать. Эта возможность всегда при нас – выбор того кадра, того элемента пазла, куда мы перейдем и тем самым заставим время двигаться. От прошлого к будущему. От причины к следствию.

– В вашем мире, Манн, – сказал Мейден, – криминалистика не имеет смысла, а детективный жанр – фикция, игра воображения, не больше. Мой мир устойчив, причины и следствия в нем стоят на своих местах, и время движется из прошлого в будущее. Я остаюсь в своем мире, Манн.

– Вы надеетесь когда-нибудь найти убийцу Веерке?

– Я его знаю. Я надеюсь найти доказательства.

– Вас не смущают противоречия?

– В уголовных делах всегда множество противоречий. Я разберусь.

– Вот еще что, Манн, – сказал Мейден, подойдя к двери и обернувшись, – вы и ваша подруга… Кристина Ван дер Мей… не уезжайте из Амстердама. Я не ограничиваю ваши передвижения и деятельность в пределах города, но если вы уедете…

– Вы решите, что это признание, – усмехнулся Манн. – Не беспокойтесь, старший инспектор, мы с Кристиной не уедем. Я так понимаю, что мы обречены всю оставшуюся жизнь провести в Амстердаме.

– Ваша ирония неуместна, – раздраженно сказал Мейден и, выйдя из комнаты, хлопнул дверью.

Через секунду в кабинет заглянула Эльза.

– Все в порядке, шеф? – спросила она.

– Все в порядке, – сказал Манн. – Вопрос в том, что такое порядок.

– У Мейдена такой вид, будто он неожиданно ослеп. Чуть не спутал окно с дверью.

– Где-то и когда-то, – сказал Манн, – он их действительно спутал. Или спутает.

– Принести вам кофе, шеф?

– Эльза, – сказал Манн, – ты ведь не оставишь меня, если мы с Кристиной поженимся?

– Нет, – сказала Эльза, подумав. – Года три назад я бы попросила вас найти себе другую секретаршу… Сейчас, пожалуй, останусь. Вы довольны?

– Приходи с Эдуардом в гости, хорошо? Можете даже сегодня.

– К вам или Кристе?

– Не знаю, – сказал Манн, – как сложится пазл.

Он долго сидел перед компьютером и смотрел на фотографию: Веерке выглядывал на улицу, над ним нависла, будто Дамоклов меч, оконная рама, а там, внизу, Криста, возможно, обернулась и посмотрела вверх. Увидела она в окне белое в ночи лицо Густава?

«А чье лицо я увижу, – подумал Манн, – если этот человек на фотографии вдруг обернется? Неужели – свое? Непременно – свое. Если я – это он, тот, что в окне. А кто в окне?»

«Фу ты, Господи, – подумал Манн. – Надо позвонить Ритвелду. Пусть он тоже придет вечером. Или не надо? Может, лучше нам с Кристой побыть вдвоем?»

Кто этот человек в окне? И кто – я?

Дежа вю

Площадь была маленькая, а церковь выглядела заброшенной. Сложенное из красных кирпичей, не везде плотно подогнанных друг к другу, здание, если смотреть на него издали, напоминало севший на мель старый корабль, мачты которого переломились у основания.

Антон обошел церковь и присел на скамью под деревом, которое могло быть липой, а могло – осиной. Антону хотелось, чтобы дерево оказалось плакучей ивой, тогда он дотянулся бы до ее ветвей и сказал про себя: «Все хорошо». Гуляя по Амстердаму третий день, Антон не нашел ни одной ивы, хотя выбрал этот город по той, для него самого не очень ясной, причине, что на берегах знаменитых каналов растут большие плакучие ивы, которых не найти ни в одной другой европейской столице. Никто ему об этом не говорил, и ни в одном из путеводителей ни слова не было об амстердамских ивах, но Антон помнил, что как-то сидел под плакучей ивой именно в Амстердаме. Больше ничего он вспомнить не мог, но картинка, возникшая в голове, когда он в конце семестра принялся изучать туристические проспекты, была такой яркой, что у него и тени сомнения не возникло – придя в турагентство, он точно знал, куда хочет ехать.

В Амстердаме ив не оказалось. У дерева, под которым стояла скамья, была редкая крона, будто парик с выпадавшими волосами, и солнечные лучи, почти не застревая в ветвях, падали на плечи и голову. Вход в церквушку был закрыт, дверь выглядела такой же старой, как вся кладка, местами покрывшаяся плесенью. Впечатление было таким, будто лет двести назад последний прихожанин, а может, сам приходский священник, уходя, закрыл дверь навсегда, и за многие годы она вросла в кирпичи, превратив бывший храм в запечатанный склеп.

Посидев несколько минут и дав ногам отдохнуть от долгого хождения по улицам, Антон поднялся, чтобы продолжить прогулку, и, похоже, это его движение что-то переключило в сложном устройстве мироздания – над площадью, над небом вознеслась печальная, с взволнованными придыханиями, мелодия, которую небрежно, то ускоряя темп, то вдруг останавливаясь, будто забывая ноты, наигрывал невидимый органист.

Неожиданно раскрылась дверь – сама собой, будто от ветра, которого сегодня не было в помине, – и из глубины церкви звук органа пролился на брусчатку площади, как густой сироп из опрокинувшейся бутылки. Играли Баха – седьмую инвенцию. Антон не был ни знатоком, ни даже активным любителем классики, органа в особенности, но эту вещь знал наизусть, она звучала в его любимом фильме, который с некоторых пор ему и пересматривать было не нужно – он знал каждый кадр «Соляриса», каждую режиссерскую задумку, каждый жест и взгляд актеров.

Органист играл плохо, а может, всего лишь репетировал, но знакомая мелодия все равно притягивала, будто порыв ветра, распахнувший дверь, толкнул Антона в спину по направлению к церкви, куда он, вообще-то, и без приглашения собирался войти, раз уж представилась возможность.

Антон медленно пересек площадь и вошел в гулкую темноту храма, изнутри оказавшегося огромным. Купол витал где-то над застывшим в удивлении небом, узкие окна с калейдоскопическим нагромождением витражей почти не пропускали свет, на алтаре под большим позолоченным крестом с распятым Иисусом горел ряд высоких тонких свечей, и кто-то там, кажется, молился – Антону показалось, что он видит согбенную спину в белом облачении священника. А может, это висело на решетке чье-то белое, похожее на полотенце, одеяние – издали не разобрать.

Орган перестал звучать на середине музыкальной фразы, и тишина проявила звуки, существовавшие здесь и раньше, – медленные шаги на хорах, кряхтение, тяжелое дыхание. Органист, видимо, спускался, Антон не хотел ни с кем встречаться; может, сюда вообще нельзя было входить, и он нарушил правила? Повернувшись, чтобы уйти, Антон бросил взгляд на стоявшую в углублении статую девы Марии, почти невидимую, но все равно четко очерченную полутенями от колонн. Дева Мария держала на руках младенца и смотрела на Антона, будто хотела сказать: «Помнишь?»

Он вспомнил. Он здесь был. Однажды. Не так давно. Просто выпало из памяти. С ним это часто случалось – в последнее время, впрочем, чуть реже обычного. Дежа вю. Вдруг вспоминаешь, что с тобой это уже происходило. Антон знал, что, обернувшись, увидит в центре зала на полу сложную мозаику – круг с множеством лучей, похожих на пики, перевязанные тонкими лентами. И в центре круга…

Антон медленно обернулся, ему показалось, что дева Мария посмотрела на него укоризненно, а младенец вздрогнул и приник к материнской груди.

В центре зала было чуть светлее, и мозаичный круг со стрелами-пиками виден был совершенно отчетливо, а еще…

Он вспомнил. В тот день здесь было гораздо светлее, горели две яркие лампы на треножниках, в центре круга стоял мольберт, и художник – импозантный мужчина в длинном зеленом пиджаке, больше похожем на плащ, – широкими мазками рисовал, откидывая голову, наклоняясь то влево, то вправо, чтобы оценить сделанное. Антон видел лицо художника и не мог видеть картину, не знал, близка ли она к завершению, и что пытался изобразить на холсте живописец.

И еще он вспомнил, как из темноты возникла тень, сформировавшаяся затем в человека, мужчину, ступавшего медленно и тихо. Антону показалось знакомым лицо, но разве можно узнать кого-нибудь при таком неверном освещении? Художник застыл на мгновение с поднятой рукой, а потом уронил кисть, покачнулся, обхватил обеими руками невидимую колонну и завалился навзничь. Мужчина почти скрылся во тьме, но что-то привлекло его внимание, и внимание Антона тоже обратилось к первой колонне у входа.

Там стояла девушка, выглядевшая тенью на тени. У девушки были длинные светлые волосы, и это все, что смог увидеть Антон. Разглядеть лицо с того места, где он стоял, было невозможно, но почему-то Антон был уверен, что девушка очень красива. Это было страстное убеждение, мгновенная вспышка безотчетного желания. И еще: девушка боялась. Она подняла руки, прикрылась ими, будто крыльями, и в следующую секунду исчезла – скорее всего, отступила за колонну, во мрак.

Антон хотел пойти за девушкой, но мертвое тело художника притягивало, он подошел ближе, и что-то показалось ему знакомым, что-то уже виденное где-то…

Где?

Антон не помнил. С памятью у него всегда были проблемы. Вдруг вспоминался эпизод, о котором он не мог сказать точно, происходило ли это в его жизни на самом деле. Возникало странное знание о чем-то, чего он знать не мог. Как сейчас.

Он никогда прежде не был в этой церкви. Он никогда прежде не был в этом городе. Он никогда прежде не был в Голландии, разве что пролетал несколько раз по пути в Лондон и обратно, вглядываясь в проплывавшие внизу прямоугольники домов, причудливые дуги амстердамских каналов, зеленые кляксы городских парков.

На негнущихся ногах Антон сделал несколько неуверенных шагов и оказался в центре мозаичного круга со стрелами-пиками. Здесь стоял мольберт, а вполоборота к проходу между скамьями художник рассматривал собственное творение. И сзади…

Антон обернулся в испуге – конечно, там никого не было, и у алтаря не было никого, и у первой колонны от входа. С хоров доносились все те же слабые шаркающие звуки – невидимый органист устраивался удобнее или, может быть, протирал тряпочкой клавиши…

Медленные звуки органа спустились с хоров и растворились в воздухе. Воздух стал музыкой, Антон протянул ладонь, и в нее легло ощущение спокойного доброжелательства, смыв ощущение страха, неуверенности, беды. Художник, убийца, девушка, мольберт… Это было, но этого не было, и быть не могло. Еще одна причуда его сумасшедшей памяти. Только и всего.

Антон направился к выходу, глядя прямо перед собой, но боковым зрением ожидая увидеть тень на тени и побежать… от чего?

От себя не убежишь, – произнес Антон банальную фразу, выйдя в ослепляющую после храмовой темноты цветную реальность амстердамского утра. Скамейку, на которой он сидел несколько минут назад, успели занять – юная мама склонилась над коляской и шептала нежности ребенку, девочке со светлыми курчавыми волосами.

Антон шел, не оглядываясь, – он не хотел знать, открыта ли еще дверь в церковную темноту, кто там стоит на пороге и смотрит ему вслед. Никто не стоял, скорее всего, но он чувствовал упершийся в спину взгляд и не мог избавиться от этого ощущения, пока не миновал несколько кварталов и не вышел на шумную улицу Дамрак, где как раз подкатил к остановке двадцатый номер трамвая и тренькнул звонком, напомнив московскую десятку его детства, на которой он каждый день ездил по утрам в школу и обратно.

У поворота на Спуи он вышел. Направо – к гостинице, где он снял маленький номер с видом на Амстель. Вперед – к серому и невзрачному на первый взгляд дому, где еще вчера он увидел рядом с красной, будто выкрашенной бычьей кровью, дверью среди прочих табличек серебряный квадрат с именем человека, о котором ему рассказывали еще дома, в Израиле.

Он не выбирал направления – ноги решили за него. Не в первый раз.

* * *

Приемная частного детектива больше была похожа на студию художника, во всяком случае – в представлении Антона. Огромное, в два человеческих роста, окно, в котором можно было бы увидеть весь центр города, если бы прекрасный вид не загораживал дом напротив. На покатом склоне черепичной крыши вольготно, будто на картине старинного голландского мастера, расположились два огромных кота, подозрительно глядевших друг на друга, но пока не предпринимавших попыток выяснить отношения. Поодаль грелась на солнце, вытянув лапы, изящная черная кошечка, местный вариант пантеры. Кошечка вяло помахивала хвостом, ожидая начала представления.

– Забавляет? – сказал Манн, возвратив Антона из мира кошачьих грез в будничную атмосферу, куда клиент собирался внести немного криминального разнообразия. – Садитесь. Эдит сказала, что ваше имя Антон Симак. Из России?

Разговор велся по-английски. Антон попытался построить в уме простенькую фразу на голландском, понял, что объясниться толком не сумеет, и ответил на английском, который знал с детства:

– Из Израиля. Когда я уезжал… я здесь в отпуске, турист… мне порекомендовали, если что, обратиться в агентство Манна.

– Неужели обо мне рассказывают в Израиле? – поразился Манн.

– Линда Штраус, слышали о такой? – вопросом на вопрос ответил Антон.

– О, – улыбнулся Манн. Хорошая у него была улыбка, открытая, добрая, Антон подумал, что все теперь будет в порядке: человек, умевший так улыбаться, по крайней мере, не способен отвергать без рассмотрения самые странные рассказы клиентов – собственно, так о Манне и сказала Линда, репортер «Маарива», приезжавшая полгода назад в Ариэль, чтобы взять интервью у кого-нибудь из сотрудников недавно открывшейся лаборатории космической физики. Они тогда проговорили весь день, это и не интервью было, а дружеская беседа, и об амстердамском частном сыщике Линда вспомнила, когда зашла речь о неразрешенных загадках дальнего космоса – о темной энергии, например, и о струях межгалактического вещества, протянувшихся на такие огромные расстояния, что никакой закон тяготения, даже модифицированный современными ниспровергателями Эйнштейна, не мог объяснить их движения. «Удивительно, – сказала тогда Линда, – человек будто притягивает к себе загадки, которые, как другим кажется, не имеют решения, разве что мистические, но Манн извлекает из них реальную суть, совсем, как вы из ваших темных сил и потоков»…

– Линда Штраус, – Манн повторил имя с видимым удовольствием. – Нас познакомила Кристина, иначе я бы не согласился на интервью, не любитель, знаете…

– Кристина…

– Моя жена, – пояснил Манн. – Садитесь в кресло, и на вас не будут падать прямые лучи солнца, я вижу, вы щуритесь. А я люблю сидеть, чтобы солнце светило в глаза.

– Тогда вам…

– Ничего не видно, да! Но зато я гораздо лучше слышу. Когда – и если – будет нужно, я вас рассмотрю очень внимательно, поверьте. А пока… Вам удобно? Будете пить кофе? Эспрессо? Черный? С сахаром?

– Черный, если можно, – пробормотал Антон. – С сахаром, да, одну ложечку. И без молока, а то в местных кофейнях…

– Только без молока! – твердо сказал Манн. – Молоко отбивает вкус. Рассказывайте.

– Послушайте, – неуверенно сказал Антон. Он всегда говорил неуверенно, когда задавал свой стандартный вопрос, пытаясь для начала понять, что можно произнести вслух, а что надо оставить в себе, хотя это и трудно, потому что память была, как включенный мотор, – если не дашь возможности разогнаться, то перегреется, и начнет болеть голова, придется доставать пакетик с таблетками… – Послушайте, мне кажется… Мы с вами не встречались раньше? Я не бывал здесь? В этой комнате?

– Нет, – с удивлением и интересом сказал Манн. – Уверен, что вижу вас впервые. Вам… – он помедлил, – кажется, что вы здесь уже бывали?

– Дежа вю, – пробормотал Антон. Обычно он не признавался сразу в своей особенности воспринимать мир, как вторичную проекцию чего-то, что уже было, но стерлось из памяти.

– Дежа вю, – повторил он. – С этим, собственно, все и связано.

Манн молчал и слушал.

* * *

Чтобы вам было понятно произошедшее… Вы можете решить, что у меня с головой не в порядке… Поэтому я расскажу сначала о своем детстве. Не подумайте, что это приступ словесного недержания. Наоборот, я никому… то есть, почти ни с кем об этом не говорю, зачем людей напрягать… Но сейчас… Вы правы, это лишние слова, а суть…

У меня странная память, знаете ли. Я попадаю в незнакомое место и вспоминаю, что уже был здесь. Это случается спонтанно, я не умею управлять процессом, хотя за многие годы пытался, конечно; иногда мне казалось, что получается, но всякий раз убеждался, что, если вызываю воспоминание намеренно, оно получается ложным, не таким, каким должно было бы быть… В общем, я давно не пытаюсь управлять…

Вы правы. Я нервничаю, да. Значит, сначала.

Мне было три года, когда я впервые с этим столкнулся. Мама привела меня в детский сад, я должен был остаться один… не один, конечно, среди детей, но без нее. Я вцепился обеими руками в мамину ногу, обтянутую джинсами, приготовился реветь и не отпускать штанину ни при каких обстоятельствах. Но получилось иначе – мы вошли в большую комнату, где было много незнакомых детей, столиков, игрушек, и две молодые женщины… я их сразу узнал, только имен не помнил, и в комнате этой я уже был много раз, и в игрушки эти играл, а мальчику, уныло сидевшему в углу, я как-то влепил затрещину, просто так, чтобы под ногами не путался.

Понимаете? Я отпустил мамину штанину. Я прошел к своему столику, кивнув по пути воспитательнице. Я не помнил, как ее звали, меня это не интересовало, я хотел достать из круглой зеленой коробки игру-змейку, которую вчера собирал сам. Правда, в моей памяти коробка была синей, но на эту мелочь я обратил внимание позже, а тогда просто засунул внутрь руку, вытащил странное сооружение, нисколько на змейку не похожее, и только тогда перепугался насмерть, потому что вдруг понял, что никогда я на самом деле здесь не был, не мог здесь ни с кем играть и никому не давал по шее, и воспитательницу видел впервые в жизни. Глаза наполнились слезами, но мама уже ушла, удивленная и обрадованная моей реакцией на незнакомое. По дороге на работу она, подозреваю, размышляла о том, что очень плохо знала собственного сына.

В тот день я еще не понимал, что такое дежа вю, но странный момент узнавания позволил пережить стресс, и на другой день я шел в сад с ощущением, будто хожу туда целый год, я даже маму за руку не держал, бежал впереди, это я хорошо помню.

Я был ребенком, мне в голову не приходило отслеживать, классифицировать, сводить в систему. Единственное, что могу сейчас сказать, – странные приступы дежа вю происходили все чаще… или я стал их лучше помнить. Вам знакомо это ощущение, всем знакомо, каждый человек хотя бы раз испытал чувство беспричинного узнавания – места, человека, ситуации. Когда дежа вю случается раз или два, к этому относишься, как к курьезу, взбрыку памяти. Но если дежа вю наступает с регулярностью появления на вашей улице мусороуборочной машины… Не знаю, почему в голову пришло именно это сравнение. Наверно, потому что, когда я действительно впервые увидел машину, в которую сваливали мусор из огромных (так мне казалось) контейнеров, мне было очевидно, что именно эту машину, именно этого водителя я уже много раз видел, но не здесь, не на нашей короткой улице, соединявшей два широких городских проспекта. Я видел эту машину при совсем других обстоятельствах, и водитель этот, темнокожий и лысый, как глобус, помог мне… в чем? Этого я припомнить не мог, как ни старался, а подойти и спросить мне, конечно, в голову не приходило, я был ребенком, не помню сейчас, сколько мне было точно – шесть или семь, ходил я уже в школу или только готовился…

А когда, набравшись храбрости, я решил подойти и независимым тоном спросить у водителя: «Мы знакомы?»… тот же вопрос, который я потом задавал множеству людей при самых разных обстоятельствах, вам тоже, да… Так вот, когда я, наконец, решился, машина перестала приезжать. Мусор, конечно, убирали, но приезжала теперь другая машина, и водитель был другой – белобрысый парень с тяжелым взглядом.

Стационарное состояние моей психики оформилось лет в тринадцать. Просыпаясь утром, я смотрел в потолок своей давным-давно знакомой комнаты, и мне казалось, что я здесь уже бывал – странное ощущение: конечно, я здесь бывал, я здесь жил, я проводил в своей комнате много часов, я знал расположение всех трещин в штукатурке и всех чернильных пятен на дереве секретера, но все равно, просыпаясь, я вдруг (всякий раз вдруг) понимал, что я уже бывал в этой комнате, но, в том-то и дело, что не совсем в этой – я вспоминал, что на потолке должен быть желтый след от брызнувшего как-то шампанского, но его не было, и это меня смущало минуту-другую, будто я проснулся не в своей постели. А потом я вспоминал, конечно, что в моей комнате никогда не было на потолке следа от шампанского, но я точно помнил, что в моей комнате такой след был… ужасное ощущение раздвоенности сознания и, в то же время, общности, единственности мира, в котором все мои дежа вю не отдельны и не случайны, а составляют незыблемую систему.

Я знал уже, что так происходит не со всеми, точнее – ни с кем, кого я знал и с кем мог поделиться сокровенным. Вначале-то я рассказывал всем и каждому – маме с папой, прежде всего. Мама слушала не то чтобы без интереса, но с интересом, на который я не рассчитывал, – она испугалась, с ее сыном происходило что-то такое, чего не случалось с другими детьми. Как-то она повела меня к детскому психиатру. Тот, выслушав мои сбивчивые истории, сказал, что у меня гиперактивное сознание, и прописал таблетки, которые я наотрез отказался глотать – видимо, организм инстинктивно понимал, что это не нужно. Знаете, как я сопротивлялся! Я выбрасывал таблетки, я их прятал в рукаве, закладывал за щеку и выплевывал – в конце концов, заявил, что пить не буду, пусть меня из дома выгоняют, пусть запирают в темной комнате на весь день, пусть не позволяют читать книги – не буду, и все. Мама смирилась, а я перестал рассказывать о своих дежа вю, которые не только не становились реже, но, напротив, к четырнадцати годам стали такой же неотъемлемой частью моей жизни, как еда, сон и душ по утрам.

Когда нам начинали в школе объяснять новую теорему, я вспоминал, что уже слышал это объяснение, не совсем такое, не совсем теми словами, но слышал, хотя и не мог воспроизвести доказательство сам. Знаете, как это бывает – помнишь сам факт, помнишь обстановку, в которой было сказано нечто, помнишь даже слова, но вспоминаешь их именно в тот момент, когда эти слова произносят в реальности – в памяти они сразу отражаются, и кажется, что они уже были там раньше, а в реальности возникли только сейчас. Обратное отражение, если вы понимаете, что я имею в виду…

Конечно, это не ясновидение, как вы сначала подумали. Ничего общего. Я никогда не вспоминал ничего такого, что со мной еще не происходило. Никогда не было, скажем, случая, когда я шел бы по улице, вдруг понимал, что из-за угла вылетит автомобиль, я упаду… а через секунду или минуту из-за угла действительно вылетает машина, но я уже готов и бросаюсь в сторону вовремя, чтобы не попасть под колеса. Это было бы ясновидением, да, но такого со мной никогда не происходило. Было все наоборот: я видел вылетавший из-за угла автомобиль, делал шаг назад и вспоминал – улицу (именно эту), автомобиль (этот самый, хотя в памяти он мог быть другого цвета или даже другой марки).

Со временем я научился использовать свои дежа вю для принятия решений. Это произошло, когда я уже учился в колледже в Ариэле. Я ездил сначала каждый день автобусом из Тель-Авива, а потом снял комнату… Эта история тоже интересна, потому что дежа вю как-то спасло меня от смерти, расскажу потом, если захотите. Тогда я понял, что собственную память просто обязан, раз уж так получилось, использовать для того, чтобы принимать правильные решения. Скажем, подавать ли документы в фирму «Эксель». Мне нужна была подработка, денег не хватало, мама (отец к тому времени умер) не могла помогать мне так, чтобы я удовлетворял свои молодые потребности… Прихожу в офис для собеседования, вспоминаю, естественно, что я здесь уже был, только столы стояли не так, и девушка-секретарша была не блондинкой, а жгучей брюнеткой, и руку за моим удостоверением протянула нехотя… И я начинал тянуть за эту нить, пытаться понять, что было дальше – в памяти, не в реальности. В реальности я протягивал документ (в памяти тоже), меня приглашали пройти в кабинет (я помнил, что вошел не в кабинет, хозяин фирмы – да-да, в точности такой же, как в реальности, – вышел в приемную, и мы беседовали, сидя в низких креслах у журнального столика), мне задавали вопросы, но слушал я не хозяина, а всматривался и вслушивался в то, что происходило в памяти, ловил момент… вот! Мне не нравились условия, я понимал, что работать придется больше, чем позволял студенческий график… дальше вспомнить не мог, потому что внимание переключалось на реальность, нужно было реагировать на голос, и я говорил: «Извините, меня это не устраивает», хотя ни слова в тот момент не помнил из того, что только что объяснял хозяин фирмы. Память вытесняла на какое-то время…

Вам надоело слушать, извините, сейчас перейду к делу, я только хотел, чтобы вы отнеслись к моим дежа вю серьезно. Это не игра фантазии, не ясновидение… Дежа вю, ничего больше.

* * *

– Значит, вы вспомнили… – протянул Манн, намеренно не закончив фразу.

– Как убили художника, – сказал Антон, прислушиваясь к собственному голосу и каждое следующее слово произнося все более уверенно. – А потом убийца заметил девушку и направился к ней, но она успела спрятаться… или выбежать из церкви.

– Этот человек… убийца… видел вас?

– Не могу сказать точно. Полумрак…

– Вы стояли за колонной?

– Нет. Рядом.

– На расстоянии…

– Сейчас я не могу вспомнить, какое расстояние нас разделяло. Метра три? Я… или звук шагов… отвлек его от девушки, и…

– Она скрылась, – закончил Манн.

– Не знаю. – Антон пытался вызвать воспоминания, вспомнить каждую деталь, но по заказу не получалось. По заказу не получалось никогда – какие-то детали пропадали, какие-то память присочиняла сама, так ему, во всяком случае, казалось, и он переставал понимать, чему должен верить, чему нет, а что подвергать сомнению и анализу.

– Когда я нервничаю, – попытался объяснить он, – память расплывается.

– Ничего этого не происходило на самом деле, – сказал Манн с полувопросительной интонацией. – Я хочу сказать: если бы вы сейчас давали показания в полиции, то не могли бы ручаться, что все, вами рассказанное, происходило на самом деле?

– Нет. То есть… Происходило, конечно. Иначе я бы этого не помнил.

– Но как же…

– Не знаю. То есть… У меня есть объяснение. Для себя. Иначе трудно было бы жить. Себе я все объяснил. Собственно… Профессию я выбрал именно такую, какая позволяла… Но это другой вопрос. Не думаю, что должен забивать вам голову гипотезами, которые, скорее всего, не имеют никакого отношения к реальности. Ad hok[1]. Знаете, что это означает?

– Да, – коротко сказал Манн.

– Типичная гипотеза ad hok. Лично для меня. Чтобы я смог себе что-то объяснить. Ни один физик… Да я и не пытался… Послушайте, – взмолился Антон, – я не для того к вам пришел, чтобы теоретизировать по поводу…

– А зачем же? – с интересом спросил Манн.

– Я же сказал! То, что я вспомнил… Убит человек! Жизнь другого человека – девушки – в опасности.

– Ваша тоже, – заметил Манн, внимательно наблюдая за реакцией Антона.

– Да… может быть, – смутился тот, но поднял глаза и сказал твердо:

– Нет, моя жизнь ни при чем. Он меня не видел. Даже… Уверен, что убийца и не мог меня увидеть, иначе я бы почувствовал. Я всегда чувствую какое-то, если хотите, последействие. Вспомнить не могу, воспоминание обрывается, если я начинаю нервничать, но эмоция… Как бы точнее объяснить.

– Не надо, – мягко проговорил Манн. – Я понимаю, что вы имеете в виду.

– Значит…

Манн покачал головой.

– Вы хотите, чтобы я разобрался в хитросплетениях вашей памяти? Но я не психоаналитик.

– Нет! Я хочу, чтобы вы… Человек убит, понимаете?

– В вашем воображении.

– Память – не воображение, – сухо произнес Антон. – Вижу, я не сумел объяснить вам разницу.

– Я прекрасно понимаю разницу между воображением и памятью. Я только не представляю, как вы… – Манн замолчал, споткнувшись о неожиданно злой взгляд Антона. – Хорошо, – сказал детектив, помолчав, – вы это помните, вы это видели, вы там были. Но под присягой вы ни одного своего слова подтвердить не можете.

– Нет.

– Вы хотите, чтобы я…

– Для начала надо выяснить: может, в церкви действительно произошло убийство.

– О котором я не знаю? Вряд ли. Амстердам – город большой, но здесь очень редко убивают. И о каждом убийстве пишут в газетах. Полиции у нас трудно работать – под пристальным вниманием прессы.

– У нас тоже. Иногда смотришь новости, и возникает ощущение, что в стране ничего не происходит, кроме преступлений.

– Я знал бы о том, что в церкви святого Юлиана убили человека, – твердо произнес Манн. – Не было такого. Значит, это не память, а фантазия.

– То есть, вы не беретесь…

– Расследовать то, что не произошло?

– Но вы можете навести справки, – продолжал Антон, игнорируя вопрос. – Художник, наверно, не первый раз работал в церкви. Портрет может существовать реально. Девушка… Натурщица, по-видимому. Она тоже может быть реальна. И тот человек… убийца. Я ощутил его присутствие, как самого себя. Да, я помню то, чего не происходило. Еще не произошло.

– Стоп, – прервал Манн своего визави. – Вы недавно сказали, что ваша память – не ясновидение. Вы не можете вспомнить то, что ЕЩЕ не случилось.

– Не могу. Человеку не дано помнить будущее.

– Вы противоречите сами себе.

– Нет, – сказал Антон. – Но для того, чтобы вы это поняли, я должен рассказать о своих предположениях, а на это сейчас нет времени.

– Почему? У меня в два встреча. Жена на работе – поехала на вернисаж в Гаагу, она пишет для «Тага». Вернется не раньше семи. У меня есть время, чтобы выслушать…

* * *

Моя специальность – космология. Наука о том, как устроено мироздание. Не наш крошечный мир, какой мы видим вокруг, а вся Вселенная целиком. Как она устроена сейчас, какой была раньше, какой станет много миллиардов лет спустя. Как она возникла, наконец. Не «почему» – на этот вопрос сейчас никто не ответит, но – «как».

Вы киваете, вы привыкли слушать странные истории странных людей, но ваш взгляд дает мне понять, что вы удивлены: почему я выбрал эту специальность? Любой другой человек на моем месте стал бы психоаналитиком, психологом – выбрал бы любую из профессий, связанных с изучением мозга и природы сознания. Собственно, я так и хотел еще в школе – понять, объяснить, что со мной происходит, что происходит с моей памятью, откуда берутся дежа вю, как их понимать, как с ними жить.

В Тель-Авивском университете сильное отделение психологии, я бывал на семинарах, сидел в уголке, ничего не понимая, мне нравилась атмосфера, нравилось, как студенты спорили с преподавателями и часто побеждали, я представлял: окончу школу, получу аттестат, поступлю… Чем мне еще нравились поездки – мне ни разу не показалось, что я там уже бывал. Все было для меня по-настоящему ново. Я говорил себе: конечно, я не мог здесь бывать, все нормально. Я даже сделал для себя определенные выводы: мне нужно выбирать для посещений такие места, о которых я точно знал, что окажусь там впервые. Если возникали сомнения… В общем, вы понимаете.

Но все это чушь. То есть, оказалось чушью, в конце концов. Как-то весной, незадолго до экзамена на аттестат зрелости – я готовился к математике, которую не любил по понятным причинам, – в университете профессор Штайнер читал лекцию о Юнге, о подсознательном, о синхронистичности. Мог я пропустить? Отложив вывод формулы, казавшейся мне беспробудно сложной, я поехал в Рамат-Авив. День был не жаркий, водитель не стал включать кондиционер, и в салон вливался через форточки свежий, будто только что созданный из запахов и чистых побуждений воздух, пахло цветами… Это было странно – цветы в Израиле не пахнут. Да, знаю, здесь тоже… Но тогда я ощутил запах и понял, что был здесь раньше, – именно в этом автобусе, именно на этом месте, впереди меня сидела девушка с пышными светлыми, будто соломенными, волосами, то есть… в памяти моей… на самом деле впереди сидел высокий старик, то и дело шумно сморкавшийся, из-за чего память рвалась пунктиром – я то возвращался в настоящее, то на мгновение проваливался в прошлое. Я знал, что с девушкой еду не на лекцию по психологии, мне нужно проехать еще три остановки и выйти у Музея диаспоры. Что мне там делать? Но я действительно проехал свою остановку, старик перестал сморкаться и вышел на следующей, а я продолжал сидеть, потому что помнил, как девушка встала и пошла к выходу, а я за ней, будто привязанный. Мы вышли у музея, и на улице я пришел в себя – не было, конечно, никакой девушки, эту остановку я и так знал, без всякого дежа вю, бывал здесь не раз, Музей диаспоры – место в Израиле популярное.

Я облегченно вздохнул и пошел в университет – в здание гуманитарного факультета можно было, конечно, пройти и через эти ворота, просто расстояние больше, и нужно было поторапливаться.

Самый короткий путь лежал через физический факультет, здание Каплан, – по коридору до конца, а потом через сквер направо. Я пошел, и, когда проходил мимо неприметной аудитории, ничем не отличавшейся от прочих… такая же синяя полураспахнутая дверь, такие же скамейки внутри, такое же возвышение, длинный стол, зеленая доска, проектор… Абсолютно не примечательная аудитория, но именно там меня вдруг настигло дежа вю, такое сильное, какого я никогда не испытывал. Я вспомнил, что бывал здесь много раз. Вспомнил, что сидел во втором ряду с края. Я не мог сопротивляться, вошел, сел и увидел аудиторию с такого ракурса, с какого видел много раз, и вспомнил, что я здесь, собственно, делал: слушал лекции по космологии! Это слово было мне тогда знакомо не больше, чем сложная формула из не любимой математики. Космология? Я вспомнил имя профессора, чьи лекции я здесь слушал, восхищаясь их лапидарностью и силой доказательности. Майер. Он прохаживался вдоль доски, быстро писал фломастером знаки и числа, стирал и писал новые, объясняя именно то, что я с детства хотел знать. Объяснял, почему человек иногда вспоминает события, никогда с ним не происходившие.

Я ни слова не запомнил из той лекции. Я ни слова из лекции не понял – язык математики был для меня в то время сложнее китайской грамоты. Но ощущение восторга от того, что я все понимаю, и что именно это я так хотел знать… Я сидел в пустой аудитории, кто-то заглянул в дверь, что-то мне сказал и вышел, я не обратил внимания, такого долгого дежа вю со мной еще не было, я слушал непонятную мне лекцию не известного мне профессора, чью фамилию я почему-то знал, и в тот момент я был уверен, что слышу ответы на все мои вопросы.

Может, прошла минута, может час… Не час, конечно, гораздо меньше, но мне казалось… Я пришел в себя и не сразу понял, что здесь делаю, – в аудиторию входили студенты, переговаривались, девушки смеялись и бросали в мою сторону взгляды, они пришли на лекцию, которая вот-вот должна была начаться, и я подумал: может, сейчас войдет тот самый профессор Майер, возьмет фломастер… Мне нужно было уйти, но я не мог встать, только отодвинулся к краю, чтобы не мешать, и, когда прозвенел звонок, вошел… нет, конечно, не Майер – пожилой преподаватель, сутулый, со взглядом, от которого хотелось бежать на край света. Он заговорил о чем-то, совершенно мне не интересном, какие-то теоремы Вейерштрасса, признаки Коши… Я встал и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я довольно часто принимал решения под влиянием дежа вю – неосознанно, просто мне казалось… Обычно это были простые житейские решения: пойти погулять или остаться дома – я не хотел никуда выходить, но, выйдя из комнаты в коридор, вдруг ощущал, что уже был здесь раньше. Что такого, в этом коридоре я бывал по сто раз на дню, но возникало совершенно новое ощущение – будто я здесь впервые, никогда прежде не видел эти стены… да, это не дежа вю, а что-то противоположное, вы правы, но по сути – то же самое, в моем восприятии… и меня неудержимо тянуло выйти из этого замкнутого пространства… ощущение проходило быстро, а желание оставалось, и я шел гулять, хотя минутой раньше не собирался этого делать.

А в тот раз, в университете, я понял, что должен – должен, понимаете, не могу подобрать другого слова! – стать не психоаналитиком, а непременно космологом. Я дошел, конечно, до того места, куда направлялся, но все, что было мне интересно еще вчера, показалось несущественным, в какой-то степени даже глупым, хотя я и не мог оценить степень глупости или хотя бы доказать себе, что это глупость.

Больше я в университет не ездил. Ни на психологию, которая стала мне не интересна, ни на физфак, где читали лекции на темы, мне непонятные и, казалось, ненужные.

Я нашел в интернете все, что смог найти о космологии, – там не оказалось ни одного слова о том, что меня на самом деле интересовало. Дежа вю? Какое в космологии дежа вю? Космология изучает Вселенную от момента Большого взрыва до конца времен, когда распадутся атомы и не останется от нашего мира даже воспоминаний, потому что память – это всего лишь связи между атомами и молекулами в нашем мозгу.

Но вот что странно. Через несколько дней после того случая в университете я сдавал экзамен на аттестат по математике, был уверен, что получу низкий балл, и придется пересдавать, может, даже не один раз. Я честно просидел пару ночей над учебниками, попросил маму проверить мои знания и, когда она спросила что-то о синусах-косинусах, я неожиданно для себя ответил четко и точно. Мать посмотрела на меня с радостным удивлением, а я был поражен, потому что… это тоже было дежа вю, но совершенно другого рода, такого со мной еще не было. Услышав вопрос, я вспомнил ответ, вспомнил не картинку, как обычно, не то, что я здесь был и что-то такое читал. Я отчетливо вспомнил страницу учебника математики, лежавшего в моей сумке. Этот учебник я открывал тысячи раз, там были мои карандашные пометки, я и их вспомнил, хотя никогда не отличался хорошей зрительной памятью, и помнил одновременно, что на самом деле пометки, которые я оставил на полях, были не совсем такими, какие я вспомнил, но в тот момент для меня не существовало разницы, я просто прочитал маме то, что увидел, она поцеловала меня в щеку, сказала что-то вроде: «можешь ведь, когда хочешь» и задала следующий вопрос. Я с тревогой ждал, что ничего на этот раз не получится, дежа вю никогда не являлись по моему желанию, и я, конечно, не знал ответа, не вспомнил ни страницу учебника, ни то, что сам записывал в учебную тетрадь. Я так растерялся, что молча сидел и смотрел маме в глаза, дожидаясь, пока она поймет, что я не знаю, не готов, не смогу…

В тот момент я вспомнил другое. Взгляд упал на лежавший на краешке компьютерного столика диск, это был диск с какой-то игрой, я ее вчера переписал у приятеля и еще не успел инсталлировать. На диске было моей рукой написано название, и я вспомнил, что уже писал это название однажды. На диске, таком же, но не совсем, и название обозначало не игру, а… что? Что-то другое, это был другой диск, но тот самый в то же время. Ощущение было таким, будто я сам этот диск копировал из какой-то программы, которую не мог вспомнить, и на диске было записано многое – в том числе ответ на задачу, и я его тоже вспомнил и вспомнил, как зубрил нужный параграф из очень мне знакомого учебника…

Я больше не хотел заниматься психологией, мне стало не интересно разбираться в причинах человеческого поведения и тайнах характера, я был убежден, что ответы на свои вопросы найду в физике – ненавистной, непонятной, необходимой, привлекательной, волнующей физике.

Кстати, экзамен я тогда сдал без проблем, получил оценку, позволившую подать документы в приличный колледж, и я выбрал Ариэль, давно претендовавший на звание университета. Там и физика была на достаточно высоком уровне, и космологию собирались вводить с третьего курса.

Простите, я слишком увлекся воспоминаниями… Конечно, надо бы досказать, чтобы вы понимали, откуда растут ноги…

* * *

– Интересно, – сказал Манн, поднимаясь, – и я с удовольствием вас послушаю. Дежа вю, говорите. Я человек наблюдательный – профессия обязывает, – и обратил внимание на ваше удивившее меня поведение. Войдя, вы посмотрели по сторонам, нахмурились, будто узнали что-то, и уверенно направились к этому креслу еще до того, как я предложил вам сесть именно туда.

– Иногда я привожу людей в смущение…

– Мне действительно нужно уходить, но вы меня заинтересовали. Давайте продолжим разговор вечером. Я освобожусь в шесть, почему бы нам не поужинать у Касыма? Это турецкий ресторанчик на Хартенстраат, там рыба лучшая в Амстердаме. И… вас не очень смутит, если моя жена будет присутствовать? Кристина, хотя и репортер, но никогда не использует в работе то, что узнает от меня, можете на этот счет не волноваться.

– Я не волнуюсь, – пробормотал Антон. – Это далеко от центра?

– Знаете Домскую площадь? Новую церковь? Обогнете ее слева, выйдете к каналу, перейдете мостик и на противоположной стороне увидите указатель. Оттуда метров двести. Найдете, это не проблема.

Манн говорил, распихивая по карманам мелочь, ключи, телефон, пейджер, что-то еще, зеркальце, кажется, или записную книжку. Он ходил по комнате, собирая вещи со стола, диванчика, с полок и даже с пола что-то подняв, рассмотрев и тоже засунув в карман.

Антон ждал у двери. Попрощаться и уйти? Так было бы приличнее. Может, хозяину нужно сейчас остаться одному?

– Я пойду, – сказал Антон. – До вечера.

– Погодите, – задержал его Манн. – Скажите… Я еще не знаю, возьмусь ли за это дело. Но если истина, которую я обнаружу, не будет соответствовать вашим о ней представлениям…

– Неважно, – сказал Антон убежденно. – Это совершенно неважно, не думайте об этом.

Манн кивнул:

– Моя машина внизу, я могу отвезти вас до площади, если хотите.

Машина оказалась «пежо»-микролитражкой, на двоих, в салоне чувствовался терпкий запах духов, запах Кристины, с которой Антон еще не был знаком, но… Он узнал запах. Привычное ощущение. Он не ездил в этой машине, для его длинных ног здесь было недостаточно места. Он не помнил машину, но вспомнил запах, и воспоминание потянулось нитью, оборвавшейся, когда Манн включил двигатель, и тихий плавающий звук смыл слабое дежа вю, воспоминание о женщине, которую Антон никогда не видел, но которая сыграла в его жизни важную роль…

Не здесь.

Он вышел на углу Домской площади, и Манн, прежде чем захлопнуть за ним дверцу, неожиданно спросил:

– Этот художник в церкви… У него длинные каштановые волосы с пробором посредине?

– Посредине? – Антон не помнил эту подробность. Он не разглядел, какими были у художника волосы, не обратил внимания, а сейчас не мог вспомнить. Длинные – да, но в полумраке трудно было понять, какого они цвета. Пробор… Пожалуй. Да, теперь Антон мог сказать точно: каштановые волосы с пробором посредине. И руки… Почему-то руки художника показались Антону очень длинными.

– Хорошо, – вздохнул Манн. – И еще… Вот моя карточка, здесь номер телефона, пейджера, электронный адрес. Если с вами случится что-то…

– Дежа вю, – подсказал Антон.

– Гм… Да. Звоните сразу.

Антон кивнул, Манн захлопнул дверцу и укатил по берегу канала в сторону Оперы. Оставшись один, Антон почувствовал незащищенность и желание спрятаться неизвестно от чего – укрыться куда угодно, посидеть в тишине, не думая. Знакомое ощущение, но обычно оно приходило дома, где он действительно мог забиться в свой угол, закрыть дверь, опустить жалюзи и сидеть в полумраке.

На людях с ним никогда не случалось ничего подобного – видимо, организм знал, когда можно прибегать к концентрированным средствам защиты, а когда не стоит.

Антон вошел в здание ратуши, купил билет в музей и минут пять спустя нашел в коридоре закуток, где стояла деревянная скамья, и можно было посидеть, подумать…

* * *

Он обогнул Новую церковь, вышел к каналу, перешел мостик и на противоположной стороне увидел указатель. Метров через двести случился переулок – нечаянно, будто возник только что, раздвинув собственным узким пространством два шестиэтажных дома. Переулок, похоже, еще кряхтел от неожиданного рождения, когда Антон свернул с улицы и оказался будто на дне глубокого оврага. Здесь он точно никогда не был, ощущение дежа вю не посетило его ни разу на пути к маленькому кафе с красивой зеленой дверью и ажурной вывеской на двух языках – голландском и арабском. Ни тот, ни другой язык не был Антону понятен. Может, это было не то кафе, что ему нужно, но углубляться в переулок не то чтобы не хотелось, но по ощущениям было и не нужно. Антон толкнул дверь и, переступив порог, понял, что пришел правильно. Знакомое чувство возникло, но быстро исчезло – он бывал здесь, сомневаться не приходилось. Стоя в дверях и оглядывая низкий потолок, стены, выкрашенные в светло-зеленый цвет, длинную стойку сбоку узкого, уходившего в темную даль, зала, стоявшие в шахматном порядке столики с табуретами вместо стульев, он отмечал и отличия. Да, он был здесь, но тогда стены были белыми, столы – квадратными, а не круглыми, но за стойкой и в первый его приход стоял тот же парень – смуглый, с огромными черными глазами, лет двадцати пяти, и звали его… да, это он тоже вспомнил, звали парня Касым, и был он сыном хозяина, имя которого значилось на вывеске… как же его… не вспоминалось.

Заняты были только два столика в глубине зала. Манна Антон не увидел и направился к стойке.

– Касым? – спросил он.

Бармен широко улыбнулся и кивнул Антону, как старому знакомому:

– Добрый вечер, господин, – сказал он по-английски, признав в Антоне туриста. – Что будете заказывать? Пить? Спиртного не держим, но из безалкогольных напитков – все что угодно.

– Я был здесь, верно? – задал Антон традиционный вопрос. – Недавно. Дня два назад.

Касым с удивлением посмотрел на посетителя.

– Вам лучше знать, господин. Возможно.

– Вы меня не помните?

– Простите, – улыбнулся бармен. – Вечерами тут довольно людно…

– Это вы меня простите, – сказал Антон, приходя в себя. – Я просто… Да, стакан апельсинового сока и два кутаба с зеленью.

Он ел кутабы в прошлом году, когда приезжал в Иерусалим, чтобы поработать в библиотеке университета. В Старом городе, на виа-Долороза, куда он зашел специально, чтобы пройти несколько кварталов по пути Иисуса, мальчишка-араб буквально всучил ему пару свежайших кутабов. Он не хотел есть, но разве поспоришь с продавцом, готовым спустить цену чуть ли не до нуля, хотя, на самом деле, ровно до того значения, которое и было реальной стоимостью. Это было так вкусно… Здесь, в турецком кафе, должны быть кутабы.

– Садитесь, господин, – Касым кивнул на один из столиков, ближайший к выходившему в переулок окну. – Сейчас я все принесу.

Поразительно: когда Антон вошел, за столиком у окна не сидел никто, он мог в этом поклясться. Сейчас на него смотрел Манн, положив на столешницу свои длинные руки, а рядом с ним сидела женщина лет тридцати, с тонкими губами и классическими чертами лица, пышная копна рыжих волос была похожа на вспыхнувший утренним светом солнечный восход. Лицо женщины, естественно, показалось Антону знакомым, будто Манн уже представлял ему свою жену, и они даже будто немного говорили о чем-то нейтральном. Да, он вспомнил: о том, что в музее Ван Гога открылась новая выставка произведений художников-модернистов, и там есть несколько уникальных работ, которые непременно нужно посмотреть.

– Вы вошли так тихо, – сказал Антон, присаживаясь к столу. Женщина протянула ему руку, и он, не задумываясь, поцеловал тонкие пальцы, – я не заметил. Будто из ничего возникли.

– У Кристины есть такая особенность, – согласился Манн. – Я слышал, вы сказали Касыму, что бывали здесь раньше. Он удивился. Я хорошо знаю Касыма, память у парня фотографическая. Если бы он вас видел даже несколько лет назад, то непременно запомнил бы.

– Я знаю… – пробормотал Антон. – Всякий раз говорю себе: подумай, прежде чем задавать дурацкие вопросы, на которые сам знаешь ответ. Но это…

– Само спрашивается, да? – сказала Кристина, и Антон понял, что Манн уже рассказал жене о странном посетителе, и ему не придется повторять для нее свою историю – об убитом художнике, в том числе.

Касым принес на большом подносе высокий графин с апельсиновым соком, три тарелки – одну с кутабами для Антона и две с длинными поджаренными колбасками – люля-кебаб, как определил Антон, никогда это блюдо не пробовавший, но ощутивший сейчас послевкусие, будто только что проглотил аппетитный кусок. Должно быть, Касым знал, что обычно заказывал Манн, и принес, не спрашивая.

– Приятного аппетита, – пожелал он и отошел, бросив сначала на Антона внимательный изучающий взгляд. Запомнил. Теперь на вопрос «не виделись ли мы?» он и через полвека ответит положительно и даже назовет дату.

– Давайте, – сказал Манн, – сначала поедим, а потом закажем кофе – здесь, кстати, лучший кофе по-турецки во всем Амстердаме, хотя Кристина с этим не согласна. Закажем кофе и поговорим.

– Есть что… – начал Антон и замолчал, остановленный взглядом детектива.

Кутабы оказались восхитительны, сок обволакивал нёбо, Кристина медленно, выделяя каждое слово особой интонацией, рассказывала о том, как брала интервью у Макса Димайера, о котором Антон слышал впервые, но рассказ все равно показался ему знакомым.

– И мы расстались, очень довольные друг другом, – заключила Кристина, отправив в рот последний кусочек мяса.

– О ком бы Криста не говорила, – заметил Манн, положив ладонь на руку жены, – она всегда заканчивает повествование этой фразой. Не помню случая, когда бы она сказала: «Это был ужасный человек, и мы расстались, очень друг другом недовольные».

– Ах, – улыбнулась Кристина. – Ты никак не можешь удержаться от своей обычной реплики по этому поводу.

– Традиции надо соблюдать, – сказал Манн и, подняв руку, щелкнул пальцами – подал знак Касыму принести кофе.

– Так, – продолжал он, когда бармен поставил перед каждым из них по маленькой, с наперсток, чашечке, от которой исходил терпкий запах, меньше всего напоминавший о кофе, а больше – о заморских пряностях. – Теперь я вам кое-что скажу, господин Симак.

– Нет, сначала я, – вмешалась Кристина. – Антон, вы случайно не родственник Клиффорду Симаку, который…

– …Писал фантастику, – подхватил Антон. К этому вопросу он тоже привык, ждал, когда его об этом спросят, но Манн не спросил; видимо, не был поклонником фантастики. – Нет, и даже не однофамилец.

– Как это? – удивилась Кристина. – Вы ведь…

– Симак, да. Но, понимаете, я из России, в Израиль переехали, когда мне было семь. На русский фамилию Симака, так повелось еще с советских времен, переводили, как Саймак. Русский читатель Симака с фантастикой не отождествляет, поверьте. Конечно, я читал и любил Саймака, но мне в голову не приходило, что мы с ним, оказывается, однофамильцы.

– А я так надеялась, что родственники, – с нарочитым разочарованием сказала Кристина, и Манн рассмеялся.

– Все, – сказал он. – Полагаю, мы покончили с традиционными вопросами и репликами, и можем перейти к делу.

– Да? – Антон поднес ко рту чашечку, но пить не стал, тяжелая черная жидкость показалась ему неприятной. – Вы что-то узнали?

– Есть в Амстердаме художник по фамилии Ван Барстен…

– Ты о Якобе? – вставила Кристина.

– Именно. Утром по вашему описанию я его узнал, оставалось выяснить подробности.

– Девушка…

– Погодите. Дойдем и до девушки. Итак, Ван Барстен. Лично мы не знакомы, хотя, спасибо Кристине, я знаю очень многих художников. Поэтому навести справки оказалось легко. Неплохой художник – из новых, которые предпочитают примитивизм и полагают этот стиль самым сложным в изобразительном искусстве. Это как бы высший виток спирали. Можно примитивно рисовать, ничего больше не умея. А можно уметь все – от классического портрета в стиле Рембрандта до кубических женщин Пикассо – и весь свой наработанный багаж положить на алтарь примитивизма, который, на мой взгляд, не становится от этого менее примитивным, а, по мнению Ван Барстена, смотрится совсем иначе.

– И это так, Тиль, – не удержалась от реплики Кристина. – Примитивисты разных школ отличаются так же…

– Да-да, – поспешил сдаться Манн, – не спорю. Я только хочу сказать, что Ван Барстен очень не прост и далеко не так примитивен, как хочет казаться. В музее Ван-Гога есть несколько его работ – большая честь для художника, – но работы настолько разные, что, если не прочитать подписи, вы решите, что писали несколько живописцев. Но чего Ван Барстен никогда не делал, и это подтверждают все, с кем я успел переговорить, – он никогда не рисовал в церкви. У него нет ни одной выставленной работы, связанной с религиозной тематикой.

– И все это, – опять вмешалась в разговор Кристина, – я могла сказать сама, тебе не пришлось бы тратить время на опросы.

– Тебя не было в городе. Это раз. А во-вторых, я держал тебя на сладкое, как эксперта. Если бы кто-нибудь мне соврал, ты могла бы определить – кто, в чем и когда.

– Ты считаешь, кто-то сказал тебе неправду? – насторожилась Кристина.

Манн кивнул.

– Возможно… Я расспрашивал не только и не столько о том, хороший ли Ван Барстен художник, на этот вопрос я не получил бы объективного ответа. Я задавал вопросы о его знакомствах, видел ли его кто-нибудь с девушкой… вы не очень точно ее описали, Антон, и я боялся, что мне назовут с десяток имен. Но мне не назвали ни одного! Представляете? То есть… почти ни одного. Ван Барстен очень щепетилен относительно своей личной жизни. Это не означает, что он вообще чурается женщин. На вернисажах и приемах его всегда видят с разными женщинами, он никогда не появлялся дважды с одной и той же. Да, Кристина?

– Пожалуй…

– Но… – решился вставить слово и Антон. – У него должна быть натурщица… если, как вы говорите, он мастер писать классические портреты.

– Вот! – воскликнул Манн. – В точку. О его натурщицах известно только то, что они у него действительно были. Он никогда не выводил ни одну из них в свет. Никто из его знакомых никогда не встречал его натурщиц в студии. Натурщицы Амстердама – а это, позвольте сказать, закрытое общество, у них нечто вроде профсоюза, и они с большой неохотой допускают в свою компанию новеньких, – да, так они утверждают, что никогда для Ван Барстена не работали.

– Портретное сходство… – начал Антон.

– Вот! Ван Барстен писал фигуры своих натурщиц… неизвестно, откуда он их брал… но, похоже, лица писал другие. Может, по памяти. Может, по фотографиям. Но это его ранние работы, десятилетней давности, а сейчас, когда он достиг вершин в примитивизме, о каком портретном сходстве может быть речь? За последний год он не написал ни одного классического портрета.

– В общем, – с сожалением заключил Антон, – вам ничего не удалось обнаружить.

– Ну, как же!

– Ничего такого, – исправил свою ошибку Антон, – что могло бы помочь в расследовании убийства.

– Никого же не убили, – сказала Кристина. – Якоб жив-здоров.

– Допивайте кофе, – предложил Манн, – и я вам кое-что покажу.

Антон с удивлением обнаружил, что чашечка его пуста – видимо, он сделал из нее единственный глоток, в который уместилось все содержимое, и не обратил на это внимания. Во рту он ощущал незнакомый привкус чего-то терпкого, но это могло быть и ощущение от съеденного кутаба. Как бы то ни было, чашка опустела, от кофе осталась на донышке густая, почти твердая, гуща, формой напоминавшая распластанную птицу, – Антону почему-то пришла на ум ассоциация с цыпленком-табака. Он понятия не имел, как интерпретировать такую картинку, возможно, сулившую ожидание встречи, во время которой его так же распластают…

Он тряхнул головой, отгоняя нелепые мысли, и поднялся вслед за Манном и Кристиной. Манн отошел к стойке, чтобы расплатиться, Антон двинулся следом, но Кристина взяла его под руку и повела к выходу.

– Все это поразительно, – сказала она. – И похоже, Тиль увлекся. В последнее время с ним это случается редко. Да и дела попадаются простые – в основном, слежка за изменившими супругами, еще то занятие.

Они вышли в темноту переулка, здесь горели фонари – старинные, висевшие на стенах домов на ажурных кронштейнах, – но казалось почему-то, что свет от них поглощался воздухом, и освещенным оставалось очень небольшое пространство вокруг каждого фонаря, а уже в метре или двух мрак брал свое.

Манн вынырнул из светлого проема двери, будто дайвер после глубокого погружения.

– Машина за углом, – сказал он.

– Куда поедем? – спросила Кристина, взяв мужа под руку.

– В церковь святого Юлиана, естественно, – сказал Манн, не глядя на Антона.

У того защемило под ложечкой.

– Там… – он не мог закончить фразу. – Вы нашли…

– Идемте-идемте, – поторопил Манн. – Все увидите на месте.

* * *

Вечером площадь перед собором выглядела совсем иначе. Утреннее дерево протянуло ветви вверх, будто гребцы подняли весла для просушки. Стоявшие по периметру площади фонари на низких столбиках, похожих на поднявшихся на цыпочки гномов, освещали не все пространство, а только личные круги, каждый фонарь – свой, и получилось световое многоточие, отграничившее от тьмы то, что тьмой не являлось, но и светом не было – нечто смутное, туманно-знакомое…

Он бывал здесь, да. Вспомнилось. Антон одернул себя – конечно, бывал. Был. Утром. И сразу одернул себя еще раз. Нет. Он не узнал утреннюю площадь. Если бы Манн не привел его сюда со словами «Здесь вы были утром, а вот церковь», то Антон был бы твердо уверен, что пришел сюда впервые. Другое ощущение. Ощущение узнавания чужого, привычное, как кофе по утрам.

Он был здесь. Именно в темноте, когда не горели фонари, и площадь была погружена во мрак, как затонувший корабль в морскую пучину. Он шел… да, вот отсюда, откуда они пришли и сейчас, оставив машину на широкой и людной по вечерам Кловениерсбургваль. Он шел в темноте, но шел уверенно, потому что знал дорогу… куда? К храму? Но церковь стояла немного в стороне, Антон вспомнил, как прошел мимо ее угрюмого в темноте силуэта, склонившегося над ним, будто великан, занесший руку с… чем? Это был всего лишь шпиль, неясно различимый на фоне звезд небесных, глядевших, однако, не с далекого неба, а с близкого черного полотна, натянутого над землей и отгородившего людей от мироздания, чтобы души их, отделенные от тела неожиданной и превратной смертью, не могли подняться и попасть в светлый рай.

Странная мысль, совершенно Антону не свойственная, но почему-то пришедшая в голову, когда он медленно шел по плитам площади, стараясь дважды не наступать на одну и ту же, будто в детстве, когда он прыгал по тротуару, следуя какой-нибудь щели в асфальте и боясь с нее сойти, как боится сойти с жизненного пути человек, не уверенный в собственных поступках.

– Антон!

Голос Манна не был ни требовательным, ни даже просительным – было просто произнесено его имя, и Антон подумал, что Манн боится невольным своим отношением, выраженным в интонации, сбить его то ли с мысли, то ли с ощущения, то ли…

– Я здесь, – пробормотал Антон.

– Вот дверь, входите, только держитесь рукой за стену, там темно.

Голос без эмоций, как электронный гид.

Манн вошел первым, Антон за ним, Кристина – последней. Дверь позади тихо проскрипела, и что-то щелкнуло. От этого не стало ни светлее, ни темнее. Антон остановился, чтобы глаза привыкли… не к полному мраку, здесь все же было какое-то освещение, но трудно было сразу понять, откуда шел слабый рассеянный свет. Впереди, далеко-далеко, будто на другой планете, светились свечи на алтаре. Две свечи или три, Антон не мог сосчитать, ему казалось, что число светлых блесток все время меняется. Две… три… сейчас четыре… опять две…

Он разглядел спинки стоявших рядами скамей, широкий проход, в котором темная фигура обеими руками делала приглашающие жесты.

– Идите за мной, – сказала фигура голосом Манна, и Антон ощутил затылком легкое, ароматное дыхание стоявшей позади него Кристины.

– Сейчас, – пробормотал он и почувствовал ладонь, едва чувствительно взявшую его за локоть. Кристина? Ладонь не подталкивала его, не тянула – она просто была, как указание на то, что он не один, и что мир реален.

Он сделал несколько шагов, потом еще и, наконец, освоившись, довольно быстро пошел за удалявшейся тенью Манна, а ладонь Кристины не вела его, а всего лишь сопровождала.

– Никогда не была в церкви ночью, – произнес тихий женский голос. Антон не был уверен, что это сказала Кристина, скорее нет, она не сказала бы так, не решилась бы нарушить тишину. Тогда – кто?

Антон вспомнил. Конечно. Он уже был здесь. Именно здесь и именно ночью. С девушкой, чей голос сейчас услышал. С девушкой, которую привел сюда, чтобы… С девушкой, которую звали… Чтобы – что? Звали – как?

Он не должен был задавать себе этих вопросов. Вопросы мешали вспоминать. Память, как юноша, смущенный под откровенно любопытствующим взглядом женщины, попыталась прикрыться, и Антон почему-то вспомнил (зачем это сейчас?), как несколько лет назад ездил с группой студентов в поселение Ицхар в Самарии – они хотели поучаствовать в акции, организованной студенческим союзом против строительства забора безопасности. Надо же приобщаться к студенческой жизни, и только прибыв на место – работали бульдозеры, рыли длинные рвы под фундамент, – поняли, что занялись не своим делом. И тогда…

Антон мотнул головой, отгоняя не нужное сейчас воспоминание, и оно услужливо рухнуло, вернув его в тьму, освещенную тремя – теперь он точно видел: тремя – свечами, стоявшими на длинном столе перед алтарем.

Он вошел в центр круглой площадки точно под куполом – он это знал, хотя и не поднял голову, чтобы посмотреть вверх. Купол был над ним, и, если встать лицом к алтарю, то слева будет проход к двери, ведущей не на улицу, а в коридор и оттуда по лестнице вверх, на хора, а справа – чья-то часовня, небольшая, но красиво оформленная, красный мрамор и белая статуэтка Мадонны. Он помнил, как девушка, с которой он приходил, преклонила перед Мадонной колени, а он стоял чуть поодаль, не зная, как поступить – не молиться же, на самом деле, но и делать вид не причастного к религии человека, он не хотел тоже. Надо было…

– Если вы что-то вспомнили, Антон, говорите. Говорите вслух. Тихо или громко – как хотите, чтобы не мешать самому себе вспоминать…

Голос Манна?

Здесь – где он стоит сейчас – стоял днем мольберт художника. А здесь – круглый столик, на котором лежали тюбики с красками, кисти – штук десять разных. Столик был старый и замазанный красками настолько, что первоначальный его цвет угадать было невозможно.

– Если вы что-то вспомнили…

– Да, – тихо сказал Антон, и голос мгновенно замолчал, уступив пространство, в котором только и могли распространяться звуки.

– Тогда тоже горели три свечи. – Он говорил вслух или только думал, а мысли сами, независимо от его желания, создавали в воздухе звуковые завихрения? – Снаружи светила полная луна, и здесь было немного светлее, чем сейчас. Во всяком случае, я различал проходы между рядами, а сейчас не вижу. Рядом со статуэткой Мадонны, в алтаре, где сейчас темно, стоял подсвечник с догоравшей свечой, пламя сильно колебалось… Она подошла и преклонила колени, а я стоял… здесь… и не знал, что делать. У меня такое ощущение, будто какая-то сила… не сила тяжести, что-то не существующее в реальности… давит на плечи… ощущение страха… Она поднимается, крестится, я вижу ее затылок, опущенные плечи… и мне хочется…

Голос Антона становился тише, последние слова он шептал так, что Манну пришлось подойти ближе, Кристина тоже приблизилась, теперь они стояли в центре бесконечного в темноте зала почти вплотную, будто обратились в скульптурную группу.

Антон замолчал.

– Луна, – тихо, но очень отчетливо, произнес Манн, будто закрепляя произнесенные слова то ли в собственной памяти, то ли в памяти Антона. – Молитва. Страх.

Он помолчал и добавил:

– Имя.

Антон медленно пошел по проходу к правому ряду колонн. За ними действительно обнаружилось небольшое круглое углубление, в котором (Манн, шедший сзади, щелкнул зажигалкой, и в колеблющемся свете стало видно) стояла на красном мраморном постаменте небольшая, сантиметров сорок, белая статуэтка Мадонны, прижавшей к груди полные руки. Голова женщины была опущена, но почему-то казалось, что взгляд устремлен вперед. Мадонна смотрела на них не глазами, но чем-то, таившимся в глубине ее души, ощущение было странным, и Антон тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он оглянулся – Кристина не последовала за ними, осталась посреди зала и почти растворилась во мраке.

Рядом с постаментом на полу, выложенном такими же красными мраморными плитками, стояла старая медная плошка с удлиненной ручкой, на донышке можно было разглядеть что-то застывшее, заскорузлое – может, остатки давно сгоревшей свечи.

Антон наклонился, протянул руку, чтобы взять плошку и рассмотреть поближе, но требовательный голос помешал это сделать.

– Не нужно, – сказал Манн.

Антон отдернул руку.

– Потом… – сказал Манн. – Что было потом? Помните?

– Мы ушли. Она шла чуть впереди меня, шла не быстро, но я почему-то не мог ее догнать… Я шел сзади и хотел, чтобы она обернулась, но она шла и шла, мы вышли в темноту…

Антон замолчал. Ему тоже нужно было выйти отсюда, чтобы вспомнить, но ноги не слушались, он смог только отступить на два-три шага и остановился, опершись правой ладонью на счастливо оказавшуюся здесь колонну. Стало трудно дышать, он знал это свое состояние – когда дежа вю слишком сильно захватывало сознание, у него будто прерывались физические связи с реальным миром: меньше воздуха поступало в легкие, меньше света – в глаза, меньше звуков – в уши, и нужно было держаться за что-то, чтобы не упасть. Слабость проходила быстро – за несколько секунд, – и он возвращался в настоящее из прошлого, которого не существовало на самом деле, но для него все равно оставалось реальным. Память фиксировала то, что он вспомнил, и теперь вызвать заново это воспоминание не представляло труда. Не представляет ведь труда вспомнить еще раз, как на прошлой неделе он приехал в турбюро забирать свой билет, а Нора, его турагент, сказала, что он мог и не приезжать, билет она ему уже послала по электронной почте.

Манн подставил локоть, и Антон благодарно за него ухватился.

– Простите, я… – сказал он.

– Все в порядке, – проговорил Манн и добавил, медленно ведя Антона к центру зала, где дожидалась Кристина, не видевшая и не слышавшая ничего из того, что было сказано у алтаря: – Имя. Эта девушка, о которой вы вспомнили. С которой были здесь, ее звали…

– Эсти, – сказал Антон. Не то чтобы вспомнил, он всегда знал это имя, как всегда знаешь имя любимой женщины, даже в детстве, когда до встречи еще много лет, или в старости, когда любовь давно кончилась, и имя, казалось, успело истончиться и покрыться пылью забвения.

– Эстер? – переспросил Манн. – Это…

– Эсти, – повторил Антон. Так он помнил и понимал, что к библейскому имени Эстер его Эсти не могла иметь никакого отношения.

Помолчи, – мысленно попросил он Манна, – мне нужно вспомнить. Было что-то, что я упустил. Луна, молитва, страх. Четвертое слово. Какое? Тайна… Нет, но что-то близкое по смыслу. Что?

– Эсти, – задумчиво повторил Манн, а Кристина тихо кашлянула, привлекая к себе внимание.

– Ты… – начал было Манн, но Кристина кашлянула еще раз, давая понять, что сейчас не время спрашивать. Просто ей кое-что ясно, и она скажет об этом… потом.

Антон подумал с раздражением, что Манн все же сбил его с мысли, точнее – стер из памяти четвертое слово, самое важное. Луна, молитва, страх… Что еще?

– Вы давно знаете эту девушку? – Манн говорил монотонным голосом, будто гипнотизер. Но гипнотической силой его голос не обладал – Антон лишь с недоумением повернулся к детективу, ему показалось, что сам Манн постепенно погружается в сон, гипнотизируя самого себя. Ну да, глаза закрыты, о чем-то он думает, а спрашивает, похоже, потому что надо о чем-то спросить, вот он и…

– Я ее не знаю, – раздраженно сказал Антон. – Я ее вспомнил, но у меня нет ощущения, что мы знакомы. То есть…

Как объяснить, что дежа вю – память о несуществовавшем, которая вбирает в себя реальность, становясь настоящим? Ему кажется, что он бывал здесь, ему кажется, что эта девушка, Эсти…

Только кажется? Антон подумал, что ночь и эта зыбкая реальность что-то изменили в его восприятии. Раньше он никогда не думал о своих дежа вю: «кажется». Почему теперь?..

– Странная здесь обстановка, – сказал Манн будничным голосом, вовсе не сонным и не монотонным, он открыл глаза и посмотрел на Антона, но понять выражение было трудно – темно. – Свечи сейчас погаснут, а нас попросят уйти. Антон, я договорился, чтобы нас впустили, но разрешили быть только до одиннадцати, а сейчас уже без пяти. Пойдем?

Они поднялись и пошли к выходу, впереди шел Манн, находя дорогу ощупью, Антон слышал, как детектив тихо чертыхается, и ему стало смешно – странно звучало упоминание черта в господнем храме. Он протянул руку, коснулся спины Манна, почувствовал на своей спине руку Кристины, так они и шли – гуськом, касаясь друг друга, пока не оказались на площади, где по-прежнему горели неяркие фонари, а сверху, на крышу собора улеглась чуть уже ущербная луна.

Когда они вышли, дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, и Антон услышал скрипучий поворот ключа.

– Я бы что-нибудь выпила, – сказала Кристина. – Не очень понимаю, Тиль, для чего ты потащил нас в эту обитель Господа, я сто лет не была в церкви, а ночью – вообще никогда. Не скажу, что это сильно впечатляет, хотя на кого-то гулкое темное пространство может действовать самым неожиданным образом.

– Поедем домой, – предложил Манн. – Я вообще-то не принимаю клиентов дома, Криста не любит…

– Не в этом случае, – быстро сказала Кристина. – Конечно, поедем. Будем пить кофе, коньяк, и ты скажешь, наконец, что тебе дала эта церковная мистика.

Антон молчал, не очень понимая, что с ним происходит. Смутные воспоминания касались поверхности сознания и мгновенно погружались в небытие, не будучи осознанными, он понимал, что не нужно стараться вытащить воспоминания, от мысленных усилий они только канут окончательно, и он шел за Манном, будто сомнамбула по карнизу, он не боялся упасть, но страх чего-то, что было для него очень важно, не проходил, даже усиливался. Когда они сели в машину – Антон с Кристиной сзади, – чувство неподотчетного страха заставило его вцепиться левой рукой в дверную ручку.

* * *

Ехали недолго, Антон не ориентировался в ночном Амстердаме, ему только показалось, что они проехали базарчик, где он вчера купил два пакетика с ягодами – черникой и земляникой, почему-то захотелось, хотя он прежде не испытывал интереса к ягодам. А может, это был другой базарчик – их в Амстердаме десятки. А может – вовсе не базарчик, просто показалось.

Поднялись по широкой лестнице, которая была бы на месте во дворце восемнадцатого века, а здесь выглядела архитектурным излишеством. Кристина вошла первой и сразу пошла на кухню, а Антона Манн ввел в небольшую уютную гостиную, включил не верхний свет, а торшер, стоявший у углового дивана, придвинул овальный журнальный столик, жестом показал Антону: садитесь тут, а сам принялся доставать из серванта маленькие рюмочки, фаянсовые кофейные чашечки с красивым синим рисунком, такие тоненькие, что, казалось, сожмешь в ладони – сломаешь.

– Вы что-нибудь поняли из того, что… – Антон не закончил фразу, Манн сделал жест, призывающий хранить молчание.

Вошла Кристина с кофейником в одной руке и сложенной скатертью в другой. Манн забрал у жены скатерть, умело расстелил на журнальном столике, расставил чашки, достал из серванта початую бутылку «Наполеона», разлил коньяк по рюмочкам, сел на диван рядом с Антоном – Кристина устроилась на пуфике напротив, – и сказал:

– Давайте выпьем, изгоним ночной мрак из наших душ и разберемся.

– Разберемся? – сказал Антон, не сумев скрыть иронии.

– Если вы помните, – продолжал Манн, отпив кофе и поднеся к губам рюмку с коньяком, – я произнес три слова там, в церкви, когда вы описали свое дежа вю.

– Да, – неуверенно произнес Антон. – Что-то вы сказали про луну. И еще…

– Луна, молитва, страх. Вы сказали, что видели луну, но вы не могли ее видеть, вверху цветной непрозрачный витраж, можно только догадаться, что снаружи довольно светло. К тому же, луна недавно взошла.

– Знаете, – медленно произнес Антон, вызывая в памяти заботливо погруженное в нужную ячейку видение, – теперь, пожалуй… раньше не обратил внимание, но вы правильно прицепились к словам… Я действительно видел полную луну над головой, она светила над куполом – странно, да, я знаю, там мозаика… И два других слова – молитва и страх. Мы пришли в эту церковь с Эсти, чтобы она помолилась Мадонне, потому что… Ей было страшно. Мне – нет, но я ощущал ее страх, как собственный. Она очень боялась… чего? Не могу вспомнить.

– И не надо, – быстро сказал Манн и положил ладонь на колено Антона. – Ничего не делайте насильно. Память – очень ненадежный свидетель, а когда на нее давишь, становится еще и непредсказуемой. Эсти… Это та же девушка, что была в церкви, когда, как вы считаете, некто убил художника?

– Да.

– Сцена в церкви… Как по-вашему, она произошла до убийства или после? Не нужно думать, отвечайте первое, что хочется сказать.

– До.

– Задолго, как вам кажется?

– Не помню. Может, за день.

– А теперь попробуйте вызвать в памяти образ Эсти. Не днем. Днем вы ее плохо запомнили. Ночью, когда были вдвоем.

– Я понимаю. Невысокого роста, на голову ниже меня. Волосы светлые, длинные, ниже плеч. Не блондинка, скорее светлая шатенка… Прическа… Небольшая челка треугольничком, если вы понимаете, что… и волосы чуть ниже плеч, очень красиво, будто волна… Глаза… светлые… Голубые? Серые? Нос прямой, может, чуть с горбинкой, но не уверен. Губы… бледные… без помады, мне кажется. Уши закрыты волосами, но, кажется, видны маленькие сережки, зеленые… Одежда… Послушайте, я совсем не могу вспомнить, во что она была одета. Платье? Брюки? Не…

– Может, она по-разному была одета, и потому ваша память… Я имею в виду: ночью и потом днем, когда…

– Может быть. Скорее всего, вы правы. Такое ощущение, будто одежда расплывается…

– Что-нибудь еще… Может, одно воспоминание цепляет и тянет за собой другое? Не нужно специально, но если…

– Нет, – покачал головой Антон.

– Хорошо, – сказал Манн, помолчав. – Потом, не сейчас. Подумайте над противоречием – вы сказали, что не знакомы с этой девушкой. Но знаете ее имя, помните лицо.

– Я…

– Не сейчас, хорошо? Хватит об этом. Давайте пить кофе, и Криста расскажет нам о сегодняшнем вернисаже. Тебе понравилось, Криста?

Кристина, похоже, была под впечатлением от рассказа Антона, она медленно приходила в себя, ей совсем не хотелось рассказывать о вернисаже, но она понимала желание мужа отвлечь внимание гостя.

Они пили кофе, коньяк Антон пить не стал, он не любил ощущение, возникавшее, когда в горле начинало гореть, а в желудке разливался жар. Неприятно, что за удовольствие получают другие от крепких напитков? Манн отметил, что гость отодвинул рюмку, настаивать не стал и больше ему не наливал. Разговор зашел о последних веяниях в примитивизме, Кристина вспомнила, как месяца два назад Ван Барстен едва не подрался на выставке с Кирпом, тележурналистом с первого канала, причина была пустяковая, но Якоб вышел из себя и назвал Кирпа… как же он его назвал?.. Они бросились друг на друга с кулаками, их не сразу разняли.

– Вот как? – удивился Манн. – А я слышал, что Ван Барстен – человек флегматичный, да и на меня произвел такое же впечатление. Правда, я и видел его раза два.

Антон закрыл глаза. Слова производили на него сейчас странное впечатление. Он слышал их, и, если бы его спросили, смог бы воспроизвести все, что говорила Кристина, но смысл сказанного воспринимал в неопределенности чуждого пространства-времени, даже не как фильм, на который можно смотреть отстраненно, не вникая и не сочувствуя, но как небрежность декоратора, нарисовавшего в пьесе об убийстве в запертой комнате задник с изображением далекой спиральной галактики.

Кристина сказала, что Ван Барстен лишь иногда флегматичен, но были случаи, когда он вел себя, будто типичный холерик, а Манн ответил, что такой тип характера свойствен скорее актерам, а не художникам, а Кристина возразила, что…

– Вы устали, – очнувшись, Антон увидел склонившегося над ним Манна. – Я отвезу вас в отель.

Антон встряхнулся, будто утка, сбрасывающая капли влаги.

– Был бы вам благодарен… Ужасно хочется спать.

Ужасно хотелось спать, но Антон чувствовал, что не заснет, будет ворочаться с боку на бок, вспоминать каждую минуту этого долгого дня и воссоздавать в памяти каждое мгновение, проведенное в церкви святого Юлиана – сегодня и тогда…

– Криста, – сказал Манн, – я вернусь через полчаса.

– Хорошо, – отозвалась Кристина и кивнула Антону, будто не прощалась, а всего лишь собиралась выйти на кухню и сразу вернуться.

В машине было холодно, а, может, – скорее всего, – Антона знобило от впечатлений, и он не стал просить, чтобы Манн включил обогреватель. Зуб на зуб не попадал, и, отвечая на вопросы, Антон ограничивался отдельными словами, не пытаясь складывать их в предложения.

– Имя, – сказал Манн. – Вы услышали имя в голове, будто кто-то его произнес?

– Доска.

– Что? Будто написано на доске?

– Да.

– Интересно, – оживился Манн. – Со мной тоже такое бывает. Хочешь вспомнить, закрываешь глаза и видишь перед собой что-то вроде мраморной стены, и на ней четкая надпись, как на постаменте памятника. Правда, – добавил он после недолгого молчания, – надпись чаще всего не имеет отношения к реальности.

– Имеет, – сказал Антон.

– Вы так думаете? Только один раз я вспомнил то, что хотел. На доске, говорите? На каком языке?

– Не знаю, – смущенно пробормотал Антон.

– Русский, наверно? Вы по-русски думаете обычно?

– Да, – сказал Антон, помедлив. Иногда он думал на иврите. Но на каком языке было написано имя Эсти, он не знал. Это были знаки, и он их понял. Говорить об этом Манну не хотелось. Какая, в сущности, разница?

Еще несколько минут ехали в молчании, куда-то сворачивали, дважды пересекали канал по узким мостикам, Антон давно перестал воспринимать окружающее пространство, как единую связность, видел мир не в движении, а отдельными кадрами. Будто вселенная Барбура, – подумал он и хотел произнести вслух, но понял, что не сможет связать нужные слова, а Манн не поймет смысла фразы, даже если выговорить ее целиком.

– Здесь, – сказал он, узнав неожиданно улицу, в которую они въехали.

– Конечно, – согласился Манн, остановив машину у входа в отель. Над дверью темного дерева горел старинный фонарь, освещавший название, написанное будто огромной перьевой ручкой с нажимом – аккуратным женским почерком: «Зеленый сойлент».

Антон взялся за ручку, чтобы открыть дверцу, и в этот момент Манн спросил, вскользь, будто вопрос не казался ему важным, можете не отвечать, ничего страшного:

– Ваши дежа вю… Вы начали рассказывать о своих предположениях. Вы вспоминаете себя в других мирах, я верно понял?

Дверца так и осталась полуоткрытой, одной ногой Антон был уже на тротуаре, другая застыла в неудобной позе.

– Да, – сказал он. – Я говорил о космологии. Занялся ею в колледже. Есть такая теория… Множественная инфляция вселенных.

– Инфляция? – не удержался от восклицания Манн.

– Не то, что вы думаете…

Манн промолчал, давая понять, что ни о чем не думает, и слово произнес зря. Молчу, больше не прерву вас, говорите…

– Каждое мгновение рождается множество таких же миров, как наш. Проходящих такой же путь эволюции. Отличающихся от нашего какой-нибудь незначащей… или наоборот, принципиально значимой деталью. И то, что мы здесь называем дежа вю… Это память, да. Наша. Оказавшись в месте, где мы, вроде бы, никогда не были, вспоминаем, что да, были, конечно. И видели этот алтарь, эту луну… Но сознание говорит: чепуха, сознание-то знает – не были мы здесь ни разу, значит, показалось. И вы больше не думаете об этом. А я… У меня дежа вю бывали… и бывают… столько раз на дню, что… Я постоянно проваливаюсь в другую жизнь… свою… в тех вселенных, что похожи на нашу, где я такой же, но немного все-таки другой. Как ни странно, это легко описывается… не уравнениями… уравнениями можно описать только самые простые процессы… квантовые функции, волновые, они вполне…

Манн кашлянул.

– Простите, вам все равно, как это математически… Понимаете, то, что я вдруг вспоминаю… это реально, да. Это правильные воспоминания. Это было со мной. Но не здесь. В другой вселенной, такой же… почти. Эсти. Там я с ней знаком. А здесь – нет. Но бывает… ведь наши миры так похожи… Дежа вю, как вещий сон наяву.

– Вещий сон наяву, – повторил Манн.

– Со мной это происходит так часто, что я путаюсь… Там я или здесь. Здесь это происходит со мной или в другой вселенной. И бывает… редко, но случается, что мое дежа вю… я действительно оказываюсь в этом месте… действительно вижу… Это приводит меня в шок, я не могу различить… Господи, Манн! Тиль… Если бы вы знали, как это мешает жить! Вы думаете, я не понимаю, что художник убит не здесь, а в другой реальности? Думаете, я не понимаю, что, скорее всего, этот Ван Барстен жив и будет жить? Но вдруг? И я окажусь… Это все равно, как если бы вы догадывались о том, что может быть совершено преступление, только может быть… и не пошли в полицию.

– Вы не пошли в полицию, – заметил Манн.

– Я…

– И правильно, – одобрил Манн. – Спасибо, Антон. То, что вы сказали… Я вам сочувствую, поверьте.

– Я заставил вас зря потратить…

– Не знаю, – сказал Манн. – Ван Барстен – странная личность. Но ведь… Гм… Он не преступник, а жертва, верно?

– Да. – Нога затекла, и Антон выбрался из машины. Он стоял, склонившись над дверцей, Манн опустил стекло, глаза их были теперь на одном уровне, и мысли, казалось, перетекали из зрачков в зрачки, можно было и не произносить слова вслух, Манн и Антон прекрасно понимали друг друга без слов.

– Да, – повторил Антон. – Найти. Эсти. Потом… Того.

– Может, – таким же телеграфным отрывистым стилем заговорил Манн. – Его и нет. Ладно. Я понял. Интересная теория. Подумаю.

Антон почему-то перестал дрожать, хотя, по ощущениям, ночь была довольно холодной, и уши, как ему показалось, даже покраснели.

– Спасибо, – сказал он, протягивая Манну в окно руку. – Как я узнаю, удалось ли вам…

– Я вам позвоню, – Манн пожал Антону руку, задержав ее, пожалуй, дольше, чем нужно, будто ощупывал его ладонь. – И вы звоните сразу, как только с вами случится дежа вю.

– Оно может не иметь отношения… Я ведь не контролирую…

– Все равно, – сказал Манн. – Звоните. Я должен иметь полную информацию. И еще… Прошу вас: не занимайтесь расследованиями самостоятельно. Не ходите в церковь святого Юлиана. Гуляйте. Я бы вам посоветовал посетить выставку, о которой рассказывала Криста.

– Там есть работы Ван Барстена? Тогда я действительно…

– Нет, и я вам не советую искать его картины в галереях. Не напрягайте память. Просто гуляйте. Вы были на ярмарке возле Оперы?

– Боитесь, что я что-то вспомню, а потом забуду?

– Я не знаю, как действует ваша память, и вы тоже толком этого не знаете. Поэтому…

– Хорошо, – сказал Антон.

– До встречи.

* * *

Антон боялся, что не уснет – он всегда засыпал с трудом, когда сильно уставал или нервы были на взводе, как сейчас. Лег, закутался в одеяло, закрыл глаза и приготовился считать слонов, чтобы не думать об Эсти, Ван Барстене и невидимом убийце. Досчитал до шести, открыл глаза и обнаружил, что уже утро. Он давно не спал так крепко – не только без сновидений, но, даже не поняв, что спит.

Побрившись, Антон спустился в холл, где для постояльцев был готов обычный европейский завтрак: чай, кофе, тосты, джемы, соки.

Идти никуда не хотелось, но и сидеть в номере смысла не имело. Вчера у Антона было совсем другое настроение – он с удовольствием бродил по улицам, стоял на берегу Амстеля, выходил к вокзалу, где долго с удивлением разглядывал тысячи велосипедов на огромной стоянке, больше похожей на склад готовой продукции велосипедного завода. Вчера у него было настроение гулять, смотреть, искать… Сегодня – нет, и Антон пытался понять причину – разве Амстердам стал менее привлекательным?

Он заставил себя выйти на улицу. Если пойти направо, выйдешь к каналу Ахтербургваль, а если налево – то к площади Вален и высокому, со звонницей, храму Ваатсекерк, где Антон был еще в первый день: приехав из аэропорта, забросил в номер чемодан и пошел осматривать окрестные улицы. В тот день его ни разу не посетило ощущение дежа вю, чему Антон не удивился – прежде он не бывал в Амстердаме, он и выбрал этот город из желания отдохнуть от бессмысленных узнаваний. В первый день это получилось. Во второй – тоже. А в третий…

Антон спустился к лодочной станции и купил билет на прогулочный катер, который должен был подойти с минуты на минуту. Полный круг по каналам, двухчасовая экскурсия. Антон не любил экскурсии. Голос гида, вещавший о сведениях, которые он мог найти сам в интернете или путеводителе, мешал разглядывать дома, площади, машины, людей. Он никогда не присоединялся к экскурсиям в музеях, бродил по залам, разглядывая картины не потому, что они были известны и описаны в буклетах, а просто потому, что ему приглянулась, скажем, голова девушки, читающей письмо, и только наглядевшись, он подходил ближе и узнавал, что это знаменитая работа самого Вермеера, ах, ах…

Подошел катер, и Антон поднялся по сходням на полупустую палубу, где стояли ряды скамеек, как в дешевом кинотеатре, экран заменяла темная гладь канала, а на месте будки кинооператора находился капитанский мостик. Антон выбрал место ближе к борту, чтобы видеть, как впереди качается вверх-вниз, приближаясь, мост с узким пролетом, куда можно было попасть, по-снайперски направив катер в полукружие, а за мостом возникает вереница стоящих по обеим сторонам канала на приколе корабликов, оформленных, как обычные голландские домики – даже садики можно разглядеть на палубе, что-то там росло зеленое и цветастое, совсем, казалось бы, не приспособленное к жизни на воде.

Один из плавучих домиков Антон узнал сразу. Белое с зеленой широкой полосой посредине, деревянное строение на желтой, будто яичным порошком выкрашенной палубе, четыре широких окна с красивыми ярко-оранжевыми занавесками, плотно задернутыми и скрывавшими от постороннего взгляда… что? Антон сначала привстал, чтобы не упустить кораблик из виду, а потом перешел на корму и смотрел, как домик удаляется – почему-то не только в узком пространстве канала, но и в широком, каком-то раскидистом времени. Он не мог описать словами это ощущение, но приблизительно так получалось: будто домик во времени расплывался на несколько себе подобных, и каждый уплывал в собственную временную даль, оставаясь, как ни странно, единым сооружением, скрывшимся, наконец, за очередным мостом и оставившим после себя ощущение потерянности, несбывшихся надежд и еще чего-то тоскливо-нужного, но все равно ушедшего и невозвратимого.

«Запомнить, – думал Антон, – нужно запомнить место. Запомнить, сойти на ближайшей пристани и вернуться. Вернуться и посмотреть на судно с берега – может быть, тогда…»

Что «тогда», Антон не мог себе представить. Не мог он сейчас и вспомнить, при каких обстоятельствах видел домик в первый раз. Возможно, даже бывал внутри – смутно вспоминалась низкая узкая комната, мебель… какая? Комната не была пустой, но что в ней стояло… туман… и не нужно вглядываться, Антон знал, что это бесполезно – или вспоминается сразу, или не вспоминается вовсе. Нужно посмотреть еще раз, войти, если пустят хозяева… Кто? С конкретными людьми дежа вю не ассоциировалось, может, их и не было в реальности – всего лишь помещение, где он бывал, хотя и не мог быть на самом деле за три дня пребывания в Амстердаме.

Ближайшая лодочная станция, где катер сделал остановку, оказалась за поворотом к привокзальной площади – Антон узнал место, он и вчера, и позавчера здесь гулял, вот арка, пройдя которую можно попасть в небольшой дворик, где растут очень красивые цветы, яркие, огромные, а справа – да, вот же он – стоит автофургон с огромной белой надписью на борту: «СССР». Никакого отношения к давно исчезнувшей стране советов машина, конечно, не имела, читать надпись надо было «си-си-си-пи», и расшифровывалась она как-то по-голландски, не понять…

Антон поднялся на набережную и пошел назад, заглядывая через гранитный барьер. Кораблики-дома стояли вплотную друг к другу, нос к корме, корма к носу, они были прочно принайтованы причальными канатами, тихо поднимались и опускались, когда по фарватеру проплывал катер или другое судно, нагонявшее на берег волну. Один, два, три… Антон считал кораблики, чтобы точно запомнить, не сбиться, узнать… Это были знаменитые, описанные в любом путеводителе, гостиницы на воде – при внешней непритязательности они отличались высоким уровнем комфорта, комната (каюта) стоила здесь столько же, сколько номер в четырех– или даже пятизвездочном отеле. Вряд ли Антон когда-нибудь мог накопить столько денег, чтобы снять здесь апартаменты. Видимо, приходил к кому-то в гости… то есть, не приходил, конечно, никогда он тут не был, дежа вю не подсказывало ему ничего более конкретного, за что могла бы уцепиться обычная память или хотя бы фантазия. Скорее всего, он с берега и не узнает, вот уже сколько прошел. Наверно, миновал нужное место, не вспомнив…

Вот.

С набережной домик на катере выглядел совсем иначе, чем со стороны канала. Плоская красная крыша с торчавшей, будто Пизанская башня, декоративной трубой, дощатая палуба, большие иллюминаторы, один из которых был раскрыт, и оттуда медленно проливалась и растекалась по палубе тихая мелодия, которая, испаряясь, поднималась – неплотными облачками – вверх и достигала ушей. Получались какие-то обрывки, не мелодия, а пунктир музыки, но все равно у Антона возникло непреодолимое ощущение узнаваемости. Мелодию невозможно было узнать по этому звуковому пунктиру, но Антон узнал – это была баркарола из «Сказок Гофмана», пунктир сам собой соединялся в его сознании в непрерывную линию, скрипки сшивали ткань музыки прочнее, чем это могла сделать самая прочная нить. В первый раз Антон услышал эту мелодию, когда был в опере – Нора, девушка, с которой он встречался на первом курсе, спросила, не хочет ли он пойти с ней на премьеру, он, конечно, согласился, хотя к опере относился настороженно – впрочем, как и к самой Норе. Общего у них было мало, они больше ссорились, не понимая друг друга, и вскоре расстались без сожаления, но посещение оперы Антону запомнилось.

Спуститься? Удивить постояльцев вопросом о том, когда и при каких обстоятельствах они могли встречаться?

Антон стоял, облокотившись о барьер, ощущение дежа вю исчезло, внизу была просто лодка-гостиница, одна из многих, и музыка больше не звучала, никто не выходил на палубу, никто не спускался с набережной, так можно было простоять весь день… хотя куда торопиться, можно и постоять, здесь красиво, а день теплый, с канала не тянуло, как вчера, холодным промозглым воздухом.

Можно стоять здесь и ждать звонка от Манна. А если проголодаешься – на углу одно из множества амстердамских кафе, два столика на тротуаре, можно заказать булку с тунцом и помидорами, сидеть и следить…

Следить и думать.

Возможно, здесь живет девушка Эсти, с которой он был ночью в церкви и которая стояла у колонны и видела, как убили художника.

Антон знал, как глупо и бесполезно что бы то ни было предполагать, когда дело касалось дежа вю. Что детектив понял из его путаного объяснения? Он взялся за это дело, но ясно, что не для того, чтобы раскрыть преступление – ему стало интересно, совсем спятил нанявший его израильтянин или только частично впал в умственное расстройство из-за того, что слишком много работал и застудил холодом теорий свой слишком разгоряченный мозг.

Антон отступил от барьера, и кораблик скрылся из виду, перестал существовать, и он не знал теперь, увидит ли гостиницу опять, если вернется на прежнее место у парапета. Ощущение было таким сильным, что, конечно, Антон сделал шаг, посмотрел вниз и, естественно, лодка была на месте, куда ж ей было деться, она, скорее всего, и плавать давно не могла, и мотор с нее, наверно, сняли – в отелях на воде, он слышал, каждый квадратный сантиметр на учете, земля в Амстердаме дорогая, а место на воде еще дороже.

Тогда это и случилось. Сначала Антону показалось, будто он услышал, как лопнула автомобильная покрышка – характерный короткий бумкающий звук. Он оглянулся – набережная в обоих направлениях была пуста. Вывернул из-за угла оранжевый, как солнце, нарисованное ребенком, «фольксваген-мини», проехал мимо, и справа тоже проехал автомобиль, марку которого Антон не разобрал. Обе машины были в порядке, и звук лопнувшей покрышки…

Выстрел.

Антон был теперь в этом уверен – странно, что он сначала подумал иначе. Сухой щелкающий звук, как удар хлыстом, совсем не похожий на звук лопнувшей покрышки.

Стреляли?

Направление, откуда раздался выстрел, Антон не мог определить. Ощущение, будто звук шел отовсюду – лопнуло само пространство, не оставив эха, которое наверняка должно было быть здесь, в окружении высоких домов, где любой звук сначала мечется, путаясь в собственных отражениях, и лишь потом смолкает.

Антон перегнулся через ограждение – он был почему-то уверен, что стреляли на корабле-отеле, хотя там ничего не изменилось, никто не выбежал на палубу с пистолетом в руке, и все иллюминаторы были по-прежнему задраены, кроме того, единственного, из которого недавно пролилась и взлетела музыка.

Как поступают нормальные мужчины, услышав выстрел и подозревая, что кому-то грозит опасность, а кому-то, возможно, опасность уже не грозит, потому что все, что могло случиться, уже случилось, и нужно только быстро спуститься на палубу, вбежать в каюту и застать…

Было ли это на самом деле или Антону показалось, что он слышит, как кто-то тихо напевает мелодию? Непонятно было даже, кто поет – мужчина или женщина. Антон спустился к воде и ступил на деревянные сходни, соединявшие берег с плавучим отелем, откуда по-прежнему слышались звуки то ли песни, то ли арии – неопределенные, они, в принципе, могли даже быть звуками разговора, напевного южного диалекта.

Дверь, которая вела во внутренние помещения, как он теперь увидел, была не заперта и даже чуточку приоткрыта, самую малость, Антон видел узкую щель, темную нить на белом фоне. Скорее всего, войдя, он обнаружит нечто вроде холла и, может, там окажется стойка, за которой сидит портье, должен же здесь быть портье, как в любом отеле, или плавающий домик сдают целой семье, и никого лишнего на борту нет?

Антон потянул на себя тяжелую металлическую дверь, и она бесшумно открылась, обнажив не холл, как он ожидал, а узкий коридор с иллюминатором в противоположном конце и двумя обычными дверьми справа и слева. Если кто-то и напевал в одной из кают, то сейчас смолк, тишину нарушали только редкие всплески воды и отдаленные звуки мотора.

Антон стоял в дверях, не решаясь войти, но и уйти не решался тоже. Он ждал появления привычного ощущения дежа вю – если он уже видел эту лодку-отель когда-то в своей жизни, то почти наверняка мог видеть и этот коридор, и…

Нет. Он никогда здесь не был. Это коридор был ему не знаком. Иллюминатор напротив ничего ему не напоминал.

Что он скажет, если откроется дверь и появится кто-нибудь из постояльцев? «Простите, я вошел случайно»? Или, того хуже: «Это не здесь ли стреляли минуту назад?»

Антон отступил на палубу, ему хотелось скорее уйти, пока никто его не увидел (увидеть могли и с набережной, но об этом он подумал после того, как поднялся, едва не подвернув ногу, по каменным ступеням на улицу, которая за те две-три минуты, что он был внизу, заполнилась машинами, будто садок рыбами).

Антон перешел дорогу и опустился на стул с металлической резной спинкой, стоявший у одного из столиков углового кафе. Сейчас подойдет официант, нужно что-то заказать или уходить, а у него не двигались ноги.

Дежа вю. Он узнал это место, и звук выстрела был с этим местом связан, он слышал его, но не сейчас. Он не услышал его, а вспомнил. Это было… когда-то. Недавно. И тогда на лодке, может быть… Скорее всего…

Убили человека?

Стреляли. Может, не попали. А может, вовсе не в человека стреляли, а, скажем, в мишень на двери. Или в иллюминатор – тот, что был открыт. Нет, пожалуй… Поняв его происхождение, Антон точно вспомнил, какой это был звук – не приглушенный, будто доносился из закрытого помещения, и не гулкий, с эхом, отраженный от стоявших вокруг домов. Короткий резкий хлопок.

Какое отношение звук выстрела и эта лодка-отель, и эта набережная имеют к девушке по имени Эсти и к художнику, которого убили в церкви… если вообще между этими событиями, возможно, вообще нигде и никогда не происходившими, существует какая-то связь?

– Месье? – мелодичный женский голос выпростал Антона из-под груды навалившихся на него мыслей.

– Можно черный кофе? – спросил он неуверенно.

– Конечно, – улыбнулась официантка. – С сахаром, сахарином или…

– Ложечку сахара, пожалуйста, – сказал он уже более уверенно и добавил: – И бутерброд с тунцом.

Дома, в Израиле, он не очень любил рыбу, а здесь, попробовав в первый день бутерброд у уличного торговца, продававшего вразнос хотдоги, проникся неожиданным удивительно нежным и пикантным вкусом, и третьи уже сутки питался преимущественно незамысловатыми бутербродами с тунцом.

– Спасибо, – сказал он, когда девушка принесла заказ и только, когда она отошла от столика, понял, что поблагодарил ее на иврите.

Странно, он никогда прежде… Обычно, волнуясь или забываясь, он переходил на русский.

Затренькал лежавший в сумке мобильник, и Антон решил, что звонит мама – она обычно звонила в это время, справлялась, как он, что видел, где был, не простудился ли. Она смотрела погоду в интернете, в Амстердаме довольно прохладно и ветрено, не забудь надевать куртку… Погода в интернете почему-то все три дня не имела ничего общего с реальной, но говорить об этом по телефону Антону не хотелось, и он только поддакивал и спрашивал: «А как вы там? Дома все в порядке?»

Номер был не израильским.

– Антон, – произнес голос Манна, – у вас все в порядке?

– Да. То есть, нет. Я узнал дом. И слышал выстрел.

Несколько секунд Манн молчал, потом спросил осторожно:

– Вы слышали выстрел, или вы вспомнили выстрел?

– Вспомнил.

– Где вы сейчас?

– В кафе… – Антон поднял голову, чтобы прочитать название, на которое сначала не обратил внимания. – «Россильон», это на…

– Знаю, – перебил Манн. – Доедайте, что вы там едите, и идите по Бетаниерстраат, кафе как раз на углу, пройдете квартал, выйдете на остановку трамвая, дождитесь восьмого номера, который идет к зоопарку, проезжайте пять остановок, на шестой выходите, я буду вас ждать.

– Вам удалось что-то узнать?

– Я вас жду через сорок минут, раньше вам не успеть.

Антон заплатил по счету и, уже поднявшись, неожиданно сказал:

– Вы, наверно, знаете тех, кто живет в домиках на воде. В том, например, чья красная крыша… видите?

Девушка проследила за его взглядом.

– Это отель мамаши Кузе, – улыбнулась она, радуясь, что может ответить клиенту на простой вопрос. – Он так и называется: «Дом мамаши Кузе». Название написано на борту, и его можно прочитать, если смотреть со стороны канала или с противоположного берега.

– Там сейчас живет кто-нибудь?

– Там всегда кто-нибудь живет. Даже зимой, когда на канале холодно. Если вы хотите снять комнату, нужно сделать заказ месяцев за семь-восемь, у мамаши Кузе длинные очереди…

* * *

Манн поджидал Антона, сидя на металлической скамье под навесом.

– Вы уже были в доме-музее Рембрандта? – спросил детектив. – Это близко, минута ходьбы.

– Собирался. Я знаю, где это, смотрел на карте. Отсюда налево?

– Хорошо, что вы там не были. Может, узнаете место?

– Должен? И почему музей Рембрандта?

– Должны или нет – не знаю, – пожал плечами Манн. – Как я могу прогнозировать то, что вы сами не можете предвидеть? Почему музей Рембрандта? Увидите. Я не пытаюсь вас интриговать, сам не люблю дешевых эффектов. Но в данном случае важна неожиданность восприятия, если я правильно понимаю. Так что потерпите пару минут. Пока будем идти, расскажите о сегодняшних дежа вю.

Антон рассказал, но, похоже, не произвел на Манна ожидаемого впечатления. Детектив, казалось, не слушал, смотрел по сторонам, с кем-то здоровался, почему-то попросил повторить, будто не расслышал, совсем не важный эпизод – куда именно смотрел Антон, когда услышал выстрел.

– Сюда, – Манн ухватил Антона за локоть и направил не в большую парадную, бордового цвета, внушительную, с металлическим звонком в форме головы льва, дверь, а рядом, где оказались ступеньки, которые вели вниз, в подвальное помещение. Дверь там оказалась низкая, на стук открыл старик, похожий на Квазимодо, такой же сгорбленный и печальный. Он цепким взглядом осмотрел Антона с ног до головы, кивнул Манну что-то вроде «Под вашу ответственность» и исчез, отступив в темноту.

Изнутри на Антона смотрела не темнота, хотя и темнота, конечно, тоже, но главное – тишина. Почему-то тишину, а не темноту, Антон ощутил всем своим существом. Манн скрылся в тишине, не сказав хотя бы: «Идите за мной». Антон потоптался на месте, хотел было повернуться и уйти, но зачем-то же он пришел сюда с детективом, зачем-то ему нужно было преодолеть себя и войти в тишину.

Он вошел.

Это было что-то вроде склада или музейных запасников. Темно здесь не было на самом деле – свет пробивался в узкие оконца под потолком, над дверью, что вела в глубину здания, горела лампочка в светло-желтом плафоне. Тишины на самом деле не было тоже – справа от внутренней двери стояли огромные напольные старинные маятниковые часы, маятник мерно раскачивался, отщелкивая секунды, но щелчки не столько нарушали тишину, сколько подчеркивали пунктиром ее значимость.

Антон готов был к тому, что сейчас ему покажется, будто он здесь уже бывал, но ничего такого не случилось, не был он в этом подвале ни разу, никогда не видел ни старинного секретера с резными панелями, ни стола, вроде бы тоже старинного, но, в отличие от секретера, оставлявшего впечатление старой рухляди, которую жалели выбросить. Еще в комнате были штабеля то ли досок, то ли больших деревянных плоских столешниц, сваленных одна на другую, и еще десятка два стояли тесно друг к другу у правой стены. Антон не сразу догадался – это были картины в рамах, они лежали, стояли, а две висели в простенках между окошками на улицу. Антон подумал, что здесь можно увидеть творения если не самого Рамбрандта, то кого-нибудь из его современников, но на картинах оказалась современная мазня – впрочем, мазня могла быть и столетней давности, тогда тоже любили все кубическое и не имевшее отношения к жизни.

Манн стоял посреди комнаты, положив руку на штабель лежавших друг на друге картин, и молча разглядывал Антона – видимо, ожидал от него определенной реакции, но что мог сделать Антон, кроме как пожать в недоумении плечами и посмотреть на детектива долгим ответным непонимающим взглядом?

Зачем его привели сюда?

И тогда он увидел. Картина стояла на полу справа, под высоким окошком, рамка из темного дерева почти сливалась со стеной, потому Антон и не разглядел сразу. В глаза картина не бросалась, она была скромной и будто старалась спрятаться от постороннего взгляда. Что там было изображено, Антон не сразу разглядел, подошел ближе, наклонился…

Ощущение дежа вю нахлынуло с такой стремительной и неодолимой силой, что Антон почувствовал удар в спину и упал бы головой вперед, если бы не ухватился за штабель. Так и стоял, согнувшись.

На картине была изображена девушка, которую он знал, но никогда прежде не видел. Это двойное ощущение – узнавания и неузнавания одновременно – само по себе было отчетливо узнаваемым, и Антон по давней привычке уцепился за это ощущение, стремясь именно его закрепить в памяти, потому что только ощущением ощущения мог потом вызвать то ясное понимание, которое возникло сейчас, продержалось секунду и исчезло, но все-таки осталось тоже, вплавленное в его память.

Манн подставил Антону стул. Почувствовав, что может расслабиться, Антон опустился на сиденье, отчего представление в памяти закрепилось окончательно, и сказал:

– Эсти.

– Эсти, – повторил Манн и принес себе стул, стоявший у стены под окошком. Сел рядом с Антоном, положил ногу на ногу, ни слова больше не произнес, так они и сидели, разглядывая женский портрет, который, казалось, все больше оживал под их сосредоточенными взглядами. Ожили глаза – теперь они не просто смотрели, они хотели что-то сказать, Антон даже начало казаться, будто он понимает – что именно, только перевести понимание в слова он не мог. Ожили руки – Антон видел, как на кончиках пальцев проявились следы краски – не той, что нанес художник, когда рисовал картину, а той, что запачкала руки девушки, когда та прикасалась к кисти, возможно, держала ее в руке. На локте Антон разглядел небольшой шрамик, почти совсем незаметный, будто от укуса крупного насекомого: сначала была ранка, которую девушка нервно расчесывала, и осталась отметина – у Антона была такая, очень похожая, на ноге, с задней стороны колена, в детстве его укусило насекомое, которое он даже не видел – почувствовал боль не сразу, а потом несколько дней расчесывал ногу до крови, он даже ходить не мог, и осталась отметина в виде короткого шрама, такого же, как у девушки.

– Кто? – спросил Антон, и Манн понял, что вопрос относился не к той, кто была на картине изображена (имя уже было названо), а к имени художника.

– Ван Барстен.

– Вот как, – пробормотал Антон. Он не мог оторваться от взгляда девушки. Когда он хотел внимательнее рассмотреть плечи, нежную кожу в вырезе блузки, какая-то сила, подобная центростремительной, возвращала его обратно, и он всматривался в глаза девушки, понимая, что она говорит сейчас с ним, рассказывает о себе, ей-то наверняка была известна тайна, которую они с Манном пытались сейчас открыть, и скрывать ничего она не хотела, вот же, смотри – смотри, а не слушай, ты хочешь услышать, а нужно видеть…

– А эта девушка, – сказал Антон. – Вы узнали, кто она? Эсти?

– Нет, – с сожалением произнес Манн. – То есть, да, узнал. Но ее зовут не Эсти. Анна Риттер, живет она сейчас в Роттердаме, а год примерно назад жила в Амстердаме, работала в магазине одежды, пыталась поступить в консерваторию, но не сумела сдать экзамен.

– Консерватория, – ухватился за слово Антон. – Она играет на фортепьяно?

– Она, – пожал плечами Манн, – считает, что у нее голос. Но, видимо, это не так. Поступала на вокальный факультет. Так ли важны детали, если это другая девушка? Вы сказали, ту девушку зовут Эсти.

– Да, – подтвердил Антон. – Но это… ее портрет.

– Это Анна Риттер, и нашел я ее потому, что одно время, очень недолгое, она была натурщицей.

– У Ван Барстена?

– Нет, не у Ван Барстена. У Тима Вермейена. Может, и у Ван Барстена, об этом я ничего не знаю. А у Вермейена точно.

– Но эта картина…

– Копия. Рисовал Ван Барстен, да. Но это копия с полотна Вермейена.

– А оригинал? Где…

– Это, – торжественно провозгласил Манн, – никому не известно. Вы можете дослушать меня, не прерывая?

– Конечно.

– Так вот. Анну Риттер Вермейен нарисовал чуть больше года назад, она как раз провалилась в консерватории, стала работать в магазине готового платья на Дамраке, там ее Вермейен и углядел, девушка ему понравилась, и он попросил ее позировать для портрета. Картину Вермейен нарисовал, она выставлялась в галерее Ванцо, и ее купили.

– Кто?

– Могу узнать, если вы считаете, что это важно.

– Ну как же!

– Получить покупку новый хозяин не успел – в ту же ночь картину из галереи украли. Очень аккуратно, кстати – сигнализация не сработала. Полиция этим делом занималась, но без успеха. Скорее всего, полотно успели вывезти из страны. Я справлялся у майора Готфрида, он занимался этим делом. Картина не всплыла ни на одном аукционе, ни на одном вернисаже. Исчезла напрочь.

– Когда же Ван Барстен успел…

– В том еще одна особенность этой копии. Ван Барстен рисовал по памяти. Уже после того, как оригинал исчез.

– По памяти? – с недоверием сказал Антон.

– В полиции тоже решили, что это подозрительно. Память у Ван Барстена фотографическая – это известно. Но не настолько же! Готфрид заподозрил, что Ван Барстен имел какое-то отношение к похищению и снял копию уже после того, как картину украли. Это не подтвердилось. Ван Барстен действительно писал по памяти, нашлись свидетели. К тому же, в студии Ван Барстена произвели обыск – конечно, не нашли и следов похищенной картины. И копия, как уверял сам Вермейен, плохая – Ван Барстен неправильно написал фон.

Фоном на картине был тяжелый пурпурный занавес, скорее всего бархат, парча или иной материал, висевший на стене подобно ковру. Антон подумал, что художник должен был выбрать что-то легкое, под стать девушке – небо с облаками или светло-зеленую стену.

– Тяжелый ковер, некрасиво, – пробормотал Антон.

– На оригинальной картине Вермейена Анна изображена была на фоне колонн, уходящих вдаль. За ее головой, где складка бархата, была изображена мозаика…

– Церковь? – поразился Антон.

– Вермейен не рисовал в церкви, – покачал головой Манн. – Просто колонны. Просто мозаика. Неизвестно, где он рисовал фон.

– Но можно спросить! У Вермейена, у Анны, у Ван Барстена, наконец!

Антон не мог усидеть на месте.

– Конечно, – кивнул Манн. – Если знать, что спрашивать. Если знать, почему спрашивать.

– По-моему, вы…

– Дорогой Антон, – проникновенно произнес детектив, – если вопросы начну задавать я, это будет выглядеть странно, и у людей возникнут подозрения. Криста сегодня, может быть, увидит Якоба на вернисаже, в музее Ван Гога открывается выставка инсталляций, видеть не могу эти поставленные в ряд холодильники с пылесосами, у меня от них аппетит портится, а Криста… ей ничего.

– Когда… Я хочу сказать, госпожа Манн вернется домой?

– Боюсь, – улыбнулся Манн, – Криста домой не вернется.

Антон ошеломленно посмотрел на детектива. Вопрос, мгновенно возникший в мыслях, задавать, конечно, было неприлично и неосторожно.

– Сразу после вернисажа, – объяснил Манн, – Криста поедет в редакцию, номер выходит завтра, материал не написан, а там еще фотографии, так что работа будет и у фоторепортера…

– Я думал, – с ноткой удивления в голосе сказал Антон, – сейчас журналисту нет надобности работать в редакции, можно из дома…

– Можно, – согласился Манн, – теоретически. Я сначала тоже так думал, а Криста поднимала меня на смех и говорила, что я ничего не понимаю в журналистике. Видите ли, в редакции атмосфера… Коллеги, с которыми можно все обсудить, поспорить, самой для себя уяснить некоторые моменты, и фотограф тут же работает на фотошопе, с ним тоже можно поругаться, потому что лучше снимок притемнить, а он высветляет. В общем, деловая и творческая атмосфера, чего, понятно, нет дома. Сначала мне это казалось странным, но как-то я побывал в редакции в ночь выпуска, и, скажу вам, это действительно ни с чем не сравнимое ощущение. Что-то вроде интеллектуального оргазма. А как они там ругаются! Обсуждают строку в репортаже, два неточных слова, а употребляют по этому поводу такое количество не вполне, я бы сказал, цензурных выражений…

– В общем, – заключил Манн, – я теперь понимаю, откуда в этом журнале такой драйв. Криста будет дома, когда номер уйдет в типографию, и сразу завалится спать, так что поговорить с ней получится не раньше завтрашнего полудня.

Увидев разочарованное выражение лица Антона, Манн добавил:

– Но если Криста сумеет что-то важное выяснить, она позвонит сама. Правда, важное с ее точки зрения, может оказаться для нас совершенно бесполезным. И наоборот.

Антон поднялся и подошел ближе к картине. Ощущение дежа вю исчезло, он понимал, что новых воспоминаний картина не вызовет, ему хотелось рассмотреть работу внимательнее. Девушка стояла в напряженной позе, одной рукой касаясь зеленого пояска на платье, а другую протянув вперед, будто хотела взять что-то невидимое зрителю.

Манн тронул Антона за плечо.

– Пойдемте, – сказал он, – иначе нас отсюда попросят.

* * *

На улице, оказывается, собирался дождь – откуда-то успели притащиться тяжелые мрачные тучи, теснившие одна другую, и первые капли упали, асфальт еще не был мокрым, но влага, растворенная в воздухе, сделала его темным и ожидающим.

– Теперь, – сказал Манн, сев за руль и подождав, пока Антон пристегнется, – повторите ваш рассказ. Домик на воде. Выстрел.

Антону хотелось, чтобы они поехали к каналу и Манн сам посмотрел на домик мамаши Кузе, но у детектива были свои планы – когда зажегся зеленый, он повернул налево, переехал через мост и сосредоточенно повел машину по улицам, которые Антон узнавал, понимая, что и это тоже дежа вю, но у него не было времени сосредоточиваться, да и не нужно, было, скорее всего. Ничто в его памяти не всплывало, кроме простого момента узнавания – был здесь, проезжал или проходил…

– Куда мы едем? – спросил Антон.

– Потом, – нетерпеливо сказал Манн. – Рассказывайте.

– Вон как, – сказал он, выслушав внимательно, не проронив ни слова, но ни разу так и не повернув головы к Антону. – Мамаша Кузе не так проста. Девушка в кафе, видимо, работает недавно, иначе рассказала бы вам. У мамаши Кузе была дочь. Мужа не было, насколько мне известно, а дочь была. Тогда ее… фрекен Кузе, я имею в виду… еще не называли мамашей, а звали ее… вылетело из головы… В восьмидесятых у нее были два дома, которые она сдавала постояльцам.

– Меблированные комнаты, – пробормотал Антон.

– Два больших дома, в одном пять этажей, в другой восемь. Достались по наследству от отца. Сама мамаша… как же ее звали… да, вспомнил: Сандра. Сама Сандра жила на шестом этаже в большом доме, зарабатывала неплохо, хотя, полагаю, и нервов ей это стоило изрядно. Жильцы, они ж такие, один платит вовремя, другой через раз, третий вообще не платит, а человека не выселишь без судебной процедуры… Характер у Сандры портился, а тут она забеременела от кого-то из своих любовников.

– Откуда вы все так подробно знаете? – не удержался от вопроса Антон.

– Родилась девочка, – продолжал Манн, не отвечая Антону, – и в день совершеннолетия покончила с собой – выбросилась из окна…

– Господи… – пробормотал Антон.

– Никто не понял – почему… Это было семь лет назад, я еще работал в полиции и хорошо помню дело. Это ответ на ваш вопрос: почему я так подробно все знаю. Выезжал на место с майором Лонгером, тогда, правда, он был еще младшим инспектором. Дело было ночью, в квартире гуляла молодежь, праздновали день рождения Эсти…

– Как? – воскликнул Антон.

– Эсти, да, – смущенно сказал Манн. – Совпадение. Та Эсти погибла семь лет назад.

– Я понимаю, – отрешенно произнес Антон. – Совпадение, конечно.

– Естественно, Лонгер предположил, что девушку выбросили из окна. Опросили гостей и соседей, Сандра была у подруги, гости ничего сообщить не смогли: пили, танцевали, в какой-то момент Эсти раскрыла окно, спокойно – это все говорили: «спокойно, будто хотела сесть» – поднесла к окну стул, встала на него, со стула на подоконник и – вниз. Молча, ни на кого не посмотрев.

Машина выехала из переплетения центральных улиц на широкую магистраль, вдоль которой стояли современные коробки этажей по десять-двенадцать, безликие, как маски. Дождь так и не начался, покапал немного и перестал.

– Лонгер – профессионал, – говорил, между тем, Манн, он снизил скорость, пропуская грузовики и трейлеры. – Он определил, что виноватых не было: молодежь в шоке, никто ничего не понял, все было, как обычно на любой вечеринке. Мы прошли в комнату Эсти. Рядом с компьютером на столике лежала папка с бумагами, отдельные листы, исписанные аккуратным почерком, не второпях. Что-то вроде дневника. Только это оказался не дневник, хотя записи аккуратно располагались по датам Начиналось с девяносто шестого – Эсти было тогда восемь лет. Вот что она писала: «Я не хочу в этом теле. Я ненавижу свое тело. Это не мое тело. Я не хочу быть здесь»… И так страница за страницей, год за годом. Короткие строчки, четкий почерк. Потом: «Я уйду отсюда. Мне здесь делать нечего». Последняя запись была датирована тем днем, когда это случилось. «Сегодня я уйду. Сил больше нет терпеть». И все. Ниже лежали два чистых листа.

– Вы хорошо помните…

– Такое не забудешь. Вопрос был: почему раньше не распознали болезнь. Об этом Лонгер спрашивал и мамашу Кузе, и врачей. Оказалось, что мать все знала о желании дочери, но, странная вещь… Эсти писала свои отчаянные призывы, но вела себя, как абсолютно адекватный ребенок. Проблем с ней у Сандры не было, они замечательно друг друга понимали, никогда не ссорились. Веселая нормальная девочка, подруги, потом и друзья. Сандра обнаружила дневник, когда Эсти было лет тринадцать, и, конечно, повела дочь к психиатру. Не к одному – к трем, и хорошим, благо деньги у нее были. Все три врача долго с девочкой говорили и пришли к выводу: здорова. Развели руками и отпустили с миром. А она продолжала писать дневник, только теперь прятала, а в день, когда решила уйти, достала и положила на видном месте. Понимала, что будет расследование…

– В день рождения, – сказал Антон, обдумывая мысль, которую сам не вполне осознавал.

– Вот! Дождалась совершеннолетия, и ровно в полночь… Будто хотела сказать: я теперь сама отвечаю за свои поступки и делаю, наконец, то, что давно собиралась.

– Господи…

– Тогда, насколько я помню, Сандру Кузе и начали называть мамашей. Оба дома она продала, в ту квартиру больше не зашла, вскоре купила плавучий домик, переоборудовала… Она и живет там, насколько я знаю, в кормовой каюте.

– Такая история с мамашей Кузе, – сказал Манн после довольно долгого молчания. Они ехали по магистральному шоссе в сторону Гааги – Антон увидел указатель «Гаага, 19 км». В Гааге жила Анна Риттер – значит, детектив решил поговорить с ней?

– Я больше не принимал участия в расследовании, – продолжал Манн, – а Лонгер еще пару раз беседовал с мамашей Кузе. У них была игра – у матери с дочерью. Эсти изображала инопланетянку, а мать объясняла, как все на Земле устроено. Они так играли, когда Эсти было пять-семь лет. Дети любят задавать вопросы, вот Эсти и выбрала такой способ. А когда Эсти не стало, мамаша Кузе сама немного сдвинулась и уверила себя, что в теле дочери на самом деле жила душа инопланетной сущности, которой было не по себе в чужом мире, она рвалась домой…

– Инопланетянка?

– Никто не воспринял мамашу Кузе всерьез. Не знаю, показывалась ли она психиатрам. Больше я этим делом не занимался. Но ваш рассказ…

– Вы думаете, Эсти…

– Я ничего пока не думаю, Антон. И вам не советую делать выводы. Кстати…

– Что? – спросил Антон минуту спустя, потому что Манн неожиданно замолчал и, увеличив скорость, принялся обгонять грузовики и трейлеры, которые он недавно пропустил вперед.

– Простите? – переспросил детектив рассеянно.

– Вы сказали «кстати».

– А… Майор заподозрил, что девушка принимала наркотики. Симптоматика вполне этому соответствовала… Но никаких следов наркотиков в организме Эсти не обнаружили. В квартире тоже. Майор пытался проследить связи Эсти с мелкими торговцами… ничего.

– А что вы скажете Анне? – спросил Антон минут через пять, когда они проехали указатель «Гаага, 10 км».

Манн покосился на Антона.

– Вы решили, что мы едем к Анне Риттер? – спросил он. – Нет, с ней я предпочел бы сначала поговорить сам… пока, правда, не вижу смысла.

– Так куда же… – растерялся Антон.

– Имейте терпение. Кстати, едем мы не в Гаагу.

Они действительно свернули направо на ближайшем повороте, Антон не успел разглядеть, что было написано на указателе. Дорога стала двухрядной, и машин почти не было. Они ехали мимо маленьких ферм, аккуратных полей, засеянных чем-то зеленым с высокими стеблями.

Антон глядел по сторонам и, вместо того, чтобы успокоиться, все больше нервничал, хотя и не мог сам себе объяснить причину. Манн снял правую руку с руля и похлопал Антона по колену.

– Все в порядке, – сказал он. – Хочу вам кое-что показать.

Впереди появились первые домики деревни, а может, небольшого городка – отличить голландский городок от голландской деревни Антон не мог; скорее всего, таких отличий не существовало. Красные черепичные крыши, магазины, спутниковые антенны, площадь…

Сердце Антона потеряло опору и попыталось упасть, ритм сбился. Манн остановил машину перед местной церковью, заглушил двигатель и только после этого повернулся к Антону. Церковь была точной копией амстердамского храма святого Юлиуса. Такие же старые красные кирпичи, точно такой же портал, закрытая дверь с ручкой в виде бронзовой львиной головы, башенка со шпилем, колокольня – будто амстердамскую церковь кто-то поднял вместе с участком земли и перенес за тридцать километров, в небольшой городишко с названием Остербрук.

Нетрудно было понять, чего добивался Манн, затеяв неожиданное путешествие, и почему не хотел говорить о цели. Антон внимательно прислушивался к собственным ощущениям, хотя и знал, что смысла не было: дежа вю или появлялось, или нет, сейчас его не было, хотя вроде и церковь была такой же, и даже небольшой садик с одиноким деревом и скамьей.

Антон вышел из машины, подошел к скамье и сел, не спуская взгляда со знакомых контуров. Манн опустился рядом, сложил руки на груди, ждал.

– Ничего, – сказал Антон. – Я никогда раньше не видел эту церковь. Зря мы сюда ехали.

– Что ж, тогда отдохнем немного, – Манн вытянул ноги и закрыл глаза.

В садике было тихо, тихо было на площади, и улицы тоже были тихими, Антон не слышал ни шума автомобильных моторов, ни голосов. Странное ощущение, будто смотришь фильм Бергмана «Земляничная поляна».

Нет, вот из-за угла появились двое мужчин, прошли, тихо переговариваясь, и машина – фургон с непонятной надписью на голландском – проехала, не торопясь. Обычный городок, обычный день…

– Мы кого-то ждем? – догадался Антон.

– Уже дождались. – Манн кивнул в сторону появившегося в скверике мужчины в темном костюме и старомодной шляпе. Мужчине на вид было далеко за семьдесят, и шляпа выглядела так, будто он не снимал ее с молодых лет, когда принял этот приход. Местный пастор?

Манн поднялся навстречу старику, и Антон тоже встал, пожал протянутую ему руку и в рассеянности не запомнил имя, названное тихим приятным, притягивающим баритоном.

Пастор пошел вперед, в руке его появился ключ – Антон ожидал увидеть что-нибудь старинное, с нарезкой и большим кружком, но ключ оказался современным, маленьким, таким же, каким Антон запирал в Ариэле свою квартиру.

Пастор о чем-то заговорил с Манном по-голландски, детектив несколько раз кивнул и один раз отрицательно покачал головой, не произнеся в ответ ни единого слова. Дверь открылась бесшумно, и на Антона глянула знакомая темнота. Он не представлял, как может оказаться знакомой обычная темнота, такая же, как во всех других случаях, когда входишь со света в темное помещение, но ощущение дежа вю настигло его, когда он еще не переступил порог и понятия не имел, что увидит внутри – зал мог оказаться совсем не похожим на тот, в амстердамской церкви святого Юлиуса.

Пастор вошел первым, Манн сделал приглашающий жест, и Антон ступил в полумрак. Мозаичные окна – высокие и узкие, точно такие же, как в церкви святого Юлиуса. Даже замысловатый узор показался Антону таким же, хотя как он мог знать? Света оказалось достаточно, чтобы разглядеть два ряда колонн и ряды уходивших к центральному алтарю скамеек. Пастор уже стоял на возвышении и зажигал одну за другой три высоких свечи в красивом бронзовом канделябре. Антон подумал, что здесь, конечно, есть электрическое освещение, и пастор мог, войдя, нажать на выключатель… Он так бы и сделал, как наверняка делал всегда – видимо, Манн предупредил его, когда договаривался, или сейчас, отвечая на вопросы. Может, пастор спросил, включать ли освещение, а Манн ответил отрицательно, покачав головой?

Выключатель должен быть слева от входа на высоте плеча Антона – штукатурка немного выщерблена, и получилось углубление; удобно упираться большим пальцем, когда указательным нажимаешь на кнопочку, чтобы включить свет. А рядом на стене кто-то, наверно, хотел повесить указатель, табличку, но то ли решил не вешать, то ли повесил и снял – остались два замазанных отверстия от вытащенных шурупов.

Антон вернулся к двери, чтобы проверить ощущения. Манн повернулся к нему, хотел что-то сказать, но промолчал. Пастор зажег свечи, отчего алтарь озарился теплым волнующим светом. Священник перешел к другому концу стола, там тоже стоял большой подсвечник, а Манн подошел ближе к Антону, с удовлетворением нащупавшему и выключатель, и углубление, и две замазанные дырочки – конечно, он бывал в этой церкви, бывал не раз, если запомнил такие мелкие детали. Когда?

Вспомнив расположение выключателя, Антон сразу же и сделал то, что, вспомнив, делал не раз: протянул руку, вложил большой палец в углубление, указательным надавил… Пока свет еще не вспыхнул, Антон вспомнил, что загоралось обычно не все подкупольное освещение, а только две лампы на ближайших к двери колоннах, они позволяли ориентироваться у входа, а зал все равно оставался в полумраке, особенно сгущавшемся, когда перед дверью становилось светло. Обычно он стоял на этой границе света и тьмы, привыкая, а потом…

Потом надо пройти ко второй колонне справа, там другой выключатель, от него зажигаются лампы центральной части зала, а чтобы включить остальные, нужно пройти к алтарю, туда, где сейчас стоит пастор. Выключатель был в боковой поверхности стола.

Все это Антон вспомнил в долю секунды, прошедшую между моментом, когда палец лег на кнопку, и моментом, когда ближняя часть зала озарилась не очень ярким теплым желтым светом двух ламп, висевших на боковых колоннах.

– Так, – удовлетворенно произнес Манн. – Вспоминайте дальше.

По заказу Антон вспомнить не мог ничего. Бывал он здесь, это очевидно. Но что делал? Зачем приходил?

– Это… – сказал Антон, чтобы сделать хоть какое-то сопоставление. – Это церковь святого Юлиуса?

Звуки под куполом слышны были во всех концах зала – особенно сейчас, когда здесь не было людей, шушукавшихся и наполнявших пространство пересекавшимися звуками слов.

– Нет, – отозвался пастор. Говорил он по-английски, но с сильным акцентом. – Это церковь святого Фомы. Наша церковь и храм святого Юлиуса в Амстердаме были построены в восьмидесятых годах девятнадцатого века по одному и тому же проекту архитектора Ганса Ван Вернеке.

Антону стал понятен замысел Манна – достаточно безумный, чтобы из него действительно что-то получилось. Но ведь получилось, он вспомнил. Действительно ли вспомнил, как бывал именно в этом храме? Может, в том, амстердамском, может, и там выключатель расположен в том же месте, где такое же углубление… Маловероятно. За полтора века произошло многое, что сделало два храма похожими, но отличимыми, как можно отличить людей-клонов, выращенных из одного генетического набора клеток, но проживших жизни по-разному – в разных семьях, разных обстоятельствах, один как-то упал, поранил руку, и остался шрам, а другой много занимался спортом, и накачал мускулатуру.

Манн тенью шел сзади, а пастор стоял на возвышении и смотрел на Антона, не выражая никаких эмоций, – может, молился.

В центре зала, под куполом, было такое же открытое пространство, как у собрата этого храма в Амстердаме, и, сделав три шага вправо, Антон остановился – как там. Чего он ждал? И зачем? От ожидания дежа вю не возникали никогда, ему нужно было просто смотреть по сторонам, любоваться мозаичными окнами, ни о чем не думать…

Девушка стояла у третьей колонны, считая от алтаря. У третьей колонны, конечно, никого не было, и свет так падал, что, если бы кто и был, заметить его можно было бы с трудом в сгущавшемся на том месте мраке, а различить – девушка ли это или низкорослый мужчина – было бы невозможно. Он это видел, но и девушку видел тоже, она стояла у колонны в сером световом конусе, падавшем из верхних окон, она стояла здесь в другое время дня, и снаружи тогда, похоже, было не так солнечно, как сейчас, а пасмурно.

Девушка… Эсти… была в этом храме, стояла у третьей колонны, а он – как сейчас – остановился на открытом пространстве под куполом. Сейчас здесь было довольно светло, еще и потому, что свет двух ламп, которые она сам же и включил, падал на его лицо, одежду, руки, не столько их освещая, сколько отмечая присутствие человека – Эсти не могла его не видеть. То есть, не могла, если была бы здесь и сейчас, а там и тогда она его точно не видела, хотя он стоял, не скрываясь.

– С вами все в порядке? – спросил Манн. Подошел он осторожно, неслышно ступая по каменному полу.

– Да, – с трудом проговорил Антон, и Манн отошел на шаг, показывая, что он не собирался вмешиваться, он только хотел…

– Она была здесь, – Антон сказал это громче, чем следовало бы, он еще не приноровился к акустике, звук был или слишком тихим, или вдруг громким, хотя слово было сказано почти шепотом. В разных местах церкви, – понял Антон, – разная акустика, и наверняка лучше всего слышно, если говорить, стоя у алтаря.

Антон ощутил страх, хотя страх ему не принадлежал, но был разлит по всему полу и местами вспучивался, как поверхность волнующегося океана, и когда особенно высокая волна коснулась груди Эсти, она…

– Можно, – сказал Антон, вернувшись и поняв, что, заставляя себя вспоминать, он лишь отдалит момент полного узнавания, – можно мне спросить кое-что у священника?

– Конечно, – Манн отступил, позволив Антону пройти по узкому проходу между скамьями и рядом колонн.

Пастор стоял на краю возвышения, опустив руки и голову, делал вид, что молится, а может, на самом деле молился, не обращая внимания на Манна с Антоном. Он был у себя, он говорил с Богом, и никто в тот момент не мог знать, отвечал ли Творец.

Антон не знал, как полагается обращаться к священнику-протестанту. Падре? Нет, это точно католическое. Отец? Скорее русское. Просто «кюре»? Да, вспомнил: преподобный. Так говорили в романах, которые он читал. Надо бы по имени, но имя Антон не запомнил.

Память – штука странная. Тогда не запомнил, а сейчас…

– Преподобный Ван Казель, – произнес Антон, и пастор вздрогнул, будто не ожидал услышать собственное имя от человека, которого привел детектив, объяснив, что хочет провести в церкви важный следственный эксперимент.

– Да, – мягко произнес священник, и Антон решился:

– Недавно, – сказал он, – вскоре после полудня… когда на третью колонну, падал луч солнца… это бывает в час или два, верно?

Пастор проследил взглядом за рукой Антона, кивнул и сказал:

– После полудня, да. Потом луч переходит к четвертой колонне, а в полдень падает на вторую.

– Я часто пользуюсь этим эффектом, чтобы определять время, – добавил он после небольшой паузы и умиротворенно улыбнулся. – Неосознанно, наверно. Вы сейчас сказали, и я об этом задумался.

– Позавчера, – повторил Антон, – в час пополудни вы были в церкви?

– Нет, – уверенно сказал пастор. – Я был у себя в келье, если вам это важно знать.

– А здесь? Никого?

– В это время обычно здесь возится служка, Эшер его зовут, безобидное создание. Он и сейчас был бы здесь, но я его отпустил…

Пастор бросил взгляд на Манна, будто сказав: по его просьбе я и отпустил служку, чтобы не было здесь никого лишнего.

– Эшер, – повторил Антон. – Можно с ним поговорить? Он же…

Антон не мог подобрать подходящего слова. Русское «юродивый» осталось бы не понятым, а как сказать по-английски, Антон не знал.

– О, – улыбнулся пастор, поняв затруднение Антона, – Эшер вполне нормален, если вы это имеете в виду. Он даже может выступить свидетелем в судебном процессе, – добавил преподобный, обращаясь скорее к Манну, чем к Антону. – Минуту, господа, я сейчас его приведу.

Спустившись с возвышения, пастор направился к боковой двери, которую Антон не мог разглядеть со своего места – услышал только тихий скрип петель и довольно резкий хлопок. Манн стоял, отрешенно глядя вверх – не хотел, похоже, хоть как-то влиять на мысли и ощущения Антона, но вопрос чувствовался в его позе, хотя и это было лишь подсознательным ощущением, скорее даже – желанием ощущения.

– Странно, – сказал Антон, – я не могу понять…

Манн смотрел в небо, отделенное от него куполом.

Дверь скрипнула и хлопнула еще раз, пастор шел впереди, а за ним семенил на коротких ножках служка – Антон ожидал увидеть старика, всю жизнь прожившего в одной из церковных келий, но Эшер оказался юношей лет двадцати. Выглядел он совсем не дебилом, как можно было ожидать из слов пастора – нормальный парень, внимательный взгляд, только фигура несуразная: ноги короткие, а руки длинные, огромные ладони и большая голова, а может, только казалось, что голова большая – из-за непропорциональности туловища.

Пастор отошел в сторону.

– Эшер, – сказал служка, бросив взгляд сначала на Манна, а потом на Антона. Признав, видимо, главным Манна, он затем смотрел только на него, только его слышал, отключившись от присутствия Антона, будто тот стал невидимым и неслышимым созданием, порождением тьмы или света, но только не человеком из плоти и крови.

– Я хотел спросить, – сказал Антон по-английски. – Позавчера ты был здесь, в зале, в два часа пополудни.

Парень смотрел Манну в глаза и дожидался вопроса или указаний, как пес ждет команды хозяина. Не понял ни слова?

– Эшер, – повторил Манн, едва заметно кивнув Антону, – ты помнишь, где был позавчера? Не вчера, а два дня назад?

– Конечно, – Эшер передернул плечами, отчего голова его будто перекатилась по блюдцу и вернулась на место. – Вас интересует конкретное время? Вы лучше сразу скажите, что хотите узнать, и я попробую помочь.

По-английски он говорил легко, не задумываясь и не подбирая слова.

Антон едва не рассмеялся – смех получился бы нервным, – Эшер еще раз опроверг впечатление. Нормальный умный парень, не нужно ходить вокруг да около.

– Позавчера, – повторил Антон, – в два часа пополудни, здесь, возле третьей – вон той – колонны, стояла девушка…

Манну пришлось повторить фразу.

– Девушка, – задумался Эшер. – Позавчера? Это когда на площади была ярмарка, благотворительная распродажа рукоделий?

– Верно, – подал голос священник. – Начали в десять и торговали часов до четырех.

– Нет, – отрезал Эшер. – Никого здесь не было. Я был один.

«Ты ждал иного ответа? – подумал Антон. – Конечно, не было. Как не было убийства художника в церкви святого Юлиана, не было выстрела в домике матушки Кузе»…

– Девушка… – задумчиво продолжал Эшер, глядя не в глаза Манну, а на носки его туфель. – Невысокая, волосы светлые, ниже плеч, с челкой такой… треугольником. Глаза… серые, кажется. Лицо немного вытянутое, а рот маленький… Немного похожа на молочницу, что на картине Вермеера.

Антон поразился точности словесного портрета.

– Значит, ты ее все же видел? – спросил Манн.

– Откуда ты знаешь, что мы именно об этой девушке говорим? – одновременно задал вопрос Антон.

– Действительно, – Манну пришлось повторить вопрос, и от себя он добавил: – Я тебе ее не описывал.

Эшер почесал в затылке, будто сельский парень, у которого спросили, будет ли он в пятницу танцевать на свадьбе. Он по-прежнему смотрел на носки туфель Манна, Антон не видел его взгляда, да и выражения лица не мог разглядеть, потому что смотрел на Эшера в профиль. Однако работа мысли или чего-то, заменявшего мысль в подсознании этого человека, почему-то ощущалась даже на расстоянии, как напряжение то ли воздуха, то ли физических сил, электромагнитных или иных, отчего начала болеть голова… Нет, подумал Антон, не болеть, а вдавливаться в какую-то физическую среду, будто в пластилин, оставляя в ней отпечаток собственного присутствия.

– Вы спросили об этой девушке, – произнес, наконец, Эшер, справившись с мыслительными проблемами.

– Эшер, – подал голос пастор, – практически не покидает пределов церкви, здесь его келья, здесь он проводит все время. В последний раз он выходил зимой, у него разболелся зуб, и я повел парня к дантисту.

Эшер выслушал слова пастора, никак на них не отреагировав, но Антону почему-то показалось, что юноша с ними не согласен.

– Здесь, – сказал Манн. – Что она делала?

– Шла, – не задумываясь, ответил Эшер. – Она шла от двери, оттуда, к алтарю, вот сюда.

– А потом?

– К ней подошел мужчина, подал руку, и они сели на вторую скамью справа.

– Можешь описать мужчину?

– Высокий, светлые длинные волосы на пробор, немолод, лет пятьдесят, может, больше, чуть сутулится, лицо широкое, но с мелкими чертами.

Антон и Манн переглянулись. Манн едва заметно кивнул. Ван Барстен?

– Потом я ее больше не видел.

– В церкви были еще люди?

– Конечно. Много.

– Была служба?

– Да. Обедня.

– Если ты помнишь, какой псалом мы читали тогда… – пастор решил внести свою лепту в процесс расследования.

– Сто тридцатый, – уверенно проговорил Эшер. – О кошке, вступающей во врата Рая.

– Гм… – пастор быстро высчитал в уме. – Значит, это было в прошлый понедельник. Или в декабре, но, видимо, такое предположение слишком…

– В прошлый понедельник? – с вопросительной интонацией проговорил Манн, глядя на Эшера и надеясь, что тот подтвердит дату хотя вы кивком. Никакой реакции.

Эшер не сочинял, это было очевидно. Эсти была в церкви четыре дня назад и встречалась здесь с художником.

– Когда они шли по залу на свое место… – начал Манн.

– Это не было их место, – с раздражением заявил Эшер. – Это место фрекен Шараваль, но в тот день фрекен Шараваль не пришла, место осталось свободным, и они его заняли.

– То есть, – уточнил Манн, – ни раньше, ни позже Эсти… эта девушка в церковь не приходила, ведь если бы она пришла опять, ты обратил бы на нее внимание?

Если у Эшера фотографическая память, и если он хотел запомнить.

– Не знаю. Тот раз я помню.

– Потом, после службы… ты видел девушку и мужчину?

– Нет, – Эшер дернул головой, отчего она опять, подобно большому шару, перекатилась по плечам. – Я ушел, мне нужно было подготовиться к уборке.

– Спасибо, – сказал Манн и, повернувшись к пастору, повторил: – Спасибо.

Пастор кивнул Эшеру, и парень, повернувшись вокруг оси, будто солдат на плацу, удалился чуть ли не строевым шагом. Скрипнула и хлопнула дверь.

– У вас есть еще вопросы? – сухо спросил пастор. То ли ему не понравилось, как Манн разговаривал с его подопечным, то ли он вдруг куда-то заторопился.

– Нет, преподобный, спасибо вам за помощь, всего хорошего вам и вашей пастве, – Манн говорил, отступая к двери и заставляя отступать Антона, у которого на языке все еще вертелся вопрос, не заданный в самом начале.

На площади перед церковью стояла группа туристов – французы, похоже. Девушка-гид, показывая рукой на колокольню, рассказывала об архитектурном и историческом значении божьего храма.

Манн увлек Антона в тень, где у стены церкви стояла длинная деревянная скамья. Они сели, прислонившись к холодному камню. Детектив молчал, глядя вверх, на причудливой формы облака, будто нарисованные или прилепленные к небу невидимым скотчем – настолько они были неподвижны.

– Странно… – тихо проговорил Антон. – То есть, обстановка странная. И этот Эшер. Я помню, что он там был, но… даже как выглядел, вспомнить не могу. Может, если бы с самого начала не сбилось… Странно. Будто уравнение… знаю решение, но именно знаю, как абстракцию… а сам ход решения, как что куда преобразовывалось…

Манн положил ногу на ногу.

– Вспоминаю комнату, – продолжал Антон. – Длинная и довольно узкая, как пенал. Несколько окон по обеим сторонам, но справа они прикрыты занавесками, а слева открыты, и видно что-то, чего я не понимаю: серое, похоже на грозовую тучу… Небо, наверно, скоро дождь? В комнате два дивана, по той стороне, где занавески… журнальный столик… два кресла… на столике стопка журналов… попробую вспомнить…

Манн сцепил ладони на коленях и перевел взгляд на фронтон церкви.

– Глянцевые журналы, яркие обложки… То, что я вспоминаю, не всегда бывает в цвете, я забыл об этом сказать – иногда вижу черно-белые картинки и никак, сколько ни стараюсь, не могу припомнить, какого, скажем, цвета была машина или… Цветные журналы, я пытаюсь рассмотреть внимательнее… Вы пробовали, что-то вспоминая, рассмотреть детали? Обычно не получается. Помню военный парад в детстве, еще в Союзе, я был совсем маленький, отец брал меня с собой на парад девятого мая. Я сидел у него на плечах, иначе не видел бы ничего, по проспекту шла военная техника, я часто вспоминал танки, почему-то танки особенно запомнились, наверно, от них было больше всего шума, запоминается ведь не только изображение, но и звук, и чем он громче… и запахи еще, но запахи мне тогда были не интересны… Да, я хочу сказать, что потом часто пытался, вспоминая, увидеть лица танкистов, выглядывавших из люков, или надписи на бортах, я тогда не умел еще читать, и буквы для меня были всего лишь загогулинами, вот я и пытался точно вспомнить их расположение и прочитать – много лет спустя, – что было написано на броне. Не получилось ни разу. Я так и вспоминал загогулины – странное ощущение, я точно помнил расположение линий, уверен, что точно, но все равно линии в буквы не складывались и, как тогда, оставались непонятными. Я много думал: это чисто психологический эффект или так устроена память – если я чего-то не знал тогда, то, даже зная это теперь, не смогу использовать свое знание, чтобы вспомнить… Простите, Тиль, я слишком много говорю… Нет, не могу рассмотреть, что это за журналы, но почему, тоже странно, я же понимаю, что мои дежа вю – не обычная память, я не свою жизнь вспоминаю… то есть, свою, конечно… Но это все-таки другая память, и я думал…

Манн кашлянул. Из церкви вышел священник, теперь на нем поверх пиджака был короткий пыльник, очень неудобный в нынешней жаре, почему бы ему не перекинуть пыльник через руку и не париться… странный человек. Кюре бросил косой взгляд на сидевших на скамье Антона с Манном и бодро зашагал в сторону трамвайной остановки на противоположном конце площади. Из-за угла вывернул тихий голландский трамвай, притормозил и, всосав в себя священника, отправился дальше.

Манну и Антону, похоже, одновременно пришла одна и та же мысль, потому что, посмотрев друг на друга, оба покачали головами, приняв одно и то же решение. Нет, не будут они возвращаться в церковь и пытаться еще раз поговорить с Эшером, на этот раз без пригляда преподобного.

Манн опять поднял взгляд к небесам – облако за эту минуту странным образом почти рассосалось, оставив по себе память в виде светлой мучнистой загогулины, похожей на пластилиновую запятую.

– На противоположной стороне была дверь, полуоткрытая, а за ней, кажется. темный коридор, и в коридоре кто-то стоял… не Эшер… он там был, я чувствую, что был, но не вижу, а тот, кто в коридоре, – другой, мне почему-то страшно от его присутствия… И все. Знаете, Манн, когда в дежа вю появляется страх, – это я тоже давно заметил, – то больше ничего не вспоминается. Страх… как высокий забор.

Антон замолчал, наконец, и вопросительно посмотрел на Манна. Детектив разглядывал таявшее облако, но, почувствовав вопрос в словах Антона и паузу в его рассказе, произнес, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику.

– Вы допускаете одну логическую неувязку. И потому путаете… и меня запутываете.

– Какую неувязку? – нахмурился Антон. В дежа вю он пока вообще не видел логической зацепки, что уж говорить о неувязках?

– Если мы сейчас вернемся в Амстердам, то успеем как раз к ужину, – сказал Манн, оставив вопрос без ответа. – Я вас заброшу к Касыму и закажу кебаб… или рыбу, как хотите… а пока будут готовить, кое-куда съезжу, это не займет много времени, минут за двадцать управлюсь, мы поужинаем и обсудим…

– Есть что обсуждать? – с надеждой спроси Антон.

– Мы все время обсуждаем по ходу дела, – неопределенно отозвался Манн и, помолчав, добавил: – Если что-то еще вспомните, звоните сразу, время сейчас очень важно.

– Почему… – начал Антон и замолчал, Манн поднялся и пошел к машине, тоскливо притулившейся у тротуара там, где, как только что разглядел Антон, обозначено было, что разрешена стоянка только муниципального транспорта.

Антон поплелся за детективом, не представляя, что сейчас сцепляется друг с другом в его голове. А может, Манн и не думал о клиенте – обнаружив на ветровом стекле ожидаемую квитанцию о штрафе, детектив, не читая, свернул бумагу и сунул в сумку.

* * *

Дорога в Амстердам показалась Антону вдвое короче, будто была тем крокодилом, длина которого от головы до хвоста шесть метров, а от хвоста до головы – три. Они проехали железнодорожный вокзал и углубились в переплетение узких улочек, плавно становившихся мостами, которые так же плавно превращались в маленькие площади, где Манн, не раздумывая, выбирал одно из четырех или пяти направлений, и машина опять ввинчивалась в узкую улочку, казавшуюся Антону тупиком.

Манн смотрел на дорогу рассеянным взглядом, думал о чем-то, не связанном ни с движением, ни с Антоном, ни вообще с чем бы то ни было земным и привычным. Так, во всяком случае, казалось Антону, который не мог думать ни о чем, кроме странного парня со значащим именем Эшер, очевидно, игравшего важную роль в том, что случилось, но какую именно – Антон не мог понять и не мог себе представить, что в этом мог понять Манн, который и вовсе не знал ничего, кроме бессмысленной мозаики фактов-воспоминаний, не имевших отношения к реальности.

Манн остановил машину перед трехэтажным домом, посмотрев на который Антон немедленно ощутил дежа вю – он бывал здесь, хотя и не мог быть, потому что никогда не видел огромной куклы, висевшей над входом в заведение: кафе, скорее всего. С улицы видны были столики у большого окна, а в глубине ничего нельзя было разглядеть из-за слабого освещения. Почему Манн привез его именно сюда, когда собирался…

– Закажите ужин, – сказал Манн, нетерпеливым взглядом выталкивая Антона из машины, – а я буду через четверть часа.

– Но вы собирались… – Антон начал слегка заикаться, он не знал, как напомнить Манну его обещание. – Вы сказали, что поедете к Касыму…

– Мы и приехали к Касыму, – удивился Манн.

Антон оказался на улице прежде, чем успел осознать сказанное. Фыркнув, машина умчалась, если можно применить это слово к движению со скоростью пешехода по улице, ширина которой не позволяла разъехаться двум автомобилям. Впечатление, однако, было именно таким: Манн умчался, будто каторжник, перемахнувший через заграждение из колючей проволоки и ощутивший неожиданную свободу.

Антон толкнул дверь и вошел – он был здесь вчера, этот длинный зал он прекрасно помнил, и молодого человека за стойкой, Касыма, который улыбнулся ему, как старому знакомому, и широким жестом показал на свободный столик в глубине.

Антон сел и подумал, что должен был что-то сделать. Что?.. Ответ был очевиден, но так и не пришел Антону в голову. Сколько времени они просидел, думая об Эшере, Эсти, мамаше Кузе, Ван Барстене, выстреле на корабле и еще о чем-то, что возникало в сознании, но исчезало быстро, не запоминаясь, не оставляя следа…

Чья-то рука легла на его плечо, и голос Манна сказал:

– Вы сделали заказ, Антон?

Действительно. Он ничего не заказал, и Касым не напомнил.

– Криста уверяет, что съест быка. Правда, живых быков она не видела и, наверно, думает, что они размером не больше бройлера..

Увидев растерянность в глазах Антона, Манн перешел на серьезный тон:

– Что-то случилось? Вы еще что-то вспомнили?

– Добрый вечер, Кристина, – выдавил Антон. – Извините, я задумался.

Кристина улыбнулась. Манн сел рядом с Антоном, пытливо на него глядя, но не задавая больше вопросов и не делая резких движений, будто старался не спугнуть яркую птицу, севшую ему на плечо.

– Мы с вами… – Антон будто заставлял себя произносить слова, которые ему самому казались нелепыми, но не сказать он не мог, потому что… не мог, и все тут. – Мы встречались раньше, верно?

Манн стиснул зубы, кивнул и застыл, ожидая новой реплики.

Антон провел рукой по неожиданно вспотевшему лбу.

– Извините, Тиль, – пробормотал он. – Я… задумался. Не успел заказать…

– Все в порядке, – бодро сказал Манн. – Криста с этим уже управилась, Касым понимает ее без слов.

Антон не поднимал взгляда, старательно не думал о чем-то, и, поскольку об этом не думал, то и не знал, что минуту назад ему пришел в голову ответ на все вопросы. Он все знал, но забыл и не мог вспомнить.

Касым принес на огромном блюде (как он удерживал его в равновесии на одной руке, другой быстро и ловко снимая тарелки и расставляя их на столике?) три порции жареной рыбы, политой соусом, от которого шел поразительный запах пряностей, тарелочки с разными видами зелени, несколько (семь – сосчитал Антон) небольших блюдец с различными приправами, плетенку с черным и серым хлебом, три бутылки темного «Туборга» и три высоких бокала. Бутылки Касым открыл ловким движением, пенистое пиво разлил по бокалам, не пролив ни капли, бросил вопросительный взгляд сначала на Кристину, затем на Манна, не обратил никакого внимания на Антона и пошел к стойке, прижимая поднос к спине, будто защищая тыл от неожиданного нападения.

– Замечательно, – сказал Манн, пригубив пиво. – Вы начали говорить, Антон. Вас что-то поразило сегодня в Касыме, верно? Кстати, у его семьи в Амстердаме еще шесть кафе, там управляются родственники, и скоро заведений станет больше, потому что родственники у Касыма, по-моему, рождаются методом клонирования. Правда, я не знаю точного значения этого слова.

– Ах, – Антон провел ладонью по лбу, отгоняя наваждение. – Только теперь я понял…

– Поняли что?

– Почему, увидев Касыма, ощутил дежа вю, – пояснил Антон скорее себе, нежели Манну. – Ощущение, будто я его уже видел… Я действительно видел… вчера, да… но ощущение было другим… не знаю, как объяснить… Обычно дежа вю возникает, когда что-то видишь впервые. А тут…

– Я понимаю, что вы хотите сказать, – мягко произнес Манн. – Вы вспомнили другого человека?

– Н-нет, – пробормотал Антон. – Не совсем.

– Да, – более настойчиво произнес Манн. – Видите ли, Антон, сегодня я привез вас не в то кафе, где мы были вчера.

– Что? Вы сказали…

– У Касыма семь кафе, похожих друг на друга, как две капли воды. Или как клоны. Есть специфические отличия, у каждого кафе своя цветовая гамма. Вы плохо знаете Амстердам, иначе обратили бы внимание на то, что ехали мы сегодня не по тем улицам, что вчера. Для многих туристов наши улицы, типичные голландские дома, очень похожи друг на друга, а небольшие проезды между каналами… не отличишь.

– Но Касым…

– Он, конечно, не един в семи лицах и не клон, – улыбнулся Манн. – Обычно он работает в кафе на Бетаниенстраат, там мы и были вчера, но я его попросил сегодня быть здесь, и он выполнил мою просьбу, поменявшись с братом. Не близнецом, я правильно понял ваш взгляд?

– Зачем…

– Зачем я это сделал? Чтобы попробовать возбудить в вас дежа вю. Контрольный тест.

Антон неожиданно разозлился. Контрольный тест! Похоже, Манн возомнил себя большим знатоком – да, он, видимо, умеет искать преступников, хотя, несмотря на замечательную репутацию, ничем не проявил себя за эти дни.

– Получилось? – сухо спросил Антон, переждав несколько секунд, чтобы волна раздражения схлынула и впиталась вязким влажным песком подсознательного.

Манн переглянулся с Кристиной, едва заметно усмехнулся и так же сухо и коротко ответил:

– Да.

– Какое из шести остальных кафе Касыма я вспомнил сегодня, – стараясь говорить без эмоций, произнес Антон, – и почему…

Он замолчал.

– Да? – сказал Манн. – Вы хотели спросить – почему вчера, когда я привез вас в кафе впервые, у вас не возникло подобного чувства узнавания, а сегодня… Вчера в вашей памяти… в вашей памяти о другой реальности, я имею в виду… еще не было кафе Касыма. Естественно, дежа вю молчало. Но за эти сутки…

– За эти сутки, – медленно проговорил Антон, – в другой реальности я впервые вошел в это кафе… в одно из… Там у меня возникло ощущение дежа вю, я вспомнил кафе, которое уже увидел здесь. А сегодня вы отвезли меня к другому кафе, и у меня возникло ощущение, что я уже здесь был, хотя здесь-то никогда не был, и только поэтому у меня возникло ощущение…

– Сложное рассуждение, – пробормотал Манн.

– Но вы рассуждали так.

– Да, – согласился Манн. – Если бы я привез вас к вчерашнему кафе, у вас не возникло бы ощущение того, что вы его уже видели, потому что вы его действительно уже видели.

– То есть, – продолжал Антон, – у вас было подозрение, что именно с одним из кафе Касыма связано…

– Продолжайте, – подбодрил Антона Манн. – Вы на правильном пути, как говаривал лионский палач, провожая осужденного на плаху.

– Вы предполагали, что одно из кафе связано с убийством художника, – закончил фразу Антон.

– М-м… Нет, честно говоря… Нет.

– Здесь что-то произошло в последние двадцать четыре часа? – попытался уточнить Антон.

– Здесь, – сказал Манн, оглянувшись на дверь, – что-то произойдет в ближайшие минуты. Возможно. Надеюсь.

– Мы кого-то ждем? – догадался Антон.

Манн кивнул. Кристина подняла руку и помахала кому-то. Антон, сидевший спиной к двери, оглянулся и увидел вошедшую в кафе девушку. Нахлынувшее ощущение дежа вю оказалось таким сильным, что он вскочил, опрокинув стул, и застыл, будто жена Лота.

В дверях стояла Эсти. Невысокая, светлые волосы волной падали на плечи, карие глаза неуверенно оглядывали помещение и, наконец, остановились на Кристине, а бледные, без следа помады, губы что-то тихо произнесли. На Эсти было короткое, чуть ниже колен, черное платье с небольшим вырезом мысиком, без рукавов, прохладно, должно быть, но через сумку, висевшую у Эсти на плече, была переброшена серая легкая кофточка, которую девушка, видимо, сняла, подойдя к кафе, а может, так и шла по городу, и ей вовсе не было холодно.

– Эсти, – пробормотал Антон.

Улыбнувшись Кристине, девушка направилась к их столику. Манн отодвинул стул и встретил Эсти, учтиво поклонившись и показав ей на место рядом с Антоном.

– Здравствуйте, – стесненно произнесла Эсти, глядя на Кристину и продолжая только с ней общаться взглядами, мыслями, короткими словами.

– Присаживайтесь, Анна, – сказала Кристина, и девушка опустилась на краешек стула, готовая в любой момент подняться, если разговор покажется ей невежливым или неуместным.

– Тиль, – сказала Кристина, – это Анна. Анна, это мой муж Тиль. Он частный детектив, я вам говорила, человек ужасно въедливый, так что, если какой-то его вопрос покажется вам лишним, смело делайте вид, что вы его не расслышали. А это, – Кристина перевела взгляд на Антона, – наш гость из Израиля, Антон Симак. Вам наверняка будет о чем поговорить, когда…

Она замолчала и коснулась пальцами руки мужа.

– Когда мы покончим с ужином, – заявил Манн.

– Кажется… – стесненно произнес Антон фразу, которую не мог не произнести, хотя и понимал ее нелепость, особенно сейчас. – Кажется, мы с вами встречались?

Анна-Эсти впервые перевела взгляд на Антона, и в ее глазах, как ему показалось, вспыхнули и погасли зеленые искорки. Она улыбнулась – так улыбаются женщины, когда мужчины на улице пристают к ним со стандартным вопросом, не требующим, в принципе, ответа. Она покачала головой, и Антону почудилась в грациозном движении не сказанная фраза: «Нет, мы не встречались, почему вы так решили, и вообще, я была о вас лучшего мнения; судя по рассказу фрекен Манн. Вы человек умный и своеобразный, для чего эта банальная фраза?»

– Простите, – пробормотал Антон и, опустив голову, чтобы не видеть ни взгляда Анны, ни переглядывавшихся Тиля с Кристиной, принялся за еду, аккуратно разрезая на мелкие кусочки мясо (чего не делал прежде), запивая крепким темным «Туборгом» (который он терпеть не мог) и поливая еду терпкой подливкой (которая ему, в принципе, понравилась, но полил он мясо слишком густо, и оттого вкус оказался извращенно сладковатым и одновременно кислым).

Когда он положил вилку на пустую тарелку и отодвинул недопитый бокал пива, оказалось, что Манн давно покончил с едой и следил за Антоном с неподдельным любопытством, а женщины, напротив, к еде то ли только приступили, то ли у них не было аппетита – они склонили друг к другу головы и о чем-то очень тихо переговаривались, улыбаясь с взаимной симпатией.

– Я думаю, – сказал Манн, – вы уже выстроили, как вам кажется, стройную конструкцию произошедшего?

– Ван Барстен, – произнес Антон. – Вы же навели справки? С ним ничего не…

Он запнулся.

– Я вам еще вчера сказал, что он жив и здоров.

– Да, но с тех пор…

– Ничего с ним не случилось.

– Мне кажется, – тихо проговорила Анна, не поднимая взгляда, но обращаясь к Антону, – мы с вами действительно встречались, но я… извините, не могу вспомнить – когда. И где.

– В церкви святого Юлиана, – быстро вставил Антон. – Дважды. Вечером и… днем.

Он переставил события во времени и, только произнеся эту фразу, понял, что на самом деле так и было – сначала они встретились вечером, а потом…

Анна покачала головой. К столу подошел Касым, нарушив равновесие в мироздании. Манн, внимательно следивший за непонятной для Кристины игрой настроений, отражавшейся на лицах Антона и Анны, сделал рукой отрицательный жест, и Касым отошел, понимающе кивнув, хотя, конечно, понял все неправильно – решил, что гости еще не закончили есть, и подавать кофе рано.

Манн повернулся к жене и наклонился, будто собираясь что-то сказать. Антон с Анной остались наедине – так им обоим показалось, да так и было на самом деле: кафе выглядело пустым, хотя половина столиков была занята, Касым возился за стойкой, отсутствуя в этом пространстве, Манн с Кристиной перешептывались так тихо, что это был скорее обмен мыслями, давно им знакомыми и потому не нуждавшимися в том, чтобы их произносили вслух.

Антон положил ладонь на запястье Анны. Рука была тонкой, и Антон почувствовал, как под его пальцами бьется жилка. Странно бьется, будто старается убежать, и не получается: тук-тук, быстро один удар за другим, а потом пауза, сердце замирает, ждет чего-то, и опять быстрый тук-тук…

– Я вспомнила, – сказала Анна, едва заметно улыбнувшись не Антону, а чему-то своему. – Вы были на моем концерте, сидели в третьем ряду, у вас был букет, и вы… я тогда очень удивилась, никто мне таких цветов не дарил, вы, наверно, собрали их сами… полевые ромашки, они уже были немного вялые, но показались мне живее роз или ирисов…

Похоже, Анна не могла остановиться – говорила она медленно, с паузами, и Антон с удивлением обнаружил в ее словах такой же ритм, как в ударах сердца, только более медленный. Его ладонь все еще лежала на запястье девушки, и ему казалось, что, если он уберет руку, Анна замолчит и забудет все, что сказала, будто только этот контакт пробуждал в ней память о том, что в действительности не происходило ни с ним, ни с ней. О каком концерте она говорит? Он не был на ее концерте, никогда ее не слышал. Манн упоминал о консерватории, но вскользь…

– Вы не поднялись на сцену, – говорила Анна, глядя поверх головы Антона, и он не оборачивался, чтобы посмотреть, что висит на стене на его головой – постер или картина, или там ничего нет, голая крашенная стена, – вы протянули букет, я взяла, и вы сразу ушли… почему? Вы прошли к боковой двери…

Анна успокоено откинулась на спинку стула, прикрыла на секунду глаза, вздохнула и сказала обыденным тоном:

– Простите, я не хотела… Со мной бывает. Не думаю, чтобы мы с вами виделись. Вы, Криста сказала, недавно приехали из Тель-Авива?

Она налила себе апельсинового сока и начала пить мелкими глотками, поглядывая на Антона поверх бокала. Антон бросил на Манна просительный взгляд. Детектив едва заметно пожал плечами, сказал глазами: «Вот эта девушка. Я вам ее нашел. У вас есть к ней вопросы? Задавайте».

У Антона были вопросы – не к Анне, а к Эсти. Анну он не знал, он ее никогда не видел, и не был на ее концерте.

– Значит, – произнес Манн, закрепляя в собственном сознании свидетельское показание, – вы, Антон, были на концерте Анны и мне ни словом не обмолвились.

Показалось Антону или в голосе детектива действительно прозвучала легкая насмешка, – будто он-то уже понял что-то в их отношениях – Антона с Анной, – но, поскольку сами они еще в этом не разобрались, то ему предпочтительнее молчать?

– Я никогда не… – начал Антон и замолчал. Он тоже понял. А может, понял только он, а Манн только делал вид, что ему все ясно?

Манн поднял взгляд на электронные часы, висевшие на стене над стойкой.

– Пожалуй, – сказал детектив деловым тоном, не допускавшим возражений, – мы с Кристой оставим вас минут на… скажем, двадцать или около того. Неподалеку у меня встреча с… В общем, по делу. Идем, Криста, ты поведешь машину, я что-то устал сегодня.

Они шли к выходу, Антон смотрел им вслед и знал, что они не вернутся. Во всяком случае, через двадцать минут. Мелькнула мысль, что ему самому придется заплатить за ужин, а денег у него не так много. Мысль была глупой, тем более, что Касым, перехватив смущенный и немного испуганный взгляд Антона, широко улыбнулся и дважды кивнул: не беспокойтесь, за все уплачено.

Они остались вдвоем. Антон и Анна. Антон и Эсти. Пространство между ними съежилось, и им не нужно было протягивать друг к другу руки, чтобы коснуться пальцами, не нужно было придвигать стулья, им вообще ничего не нужно было делать, потому что все, чего они хотели, происходило сейчас само собой.

– Простите, – улыбнулась Анна краешками губ. Так, подумал Антон, улыбался Бретт в роли Шерлока Холмса в английском сериале: быстрое движение губ, на лице никаких эмоций, но все равно понятно, и ощущение такое, что человек широко улыбнулся, приглашая к себе на чашку размышлений или в бурю общих эмоций, только не для всех, всем знать не нужно, но мы-то понимаем…

– Простите, – Анна повторила это слово или в ушах Антона возникло эхо? – Вы, наверно, подумали, что со мной что-то…

– Все в порядке, – быстро произнес Антон. Ему не нужны были объяснения, они разрушили бы возникшее очарование – невозможное для других понимание смысла. – Я не был на вашем концерте, но вы вспомнили, что я смотрел на вас, только это был не концерт…

– Нет…

– Попробуйте оглядеться… мысленно… Когда вспоминаешь что-то, и в памяти возникают только лица, больше ничего, лица в пространстве, но вы знаете, когда это происходило, и постепенно проявляется обстановка, стены… Не хочу подсказывать, я не знаю, но…

Почему Антон был уверен, что говорить нужно именно это?

Анна качала головой – нет, нет, нет…

– Это было в церкви? – решился Антон задать вопрос, ответ на который мог или разрушить стену между ними, или воздвигнуть новую, преодолеть которую не удастся. Если она скажет «да»…

– Нет.

Анна поставила бокал на стол – она не отпила даже половины, – и закрыла глаза. Может, так ей лучше вспоминалось, а может, надоело вымученное знакомство, непонятный диалог, ненужные мысли…

– Я не хожу в церковь, – сказала она отрешенно, и Антон подумал, что сейчас девушка разглядывает картинку в памяти.

– У вас, – сказал Антон с уверенностью, которой на самом деле не испытывал, – часто возникают такие воспоминания, вроде дежа вю – смотрите на человека или на предмет, или на дом, улицу… это может быть что угодно… и вспоминаете, что уже видели это или были там, или знали этого человека…

– Дежа вю, – повторила Анна и пожала плечами. – Это со всеми случается.

– Со всеми, да. Но редко. А с вами – постоянно. Вы живете с этим с детства. Раньше вам казалось, что это происходит со всеми, и вы рассказывали подругам, они не верили и начали считать вас немного чокнутой. Тогда вы дали себе слово, что эти моменты узнавания – только ваше личное… Замкнулись в себе.

Анна смотрела на Антона с выражением крайнего изумления и возмущения, будто он подсмотрел ее тайный дневник.

– Почему вы…

– Но это так?

– Я никому…

– Но это так, верно?

– Вы… – Анна запнулась. – Вы тоже…

– Да, – кивнул Антон. – Я вас узнал. Я вас видел. Дважды. Так мне казалось. Оказывается – больше? Про концерт я не помню. Наверно, вспомнил бы, оказавшись в похожем помещении. Если вы поведете меня…

– Нет, – сказала Анна.

Молчание повисло между ними, будто прозрачная глыба мрамора, которую невозможно сдвинуть, звук не проникал сквозь камень, который был, хоть и прозрачен, но безысходен, как могильный памятник, слова застревали в камне, слова только увеличивали непонимание, потому что говорили они о разном, и то, что имела в виду Анна, не имело отношения к тому, что хотел сказать Антон. Он понял, что это так, но еще не понял – почему. Не понял, хотя и знал. И знал, что знает. Нужно было вспомнить то, что он знает, и это было труднее всего, потому что по заказу он не мог вспомнить ничего. Только и оставалось – сидеть друг напротив друга, смотреть друг на друга, молчать и…

– Наши дежа вю, – сказал Антон, – из разных миров.

– Что?

Прозрачная каменная глыба рухнула на стол со странным булькающим звуком – будто мгновенно обратилась в воду, вода сразу испарилась, а пар, на мгновение замутнив воздух, рассеялся.

– Как я раньше не догадался, – пробормотал Антон.

– О чем?

– Вы вспоминаете события, произошедшие в одной ветви, а я в другой, – Антон думал, что объяснил, но Анна не поняла, для нее не существовало знаний, которые были у Антона, он это понял и сразу отчаялся – не получалось у него в двух словах рассказать о том, о чем думал всю сознательную жизнь? Он и профессию выбрал, чтобы уточнять смыслы и понимать. А Анна была натурщицей и еще… кем еще?

– Это невозможно объяснить, – сказал он, не понимая, почему произносит слова, лишавшие его даже призрачной надежды разобраться в происходившем. – Это или чувствуешь, или…

– Вспомнила, – неожиданно улыбнулась Анна – не уголками губ, как прежде, улыбка будто осветила ее лицо. Она всегда так улыбается, когда ей что-то становится понятно, – подумал Антон, будто знал это всегда.

– Я ужасно пела, – с огорчением произнесла Анна, и взгляд ее стал рассеянно-непрозрачным, так показалось Антону: будто девушка прикрыла глаза веером из вощенной бумаги, за которым можно было вроде и разглядеть что-то, но невозможно понять, что ты видишь, такое расплывчато-неясное. – У меня был грипп, а концерт назначили, мне говорили, откажись, а как можно, кто со мной потом разговаривать захочет, если я отказываюсь от концертов, и я пела… ужасно, лучше бы, наверно, отказаться…

Анна говорила быстро, проглатывая окончания слов, будто картинка, которую она видела перед собой, вот-вот могла исчезнуть, и нужно было ее описать, иначе потом ничего не получится. Антон ловил каждое слово, как мяч, брошенный из-за высокой сетки, и ему казалось, что он успел поймать все подачи, ничего не упустил из смысла, и когда Анна неожиданно, посреди фразы, замолчала – неужели потеряла картинку, которую рассматривала? – он спросил, надеясь, что вопрос не собьет девушку с мысли:

– Вы пели арии?

Анна кивнула.

– Вообще-то, – сказала она, – у меня нет голоса. И со слухом проблемы. Но почему-то я помню зал… концерт… не обязательно тот, где вы сидели в третьем ряду с букетом цветов.

– Я… с букетом?

– Хризантемы, – улыбнулась Анна. – Я допела Тоску, ну, знаете, Vissi d’arte из второго акта, и вы…

Она запнулась и умоляюще посмотрела Антону в глаза.

– Вы поднялись, подошли к рампе и…

Она хотела, чтобы он сам закончил фразу. Хотела, чтобы он вспомнил. Должно быть, – подумал Антон, – она много раз рассказывала людям, которых, как ей казалось, видела и о которых помнила, как происходили их встречи, и всякий раз на нее смотрели, как на помешанную, и хорошо если только взглядом показывали свое отношение, а то и плечами пожимали, и говорили: «девушка, вы о чем?». А она почему-то – в отличие от него – не научилась держать дежа вю при себе, не выплескивать память, а сохранять в уголке сознания. Боже, – подумал Антон, – как трудно ей приходится в жизни. Наверно, будь она мужчиной, все у нее получилось бы иначе – но женщины не способны сдерживать эмоции… может, это хорошо… для него, не для нее, а может, и для нее тоже.

– Да, – произнес он медленно, вызывая в памяти картину, которой в ней никогда не было, картинка должна была быть правильной в деталях, он обязан был вспомнить, хотя и знал, что ничего не…

Он вспомнил. Это не было дежа вю, такое, к каким он привык. Не узнавание чего-то, на что упал его взгляд. Не ложная память, придуманная, чтобы Анна осталась, чтобы разговор продолжился, чтобы он смог узнать то, к чему шел последние дни.

Он действительно вспомнил. Как вспоминается забытая история из детства – когда-то был у него дружок Саша, они жили в соседних домах и после школы много времени проводили вместе, а в школе – нет, вот странно, в школе они почему-то сторонились друг друга, никогда не сидели за одной партой, даже за класс вместе в футбол не играли, странная у них была дружба, «послешкольная». Антон любил вспоминать, как они дома у него или у Саши строили из стульев крепости и брали их штурмом, а в классах постарше в отсутствие родителей лазили по интернету, искали порносайты и с ужасом и вожделением смотрели, как мужчины и женщины делали друг с другом то, что и им до смерти хотелось. Эта история забылась и когда вдруг вспомнилась несколько лет назад – неожиданно, без видимых причин – Антон сначала даже не примерил ее на себя, это было что-то чужое, попавшее к нему в память по вселенскому недоразумению, и только вспомнив детали, он осознал себя причастным, сначала – только причастным, а потом вспомнил, что все было с ним самим, и где же это воспоминание хранилось столько лет, если он никогда, ни разу, ни клочком, ни краешком…

Сейчас произошло то же самое. Так ему показалось. Так не могло быть, но он точно знал, что так было.

Он рассматривал в интернете программу Израильской оперы – в апреле там должны были давать вердиевского «Макбета», и Антон хотел пойти, он слышал эту оперу в записи, видел на диске классическую постановку Ла Скала с замечательным Ренато Брузоном, но одно дело – экран, другое – живой спектакль. Самый дешевый билет стоил 250 шекелей, и тратить такие деньги Антон считал неприемлемой прихотью.

Он отчетливо вспомнил, как, заглянув на русский сайт, предлагавший билеты на концерты (почему-то решил, что там можно найти относительно дешевый билет в оперу), увидел объявление о концерте Эсти Семироль, которая в сопровождении фортепьяно (Эмма Сотник) будет петь арии из итальянских опер: Верди, Доницетти, Масканьи… Всего сорок шекелей, ерунда. Пальцы выбили на клавиатуре дробь заказа, и билет он взял в кассе перед самым началом – до последней минуты не был уверен, что поедет, хотя… сейчас он почему-то вспомнил забытые ощущения – знал он, конечно, что не пропустит концерт, потому что… Что-то было для него в звучании странного завораживающего имени – Эсти Семироль, будто фея из сказки.

Концерт должен был состояться в зале дома культуры в Южном Тель-Авиве – никому не известная певица, никому толком не нужная, поет в ресторане российские песни (почему он решил, что она из «русских»?), но в душе чувствует, что способна на большее, и чтобы доказать это прежде всего самой себе, снимает на собственные деньги маленький зал в непрестижном районе, заучивает самые популярные арии, чтобы даже случайный посетитель (неслучайные на такие концерты не ходят) не заснул после первого же номера. Антракта, конечно, не будет, публика больше десятка арий не выдержит…

Клуб соответствовал Антона о нем представлению: холодный зал не в смысле температуры помещения, холодным оказалось ощущение от стен, пластиковых стульев и помоста с киноэкраном, где стоял сиротливый рояль, стеснявшийся своей родовой принадлежности, как рыцарь, вынужденный пресмыкаться перед второсортным феодалом, нанявшим его для битвы с собственными крестьянами.

Антон купил букет цветов, не очень понимая зачем… нет, понимал, конечно: представлял, каково выступать в таком зале перед такой публикой, даже если обычно поешь в ресторанах и ни на что особенное не рассчитываешь. Сел не в первый ряд, хотя и в первом было много свободных мест.

Сначала вышла пианистка, седая молодящаяся женщина. Села за рояль, протерла клавиши мягкой тряпочкой – деталь, на которую Антон никогда не обращал внимания, неужели все так делают? Потом вышла солистка, и сердце Антона ухнуло, потому что… Он узнал девушку. Это было самое сильное дежа вю в его жизни. Господи, да в какой жизни? Антон прекрасно помнил, что не был никогда на концерте Эсти Семироль, но это воспоминание не было дежа вю, он просто вспомнил – всё, до деталей, – а вот появление Эсти Семироль на сцене возбудило такое сильное дежа вю, что Антон приподнялся, и на него зашикали. Он видел Эсти раньше… Где? Когда? Нужно было, видимо, сосредоточиться и попытаться вспомнить, но пианистка взяла первые аккорды, Антон узнал вступление к арии Джильды (надо же, начинать концерт с такого сложного номера!) и замер, сердце заныло в предвкушении провала – не могла эта девочка, тоненькая, хрупкая, похожая на ангелочка, правильно вывести фиоритуры, трели и каденции в одной из самых сложных арий репертуара колоратурного сопрано…

Когда чистый голос взмыл под потолок и выше, без труда разрушив перекрытия и крышу и улетев к небесам, Антон забыл о дежа вю. Может, он и видел когда-то эту девушку, какая разница, она не пела, она просто смотрела ему в глаза (так казалось Антону, хотя он и знал, что ошибается) и говорила ему о том, что «сердце радости полно», «весь мир светлее стал», обрамляя слова чистыми, как невинная душа, трелями, будто рисовала голосом рамку для чудесной картины, тоже голосом нарисованной.

Наверно, в ее пении были недостатки. Наверно, Антон был заворожен не столько голосом, сколько внешностью или чем-то еще, чему есть множество названий, а на самом деле нет ни одного.

Когда Эсти испуганно посмотрела в молчавший зал, Антон понял, что, если сейчас не начнет громко аплодировать, певица упадет от нервного напряжения. Он поднял руки… Зал начал хлопать раньше, сначала пара редких хлопков, потом больше, сильнее, и вот уже это можно назвать овацией – правда, в наполовину заполненном зале овация звучала как вежливое поддакивание, но все же…

Антон так и не похлопал Эсти, ни после первой арии, ни после следующих – она спела Розину из «Цирюльника», Линду, потом зачем-то Сантуццу из «Сельской чести», арию, совсем не подходившую для ее голоса, может, сама себя испытывала? И завершила выступление (действительно, без антракта, не надеясь, что кто-то останется на второе отделение) сценой сумасшествия Лючии, без непременной флейты, но Эмма Сотник неожиданно хорошо сыграла, и голос безумной ламмермурской невесты звучал так жалобно, искренно и нежно… «так искренно, так нежно» – вспомнились Антону слова стихотворения, но он не помнил, кто это написал…

Отзвучали аплодисменты, зрители поднялись с мест, Эсти Семироль медленно, как лунатик, пошла со сцены, и Антон, наконец, вспомнил о цветах. Ощущая и в себе определенные признаки лунатизма, он пошел к сцене, прижимая букет к груди. Девушка обернулась, будто услышала, как ее позвали, и несколько секунд смотрела на Антона, не понимая, а потом вернулась, он протянул букет, пальцы ее коснулись на мгновение его пальцев, и его пальцы успели сказать ее пальцам, что он поражен, потрясен, никогда не слышал такого пения, ей место в настоящей опере, может, даже, в самом Скала, и еще он успел сказать, что теперь не сможет без нее…

И все. Странно – Антон вспомнил каждую колоратуру в ее исполнении, но когда их пальцы потеряли друг друга после краткого прикосновения, не мог вспомнить, что было потом.

– Да, – сказал Антон, протянув руку через стол и коснувшись пальцами ладони Анны… Эсти… как тогда, как в тот раз. – Да, – повторил он. – Вы спели Лючию изумительно…

– Тоску, – поправила Анна, улыбаясь и позволяя Антону сжимать ее пальцы.

– Да? – пробормотал он. Он точно помнил, что завершала она концерт сценой сумасшествия Лючии, а Тоску не пела вообще, по крайней мере, в тот вечер, но спорить – он знал – не имело смысла. Дежа вю. Он помнил одно, она другое – общим было то, что вспомнили они друг друга, это главное…

– Я подумала тогда, что мы с вами где-то уже встречались, но не могла вспомнить – где. Со мной такое бывает, я вам уже говорила…

– Со мной тоже, – кивнул Антон. – Мы действительно встречались, не на концерте, в другом месте…

Анна молчала, смотрела на Антона испытующе, то есть, это ему казалось, что взгляд девушки был испытующим, будто он ждала от него слов, которые он хотел сказать, но не знал, тех ли слов она ждет, и потому молчал, собирая слова в фразы, но фразы сразу распадались на слова, и он мысленно соединял те же слова в другие фразы, более, как ему казалось, понятные. Молчание становилось невыносимым – для него. Анна, похоже, наступившим молчанием не тяготилась, она чувствовала себя более естественно в молчании, чем в разговоре, так почему-то показалось Антону, и он расслабился, подобрал, наконец, единственно верную, как он решил, последовательность слов и произнес, нервно подумав о том, что английская его речь не отличается совершенством, и даже точно, как ему казалось, составленные выражения могут показаться Анне грамматически нелепыми… Но что-то в его мозгу щелкнуло, и слова уже не могли быть не произнесены, как не может вернуться птичка, вылетевшая из объектива фотоаппарата.

– Вы стояли под куполом, и свет падал на вас сверху, будто струи воды из душа, проливался вам на плечи, и вы запрокинули голову, чтобы лучи солнца попали в глаза…

Поэтично, но непонятно. Сейчас ее взгляд станет еще более настороженным и испытующим, или просто безразличным…

– Господи, – выдохнула Анна, и взгляд ее действительно изменился. Она смотрела на Антона с ужасом, будто он оказался известным в Амстердаме серийным убийцей.

– Господи, Господи… – повторяла Анна, откинувшись на спину стула и оглядываясь в поисках защиты. Она прижала к щекам ладони и старалась не смотреть на Антона, ловившего ее взгляд.

– Прошу прощения… – он не знал, что сказать еще, и замолчал, но теперь молчание, прерываемое рефреном «Господи» казалось ему не вдохновляющим на воспоминания, а разрывающим их на неравные обрывки, бессистемно выпадавшие из подсознания и мгновенно погружавшиеся опять в беспричинность отсутствия.

– Я думала, что…

– Что? Что вы думали? Анна… Эсти…

– Простите…

Они произнесли это слово одновременно, и оно, соединив звучания, будто и мир склеило заново, скрепило разорвавшиеся части. Анна, наконец, посмотрела на Антона без страха, а он увидел в ее глазах то, что ждал и уже не надеялся разглядеть.

– Вы не могли там быть, – твердо сказала Анна, глядя Антону в глаза.

– Да, – согласился он. – Не мог. Но помню, что был.

– Что вы еще помните? – требовательно спросила она, и он, не раздумывая, ответил:

– Убийство.

– Убийство, – повторила Анна.

Она думала, что он помнит, он думал, что помнит она, и оба – Антон ощущал это так же ясно, как видел лицо Касыма, разговаривавшего у стойки с клиентом, – понимали, что, если сейчас, перебивая друг друга, чтобы не потерять мысль, не расскажут о своих воспоминаниях, то через минуту будет поздно.

Оба заговорили одновременно, не слушая друг друга и понимая, что во второй раз не смогут воспроизвести ни слова. Говорили, держа друг друга за руки, будто боялись потерять, или наоборот, руки, как орган коммуникации, связывали их сейчас крепче, чем произносимые слова.

– Как же, – говорила Анна, – ты мне звонил после концерта, я сказала тогда тебе номер…

– Ты помнишь, – говорил Антон, – как стояла у колонны, мы договорились встретиться в церкви, потому что ты знала, что там никого в это время не будет…

– Я не брала трубку, не то чтобы не хотела с тобой видеться, но мне нужно было уезжать, я через неделю вылетала в Милан… Я сжигала мосты, я даже с лучшими подругами не то чтобы поссорилась, но специально от них отдалилась…

– …Ты ведь днем там бывала каждый день, когда позировала этому… не хочу произносить его имя… я его ненавижу… имя и этого человека…

– …А в Милане у меня ничего не получилось, я поздно приехала, думала, летом проще, а оказалось, все разъехались, нашла только одного, старичок, концертмейстер на пенсии, он меня послушал…

– Я его ненавидел, потому что он мог во время сеанса подойти к тебе и, взяв за плечи или за талию, посадить тебя чуть иначе, он мог дотрагиваться до тебя, а я… мне…

– …И сказал, что, мол, неплохой голосовой базис, но совершенно необработанный, верха качаются, низы не слышны, середина как у тысяч других сопрано, в хоре еще можно, но если синьорина думает о карьере солистки…

– …Я как-то столкнулся с ним на вернисаже, он выставил четыре работы…

– …И я сразу поехала в аэропорт, не хотела возвращаться, я бы ни за что не вернулась, и куда теперь, тоже не знала, мне было все равно, и я сказала себе, что улечу первым рейсом, на какой можно будет купить билет, это мог быть рейс в Пекин или Лос-Анджелес, а еще я видела на табло какой-то неизвестный «Калган»…

– И я стоял перед картиной, копил в себе ненависть, видел, как он рисовал тебя обнаженную, хотя как я мог это видеть, в студию к нему я попасть не мог, хотя и пытался…

– Наверно, мне повезло – первый рейс оказался на Амстердам, недалеко, но, когда я села в самолет, меня охватило чувство, не могу объяснить… дежа вю… будто я уже летела в этом самолете и точно знала, что в Амстердаме возьму такси, поеду на Амстель и подойду к берегу канала…

– …Он подошел с группой то ли туристов, то ли каких-то своих почитателей, хотя какие у него могли быть почитатели, мне казалось, что… они глазели на тебя, а он объяснял, что это, мол, картина, имеющая скрытую силу…

– …И я подошла к парапету, кораблик стоял там, где всегда, хотя я никогда не видела его раньше, откуда мне было его видеть, но я знала, что мама купила его, когда… после того…

– Мол, это такая новая техника, когда слой наносится на слой, и под изображением скрыто другое, под другим третье, зритель это понимает, потому что ощущает в картине недосказанность и смотрит вглубь…

– Я поставила чемодан, чтобы он не мешал прохожим, облокотилась о барьер, стояла и ждала, я была уверена, что увижу… не знаю, что я могла увидеть…

– …И я сказал ему, что это глупости, он просто не знает законов физики или придуривается и полощет мозги зрителям, как Малевич с его пресловутым черным квадратом, в котором нет ничего, кроме примитивной геометрии…

– …Она появилась под вечер, я так и стояла несколько часов, ноги затекли. Она поставила машину у противоположного тротуара, вышла, я не сразу ее увидела, смотрела на кораблик и повернулась, будто кто-то погладил меня взглядом…

– …Как он рассвирепел, орал на меня, что из-за таких ничего не понимающих бездарей современное искусство становится дерьмом для примитивов, размахивал руками перед моим носом, прибежали охранники, но его, видимо, знали, и никто не пытался урезонить…

– …Она смотрела на меня, переходя дорогу, там машина как раз из-за угла вывернула и неслась… не очень быстро, но все же… и упала в обморок посреди улицы, а я пошла к ней… медленно-медленно… хотя на самом деле, наверно, очень быстро…

– Не знаю, что на меня нашло, я никогда не бил человека, даже не подозревал, что способен… Это… Я понял, что ударил его, когда увидел кровь, он выругался… грязно и… он не меня обругал, он о тебе сказал, что ты… и я сказал ему… все слышали… что я убью его. Я обязательно его убью, потому что такие ублюдки не должны жить на свете…

– …Я подняла ее на руки, она была ужасно тяжелая, у меня подгибались ноги, кто-то подошел, хотел забрать ее у меня, но я не дала, очнулась, когда опустила ее на диван, мы были в какой-то каюте, она открыла глаза, а я стояла перед ней на коленях… она сказала: «Господи, Эсти, это ты, я знала, что ты вернешься…» «Меня зовут Анна», – сказала я и почему-то подумала тогда: зачем я это говорю, я ведь действительно Эсти, вот только не понимала, как я могла быть Эсти, если всю жизнь меня звали Анной…

– И я убил его, – закончил Антон, вспомнив с полной отчетливостью, как и при каких обстоятельствах это произошло.

– И я вдруг вспомнила себя, – закончила Анна, – как стояла на подоконнике, вцепилась рукой в раму, а потом будто что-то толкнуло меня в спину, и… Дальше не помню, – добавила она виновато.

Они замолчали одновременно – как и начали говорить. Перед ними на столике стояли две полные чашки кофе – не по-турецки, как здесь обычно подавали, а большие чашки с черным кофе, и сахарница, будто хрустально-мраморный памятник без надписи, а еще перед Анной стояло блюдце с круасаном, а перед Антоном – такое же блюдце с заварным пирожным, какое он любил, но не помнил, чтобы заказывал, потому что не знал, готовят ли такие пирожные у Касыма. Когда?.. Наверно, пока они взахлеб рассказывали о своих… о чем? Антон знал, что таких воспоминаний у него быть не могло, он никогда прежде не был в Амстердаме, никогда не видел картин Ван Барстена и, тем более, не мог угрожать ему, а Анна… что она говорила… странно: собственные слова он помнил плохо, воспоминания, описанные словами, быстро стирались, он и не пытался их закрепить, понимая, что они, как сон, уйдут, рассеются, он даже не сумеет восстановить свой рассказ, но каждое слово, сказанное Анной, помнил отчетливо и понимал, что будет помнить, сможет повторить слово в слово.

– Ну что? – сказал Манн, возникнув из темноты, будто Мефистофель из театральной кулисы. Он и одет был, как показалось Антону, в черный плащ с кровавым подбоем. Нет, это не Манн был так одет, а кто-то другой. Почему Антону почудилось на мгновение?..

Манн сел за столик между Антоном и Анной, а напротив опустилась на стул Кристина, волосы ее были влажными, она тряхнула головой, и на ладони Антона упало несколько холодных капель.

– Дождь? – сказал он, переводя взгляд с Манна на Кристину и стараясь не смотреть на Анну. Ему казалось, что, сцепись они опять взглядами, непременно провалятся в новые воспоминания, и мироздание запутается окончательно.

– Капает немного, – улыбнулась Кристина. – Приятная погода, я люблю летний дождик, от него не намокнешь, но он так приятно бодрит…

Манн бросил на жену взгляд, смысла которого Антон не понял, и Кристина замолчала, не закончив фразы.

– Ну что? – Манн повернулся к Антону. – Вспомнили? Можете дать показания?

И к Анне:

– А вы, Анна? Я могу спрашивать, или расскажете сами?

– Я… вспомнил? – неуверенно произнес Антон. – Я говорил что-то, да… Но…

Он все забыл. Может быть, если бы Манн молчал, то не спугнул бы… А так…

– Я ничего не помню, – прошептала Анна. – Только что была смутная картинка, и я могла… А сейчас будто закрылся занавес, и все осталось за ним. Тяжелый занавес, не сдвинуть…

Манн помрачнел.

– Ну… – сказал он. – Как же так…

– Вот что значит быть женой детектива, – улыбнулась Кристина, положив ладонь на руку мужа. – Приходится думать за двоих. Я, кажется, оставила здесь сумочку? Да, вот она.

Красная кожаная сумочка на длинном ремешке висела на спинке стула, на котором сейчас сидел Манн.

– Передай, – попросила Кристина и, получив сумочку, достала мобильный телефон, нажала две-три кнопки, посмотрела на дисплей, удовлетворенно улыбнулась и сказала мужу: – Надеюсь, ты сможешь разобраться. Не думаю, что качество записи хорошее…

Манн взял из рук Кристины телефон, положил в карман куртки и сказал весело:

– Вот что значит быть мужем женщины, которая ничего не забывает, кроме технических деталей. Дорогая, я же тебя просил оставить телефон на столе. Почему ты положила его в сумку? Думаешь, через плотную кожу что-то записалось?

– Проверь, – пожала плечами Кристина.

– Потом, – сказал Манн. – Сейчас, пока все свежо в памяти, Анна расскажет свою версию, а Антон – свою.

– Я ничего не помню, – мрачно сказал Антон, и Анна покачала головой – она тоже все забыла.

– Если бы вами занимался мой друг майор Мейден, – с улыбкой произнес Манн, – он, скорее всего, передал бы вас обоих полицейскому психологу, есть у него такой… доктор Клавель, классный специалист… и тот постарался бы вытащить воспоминания из вашего подсознания, где…

– …Где их никогда не было в помине, – закончил фразу Антон.

– Вы думаете…

– А вы? С учетом того, что я вам рассказывал о моих дежа вю…

– Точнее, с учетом вашей интерпретации, – поправил Манн.

– О чем вы? – спросила Кристина.

– Дежа вю? – спросила Анна.

– Мы все обсудим, – предложил Манн, – только не здесь. Поедем к нам, вы не возражаете, Анна?

– К вам… хорошо.

– А здесь и сейчас, – перешел Манн на официальный тон, – я попросил бы вас ответить на один вопрос.

– Да…

– Знакомы ли вы с мамашей Кузе? Ее отель на воде «Эксцельсиор» стоит на канале Ахтербургваль напротив улицы Моленстраат.

Анна нахмурилась. По выражению ее лица Антон сразу понял, что мамашу Кузе она не знает, но ответить «нет» ей мешало нечто, чему она сейчас не находила объяснения.

– Я знаю этот домик, – медленно произнесла Анна, почему-то протянув руку Антону, и он взял ее ладонь, сжал, не сильно, чтобы Анна почувствовала его приязнь, желание помочь.

– Я никогда не видела его хозяйку, – продолжала Анна, успокоенная прикосновением Антона.

– Небольшого роста, плотная женщина с широким лицом, короткая стрижка «под мальчика», нос немного коротковат, но смотрится, тем не менее, очень даже… Взгляд из-под бровей, будто из укрытия…

– Точное описание, – Кристина внимательно смотрела на Анну, и Антон подумал, что она уже знает что-то такое, рассказанное ей по дороге Манном, о чем он пока не имел представления.

– Нет, – покачала головой Анна. – А что, должна знать?

Кристина и Манн переглянулись.

– Эсти… – начал Антон фразу, но детектив прервал его словами:

– Погодите, Антон. Анна, вы часто бываете в том районе? Проходите мимо гостиницы?

– Не часто, но…

– Почти каждый день, и вас туда тянет, хотя вы сами не понимаете почему…

– Ну… Я бы не сказала, хотя… Наверно.

– Вы бываете в том районе, потому что…

Анна молчала.

– Я слишком тороплюсь, – пробормотал Манн и поднялся. – Поедем ко мне, вы согласны?

Антон видел, как почему-то мучительно было Анне принять решение. Она продолжала сидеть, положив на стол руки, на ее лице застыло выражение боли, а взгляд… так смотрит человек, у которого неожиданно и сильно начинает болеть сердце. Антону знаком был этот взгляд страха и беспомощности, так смотрел отец, когда у него начинался сердечный приступ, а происходило это всегда вдруг, не из-за чего, он вроде не нервничал, смотрел телевизор и думал, кажется, о приятном, но в какой-то момент на лице появлялось выражение страха, покорности, и мама бежала в спальню за таблетками, которые хранились не в общей аптечке, а отдельно, на прикроватной тумбочке, чтобы можно было сразу взять и положить отцу под язык…

Так сейчас Антону и захотелось сделать – чисто инстинктивное движение, – но он понял, конечно, что боль у Анны была совсем другого рода, и только она сама могла с ней справиться. Боль узнавания, когда понимаешь, что возникшее воспоминание связано с событием, которое вроде бы никогда не происходило, но почему-то странно и страшно изменило именно твою жизнь.

Он обошел стол и положил руки на плечи девушки. Почему-то он знал, что должен поступить именно так, когда-то он так уже поступил, он узнал это чувство, перед глазами промелькнуло и исчезло то ли видение, то ли мысленная картина, то ли всплеск неустоявшейся реальности: он кладет ладони на плечи Эсти, она оборачивается к нему, глаза ее полны слез, ему хочется слизнуть их языком, и он усилием воли подавляет желание, хотя в глазах девушки видит, как ей хочется, чтобы он сделал именно это: слизнул ее слезы, ее страх…

Дежа вю исчезло, Антон даже не успел вспомнить, при каких обстоятельствах происходила эта сцена – будто и нигде вовсе, будто не было тогда в мире ничего и никого, кроме них двоих, а может, и мира самого не было, и они существовали не в пространстве-времени, а в другом, личном для них, измерении…

Плечи Анны напряглись, неловким движением она сбросила руки Антона и поднялась, отодвинув стул так, что Антону пришлось отступить на пару шагов. К выходу он шел следом за Анной, касаясь взглядом ее спины, будто подталкивая, подсказывая, куда идти.

* * *

Наступил вечер, улица была похожа на длинный коридор в очень странной гостинице: покрашенный черной краской потолок, нарисованные на стенах где закрытые, а где распахнутые настежь окна, зазывающие рекламы, прочитать которые Антон не мог, потому что тексты были слишком знакомы – странное ощущение, когда непонятным кажется обыденное, известное настолько, что не воспринимается сознанием, как новая информация, и, значит, не воспринимается совсем, выглядит еще более непонятным, чем текст на неизвестном языке, написанный никогда не существовавшим шрифтом.

Почему-то Манн не предложил сесть в машину и повел их пешком: шел впереди, не оглядываясь и, похоже, не интересуясь, идет ли кто-нибудь следом. Следом шла Анна, ее притягивала спина детектива, а Антона притягивала спина Анны, он шел, будто привязанный, не видел Кристину, но спиной чувствовал ее взгляд. Они – все четверо – были привязаны друг к другу и двигались, как корабли в кильватерном строю.

Оказалось, что до дома Манна идти-то всего пять минут (так показалось Антону, хотя на самом деле путь мог быть гораздо более долгим). Манн включил в передней свет, прошел в студию и сдвинул вместе два кожаных кресла для посетителей – в одном из них Антон сидел, когда рассказывал детективу свою историю. Анна, войдя, остановилась посреди комнаты, на ее лице промелькнуло выражение узнавания, Антон понял – у нее дежа вю, она уже была здесь, хотя наверняка пришла сейчас впервые.

– Странно, – сказала она, – я помню картину с мостом, но не помню, что была когда-нибудь в этой комнате. Картину я видела… неделю назад, в тот день было прослушивание в опере, и я пела Лючию…

Антон сделал непроизвольное движение – он хотел сказать, что Анна ошибается, она сама недавно говорила… движение осталось незавершенным. Он поднял взгляд и встретил участливый взгляд Манна. «Да, – сказал Манн взглядом, – вы все правильно поняли».

Анна смотрела на картину, но – Антон это чувствовал – видела не холст, изрисованный масляными красками, а берег Амстеля или, может, вид из окна шестого этажа большого дома, или рампу, за которой в темноте притаился многоголовый зверь, готовый или освистать ее, или осчастливить, и еще она должна была видеть… так ему казалось… так он хотел…

И вспомнил сам. Взгляд его случайно – случайно ли? – упал на огромного плюшевого медведя, сидевшего на полу в дальнем углу комнаты. Антон мог поклясться (но кто просил его об этом?), что, когда он сюда приходил днем, медведя не было, в углу стоял старый кожаный портфель… вот он, лежит на нижней полке, будто там всегда было его законное место… а медведя Антон уже видел… и не однажды… где… когда…

Услужливая память подсказала мгновенно – медведь был в руках у девушки… Эсти… Она целовала медведя в черный пластмассовый нос и говорила что-то, чего Антон не мог расслышать, потому что память не помогала ему, а заставлять себя вспомнить он не мог. Он знал, что сейчас… Почему сейчас… Он и это знал тоже: потому что сейчас они с Анной вдвоем, они сидят друг против друга, смотрят другу в глаза, и память у них сейчас общая. Это невозможно, памяти не могут объединяться, но это происходило, и Антон знал, что в свое время найдет этому физическое объяснение.

Девушка держала медведя обеими руками, а художник стоял за ее спиной и улыбался. Улыбался и через голову Эсти наблюдал за Антоном. Антон понял сразу, будто знал всегда: вместе им не жить на этом свете. Эсти стояла между ними, но – спиной к художнику, лицом к Антону, держала подаренного им медведя и, улыбаясь, говорила «да». Видел ли он в ее глазах то, что хотел, а не то, что говорила Эсти? А чего он хотел?

Что-то твердое уперлось Антону в спину, и он перестал отступать, хотя и не понимал – разве он сделал несколько шагов назад, к стене, где висели полки?

Манн подхватил Антона под руку, подвел к креслу и бережно усадил, будто с ним только что случился сердечный приступ, и нужна была ему сейчас полная неподвижность… вот так, руки на подлокотники, и голову откинуть, расслабиться….

– Ты вспомнил? – Чей это был голос? Женский? Мужской? Если мужской, то почему Манн говорил с ним на ты? Анна протягивала через столик большую чашку с чем-то черным… Кофе? Похоже. Аромат… Господи, что ж, ему теперь любое нормальное воспоминание принимать за укол дежа вю и пытаться увидеть то, что на самом деле он видеть не мог? Обычный кофе, бразильский или колумбийский, растворимый, скорее всего «Классик», привычный вкус. Он отпил глоток, да, как он любил, черный, ложечка сахара, откуда Анне знать…

– Ты… – пробормотал Антон, глядя на Анну поверх чашки и пытаясь в ее глазах прочесть все тот же ответ. – Ты… так и не позвонила в полицию.

Он не задавал ей вопроса. Он знал, что она не сможет ответить. Он просто сообщал ей то, о чем она на самом деле могла и не помнить. Или: не могла помнить.

Вместо Анны на незаданный вопрос ответил Манн. Он сидел на подлокотнике кресла, в котором устроилась Кристина, держал руку жены в своей и выглядел умиротворенным, будто решил сложнейшую задачу криминалистики.

– Нет, – сказал Манн.

– Почему?

Антон вздрогнул – кто спросил? Чей это был голос? С удивлением он понял, что голос принадлежал ему, и вопрос задал он, хотя уверен был, что не раскрывал рта.

– Почему? – теперь он спросил, да. Если вопрос уже задан, имеет ли смысл молчать?

Манн собирался ответить, Антон видел это по его лицу, но ответила Анна.

– Я не могла.

Какая чушь! Он никогда никого не убивал, он даже представить себе не мог, что способен… убить? Он не мог ударить человека, даже если сильно его не любил… сказать прямо – так просто ненавидел. Когда умер отец, мама решила устроить свою жизнь: найти мужчину, который будет заботиться о ней и о ее сыне, нужна мужская рука, чтобы… Будто мужчина воспитывает ребенка рукой. Да, рука тоже нужна, чтобы за нее держаться, когда приходится идти туда, где страшно. Прежде всего, Антону нужно было, чтобы с ним говорили о вещах, которые были ему важны куда больше, чем школьные уроки, секции борьбы, совместные посещения бассейна, а в самое важное для общения время – спать, тебе пора спать, иди к себе в комнату, я приду, проверю, отвернись к стене…

Он отворачивался к стене и в темноте, разрываемой надвое линией света из приоткрытой двери, мечтал о том, чтобы Арнольда (так звали маминого… кого? кем он ей приходился? Антон не мог подумать «муж», а других слов не знал) переехал завтра автомобиль, может, даже его собственный, неожиданно тронулся с места, когда Арнольд подошел близко… случается ведь такое, Антон читал…

И еще много разных смертей он придумал для Арнольда, но, конечно, все закончилось иначе – что-то произошло между мамой и ее… как же его назвать… да, любовником. Что-то произошло, и мама, Антон слышал, сказала громко, хотя и не предполагала, скорее всего, что ее слышно в детской: «Уходи! Чтобы духу твоего здесь не было!»

Так и закончилась ненависть. Может, его личная неприязнь передалась маме, она поняла его, она всегда его понимала…

А может… Тогда тоже было сильное дежа вю. Когда Арнольд, бормоча что-то себе под нос, выходил из квартиры с тяжелым рюкзаком за спиной (будто не в другую жизнь собрался, а в поход на каяках, куда они как-то давно ходили втроем… без Арнольда, конечно), Антон, выглядывая из своей комнаты, ощутил вдруг ставшее привычным движение сознания, воспоминание о том, что это уже было… спина с рюкзаком, мрачный затылок, человек оборачивается на пороге и резко говорит маме: «Сука, ты еще пожалеешь!».

Дверь за Арнольдом закрылась, мама ушла в кухню, так и не заметив сына, а он стоял на пороге, ноги тряслись, думал, что… нет, ни о чем он не думал в тот момент. Как он бросился на этого… лупил по рюкзаку кулаками, что-то орал не своим голосом, знал, что человек, назвавший маму сукой, не должен не только выйти из квартиры живым, но даже к двери подойти, дотронуться до дверной ручки, которую мама по сто раз на дню трогала своими пальцами.

Он точно помнил… держал в памяти, а сейчас всплыло… нож в своей руке… откуда? Это был их кухонный нож, мама чистила им яблоки, очень острый, с мелкими зазубринами. Наверно, прежде, чем броситься на маминого обидчика, он успел забежать на кухню и схватить со стола…

Господи, как кричала мама, когда он воткнул нож этому человеку в шею как раз над рюкзаком, руку пришлось высоко поднять, он не доставал, но не убивать же рюкзак, рюкзак вообще ни при чем…

– Антон, – мягко произнес Манн, – послушайте. Ваша проблема в том, что вы не слышите. Вы живете не тем, что происходит в реальном мире, а тем, что возникает в ваших воспоминаниях.

– Нет, – сказал Антон.

– Да, – Манн сейчас работал, опрашивал свидетелей, может, даже подозреваемого… или подозреваемых.

– Я обратил на это внимание еще тогда, когда вы пришли ко мне в первый раз, – продолжал Манн, пересев с подлокотника кресла Кристины на пуфик, стоявший у журнального столика; он хотел видеть одновременно Антона и Анну, не переводить взгляд, но смотреть, не отрываясь, фиксировать каждый жест обоих. – Скорее всего, ваши близкие тоже это замечали, но или не считали важным, или не хотели вам говорить. Когда с вами приключается дежа вю, вы не просто вспоминаете… У вас загораются глаза. У вас появляется на щеках румянец. У вас напрягаются мышцы на руках, это трудно заметить, и, возможно, ваши знакомые не обращали внимания, а у меня другой взгляд, понимаете? Мелочи для меня – главное. Я вижу, что вы отсутствуете в это время. То есть, конечно, реагируете на мои слова, произносите речи, двигаетесь, и, если не присматриваться, можно и не понять, что ваши движения лишены естественности… вы понимаете, что я хочу сказать?

– Да… – протянул Антон. Он знал, конечно, не мог не знать, но знание это было всегда отделено от него, как отделены друг от друга две емкости в классическом мысленном эксперименте: в одной горячий газ, в другой холодный, а между емкостями дверь, у которой сидит демон Максвелла и по прихоти своей пропускает молекулы из холодной емкости в горячую, нарушая закон природы и радуясь тому, как это здорово получается. Память у него – Антон был уверен, – работала, как у всех нормальных людей, в одну сторону, от горячей емкости к холодной: вспомнил – значит, это было. А в глубине его бессознательного сидел, похоже, демон Максвелла, демон Памяти, по прихоти своей или в результате игры природных сил, пропускавший события в обратном направлении: из реальности в память, не его, Антона… то есть, нет, не так: конечно, в его память, в чью же еще, но и не в его тоже… в память Антона, живущего в другой ветви многомирия. Если у него возникают приступы дежа вю, то у того Антона в это время… В это ли? Времена реальностей, скорее всего, смещены друг относительно друга…

– О чем вы думаете? – Манн провел ладонью перед глазами Антона. Анна сидела, прижав ладони к щекам, и раскачивалась взад-вперед, будто кукла.

– Что? – Антон пришел, наконец, в себя. – Простите, я не слышал, что вы сказали…

– Мне сразу показалось подозрительным ваше поведение, – вздохнул Манн. – Помните, я вам тогда еще сказал: как вы поступите, если окажется, что истина не будет соответствовать вашим ожиданиям.

– Помню. Я подумал, что вы это всем говорите. В детективных романах…

– Ах, – взмахнул руками Манн, – в детективных историях это общее место, согласен. В жизни практически не случается, чтобы преступник… я тогда не считал вас преступником… да, так я хочу сказать, что в реальной жизни преступник никогда не приходит к детективу, требуя раскрыть дело, в котором сам же является главным действующим лицом. Нет таких идиотов, жизнь – не роман.

– Почему же…

– Почему я подумал, что вы можете оказаться не свидетелем, а… подозреваемым, скажем так? Ваш рассказ. Вы рассказывали, что видели, дежа вю, и в какой-то момент до меня дошло, что у вас меняется точка зрения, понимаете? Будто рассказ ведет сначала один человек, а потом другой, и смотрит на окружающее с другой позиции. Одно-два слова, вы и внимания не обратили, вы оставались сами собой, но на мгновения будто раздваивались, не замечая этого… «Что-то не так в его рассказе», – подумал я, но оставил эту мысль, потому что вы начали объяснять про свою специальность, про множество миров, в которых живет каждый из нас, это было для меня не столь неожиданно, как вам могло бы показаться, я уже имел дело с… вы не знали, конечно, но знала Линда, посоветовавшая вам обратиться ко мне. Значит, и ей показалось… Когда вы ушли, я первым делом позвонил Линде. Она вас вспомнила. «Очень странный молодой человек, – вот ее слова, – у него, скорее всего, проблемы с памятью, будьте с ним поаккуратнее». «Что значит: проблемы с памятью?» – спросил я. «Ложная память, – объяснила Линда ситуацию, как она ее поняла. – Этот парень помнит то, чего в его жизни не было. Не так уж редко это происходит, кстати, как многим кажется. Я ему посоветовала вас на всякий случай, если с ним что-нибудь произойдет в Амстердаме. В полиции его выслушают и пошлют подальше. Любой другой частный детектив отсечет его ложную память и будет стараться выделить истинные воспоминания или, что, скорее всего, тоже пошлет его к черту, кому охота возиться с делом, имеющим нулевые перспективы? А вы…» Линда только подкрепила мое мнение о вас и о произошедшем с вами в церкви святого Юлиуса.

– Вы хотите сказать… – медленно произнес Антон. Ему показалось, что он говорит эти слова не в первый раз, он уже говорил… обычные слова, наверняка он сотни раз произносил их при самых разнообразных обстоятельствах. И все равно что-то царапнуло его память, – будто память была не спрятана в глубинах бессознательного, а высечена в граните и поставлена в пустынной местности, подобно дорожному камню, к которому можно подойти, всмотреться и разглядеть не только прошлое, но и путь… Пути, которые…

«Вы хотите сказать…» – он отступил на шаг от человека, которому не верил с первого момента, знал, что этот человек вероломен, но ему в голову не могло прийти, что кто бы то ни было мог не сделать даже, а просто подумать что-то худое об Эсти…

«Вы хотите сказать…» – повторил он и заложил руки за спину. Что он мог сделать? Он ни разу в жизни не ударил человека.

«Вы хотите сказать…»

«Черт возьми, – раздраженно произнес тот, на кого он смотрел и не мог опустить взгляд, – что вы повторяете одно и то же, как попугай? Я сказал то, что сказал. Эта девица спит со всяким, кто поведет ее в кафе. И наркотики для нее привычны, как для вас кофе. Не надо на меня так смотреть, уважаемый. Здесь вам не…»

И тогда он…

Воспоминание растаяло, как мороженое на тарелочке в жаркий день, – расплылось лужицей, и человек, которого он видел, но не успел узнать, обратился в плоскую, теперь уже и вовсе неузнаваемую фигурку, слился с фоном.

– Эсти, – пробормотал Антон. – Анна…

Девушка плакала. Вряд ли это мог видеть Манн. Может, Кристина – женским интуитивным чутьем. Анна сидела прямо, ее маленькая грудь рельефно обозначилась под натянувшимся платьем, она положила ладони на стол, будто собиралась медитировать или провести спиритический сеанс, смотрела перед собой – вроде бы на Антона, а на самом деле вглубь себя, – и плакала, хотя лицо ее было спокойно, а губы даже сложились в улыбку. Улыбку, как и слезы, мог видеть только Антон.

– Ну что ты… – пробормотал он. – Пожалуйста… Я не хотел… Так получилось.

Он действительно не хотел. Он не мог хотеть, это было для него невозможно – хотеть, чтобы кто-то умер. Однако…

Манн вздохнул, и Кристина крепко ухватила мужа за локоть.

– Нет, – сказала она.

Манн покачал головой.

– Да, – сказал он. – Иначе все это будет продолжаться.

– Ты хочешь, чтобы он с этим жил? – шепот Кристины отражался от стен и терял устойчивость, звуки расплывались, повторяли себя, и Антон не понял ни слова. Подумал, что и не должен был понимать, понимаешь только те слова, что говорят тебе, а сказанное для другого тебе понимать не надо.

– Наоборот, – сказал Манн и поднялся. – Я надеялся, что удастся обойтись без этого.

– Обойдись. – Кристина тоже поднялась и встала перед мужем, крепко сжимая его локти.

Манн покачал головой.

– Когда-то, – сказал он, – старший инспектор Мейден обвинил меня в убийстве твоего… прости… я все время думаю о Веерке как о твоем любовнике.

– У тебя злая память, – сказала Кристина.

– Какая есть. Человек – это память. Мейден выколотил из моей памяти все, что я прятал от себя. Он не понимал, что делал.

– А ты понимаешь?

– Думаю – да, – сказал Манн без уверенности в голосе. – Он может вспомнить. Он никогда там не был.

– Я с вами, – твердо сказала Кристина.

Манн кивнул.

Антон и Анна стояли друг перед другом, и странное происходило с ними. Отчужденность поднималась невидимым, но непреодолимым барьером, мешавшим им смотреть друг на друга. И в то же время – или в какое-то иное, не совпадавшее с обычным, – они были близки, как никогда раньше, и как, возможно, никогда не будут близки в будущем. Антон взял Анну за руку. Он не смел приблизиться к ней ближе, чем на три шага. Он крепко сжал ее пальцы. Он старался к ней даже не прикасаться. Он обнял Анну за плечи. Он пошел в переднюю следом за Манном, не оборачиваясь и не зная, идет ли за ними Анна, которую звали Эсти.

* * *

Дальше всё происходило очень быстро, как в ускоренной съемке: подхватив под руки женщин, детектив стал спускаться по лестнице, не дожидаясь лифта и не обращая на Антона внимания. Антон побежал за ними, и на улице ему казалось, что машины несутся с недозволенной скоростью, какой-то велосипедист едва не налетел на него и громко сказал что-то по-голландски. Манн открыл заднюю дверцу машины, втолкнул женщин, показал Антону на переднее сиденье, сел за руль и сорвался с места, не убедившись в том, что Антон успел вскочить в машину. Наверно, видел боковым зрением.

Антон не видел, куда и по каким улицам они мчались. Дежа вю началось, когда свернули на короткую плохо освещенную улицу и проскочили по узкому мосту через неширокий канал. Момент узнавания вызвал в мозгу быстрый отклик, он уже бывал здесь, но никаких ассоциаций место не вызвало, и укол памяти на этот раз пропал втуне.

А потом началось странное. Они резко затормозили перед высоким зданием, похожим в темноте на огромный, до неба, куб, с темными точечками неосвещенных окон. Антон краем сознания понимал, что это окна, и они большие, то есть обычные, как везде, а некоторые даже открыты, рамы подняты, и из темноты на улицу выглядывают… нет, не люди, но стоящие в комнатах предметы: из одного окна выглядывал диван, удивленно наморщив черную потертую кожу, как человек, не понимающий, что с ним происходит. Странное это ощущение прекрасно совмещалось с другим: Антону казалось, что дом ощерился не окнами, а пунктирными линиями. Вся стена исписана была пунктиром – при желании, зная азбуку Морзе (или иную?), можно было бы прочитать незамысловатый текст, рассказывавший, вероятно, об истории дома или о случившейся здесь трагедии.

Или о том, что трагедия может произойти здесь скоро… сегодня… сейчас.

Кто-то вскрикнул. Антону показалось, что кричала Анна, он поискал ее взглядом, выбравшись из машины следом за Манном. Анна и Кристина стояли, держась за руки, и смотрели вверх. Странное было ощущение, он будто присутствовал здесь и одновременно отсутствовал, потому что дежа вю крепко держало его, впихивая себя в его заторможенное сознание. Он был здесь, и он здесь не был, он бежал к закрытой двери подъезда и стоял, прислонившись к капоту машины, смотрел вверх и пытался унять бешеный ритм сердца.

Парадная дверь оказалась закрыта, и Манн принялся нажимать на кнопку звонка, утопленную в камень слева. В глубине раздались звуки, которые лишь при большой игре фантазии можно было принять за переливчатую трель. Это был стон, вопль подстреленной птицы, долгий скрип пружин продавленного дивана, и все вместе, и если никто не ответит в динамике домофона, значит, дом пуст, в нем нет ни одной живой души и только одна мертвая. Антон знал уже – кто, но не мог догадаться.

Он обернулся: Анна и Кристина стояли за его спиной, Анна смотрела на Антона понимающе или сочувствующе, будто хотела поддержать его, напутствовать, но не могла подобрать слов, а взглядом выразить всю полноту чувств у нее не получалось.

– Анна, – сказал Антон, осознав вдруг, что история эта сейчас закончится, и что окажется в конце… точка… многоточие… жизнь… смерть… Он готов был сейчас ко всему и хотел лишь, чтобы все кончилось быстро.

– Кто там? – послышался из динамика хриплый голос, который мог принадлежать мужчине, женщине, роботу, компьютеру, черту-дьяволу или вообще никому, просто возникли слова в воздухе и ударили Антона в грудь, будто брошенный наотмашь камень.

Антон согнулся.

– Частный детектив Тиль Манн. Мою карточку вы сможете посмотреть, когда откроете дверь.

Манн говорил по-английски, но тот, за дверью, хотя и понимал язык, предпочитал отвечать по-голландски, и слова его звучали абракадаброй, смысл которой Антон угадывал, следя за реакцией Манна.

– Бу-буу-бубу-ба-буу…

«Ночь уже, куда вас черт несет. Дождитесь утра и звоните, будь вы хоть королева».

– Нам нужно в сто тридцать седьмую квартиру.

– Буу-бу-бу. Ба.

«Ну и звоните туда».

На двери не было ни списка квартир, ни обычного в таких случаях табло с кнопками у соответствующего номера. Только один звонок, на который Манн давил в безуспешной, видимо, попытке добренчаться до подкорки консьержа или кто там за дверью стоял на страже спокойствия отсутствовавших жильцов.

– Бу-буббу.

«Прекратите, или я вызову полицию».

– Вызывайте! – крикнул Манн. – Майор Мейден будет счастлив.

Имя майора произвело, видимо, надлежащее действие. Имел ли консьерж дело с полицией или голос Манна звучал чересчур уверенно для случайного ночного посетителя, но в двери что-то щелкнуло, что-то внутри сдвинулось с места, что-то коротко прогудело, и Антон понял, что дверь открыта – она по-прежнему возвышалась неприступным оплотом, но теперь можно было ее толкнуть или потянуть ручку на себя.

Манн потянул за ручку, похожую на вбитый в плаху топор палача. Дверь раззявилась, будто акулья пасть, и Манн придержал ее ногой, показав взглядом Антону и стоявшим за его спиной Анне с Кристиной: «Входите. Быстро».

По спине Антона пробежали мурашки. Сердце застучало часто и беспокойно – он узнал. Что? Он был здесь? Да. Где был? В холле (если это был холл, а не танцевальная площадка или зал ресторана) было так же темно, как в детской, когда мама укладывала Антона спать, целовала в щеку, говорила «Спокойной ночи, сынок» и уходила, погасив свет.

Чем отличается одна темнота от другой? Только собственным эмоциональным состоянием, и, значит, он сейчас…

Антон шагнул вперед, протянул руку вправо, там должна была быть… но там ничего не оказалось… «Искать черную кошку в черной комнате», – подумал он. Черная кошка здесь была, он знал точно, и так же точно знал, что ее здесь не было и быть не могло. Нормальное состояние для квантового наблюдателя, когда воспринимаешь одновременно оба возможных состояния объекта, и лишь после того, как зажжется свет и процесс наблюдения станет необратимым, ты увидишь что-то одно, окажешься в одной из двух реальностей, а пока не сделал выбор, не включил свет…

Еще шаг. Черная кошка шевельнулась и замерла, дожидаясь его решения.

– Эсти, – произнес он тихо, понимая, что все равно будет услышан. Мог и вовсе промолчать, только подумать, мысли темноте распространялись так же легко, как звуки. – Эсти, ты не должна этого делать.

Что-то шевельнулось сзади? Он не смел обернуться, чтобы не нарушить чистоту мрака движением – мрак обязан быть неподвижным, иначе в нем появляется что-то светлое. Всякое движение создает свет – сейчас это казалось Антону очевидным.

– Эсти, – повторил он и услышал:

– Да… Но я должна.

– Ничего ты никому не должна, – сердито сказал он. – Это другая ты, как ты не можешь понять? Это Анна.

Он сделал шаг, еще раз позвал Эсти и не услышал в ответ ни слова.

Он шел в пустоту, будто точно знал, где скрывается черная кошка, которой никогда здесь не было.

Сделав восемь шагов (он не считал, но знал, что шагов было восемь), остановился и протянул вперед руку. Стена. Чуть ниже и левее… Ручка двери. Если нажать…

Из возникшей щели проступил мрак, еще более тяжелый и плотный. Он ждал там, запертый, и теперь, освободившись, выползал, стелясь по полу, поднимался, учерняя черноту.

– Эсти, – сказал он, обращаясь к мраку, своим давлением открывавшему дверь все шире – несмазанные петли заскрипели. – Эсти, не делай этого.

Дежа вю, подумал он. Я уже говорил эти слова. Я был в этом мраке. Я звал Эсти. Я хотел ей внушить, чтобы она не делала… чего?

Остановив рукой движение открывавшейся двери, Антон сделал шаг, вспомнив, что уже поступил так однажды. Вспомнил: он пришел, потому что Эсти сказала: «Жди меня в подсобке в одиннадцать». Он пришел на четверть часа раньше, открыл дверь ключом, который еще днем взял со столика в прихожей. Почему Эсти не оставила включенной хотя бы одну лампочку? Неправильный вопрос. Почему консьерж… Ах да, здесь уже больше года не было консьержа, последний уволился, а нового не наняли, жильцы (особенно упирался тип со второго этажа, ему, мол, это вообще не надо, к нему никто не ходил, не ходит и ходить не будет) так и не смогли договориться о том, как оплачивать услуги привратника.

В кладовке никого и ничего нет, это Антон тоже знал точно, потому что днем они с Эсти спускались сюда и, прикрыв дверь, чтобы их не было видно из холла, безумно и невыразимо сладко целовались – он никогда в жизни не целовался так самозабвенно и… ни тогда, ни сейчас не мог подобрать определения охватившему его чувству.

Где находится в кладовой выключатель, Антон не помнил – днем забыл об этом, и сейчас, войдя, бессмысленно шарил руками по стене сначала справа, потом слева от двери. И услышал…

Тихие крадущиеся шаги. Сзади. Это не могла быть Эсти, она ходила иначе… весело, если к походке можно применить такое определение, а тот, кто шел сейчас… не шел, а подкрадывался, заставил Антона прижаться спиной к стене кладовки, замереть, надеясь, что…

Напрасно. Тот, кто крался, не стал таиться просто потому, что в темноте не смог бы прицелиться. И тот, кто крался, знал, в отличие от Антона, где находится выключатель.

Щелкнуло, и под потолком ослепительно вспыхнула (на самом деле тускло засветилась) лампочка, не обычная, а энергосберегающая, сейчас их везде понатыкали, желтая, как лимон, и человек, направлявший Антону в лицо пистолет, тоже выглядел желтым, как китаец…

– Ван Барстен! – вырвалось у Антона.

Художник хмыкнул и что-то пробормотал, палец его двигался так медленно, что Антону показалось: он десять раз мог ударить Ван Барстена по пальцам, и оружие выпало бы или выстрел пришелся бы в потолок, но сделать хоть какое-то движение Антон не мог и тупо следил, как палец надавливал на черный крючок, и крючок уходил в паз, и палец все больше напрягался, а когда терпеть это стало невозможно, вспыхнуло ослепительное, грохот ударил по барабанным перепонкам, и Антон не сразу понял, что, если слышит звук, то, по крайней мере, остался живым.

Конечно. Если бы он умер, то сейчас не мог бы вспомнить, мертвые не помнят…

Откуда в нем еще и эта память? Дежа вю, воспоминание о том, как именно здесь, в этой кладовке, куда его заманили…

Заманили? Эсти целовалась с ним днем… Эсти? Здесь?

Он узнал это место. Он был здесь. Всего один раз, но – был точно. Он был здесь один, просто заглянул, было темно, как в туманности «Угольный мешок», хотел найти выключатель и не смог… И он был здесь с Эсти, она его сюда привела, и они целовались, как… И еще он был здесь, потому что… он вспомнил: Эсти сказала, чтобы он пришел ночью, вот ключ, прямо напротив входа, через холл, дверца в чуланчик, иди туда, я приду… зачем? Он не спросил, он никогда не спрашивал у Эсти, почему должен что-то для нее сделать, он просто шел и делал и не мог иначе… Он пришел, и здесь…

Ван Барстен. Пистолет. Выстрел.

Он умер?

Но если умер, то как мог помнить…

Он помнил, как медленно оседал по стеночке, глядя на художника, смотревшего презрительно и с меланхолической насмешкой, мол, видишь, что ты собой представляешь, козявка, даже не можешь толком постоять за себя, а туда же, может, тебе службу спасения вызвать, они тебя спасут, точно… И думая так, выплевывая эту мысль глазами, Ван Барстен сделал шаг назад, рукой нащупал что-то в стене, и Антон увидел, как щелкнул замок, и услышал, как откинулась из стены крышка скрытого сейфа. Странно, почему звуки вызывали у него зрительную реакцию, а изображение выглядело звуком?

Художник положил пистолет в темный зев и захлопнул крышку. Стена опять стала стеной, покрытой до середины от пола желтой пластиковой плиткой.

Ван Барстен подошел к нему, сидевшему на корточках, присел, посмотрел в глаза и сказал:

– Вот так. Если ты. Еще раз. Подойдешь. К Эсти. Ты видел. Куда я положил. Пистолет. Я его достану.

Антон хотел сказать, что может привести сюда полицию, найти сейф, показать и…

И что?

Он повернул голову и посмотрел на стену позади себя. Ничего. Никаких следов попавшей в стену пули. Художник стрелял холостыми. Поиздеваться. Посмотреть. Как Антон медленно опустится по стеночке…

Что он скажет в полиции?

– Я еще найду тебя, – пробормотал он, и Ван Барстен засмеялся ему в лицо.

Повернулся и вышел.

Что-то происходило с памятью. Антон не помнил, куда вышел художник. Он не помнил, была ли в комнате дверь. Окон здесь тоже не было. Куда же… Этот вопрос почему-то казался Антону самым важным в жизни, и он медленно обвел взглядом стены, облицованные пластиковой плиткой с изображениями христианских святых и средневековых инкунабул, странный орнамент для комнаты, используемой всего лишь под кладовую. Может, здесь совершались тайные обряды, собирались сектанты, которые…

Почему он об этом подумал? Почему он в полной темноте видел совершенно ясно, будто при ярком электрическом освещении?

Ах да, это всего лишь память… Дежа вю.

И если сейчас кто-нибудь догадается, наконец, отыскать выключатель и включить свет…

Вспыхнул свет.

Антон оглянулся – Кристина стояла, пригнувшись, в правом углу комнаты и держала палец на выключателе, который, вопреки логике, располагался чуть ли не на уровне плинтуса.

Манн стоял в дверях и с интересом разглядывал помещение – бывшую черную комнату со спрятанной в ней черной кошкой, которой здесь никогда не…

Была, конечно.

Из-за плеча детектива выглянула Анна, и Антон, ни на кого больше не обращая внимания, направился к ней, сдвинул с Манна дороги, будто оловянного солдатика, протянул руки и взял ее ладони в свои, привлек девушку к себе, он чувствовал, что так надо, и надо еще посмотреть ей в глаза, поцеловать в губы, ощутить, как Анна напряжена, позволить ей еще немного побыть в этом напряжении ожидания, а потом сказать:

– Все кончилось. Все кончилось, понимаешь?

На каком языке он произнес эти слова? На голландском? Нет, конечно. По-английски? Кажется, нет. Иврит? При чем здесь иврит?

– Где? – требовательно произнес Манн, и чей-то незнакомый голос добавил:

– Пропустите-ка меня вперед.

В комнату вошел мужчина лет сорока в форме полицейского чина, Антон не различал голландских званий, но видно было, что это не обычный полицейский, шишка какая-то…

– Майор Мейден, – представил полицейского Манн.

– Покажите – где, – требовательно произнес Мейден, и Антон почему-то его понял, хотя майор говорил по-голландски. Обращался Мейден к Антону, пристально его разглядывая с ног до головы, будто фотографировал взглядом или, точнее, записывал в памяти, как на видеопленке, чтобы потом, при необходимости, представить суду свое профессиональное заключение: задержанный держался спокойно и…

Задержанный?

– Покажите, – повторил Мейден, на этот раз по-английски, чтобы у Антона не возникло сомнений.

Антон показал. Это оказалось нетрудно – в памяти точно запечатлелась противоположная стена маленького помещения, открытый зев сейфа, откуда художник достал пистолет и куда спрятал, напугав соперника до полусмерти.

– Так, – бормотал Мейден, – шестая снизу, восьмая слева. Манн, вы будете свидетелем.

Детектив кивнул.

Мейден подошел к плитке, на которую указал Антон (неужели пистолет еще там?), что-то довольно долго изучал, чуть ли не носом уткнувшись в желтоватую пластиковую поверхность, и сказал по-английски, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Не вижу ничего такого… Без эксперта не обойтись.

Он повернулся и вопросительно посмотрел на Антона. Вопрос был понятен, и Антон попытался вспомнить. Художник… что сделал Ван Барстен, когда…

Надавил на плитку? Повернул? Поцарапал?

Ван Барстен пробормотал что-то, чего Антон не расслышал… тогда. А сейчас, будто повторенные при максимальном усилении звука, слова, сказанные художником, прозвучали в ушах Антона отчетливо, как текст диктора, читающего по радио последние новости:

– Если ты еще раз…

Антон отодвинул в сторону майора, тот посторонился неохотно, но уступил место.

– Если ты еще раз… – произнес Антон на неизвестно каком языке, и ничего не случилось.

Мейден за его спиной тихо хмыкнул. То ли не понял слов, то ли не понял, к чему они были сказаны.

– Подойдешь. К Эсти…

Плитка на высоте его глаз с тихим щелчком сдвинулась, открыв темноту маленького сейфа. Что-то там лежало, на что-то падал теперь свет, и это что-то не выглядело пистолетом. Если бы там лежал пистолет, Антон узнал бы сразу, дежа вю… Память молчала.

– Позвольте, – сказал Мейден и решительно отодвинул Антона, так, что тот не сумел удержать равновесия и, чтобы не упасть, ухватился рукой за…

Это была рука Анны. Девушка поддержала его, они стояли посреди комнаты, то ли помогая друг другу, то ли обнимаясь, то ли, наоборот, стараясь друг от друга отлепиться.

Майор что-то достал из сейфа, положил в приготовленный пластиковый мешочек. Мейден комментировал свои действия и, возможно, слова его фиксировал микрофон, Антона это не интересовало, он смотрел в глаза Эсти, а Эсти смотрела в его глаза. Эсти была жива, с Эсти ничего не случилось, она не падала с шестого этажа этого серого днем и черного по ночам огромного дома, где жила с рождения и который сейчас видела впервые в жизни.

– Эсти, – пробормотал Антон.

– Я Анна, – мягко произнесла девушка.

Антон кивнул.

– Эсти, – сказала Анна, – это тоже я, только другая… где-то… я не знаю.

– Ты часто вспоминала себя… другую?

– Да. Всякий раз, когда видела что-то…

– Дежа вю.

– Да.

– Сейчас?

– Нет. Здесь я не была никогда.

– Ты жила в этом доме.

– Дом я узнала. Мы жили здесь на шестом этаже. С мамой.

– Мамаша Кузе.

– Кузе? – примерила Анна на звук это слово. – Ее звали Сандра.

– Молодые люди, – прервал разговор майор, – подойдите сюда, будете свидетелями. Вы видите, что я достал из тайника?

В пластиковом пакете, который Мейден держал на вытянутой руке, лежали семь (Антон подсчитал) небольших, размером с теннисный мяч, белых мешочка.

– Это героин, – пояснил майор. – Собственно, вам не обязательно знать, что это. Просто скажите для записи: назовите свои имена, номера удостоверений и опишите, что видите в пакете. Когда протокол отпечатают, поставите свои подписи. Завтра. Итак. Вы, девушка.

Джентльмен. Женщин вперед.

– Анна Риттер, – сказала Эсти, так и не отлепившись от Антона, лишь крепче сжала ладонью его локоть. – Гражданка Израиля, номер иностранного паспорта восемь-один-два-пять-восемь-один-девять. Вижу семь белых мешочков, плотно набитых…

– Антон Симак, гражданин Израиля, номер иностранного паспорта…

Антон не помнил номера, с чего бы ему этот номер помнить? Паспорт лежал у него в боковом кармане куртки, Антон вопросительно посмотрел на Манна, тот кивнул.

Антон все же отлепился от Анны (как не хотелось!), достал паспорт и зачитал вслух номер.

– Прекрасно, – сказал майор. – На этом я с вами прощаюсь, мне нужно оформить изъятие, сейчас здесь будет группа экспертов, они займутся описью.

– А Ван Барстен? – сказали Антон и Манн одновременно.

– Ах, – усмехнулся Мейден, – я задержал его еще вечером.

– Да? – удивился Манн. – Вы говорили, что нет оснований…

– За попытку устроить драку в ресторане, – объяснил майор. – На самом деле он только замахнулся, но для повода этого было достаточно. Если бы вы, Манн, меня обманули, я оказался бы в идиотском положении, и тогда от вашей лицензии…

– Скажите, пожалуйста, – усмехнулся Манн. – Вы, оказывается, доверяли моей интуиции больше, чем я сам.

– Идите, идите, – проворчал Мейден. – Жду всех утром в девять.

* * *

– Как-то все это… – сказал Антон. – Я ничего не понял. Я все помню, Тиль, но не понимаю.

Он не хотел, чтобы в голосе прорывались жалобные интонации, но чувствовал, что все-таки жалуется.

Они сидели в квартире Манна – женщины на диване у журнального столика, мужчины – за столом, где лежали блюда с бутербродами, стояли чашки с кофе и початая бутылка коньяка. Рюмок не было – Кристина сказала, что не позволит никому выпить, пока в историю не будет внесена предельная ясность.

– Вы мне сами все рассказали и объяснили в самом начале, – усмехнулся Манн. – И – спасибо, вы хороший свидетель, сказывается, наверно, привычка научного работника, – вы очень точно описывали свои дежа вю в эти дни. Мне оставалось только следовать за вашими рассказами и… да, я все разложил по полочкам, но боялся, что раскладываю неправильно. В результате или вообще никуда не приду, или приду не к той цели, к которой мы оба шли.

– Не понимаю, – упрямо повторил Антон. Он хотел пересесть на диван к Анне, взять ее за руку, почувствовать, как она сжимает его ладонь тонкими пальчиками…

– Все вы прекрасно понимаете, Антон! Просто у вас нет опыта криминальных расследований, и вы не умеете сортировать разрозненные факты. Вы все свалили в одну кучу, извините.

– В какой-то момент, – сказал Антон, – я вдруг понял, что это я… убил художника в церкви.

– Хм… – промычал Манн. – Где-то вы так и собирались сделать. Не думаю, что вы убили Ван Барстена хоть в какой-то реальности. Антон, вы в принципе способны убить человека? Не защищаясь, не жизнь свою спасая, а подкрасться сзади и всадить нож в спину?

– Никогда не… – пробормотал Антон, покосившись на Анну. Она улыбнулась ему улыбкой Эсти и покачала головой, подсказывая ответ, который и так был ясен.

– Нет, – твердо сказал Антон. – Не представляю, чтобы я мог…

– Вот и я не представляю, – улыбнулся Манн. – Ваши дежа вю определенно показывали, вроде бы, на вашу виновность, даже тогда, когда вы этого не понимали, но я, видите ли, имел дела с убийцами… Не хочу сказать, что на челе потенциального убийцы стоит клеймо. Конечно, это не так, но кое-какой опыт дает возможность определять не то, может ли человек совершить убийство, но, напротив, случаи, когда он психологически не в состоянии это сделать. Вы не могли. Но улики… Вы много времени, Антон, занимались многомирием, а я в этом дилетант, хотя одно дело и было связано с возможными проявлениями Альтерверса[2]. Но, согласитесь, сами по себе зрительные, слуховые, да, собственно, любые как бы впечатления, как бы показания наших органов чувств на самом деле ничего не означают без интерпретации. Внешний мир мы воспринимаем не глазами, не ушами, не кожей, но всегда и только мозгом. Согласны?

Антон поднял взгляд на Анну, она улыбнулась ему и сказала:

– Да.

Они были согласны.

– Замечательно, – просиял Манн. – Одну и ту же реальную картинку мозг может воспринять по-разному, в зависимости от множества причин, которые к внешнему миру не имеют никакого отношения и являются проекцией внутренней работы сознания или нашего подсознательного, для которого, похоже, вообще не существует физических законов.

– Вы видели, – продолжал Манн, – как некто в церкви святого Юлиана подошел сзади к художнику и вонзил ему в спину нож. Вы это вспомнили совершенно отчетливо, настолько, что пришли ко мне с требованием…

– Я не требовал…

– Хорошо, с настоятельной, скажем так, просьбой расследовать не совершенное убийство. Вы все мне подробнейшим образом рассказали, и я задал вам пару наводящих вопросов, которые показались вам бессмысленными, а мне ваши ответы определенно сказали, что вы не могли видеть в точности того, что описали. По вашему описанию, убийца скрывался за одной из центральных колонн, больше просто негде, и мне это сразу показалось странным, я в тот же день пошел в церковь… Понимаете, Антон, человек не мог там прятаться так, чтобы остаться незамеченным.

– В другой ветви… – вяло возразил Антон. – Это дежа вю…

– Конечно! В другой ветви вы могли совершать иные поступки, но храм Божий и там должен иметь ту же архитектуру, то же расположение колонн. Будь иначе, склейки миров были бы невозможны – я не специалист, я лишь цитирую ваши объяснения. Так?

Антон кивнул.

– Убийца не мог скрываться, стоя рядом с колонной, – продолжал Манн. – Значит, ваш мозг так интерпретировал визуальную, как говорите вы, физики, информацию. Почему? И я подумал, что вы не видели собственно удара. Не могли видеть. Вам показалось. Что вы видели на самом деле? Не здесь, повторяю, а в другой реальности, которую вспомнили в церкви? Вы видели не удар ножом, а реакцию Анны на нечто, чего не поняли вы, а поняла она… Верно?

Манн всем корпусом повернулся к Анне. Она вздрогнула, услышав вопрос.

– Не знаю, – сказала она. – Не помню.

– Помните, – вздохнул Манн. – Только в вашей памяти этот эпизод отпечатался совсем иначе, и, если сравнить, может, не удастся найти ничего общего.

Он повернулся к Антону.

– Видели вы, скорее всего, не убийство… а что? Много раз прокручивая в памяти ваш рассказ и сопоставляя с тем, что я уже тогда знал о Ван Барстене, и с тем, что в тот же день узнал от Мейдена, который сначала не собирался делиться со мной информацией, но я его уболтал… не стану рассказывать, секрет профессии, скажем так. Прокрутив и сопоставив, я решил, что напали на художника вы сами… да-да… конечно, не с ножом, этого вы не могли психологически, но что-то вам от него было нужно, что-то вы от него хотели, что-то, о чем знала Анна и чего боялась.

– Невелика информация, верно? – продолжал Манн. – Идем дальше. Получается, будто вы погнались за Анной. Полный абсурд? Ничуть. Если понять, что это было лишь воспоминание, реконструкция реальных событий вашим мозгом, да еще вашим мозгом ЗДЕСЬ, в то время, как события происходили ТАМ, где-то… Вы могли мысленно пойти за девушкой…

Антон покачал головой.

– Очень неубедительно, – сказал он. – Так все что угодно можно интерпретировать как угодно, сославшись, что таково наше восприятие реальности. Черное назвать белым…

– Послушайте, – растягивая гласные, произнес детектив и наклонился к Антону, – вы уверены, что черное в ваших глазах не может оказаться белым в глазах другого человека, тем более, человека в другой ветви многомирия?

Антон нахмурился. Кристина поднялась, забрала со стола пустые чашки, сказала «давай, давай, фантазируй» и удалилась на кухню, оставив после себя ощущение, будто только что разбилась посуда, осколки разбросаны по полу, их нужно собрать, но не получается, потому что Манн не позволяет наклониться…

– Вы же физик, Антон, – укоризненно произнес Манн, – не мне, дилетанту, объяснять вам, что без переработки сигналов в мозгу мы ничего не способны ни увидеть, ни услышать. Помните, с чем вы пришли ко мне? Вы вспомнили, что были в церкви святого Юлиана в тот момент, когда произошло убийство. Вы сказали, что это дежа вю, и на самом деле убийство произошло в другой ветви многомирия, а на мой вопрос о том, могло ли оно произойти в нашей все-таки ветви, но в другое время, ответили, не задумываясь, что это невозможно…. почему?

– Потому, – медленно произнес Антон, – что тогда это было бы ясновидением, а ясновидения не существует. Невозможно увидеть то, что еще не произошло.

– Да? – картинно удивился Манн. – А как же предсказатели? Кейси, помните? Он множество событий предсказал правильно.

– И еще большее множество – неверно. Ясновидец способен вспомнить себя в другой ветви, а время там может течь быстрее, чем в нашей, или медленнее. Вспомнить можно как события прошлого, так и будущего – будущего, которое там стало прошлым. Ясновидец это описывает и по большей части попадает пальцем в небо, поскольку в иной ветви события могут развиваться чуть-чуть не так, как здесь, или даже совсем не так. Вспомнив то, что происходило там, вы на самом деле ничем не помогаете пониманию событий здесь.

– Вот именно! Почему же вы так настойчиво говорили о возможном убийстве, которое, по вашим словам, здесь и сейчас произойти не могло?

– Могло, – вяло отозвался Антон. Он не понимал, чего хочет от него детектив, он не мог связать события последних дней в одно целое, он был уверен, что и Манну это не удастся. Но героин он действительно нашел… При чем здесь героин? В его дежа вю ни разу не всплывало воспоминание о героине, тем более в связи с художником. И с Анной.

– Могло?

– Почему нет? Это всего лишь вероятности, а им все равно, что мы о них думаем. Есть ветви, практически не отличающиеся от нашей. Одни и те же события, одни и те же причины и следствия. Развилка могла произойти в результате почти совпадающих событий, а скорость течения времени в разных мирах – не разработанная физически теория, я пробовал подступиться, но я не Эйнштейн, не Бор, не Эверетт… я даже комплексно-логический анализ провести не смог. И если два мира практически одинаковы, но один оказался во времени впереди другого, то, увидев событие, произошедшее там, вы с большой вероятностью можете сказать, что нечто подобное произойдет здесь.

– И вероятность наблюдать именно такую, близкую ветвь, наверно, гораздо больше, чем вероятность увидеть ветвь далекую?

– Нет, в том и проблема. Эти вероятности – так у меня получилось – никак друг с другом не связаны, это независимые события. Но, увидев, как убийца преследует Эс… Анну, я испугался.

– Почему вы называете Анну именем Эсти?

– Не знаю, – удрученно сказал Антон. – Мне так вспоминалось.

– Анна, – повернулся Манн к девушке, слушавшей Антона вроде бы рассеянно; казалось, происходившее нисколько ее не интересовало, думала она о другом, может, вспоминала что-то.

– Анна, – повторил Манн, возвращая девушку в реальный мир, – когда вы вспомнили свое имя? Настоящее имя?

– В той церкви, – Анна подняла взгляд на Антона и слабо ему улыбнулась. – Ночью.

– В церкви святого Юлиана? – уточнил Манн.

– Нет, в церкви святого Патрика.

– Ага, – кивнул Манн и многозначительно посмотрел на Антона. – Ощущение дежа вю, да?

Анна кивнула.

– Я вспомнила, что была там… с Марти… Ван Барстеном… он почему-то звал меня Эсти, мне было плохо, я не хотела жить, а он привел меня туда, чтобы я помолилась мадонне и пообещала ничего с собой не делать, я была в таком состоянии…

– И вы обещали…

– Да.

– А потом?

– Ничего.

– Я привел вас в дом на набережной. Мы поднялись в лифте на шестой этаж, и вы…

Анна покачала головой.

– Эсти, о которой вы вспоминали… то есть, вы из другой ветви… – Манн говорил монотонно, будто таким образом заставлял Анну не волноваться, не принимать близко к сердцу то, что она сейчас услышит. – Она покончила с собой, выбросившись из квартиры с шестого этажа.

Анна смотрела на Манна сосредоточенно, но без ожидаемого испуга, для нее это были всего лишь слова, не отягощенные личными воспоминаниями. Эсти покончила с собой, и что…

– Тиль, – вмешался Антон, – вы путаете разные вещи. Я сказал, что вспомнить можно только себя в другой ветви, в этом смысл явления дежа вю. А вы…

– Но, черт возьми! – воскликнул Манн. – Сделайте же еще один шаг, Антон! У вас начинается дежа вю, верно? Вы вспоминаете, что в этом месте, когда вы здесь были, произошло нечто, чего на самом деле здесь не происходило. Так? То есть, в момент дежа вю вы вспоминаете себя в другой ветви, я правильно излагаю?

– Да.

– А тот, другой, чьи воспоминания на какое-то время становятся вашими? Что вспоминает он?

– При чем здесь он, когда…

– Вы связаны в этот момент, ваши два мира соприкасаются, вы вспоминаете его, а он? У него в это мгновение тоже происходит дежа вю, он тоже понимает, что бывал в этом месте, он тоже попадает в чье-то… то есть, в одно из собственных сознаний… в какое? В третьей ветви? И так до бесконечности? У вас было ощущение бесконечной череды воспоминаний об одном и том же?

– Нет, конечно, – сказал Антон и прикусил язык. Черт. Он должен был подумать об этом сам. Он физик, а Манн всего лишь детектив. Он физик и должен был обдумать все следствия собственных умозаключений. Он не смог. А Манн по простой житейской логике…

– Послушайте, – мягко произнес Манн. – Не нужно бранить себя за то, что вы не смогли… Какая разница… После вашего первого рассказа я подумал, что, если ваше дежа вю выбрасывает вас в ветвь номер два, то ваше же дежа вю в той, другой ветви, скорее всего выбросит вас обратно, но из-за разницы в ходе времени вы вспомните себя самого не в настоящий момент, а в прошлом или будущем. Разве не более вероятно памяти вернутся по уже существующему каналу воспоминаний, чем вспоминать новый?

– Примитивное рассуждение дилетанта… – пробормотал Антон, не желая мириться с очевидным промахом в собственных рассуждениях.

– Но верное?

Антон не хотел соглашаться сразу.

– Да, – вынужден был признать он минуту спустя.

– Вот, – удовлетворенно произнес детектив. – Именно потому среди бессмысленных и глупых предсказаний у ясновидцев есть абсолютно точные. Их память совершает движение по кругу…

– По петле, – механически поправил Антон.

– По петле, – повторил Манн. – И всякий раз то, что вы вспоминаете, ваш мозг интерпретирует по-своему. Эпизоды представляются случайными, логически не соединимыми, потому что… ну, для вас основным переживанием стала баржа мамаши Кузе и история ее…

Манн перевел взгляд на Анну и не смог закончить фразу. Девушка смотрела на него во все глаза, она была бледна, пальцы ее беспокойно рисовали на поверхности стола невидимые узоры.

– Эсти покончила с собой, – сказала Анна.

– Эсти покончила с собой, – повторил Манн. – Поймите, Анна, вы не можете быть ею, это физически невозможно. Она жила в Амстердаме, пусть не одновременно с вами, вы жили в Израиле, да, но ведь обе в этой нашей реальности. Невозможно, чтобы вы были с ней одним человеком. Когда вы приехали в Амстердам?

– Пять лет назад. Да. Но я вспомнила, как…

– Дежа вю. У вас оно возникает не так часто, как у Антона. В первый вечер я привел Антона в церковь святого Юлиана – у меня еще не было толкового плана, я просто хотел представить, как действует его дежа вю, и действует ли вообще, может, он просто…

Антон беспокойно заерзал, но Манн положил ладонь на его колено и призвал к спокойствию.

– Он вспомнил, – продолжал Манн. – Он вспомнил вас, Анна. То есть, не вас, а Эсти, с которой был знаком в другой ветви многомирия. Он назвал вас по имени, он вас хорошо знал и… он вас любил.

Анна бросила исподтишка быстрый взгляд на Антона и опустила голову.

– Тогда я еще не мог сопоставить ваше имя с именем дочери мамаши Кузе. Но я знал, что встречал его, имя довольно редкое, даже по нашим многонациональным амстердамским понятиям. Но где и когда… Луна, молитва, страх… Три слова, которые Антону показались кодом. Я не мог найти Эсти, не зная, кто это, но девушку из церкви святого Юлиана я отыскать мог. На следующий день мы с Кристиной отправились… я по галереям, где мог выставляться Ван Барстен, а Криста – по редакциям амстердамских газет и журналов, где у нее множество знакомых. Конечно, мы предварительно поискали в интернете, но получили только общие и давно знакомые нам сведения о художнике… я вам рассказывал, Антон.

Луна, молитва, страх… Я ходил по галереям, говорил, смотрел на картины, а слова эти не выходили у меня из головы. Потом позвонили вы, Антон, и рассказали о судне мамаши Кузе, о выстреле, и тогда…

Нет, все равно не сразу. Сначала я подумал, что кораблик не может быть связан с убийством, а выстрел… мало ли в какой еще реальности мог раздаться злополучный выстрел, да и был ли это выстрел вообще – может, у кого-то прокололась шина? И не проверишь, верно? В реальном домике реальной мамаши Кузе не происходило ничего существенно важного для расследования.

Я так думал, и тогда только в голове щелкнуло. Эсти. Так звали погибшую дочь матушки Кузе. Она… Простите, Анна…

– Ничего, – пробормотала Анна, – я уже прошла через это.

– Да… Позвонила Криста, ей рассказали эту историю с гораздо большими подробностями, чем знал я. Я спросил: почему тебе рассказали именно это, какая связь… Тогда и оказалось, что Ван Барстен… Эсти была у него натурщицей, а это профессия хотя и престижная в нашем художественном Амстердаме, но и довольно рискованная. Художники – народ очень своеобразный.

– Наркотики? – спросил Антон. Мог и не спрашивать – цепочка причин и следствий, раньше недоступных его пониманию, начала выстраиваться в сознании.

– В том числе, – кивнул Манн. – А еще…

Он запнулся.

– А еще проституция, – неожиданно высоким и звонким голосом произнесла Анна и прямо посмотрела Антону в глаза. Он не отвел взгляда, хотя и почувствовал, как что-то сжалось в груди. Может, сердце, а может, сама душа сжалась в комок, чтобы не понимать того, что было сказано.

Манн и Кристина переглянулись.

– Я еще раз хочу сказать, – осторожно заметил Манн, – что вы – Анна. Анна Риттер. Вы приехали из Милана пять лет назад, а в Милан – из Израиля. Вы не Эсти Семироль, которую вспоминал Антон, вы очень с ней схожи, да, но Эсти – из другой ветви. А Эсти Кузе – из нашего мира, и ее вспоминала Эсти Семироль, потому что в многомирии все вы действительно – одна личность, посмотрите, Антон кивает, подтверждая, он уже понял, как эти сплетения памяти случаются…

Протянув руки через стол, Антон сжимал ладони Анны, разговор между ними происходил тяжелый и неизбежный, но не слышный для всех, может, даже для них самих. Каждый разбирался в себе, отделял одного себя от другого, одну свою реальность от другой, не нужной здесь.

– Я не могу все связать, – проговорил Антон. – Не получается…

– Да? – сказал Манн после того, как пауза затянулась, и, судя по взглядам, Антон с Анной ушли далеко в иную реальность, никогда не существовавшую и только сейчас создававшуюся ими вместе. Для них двоих.

– Кто стрелял в отеле матушки Кузе? – не поворачивая к Манну головы, спросил Антон.

– Думаю, – раздумчиво произнес Манн, – это произошло в третьей из ветвей, которые вы вспомнили. Мне пришлось раскладывать ветви, как пасьянс – сначала: что могло и чего не могло произойти здесь, у нас. Потом – что могло быть связано со второй ветвью ваших дежа вю, где вы познакомились с Эсти Кузе, а не с Анной, и где пытались вытащить ее из того безнадежного положения, в котором она оказалась. И была еще третья ветвь, где вы познакомились с Эсти Семироль в Израиле. Она певица, какой пока только хочет быть Анна, и вы были на ее концерте. Не знаю, что между вами произошло потом – может, вы еще об этом вспомните, если представится случай и вы окажетесь в ситуации, когда дежа вю приведет вас в нужную реальность в нужное время.

– А этот парень… Эшер. Он… Он видел Анну… то есть, Эсти… вовсе не в другой ветви. Здесь. Недавно.

– Что за человек этот Эшер? – мягко произнес Манн.

– Вы хотите сказать…

– Я видел его медицинскую карту, говорил с его психиатром.

– Он болен?

Манн пожал плечами.

– Все зависит от точки зрения. Это болезнь – жить в нескольких мирах и путать их в своей памяти? Для нынешней медицины – болезнь, потому что никто не разбирается в причинах и следствиях, а многомирие для психиатров свидетельство не реальности мироздания, а затемненного состояния психики.

– Как и для многих физиков, – пробормотал Антон.

– Физики, – заявил Манн, – меня сейчас не интересуют. Эшер совершенно нормален. Так же нормален, как вы, Антон. В дежа вю вы видите себя-другого и можете отделить, хотя так и не смогли понять, что вспоминаете себя не в двух ветвях, а, по крайней мере, в пяти-шести. С Анной проще. Вы, Анна, вспоминаете только одну себя. Ту, что звалась Эсти Кузе. А Эшер вообще не понимает, что с ним происходит нечто странное. У него, я бы сказал, синкретический взгляд на реальность – для него реально и однозначно происходит здесь, а не где-то, любое событие, о котором он вспоминает. Я разговаривал потом и с отцом-настоятелем. Он приютил Эшера из сострадания, иначе того давно упекли бы в психиатрическую клинику, или он бродил бы по улицам, как городской сумасшедший. Преподобный рассказал, что памяти Эшера нельзя доверять, и чтобы мы были осторожны с тем, что он рассказывает, – потому, видите ли, что об одном и том же отрезке времени он может говорить разное. То утверждает, что во вторник весь день сидел в своей келье, то – что ездил в Амстердам с кюре, который ничего об этом не знает, то – что убирал площадь около церкви, там якобы сильно намусорили туристы… И все это, что бы ни говорил по этому поводу преподобный, с ним, конечно, происходило… как с вами, Антон… как с вами, Анна.

– Эсти, – напомнила Анна, крепче сжимая в своих ладонях пальцы Антона, – она жила в этой реальности. Она в этой реальности… упала. Наркотики вы нашли в этой реальности. Ван Барстена арестовали здесь – никто его не убивал, да…

– Его убил я, – заявил Антон, и Манн быстро добавил:

– Не здесь, не здесь, Анна, не смотрите на него таким взглядом.

– Господи, – сказала Анна, – как все перепуталось. Миры, события, память…

– Давайте разберем только то, что происходило в нашей реальности и чего я не смог бы понять, если бы дежа вю Антона не позволяли представить, что происходило там, где я не мог вести расследование. Здесь, в Амстердаме, у мамаши Кузе была дочь Эсти. А в Израиле жила, ничего об этом не зная, Анна Риттер. Эсти – милая девушка, я навел о ней справки, точнее, справки наводила Криста, ей сподручнее говорить с женщинами… Собственно, ты можешь сама…

Кристина сделала отстраняющий жест.

– Ты начал, ты и заканчивай, – сказала она. – Я не умею излагать так связно.

– Твои статьи в «Таг», – заметил Манн, – образец логики и стиля.

– Одно дело писать, – пожала плечами Кристина, – и совсем другое… Лучше я приготовлю всем кофе. Тебе черный без сахара… Вам, Анна?

– С молоком. И сахара три ложечки.

– Антон?

– Черный, без молока, одна ложечка сахара.

– Когда-нибудь, – сказала Кристина, поднимаясь, – я напишу руководство, что-то вроде: «Характер человека, определяемый по тому, какой кофе он предпочитает».

– Ну-ну, – пробормотал Манн, – и что бы ты сказала об Антоне? Человек с такими пристрастиями способен совершить убийство?

– Только в состоянии умопомрачения, – твердо заявила Кристина и, не желая слушать возражений, вышла в кухню.

– Если знать, какой кофе вы предпочитаете в других ветвях, – усмехнулся Манн, – можно было бы составить полную картину вашего темперамента.

– В той реальности, где я убил Ван Барстена, – мрачно сказал Антон, – я вообще не люблю кофе.

– Вы это сейчас вспомнили? – быстро спросил Манн. – Вроде бы сейчас не было повода…

– Не сейчас, – покачал головой Антон. – Когда стоял в коридоре плавучего отеля и пытался понять, откуда раздался выстрел. Я узнал буфетную, почувствовал запах кофе… и мне стало неприятно, это ощущение выбросило меня из дежа вю. Я не понял, что случилось, а сейчас… В той реальности я терпеть не мог кофе, а в этой люблю…

– Понятно, – протянул Манн.

– Вы говорили об Эсти, – осторожно напомнила Анна, возвращая разговор в покинутое русло.

– Да. Все на самом деле просто: Ван Барстен заприметил девушку, и уговорить ее стать натурщицей вряд ли было ему сложно, не в первый раз и не в последний. Более того, Эсти Вак Кузе оказалась благодатным материалом, он и любовницей ее сделал, и к наркотикам приучил. Он торговал героином, и ему пришла в голову мысль, где прятать товар – он часто бывал у Эсти дома, заприметил тихую кладовую под лифтом, устроил тайник. Очень удобно и практически безопасно. Он не учел двух вещей: того, что у Эсти… у Эсти, заметьте, а не у вас, Анна… То есть, у вас, конечно, тоже… В общем, неважно. У Эсти были приступы дежа вю, она вспоминала нечто, и это нечто… Я не могу знать наверняка, но, видимо, другая ветвь казалось Эсти волшебным миром, она там вела нормальную жизнь, ее там звали Анной, жила в Израиле, училась петь, собиралась поехать в Милан, чтобы учиться…

– Как? – удивленно сказала Анна. – Она вспоминала… меня?

– Конечно! Эсти и вы – одна личность в многомирии, потому-то все так странно получилось. Вы физик, Антон, вам легче разобраться, где и когда произошла развилка, и как она вообще могла произойти, но, если следовать логике расследования, Эсти здесь и в других ветвях, здешняя Анна… вы, да… и вы, живущая в других ветвях непостижимого многомирия… У вас всех дежа вю. Вы, Анна, вдруг узнаете как бы незнакомые места здесь, а другая вы, Эсти из второй ветви, вспоминает место и события, которые с ней там не приключались, а происходили здесь, с вами, Анна.

– Как сложно, – пробормотала Анна, и неожиданно глаза ее расширились. Она что-то поняла, наконец, в себе и в своей жизни. Антон, понявший то же самое секундой раньше, с уважением посмотрел на Манна.

– Ничего сложного на самом деле, – отозвался Манн, спокойно встретив взгляд Антона. – Анна и Эсти, по сути, один характер, одна личность… Так получилось. Странная цепочка дежа вю, я только сегодня под вечер разобрался, как это действует.

– Тиль! – воскликнул Антон. – У вас потрясающая интуиция. Я столько времени занимаюсь проблемой квантовых ветвлений! Почему сам не подумал о том, что мои дежа вю могут оказаться зеркалом других, тоже моих, конечно, но…

– Антон, вы мыслите уравнениями, а я решал задачу об убийстве, приходилось соображать в ином темпе.

Вошла Кристина с подносом, и каждый, не глядя, взял ту чашку, что ему предназначалась. Странное ощущение владело всеми – будто именно сейчас именно здесь каждый впервые в жизни понял себя-настоящего.

Кристина поставила пустой поднос на свободный стул и села не к столу, а на пол у ног мужа, держала блюдце с чашкой в руке, а локоть положила на колено Манна, и тот, тихо улыбнувшись, свободной рукой погладил жену по голове. Почему-то от этой идиллической картины Антону стало грустно, и он подумал… точнее, отогнал от себя мелькнувшую мысль… фу, – сказал он ей, даже не пытаясь разглядеть, – это было бы слишком замечательно, а потому невозможно.

Он допил кофе и только тогда поразился тишине. Манн сидел, откинувшись на стуле и закрыв глаза, Кристина поставила свою чашку на пол и положила голову мужу на колено. Они существовали сейчас отдельно от мира, и самым правильным было тихо подняться и уйти… один?

Антон поднял, наконец, взгляд и встретил взгляд Анны. Девушка глядела на него пристально, будто увидела в толпе, где можно смотреть, не отводя взгляда и не опасаясь, что тебя сочтут назойливой. Ее взгляд говорил…

Что-то…

Антон увидел. Дежа вю, какого с ним никогда не было. Не обстановка, не место, не ситуация. Взгляд.

Он уже видел этот взгляд. Где-то когда-то Анна… Эсти… подняла на него глаза, в которых плескалось это… не такое же, а именно это выражение, которое он не мог описать, да и не пытался. Они смотрели друг на друга, и постепенно Антон начал различать происходившее вокруг, будто светлая аура расширялась от головы девушки, освещая пространство… не комнаты, но тихого вечернего сада, аллеи, засаженной высокими деревьями. Он узнал их, это были древние и наполовину засохшие эвкалипты, они стояли печально, предвидя близкий конец, и в то же время гордо, потому что прожили такую долгую жизнь, какая достается очень немногим деревьям.

Эвкалиптовая дорога в Бейт-Шеане, Антон был там однажды. Можно сказать, и не был, проезжал мимо, когда их на школьном автобусе возили к раскопкам греческого Скитополиса. Он видел аллею мельком и, конечно, не мог запомнить так, как увидел сейчас в глазах Анны.

Он медленно шел по дороге, деревья передавали его друг другу, и чья-то рука опиралась на его локоть, он скосил глаза и встретил взгляд Анны, и тогда возникло новое узнавание, еще одно дежа вю, уже в том его состоянии, в том его облике, в том, другом мире, о котором он пока ничего не знал. И глядя в глаза той Анны, он вспомнил…

…Так смотрела на него Эсти, его любимая Эсти, когда он осмелился сказать ей, что любит. Он долго репетировал, повторял про себя, как мантру, эти слова, боялся произнести их вслух, хотя точно знал, что Эсти поднимет на него глаза и в них он увидит…

…Другой взгляд, и снова будет дежа вю, он вспомнит, как так же смотрел в глаза Эсти в каком-то мире, где они… разве такое возможно… они женаты, и это их девочка… он держал ее на руках, она такая тяжеленькая, а взгляд, как у мамы, такой же светлый, и он сразу вспомнил, что уже видел этот взгляд, когда…

В тот вечер он не мог быть здесь, не мог видеть того, что происходило, но сейчас память, возникшая у Эсти в этом мире, перешедшая в сознание Эсти в мире другом, от нее к Анне в третьем мире и четвертом, и каком-то еще, и странным, причудливым образом вернувшаяся к Анне… опять сюда… он то ли видел ее глазами, вспоминал ее памятью, то ли…

«Никуда тебе от меня не деться, – расхохотался Ван Барстен, – ты моя, поняла? Моя!»

Он шел за ней по всем комнатам, на разные лады повторяя «Ты моя», и Антон, глядя на художника глазами Анны… Эсти… понимал, что это так, и что так это быть не может, но покончить с этим невозможно, свыше ее сил, она вспомнила о тайнике к кладовке, о том, что если кто-то узнает, то ей будет еще хуже, потому что… дальше она не думала, дальше начинался ужас, тот же, который сковал ее в первое мгновение знакомства с этим человеком и продолжался, продолжался… Покончить с этим можно было только….

«Никуда не денешься, – сказал Ван Барстен и пошел к двери. – Ладно, у меня дела, веселитесь тут, вернусь позже».

Она знала, какие у него дела, не знала – с кем. Он вернется. Он вернется и не застанет ее здесь. Он нигде ее не застанет. Ее здесь не будет. Ее не будет нигде.

Окно. Голоса в большой комнате. Друзья, подруги. Странные люди, что они о ней знают? Что хотят знать?

Окно. Высоко. Шестой этаж…

– Как ты можешь это помнить? – пробормотал Антон, глядя в глаза Анны и возвращаясь – медленно, переходя из взгляда во взгляд, из мира в мир.

– Где-то, – тихо сказала Анна, – я осталась… то есть, Эсти удалось спасти… наверно. Да?

– Да, – подумал, ответил Антон.

– О чем вы? – поднял голову Манн.

– Ван Барстен довел Эсти до самоубийства, – объяснил Антон.

– Да, – кивнул Манн, – я знаю. Но доказать это вряд ли удастся. Тайник – улика, но прямого отношения к смерти девушки не имеет. Сядет он за торговлю наркотиками.

– А я, – передернул плечами Антон, – за его убийство.

– Верно, – легко согласился Манн. – Слава Богу, не в этой реальности. И слава Богу, майор Мейден так и не понял, каким образом мне стало известно о тайнике.

– Он же видел, как я…

– Конечно. Вы – турист из Израиля, у вас богатое воображение, вы умеете находить спрятанные наркотики лучше, чем собаки-ищейки в аэропорту.

– Вы повесили ему на уши эту лапшу?

– У меня был другой выход?

– Он поверил?

– Нет, конечно. Но в некоторых вопросах мы с майором договорились доверять друг другу. Боюсь, вам еще придется иметь с ним дело. Я выторговал для вас спокойную ночь, если нынешнюю ночь можно назвать спокойной, и обещал в девять доставить вас в управление полиции для допроса.

– Что я ему скажу? – напрягся Антон. – Он не поверит ни одному моему слову.

– Что мы ему скажем? – сказала Анна, повторяя интонации Антона.

– Вас, Анна, майор решил не беспокоить… пока.

– Я пойду с Антоном, – решительно сказала девушка.

Манн решил, что лучше не спорить. Похоже, им будет так же трудно расстаться друг с другом, как немецким физикам – расцепить слипшиеся магдебургские полушария.

– Вы понимаете хотя бы, – сказал он осторожно, – что в любой момент у любого из вас может возникнуть дежа вю, и вы не сможете отличить нашу реальность от той, что вспоминается?

– Не беспокойтесь за нас, – быстро произнес Антон, неожиданно для себя поднялся, обошел стол и, опустившись перед Анной на колени, начал целовать ее ладони… одну, вторую… Анна, в первый момент зардевшись от странного, никогда прежде не испытанного ощущения, помедлив, поцеловала Антона в макушку, и ему показалось, что тысячи серебряных колокольчиков рассыпали в его сознании затихающую трель, и где-то заиграл рояль, и он вспомнил, что где-то однажды… нет, не однажды… много раз уже было с ним такое… он стоял на коленях перед женщиной, она поцеловала его в затылок, и точно так же, как сейчас, он уже много раз где-то поднимался с колен, и Анна поднималась, будто притянутая силой, название которой Антон знал, но забыл… сила всемирного тяготения? Нет, иначе… Неважно. И эта сила заставила их… принудила… иного слова не подберешь… губы их оказались так близко… глаза в глаза… и не было больше ни дежа вю, ни сотен сцепленных миров, где кто-то из них, возможно, и не слышал о другом, а кто-то с другим уже успел расстаться и страдал, оставшись в одиночестве… ничего не стало, и так должно было быть.

– Пойдем отсюда, – сказала Кристина, тронув мужа за плечо.

– Куда? – удивился Манн. – Я ужасно устал. Это задержание, майор Мейден… Я хочу спать, а эти двое сидят на нашем диване, сдвинуть их невозможно.

– И не пытайся, – решительно сказала Кристина. – Наконец-то ты выспишься в собственной постели, а не на диване в гостиной. Сколько раз я тебе говорила…

– Ты приходила ко мне…

– Больше не приду, – сказала Кристина и потянула мужа в спальню, куда он вошел с ощущением дежа вю: знакомая обстановка, он бывал в этой комнате сотни раз, но видел будто впервые. Или у этого дежа вю есть иное название?

Ему было все равно. Он повалился лицом на подушку и уснул мгновенно. Кристина терпеливо стянула с мужа туфли, пристроилась рядом и старалась не слышать взволнованных голосов из гостиной. Голоса перебивали друг друга, что-то говорили в унисон, о чем-то вдруг молчали, а потом Кристина слышала смех, похожий на радостные переливы крайслеровской скрипки в бессмертной пьесе «Восторг любви».

Ей показалось, что она уже слышала такой смех, такое молчание… Они стояли с Тилем… не здесь, а в Копенгагене, куда приехали на день, чтобы отдохнуть от суеты. Русалочка смотрела на них добрым взглядом, и Тиль именно тогда сказал…

Дежа вю.

Примечания

1

Для данного случая (лат.)

2

Альтерверс – совокупность классических реальностей физического мира (КРФМ), отражающая состояние единственной квантовой реальности (КвР). Структурно состоит из ветвей (конкретных КРФМ – соотнесенных состояний граней Кристалла Менского и сознания наблюдателя). Термин отражает тот факт, что различные «эвереттовские миры» являются различными альтернативными «проекциями» состояния квантового мира (КвР) на память наблюдателя. Термин предложен М.Б.Менским.

Content

Павел Амнуэль
Удар гильотины
(Тайны детектива Манна)
(сборник)

Шесть картин

Человек в окне (Отходная детективному жанру)

Дежа вю

Примечания