Джон Бойнтон Пристли

Затемнение в Грэтли

повесть о военном времени

и для военного времени

1

Прежде чем мы с вами отправимся в Грэтли, сообщу вам о себе некоторые сведения. Меня зовут Хамфри Нейлэнд. Мне сорок три года, так что я успел еще получить легкое ранение в прошлую войну. Родился я в Англии, но называю себя канадцем, так как родители увезли меня в Канаду, когда мне было десять лет. Там я учился в начальной школе, а после войны — у Мак-Гилла. Окончив университет, работал в качестве инженера-строителя в различных местах между Виннипегом и Ванкувером, а потом несколько лет, начиная с 1930 года, — представителем крупной фирмы «Сили и Уорбек» в Перу и Чили. Рост у меня пять футов одиннадцать дюймов, кость широкая, вешу я без малого семьдесят пять килограммов, темноволос, бледноват и склонен к угрюмости. Впрочем, у меня есть причины быть угрюмым. Одна из них — та, что в 1932 году я женился в Сантьяго на прелестной девушке по имени Маракита, а в 1936-м, ведя однажды автомобиль с бешеной скоростью между Талька и Линаресом, разбил его вдребезги, и моя жена и маленький сын погибли, а я очутился в больнице, жалея, что не погиб вместе с ними. Вот этим да еще тем, что произошло с моими друзьями Розенталями, и тем, что происходит сейчас вообще во всем мире, объясняется мое недовольство жизнью. Давно прошли те времена, когда Хамфри Нейлэнд был «душой общества». И те, кому непременно нужны «Голубые птицы над белыми утесами Дувра», пусть лучше обратятся к кому-нибудь другому.

Теперь расскажу в нескольких словах, как случилось, что я работаю в контрразведке. У Сили и Уорбека служил вместе со мной в Перу и в Чили еврей из Германии Пауль Розенталь. Он и его молоденькая милая жена, венка Митци, были моими самыми близкими друзьями. Их обоих убили местные нацисты. Я добился того, что этих негодяев засадили — всех, кроме одного, который, собственно, и был главарем. Он бежал в Канаду, и я отправился за ним следом. Но в Канаде я потерял его из виду, а тут началась война, и я сразу же уехал в Англию хлопотать о патенте на чин офицера и назначении меня в инженерные войска. Слоняясь без дела по Лондону, в ожидании, когда мое заявление пройдет все нужные инстанции, я случайно встретил того человека, за которым гонялся в Чили и Канаде. Здесь, в Лондоне, он выдавал себя за голландца. Я сообщил о нем куда следует, меня вызвали к старику Оствику в его отдел, и я, неожиданно для себя, оказался на время втянутым в работу по борьбе со шпионажем. Военное министерство все еще отказывалось дать мне патент (теперь я знаю, что об этом постаралась контрразведка), и я согласился взять на себя несколько заданий по розыску шпионов, главным образом за границей. А зимой 1940 года я вернулся в Англию уже постоянным сотрудником отдела.

Здесь было очень много работы, и мне все время приходилось разъезжать между Лондоном, Ливерпулем и Глазго. И если вы воображаете, что я проводил вечера в роскошно обставленных квартирах, расставляя сети молодым девицам с наружностью Марлен Дитрих или Хэди Ламарр, то, смею вас уверить, вы жестоко ошибаетесь.

По правде говоря, мне не очень-то нравилось мое новое занятие, и я часто находил его скучным (впрочем, теперь я вижу, что в армии скучал бы еще больше). Но я не мог забыть Пауля и Митци Розенталь, я видел гиммлеровские методы в действии, и яростная ненависть к нацистам поддерживала меня в долгие периоды напряженной и неприятной работы. К тому же я не имел сейчас ни малейшей возможности заниматься своим основным делом инженера-строителя, разумным и культурным трудом в разумном и культурном мире.

Однако предписание отправиться в Грэтли было мне особенно неприятно. Во-первых, я только что упустил случай уехать на тихоокеанское побережье, по которому давно уже соскучился. Я начинал замечать, что у меня развивается клаустрофобия,[1] — результат жизни на этом острове, постоянных томительных разъездов в битком набитых поездах, одних и тех же разговоров, которые приходилось слышать всюду, и душившего меня мрака затемненных городов. Я жаждал привычного простора и света. Но в нашем отделе стало теперь правилом посылать людей на работу в те места, где они никогда раньше не бывали. Я должен был ехать в Грэтли именно потому, что я не знал Грэтли и в Грэтли не знали меня. Предполагалось, что при таких условиях легче выдать себя за кого угодно, не прибегая слишком часто ко лжи, и что для дела полезнее непредубежденный ум и глаз нового человека.

О Грэтли мне было известно только то, что это промышленный город в северной части Средней Англии, в котором до войны было около сорока тысяч жителей, что оттуда к немцам просачиваются важные сведения и что наряду с обычной пятой колонной там орудуют и два-три настоящих нацистских агента. В таком месте, как Грэтли, успешно работающая шпионская организация представляет большую опасность, так как здесь находится Электрическая компания Чартерса, а у самого въезда в город выстроен громадный авиационный завод Белтон-Смита, выпускающий в настоящее время новые модификации самолетов «Циклон». Кроме того, неподалеку от завода стоят несколько эскадрилий тяжелых бомбардировщиков. В Грэтли человек, умеющий распорядиться собранными им сведениями, может быть весьма и весьма полезен державам оси, если он будет слушать и смотреть в оба.

Я знал, что Военно-разведывательное управление и Особый отдел имеют в Грэтли сотрудников, которые ведут там обычную, повседневную работу. Но последние донесения свидетельствовали о том, что Грэтли или его окрестности являются сейчас одним из штабов нацистских агентов, чем-то вроде небольшого шпионского центра. Меня, конечно, ознакомили с этими донесениями, и они показались мне достаточно убедительными, но толку от этого было мало. В сущности, все сводилось к тому, что где-то есть стог сена, а в нем иголки и нужно их отыскать. Так я и сказал старику Оствику перед отъездом из Лондона.

— Это верно. Но знаете, что я вам скажу, Нейлэнд: вы, конечно, далеко не гений, — Оствик ухмыльнулся, показав свои желтые зубы, — но человек напористый и удачливый. В нашем деле очень много значит удача, а вам до сих пор везло.

— Если бы мне действительно везло, я бы сейчас был на пути к тихоокеанскому побережью, а не отправлялся в какой-то паршивый Грэтли, — возразил я.

Оствик снабдил меня рекомендательным письмом к директору завода Чартерса. Письмо было написано как надо, и, само собой разумеется, в нем ни словом не упоминалось о контрразведке. Оно также не касалось вопроса о том, что, собственно, делать инженеру-строителю на большом электрическом заводе. Но оно должно было помочь мне выиграть время: мне велено было представить его вскоре по приезде в Грэтли и, если директор склонен будет принять меня на службу (что маловероятно), потребовать несуразно высокий оклад и поставить неприемлемые условия, чтобы мне долго пришлось ждать, пока правление примет какое-нибудь решение.

Это было в январе 1942 года, и вы, конечно, помните, какая тогда стояла погода, и какие вести приходили с фронта, и какова была жизнь вообще. Итак, вы легко можете себе представить, что, когда я ввалился в вагон поезда, шедшего из Сент-Пенкерса в Грэтли, настроение у меня было кислое, как уксус. Я ехал в первом классе, и скоро все остальные пять мест в моем купе оказались занятыми. Напротив меня, в самом дальнем углу, расположилась красивая дама с длинной, стройной шеей, в дорогих меховых сапожках и перчатках. У нее было с собой такое количество шерстяных одеял, как будто она отправлялась на Лабрадор. Рядом с нею сидел розовощекий пожилой джентльмен, который, наверное, состоял в нескольких местах членом правления и со спокойной совестью помогал тормозить оборонную работу.

Место с краю у прохода занимал командир авиаотряда, погруженный в чтение шестипенсового боевика. Против него, на моей скамье, сидел армейский офицер с усами, которые у него, как у многих наших воинов, казались накладными. (Может быть, эти отращиваемые по приказу лихие усы — дурной признак? Боюсь, что так.) Офицер усердно изучал вечернюю газету. Между ним и мною сидел смуглый толстяк, очевидно, выставивший напоказ все свои бриллианты и благоухавший так, будто он только что вышел из парикмахерской. Он мог быть членом какого-нибудь иностранного правительства или английским кинорежиссером.

В вагоне царил леденящий холод, и все топали ногами и терли себе руки, чтобы согреться. Наконец наш поезд двинулся в холодный сумрак.

Прошел час или около того, и за это время никто не вымолвил ни слова. Шторы были опущены, и в тусклом свете верхних лампочек все лица казались болезненными и таинственными. Дама сидела с закрытыми глазами, но, по-видимому, не спала. Я тоже закрыл глаза, но уснуть не мог. Краснощекий пожилой пассажир затеял разговор с остальными тремя. Хотя его никто не просил об этом, он стал повторять им все, что говорили военные обозреватели и дикторы Би-би-си. Во всех его рассуждениях было так мало смысла, что лучше бы он рассказал им сказку о трех медведях. Япошкам ни за что не взять Сингапур. Туда уже посланы мощные подкрепления. Американский флот готовится сделать что-то из ряда вон выходящее. И прочее в таком же духе. Оба военных вежливо слушали. Мой сосед стриженый ассирийский царь, явно был настроен скептически, но у него, очевидно, хватило ума сообразить, что ему, приезжему, иностранцу, не следует опровергать все эти басни. Слушал и я, как постоянно слушаю все, что говорится вокруг. Ведь не знаешь, где и когда удастся выудить что-нибудь полезное для дела. А на этот раз, видит бог, мне особенно необходимо было собрать как можно больше сведений, прежде чем взяться за это дело в Грэтли. К тому же из разговора скоро выяснилось, что наш краснощекий спутник имеет какое-то отношение к Электрической компании Чартерса, хотя он об этом особенно не распространялся. Чем занимается мой экзотический сосед, так и осталось неизвестным. Наверное, его роскошные чемоданы были набиты фальшивыми ордерами на сукно и накладными на сотни тысяч яиц. Во всяком случае, я был твердо убежден, что человек, настолько похожий на иностранца, не может представлять для меня никакого интереса. Всякая двойная игра окончилась бы для него неудачно уже просто потому, что наша полиция в тонкостях не разбирается и живо упрятала бы под замок любого перемудрившего нацистского агента, который вздумал бы слишком подчеркнуто изображать из себя мрачного иностранца.

Однако пора было мне вмешаться в разговор. Я всегда считаю нужным подсказать людям, что им следует обо мне думать. Таким образом еще до прибытия на место входишь в ту роль, в которой ты намерен выступить.

Вставляя время от времени замечания в общий разговор, я сообщил всем, что недавно приехал из Канады, а сейчас еду для переговоров о работе на одном большом предприятии в Грэтли. Все это я изложил с некоторой важностью и таинственностью, как у нас любит говорить сейчас большинство людей. Я задал также несколько вопросов относительно Грэтли — есть ли в городе приличная гостиница, легко ли потом будет снять себе домик и прочее в таком же роде. Мне отвечали краснощекий пассажир и офицер, который даже оторвался от газеты, чтобы сообщить мне некоторые сведения о своем родном городе. Летчика больше интересовала его книжка, и я его вполне понимаю.

Вдруг я заметил, что у сидевшей напротив дамы глаза уже открыты. Она держалась очень прямо, вытянув, как птица, длинную шею, и смотрела на меня в упор. Это продолжалось минуты две, потом она заговорила с краснощеким старцем об общих знакомых, — главным образом, как я понял, о местных тузах, но время от времени она все еще поглядывала на меня с каким-то недоумением.

К концу второго часа оба пожилых пассажира стали клевать носом, а молодые офицеры углубились в чтение. Меня тоже начинала одолевать дремота, как вдруг дама с длинной шеей широко раскрыла глаза, улыбнулась и, наклонясь вперед, сказала тихо:

— Вы, кажется, говорили, что недавно приехали из Канады?

— Да, — отвечал я. — А что?

Очевидно, мне предстояло выслушать всякие подробности о ее двух чудесных детях, эвакуированных в Канаду. Может быть, она даже спросит, не встречал ли я их.

— Дело в том, — сказала она еще тише, — что я случайно видела вас с полгода тому назад во французском ресторане Центральной гостиницы в Глазго. Вы обедали с человеком, который мне немного знаком.

На это можно было ответить по-разному, но мне следовало придумать наиболее безопасный ответ — и придумать поскорее. Я все же сначала удостоверился, что никто не прислушивается к нашему разговору.

Женщина сидела, наклонясь вперед, и улыбалась, глядя мне прямо в глаза, с выражением притворного простодушия, которое я с удовольствием стер бы с ее лица оплеухой.

— Вы уверены, что не ошиблись?

— Совершенно уверена.

И добавила с некоторым ехидством, которое мне очень не понравилось:

— Я прекрасно запоминаю лица.

Я пытался припомнить, с кем она могла меня видеть в Глазго, хотя вряд ли это был человек известный. Тем временем я уже успел овладеть собой.

— Я говорил, что недавно вернулся в Англию из Канады. Но я не сказал, когда уехал в Канаду. Вы ведь знаете, что из Глазго еще и до сих пор отходят пароходы.

— Разумеется. Вы, должно быть, тогда и собирались сесть на пароход в Глазго?

— Совершенно верно. — Теперь мне было безразлично, кто был тот человек, с которым она меня видела в Глазго.

Она придвинулась ближе, напоминая мне теперь уже не птицу, а скорее надушенную кошку с шелковистой шерсткой, и сказала, понизив голос:

— Но дело-то в том, что я встретила вас после этого еще раз — у меня просто удивительная память на лица! — в Лондоне. Вы обедали в «Мирабелл»… Да, месяца три тому назад, не больше. Значит, вы не были тогда в Канаде, не так ли?

Я покачал головой.

— Относительно Глазго вы были правы, но на этот раз, извините, ошиблись.

Но она, конечно, не ошиблась и прекрасно поняла, что я это знаю. Все вышло у меня очень неудачно. Впрочем, я утешал себя мыслью, что это не имеет никакого значения.

Изогнув длинную шею, женщина откинулась назад, по-прежнему глядя на меня с насмешливым любопытством. Я отвечал безмятежным взглядом. Минуту-другую мы оба молчали. Потом она спросила:

— Надолго вы в Грэтли?

Я сказал, что и сам еще не знаю, что это зависит от того, примут меня на службу или нет. И постарался, чтобы мой ответ звучал правдиво — да, в сущности, это и была правда.

Она кивнула головой, потом достала визитную карточку и протянула мне.

— Вы извините меня за назойливость. Но это так странно и так на меня непохоже — приметить вас в Глазго и потом спутать с кем-то другим в Лондоне! Ни разу в жизни со мной таких вещей не бывало. Так что, если вы когда-нибудь найдете этому объяснение, может быть, вы мне позвоните и заедете выпить чашку чаю или рюмку вина? Я живу неподалеку от Грэтли, совсем рядом с заводом Белтон-Смита.

Тем и кончился наш разговор. Она закрыла глаза все с той же тенью иронической усмешки на губах, а я, не взглянув на карточку, сунул ее в жилетный карман и плотнее закутался в свое тяжелое пальто. Я говорил себе, что плохо начинаю работу в Грэтли. Промахи свои я приписывал тому, что мне не по душе это назначение в Грэтли, что я выдохся и к тому же угнетен дурными вестями с фронта. Войти в роль заранее, еще до прибытия на место, — идея сама по себе правильная. Но ведь у этой жительницы Грэтли, которая явно неглупа, знает всех в городе и, наверное, двенадцать часов в сутки занимается болтовней, уже составилось, вероятно, мнение обо мне как о неумелом лгуне и, что гораздо хуже, как о человеке, которого окружает какая-то тайна. Слышал ли кто-нибудь из пассажиров наш разговор? Оба военных все еще были поглощены чтением. Краснощекий, погрузившись в забытье, легонько посвистывал носом. Но, оглянувшись на моего смуглого соседа слева, я заметил, как в этот самый миг он прикрыл тяжелым желтым веком свой словно плавающий в масле правый глаз. Значит, он подслушивал! Возможно, что это и не имело никакого значения, но от этого неудачное начало не становилось удачнее. Я подумал, что, если так пойдет и дальше, то к концу недели я, пожалуй, буду шествовать по главной улице Грэтли, нацепив фальшивую бороду и плакат, возвещающий, что я послан контрразведкой. Ай да Нейлэнд! Нечего сказать, хороша работа!

Я сделал вид, что засыпаю, и примерно через полчаса заметил, как многозначительно переглядываются дама с длинной шеей и мой сосед слева, жирный иностранец. Его лица я, конечно, не мог видеть, так как все еще притворялся спящим, но выражение ее лица убедило меня, что эти двое хорошо знакомы друг с другом, что они, вероятно, по приезде где-нибудь встретятся, но не хотят, чтобы об этом знали другие. И между ними была, конечно, не любовная связь — не так она на него смотрела, — а скорее всего какие-то деловые отношения. «Черный рынок? Да, скорее это, чем что-либо по моей части», — подумал я, но все-таки решил, что на первой же неделе по приезде в Грэтли воспользуюсь приглашением этой дамы. Наш поезд с грохотом подкатил к Грэтли. Вокзал здесь, насколько мне удалось разглядеть, маленький, жалкий, как во многих небольших заводских городах Англии. Я с трудом нашел дорогу к выходу, так как вокруг была тьма кромешная. Ненавижу затемнение! Это одна из ошибок нынешней войны. Какая-то в этом боязливость, растерянность, что-то от мюнхенских настроений. Будь моя воля, я бы рискнул ждать до того момента, когда бомбардировщики уже над головой, только бы не выносить ежевечернюю тоску затемненных улиц и слепых стен. В затемнении есть что-то унизительное. Не следовало допускать, чтобы эти выродки с черной душой погрузили полмира в черную тьму. Это с нашей стороны как бы некоторая уступка, как бы признание их могущества. Я так и слышу хихиканье этих бесноватых, радующихся, что мы бродим ощупью в темноте, как они того желали. Мы создаем в окружающем нас мире мрак под стать мраку их гнусных душ. Говорю вам: я ненавижу затемнение! А такого жуткого затемнения, как в Грэтли, я нигде еще не видал. Вокзал был словно весь окутан одеялами цвета индиго. Выйдя на привокзальную площадь, вы проваливались куда-то в невидимую бездну.

Три автомобиля (в один из них, как мне показалось, села дама с длинной шеей) отъехали, грохоча, — должно быть, переезжали мост, — и стало тихо. На станции не было ни единого такси. Я еще из Лондона заказал на день-два номер в гостинице «Ягненок и шест» на Маркет-стрит, и сейчас мне предстояло ее разыскивать в этом непроглядном мраке. Я вернулся обратно в зал и поймал носильщика, который, объясняя мне дорогу, все указывал куда-то вдаль, как будто мы с ним в июльский день любовались Неаполитанским заливом. Стараясь запомнить его указания, я поплелся пешком в город, таща свой тяжелый саквояж. Земля была покрыта снегом, но даже он казался черным. Воздух был сырой и холодный, чувствовалось, что скоро опять пойдет снег. Я дважды сбивался с пути, плутал по каким-то глухим переулкам, но в конце концов встретил полицейского, и он указал мне Маркет-стрит.

Мы не всегда отдаем себе ясный отчет в том, что такое нынешняя война. В сущности, мы большей частью увиливаем от великой и страшной правды о ней и попросту стараемся как-то приноровиться к связанным с нею неудобствам и лишениям. Но бывают минуты усталости и уныния, когда эта правда вдруг обрушивается на вас всей своей тяжестью, и вы похожи на человека, который, проснувшись, увидел себя на дне моря. Такую тяжелую минуту я пережил той ночью в Грэтли по дороге в гостиницу. Я вдруг понял, что такое война, и правда о ней придавила меня, как обрушившаяся башня. Кто-то во мне — не Хамфри Нейлэнд, дрожащий за свою шкуру, и не британец, опасающийся за свои владения, — содрогнулся и взвыл, увидев перед собой зияющую черную пропасть, куда скользили мужчины, женщины, дома, целые города. То было видение спущенного с цепи торжествующего зла, воцарившегося на земле ада… Где-то в тайниках вселенной, никогда и не снившихся нам, кто-то дергал за веревочку, и мы плясали, а затем скользили в пропасть, и с нами проваливалось все. И начали это не проклятые нацисты, — я ненавижу этих бандитов, но вовсе не склонен представлять их во сто раз сильнее, чем они есть, — просто они первые оказались марионетками на веревочке. Они толкают нас в пропасть, в темный кипящий поток, низвергающийся прямо в ад, но создать эту пропасть они не могли. Может быть, мы создали ее все сообща, а может быть, это вырвались на волю гигантские силы тьмы? Той ночью в Грэтли я вдруг увидел эту пропасть и почувствовал себя на краю ее. Не я один — весь город был на краю этой пропасти. А в нем какие-то несколько человек (как знать, может быть, и тот, с которым я столкнулся на углу?) изо всех сил старались спихнуть всех нас вниз. Здесь, за черной завесой затемнения, где-то укрывалось зло. Но где? Мне предстояло узнать это.

2

В гостинице «Ягненок и шест» обычно останавливались армейские офицеры и летчики, и больше как будто никто. Тем не менее она была переполнена, и женщина за конторкой сказала мне, что я могу занять номер только на два-три дня. Увидев эту комнату, одновременно и холодную и душную, я подумал, что и двух дней с меня совершенно достаточно, а потом надо будет подыскать себе какое-нибудь человеческое жилье.

Я еще поспел к концу обеда, состряпанного, по всей видимости, целиком из клейстера: мучной суп, вареная рыба в мучном соусе с овощами и мучной пудинг. Не думайте, что я жалуюсь на питание военного времени: держу пари, что в гостинице «Ягненок и шест» и в мирное время кормили немногим лучше. Виной этому был ее владелец майор Брембер, который бросил службу в пенангской полиции, по-видимому, не для того, чтобы содержать гостиницу, а для того, чтобы гостиница содержала его. Я видел и майора и его супругу — оба чопорные, пучеглазые, они восседали, как сахибы, в столовой с таким видом, словно они у себя в поместье, тогда как им следовало бы стоять на кухне и, засучив рукава, стряпать настоящий обед. Однако не буду распространяться о майорах Бремберах нашей страны. Я не люблю их и желал бы, чтобы они не изображали из себя содержателей гостиниц.

После обеда я зашел в бар при гостинице, который открывался только с восьми часов, так как спиртного было мало. Сейчас там царило большое оживление. Виски не было, посетители пили портвейн, джин и пиво. Летчики и армейские офицеры со своими дамами сидели за столиками, большей частью группами по четыре человека. Несколько пожилых, скромно державшихся горожан задумчиво прихлебывали пиво, а в углу, у самой стойки, отдельно от других, расположилась компания, в которой я сразу признал тесный кружок завсегдатаев. Я немедленно перекочевал со своим пивом поближе к этой группе и стал наблюдать за ними. Тут были два офицера — один из них, краснолицый капитан, уже сильно подвыпил, — и пожилой, невзрачный мужчина в штатском, который говорил жеманным визгливым голосом и хихикал, как девушка. По-видимому, это он угощал всю компанию. Из двух женщин одна была полная, бесцветная особа, как будто чем-то обеспокоенная, другая — помоложе, одета наряднее и очень хороша собой. У нее был длинноватый нахальный носик и пухлые губы, которые даже тогда, когда она не говорила и не смеялась, были жадно раскрыты, словно готовые к новому взрыву смеха. Всмотревшись в нее, я ощутил уверенность в том, что уже где-то видел ее раньше и в совершенно иной обстановке, но не мог припомнить, где. Это мучило меня, и я все время пялил на нее глаза. Девушка это заметила, отвернулась и снова чему-то засмеялась, но я успел уловить в ее дерзком взгляде мимолетное выражение тревоги.

Краснолицый капитан тоже заметил мое настойчивое внимание, и оно ему не понравилось.

Вначале разговор компании вертелся вокруг какого-то званого обеда, на котором был кто-то из них, — кажется, та самая веселая и хорошенькая девушка, что меня заинтересовала. Обед этот происходил, по-видимому, в каком-то загородном ресторане, который, насколько я расслышал, назывался «Трефовая дама». Сыпались обычные шутки насчет общих знакомых: тот напился, эти не сумели скрыть своей любовной связи. Упоминалась и какая-то миссис Джесмонд; о ней говорили, что она «наверное, купается в деньгах», «шикарная женщина», и называли ее загадочной. Я тут же мысленно взял на заметку эту миссис Джесмонд.

Разговор чем далее, тем более превращался в пустую болтовню с неизменным скабрезным привкусом, типичную для таких компаний, веселящихся в барах. В роли присяжного остряка выступал пожилой фат, у которого, как я заметил, щеки были нарумянены. Заметил я также, что под его паясничаньем крылась определенная цель — он все время высмеивал оборонную работу страны. Он ясно давал понять, что наша борьба с нацистами просто комична, хотя неизменно называл ее «трогательной». У него, видимо, было много денег, судя по тому, как он швырял ими. И он был не дурак, этот мистер Периго, как его называли остальные. Я уже начинал думать, что мне сразу повезло и что я напал на верный след… Но где же я встречал раньше эту девушку?

— Эй, вы! — сказал краснолицый капитан, неожиданно перегнувшись через мой стол. — Нечего слушать, мы вам не радио!

— Знаю, что вы не радио, — уверил я его, мгновенно почувствовав антипатию к этому субъекту с налитыми кровью свиными глазками.

— Ну-ну, Фрэнк! — сказала полная дама предостерегающим тоном. Она мигнула второму офицеру — видимо, это был ее муж.

— Вы и так уже смутили эту леди тем, что все время таращите на нее глаза, — продолжал капитан.

— Вовсе нет, Фрэнк, — вступилась девушка. И, повернувшись ко мне, прибавила: — Не обращайте на него внимания.

— А я говорю — да! Не мешайте мне выяснить это дело, Шейла.

— Что вы хотите выяснять? — спросил я, и тон мой, вероятно, выдавал то презрение, которое я чувствовал к нему. — Я живу в этой гостинице, и если вам не нравится, что я сижу здесь, можете отправляться в другое место.

— А с какой стати, черт возьми! — Он стукнул кулаком по столу, расплескав часть моего пива. У меня чесались руки выплеснуть то, что оставалось в кружке, в его идиотскую физиономию.

В начале этой сцены странный человек, которого называли мистер Периго, был занят — он заказывал бармену какой-то сложный коктейль для всех. Сейчас он увидел, что происходит, улыбнулся мне, обнажив ряд зубов, как будто сделанных из самого лучшего фарфора, а Фрэнка похлопал по плечу.

— Ну-ну, Фрэнк, ведите себя смирно, иначе не получите больше ни капли! Не обращайте на него внимания, дорогой сэр. Он угомонится, когда выпьет еще стаканчик.

Очередь была за мной. На улыбку мистера Периго я ответил улыбкой и заверил его, что ничуть не обижен. Он настоял, чтобы я пересел к ним, и, так как угощал на этот раз он, остальные не могли протестовать. Только милейший Фрэнк по-прежнему смотрел на меня сердито. Это перемещение было мне весьма на руку. И вот я очутился у стойки, подле девушки с нахальным носиком. Глаза у нее были ярко-синие, один чуточку темнее другого. Эта особенность еще больше убедила меня в том, что я где-то видел ее раньше. Звали ее Шейла Каслсайд, и, как выяснилось из разговора, она была женой майора, сегодня утром уехавшего по служебным делам.

— Что вы делаете в Грэтли? — спросила она у меня. Она держалась все так же развязно, но в обращенном на меня взгляде мне почудилась какая-то настороженность.

Я повторил ей то, что рассказывал другим.

— Завтра пойду к директору завода Чартерса, — сказал я в заключение.

— А кто у них там директор? Как же это я не знаю? — воскликнула Шейла.

Зато мистер Периго знал.

— У Чартерса? Ну, как же, дорогая, это мистер Хичем, — помните, такой всегда озабоченный человечек. И то сказать — как тут не быть озабоченным? Он никак не может добиться ответа от министерства снабжения. У бедняги на заводском дворе ржавеют запасы всяких секретных изделий, а в министерстве все не могут решить, понадобятся они или нет. Как это печально, не правда ли?

И маленький урод ухмыльнулся, показывая фарфоровые зубы, с таким видом, как будто речь шла о партии в бридж, а не о борьбе за жизнь каждого из нас.

— Перри, вы чудовище! — воскликнула Шейла. — И я на днях слышала, как полковник Тарлингтон говорил Лайонелу, что, по его мнению, вы пятая колонна.

— Шейла! — ахнула полная дама. — Как это можно! — Она весь вечер открывала рот только для таких увещаний.

Мистер Периго вдруг сразу стал серьезен.

— Ну, против этого я протестую! Да, да, дорогая моя, не шутя говорю: я категорически протестую.

— Правильно, — вставил второй офицер.

Фрэнк в этот момент был где-то в другом конце бара.

— Только потому, что я пытаюсь сохранить юмор, — продолжал мистер Периго жалобно, — и не щеголяю все время своим патриотизмом… Нет, это уже слишком! И я скажу это в лицо полковнику Тарлингтону. Не всякий же может держать себя так, как будто он — родной брат аллегорической Британии. Да и внешне не все могут походить на Тарлингтона — ведь он точь-в-точь национальный флаг: белый, синий и красный.

Эта острота ужасно насмешила Шейлу. Она, видимо, уже немного опьянела да и вообще была из тех женщин, которым постоянно нужна атмосфера шумного веселья. Или я ошибался?… И где я ее видел раньше?!

Я заказал вино для всех. Потом осведомился, кто такой Тарлингтон.

— Один из местных заправил, — сказала Шейла небрежно. Она уже утратила всякий интерес к этому разговору.

— Он член правления Электрической компании Чартерса, — пояснил мистер Периго, знавший, по-видимому, всех и вся. — И, кроме того, важная шишка в местной организации консерваторов. Он из тех, кто никогда не упускает случая сказать другим: «Все на фронт!» или что-нибудь в этом роде. И, кажется, он копьеносец или знаменосец в отряде местной обороны. Но сами посудите — называть меня пятой колонной только потому, что я люблю иной раз пошутить!

— А я полагал, что у вас тут уже перестали говорить о пятой колонне, — сказал я.

— Да и в самом деле перестали, — отозвался второй офицер. (Я уже успел заметить, что он осел.) — Их давно переловили и всех посадили под замок.

— Ну, нет, я бы этого не сказала, — покачала головой Шейла с глубокомысленной миной, какую всегда делает ветреница, пожелавшая вдруг говорить серьезно. — Десятки их шныряют повсюду.

— Откуда вы знаете, Шейла?

— Знаю, и все.

Подняв брови, я посмотрел на мистера Периго, и он тотчас мигнул мне в ответ. Глаза у него были очень светлые, словно выцветшие, и странно выделялись на этом безжизненном, накрашенном лице. Волосы на висках были седые, зато на макушке — фальшивая накладка безупречно каштанового цвета.

— Смотрите-ка, вот и Дерек с Китти! — закричала Шейла и, вскочив, побежала им навстречу.

Я смотрел ей вслед, все еще мучимый тем же неотвязным вопросом.

— Обворожительная женщина, — сказал мистер Периго с фарфорово-деревянной усмешкой, противоречившей его словам. — Мы все очень любим Шейлу. Не правда ли, миссис Форест? Она такая веселая, жизнерадостная. Один мой знакомый, командированный сюда на службу и скучающий здесь, как в ссылке, говорил мне недавно, что бывают дни, когда только возможность изредка любоваться чудесными ногами Шейлы удерживает его от самоубийства.

Миссис Форест немедленно призвала его к порядку.

— А ведь ей много пришлось пережить до того, как она вышла за Лайонела Каслсайда, — сказал напыщенным тоном майор Форест. — Она очень рано вышла замуж, бедняжка, и первый муж ее скоропостижно скончался в Индии. Она никак не может забыть его.

— Да, — подхватила миссис Форест, склонная к сентиментальности после нескольких порций джина с лимонным соком. — Я часто замечала, как глаза ее вдруг наполняются слезами, и она говорила мне, что не может забыть эти последние тяжкие дни в Индии. Впрочем, теперь она очень счастлива.

— И она хорошо сделала, что вышла за майора Каслсайда, — сказал мистер Периго очень серьезно. — Он человек состоятельный, ну, и притом племянник старого сэра Фрэнсиса Каслсайда. Вы, конечно, слыхали, — это относилось ко мне, — о глостерских Каслсайдах?

Я ответил, что ничего о них не слыхал, что слава о глостерских Каслсайдах не докатилась до наших прерий. Чета Форестов ледяным молчанием реагировала на этот взрыв колониального юмора, но мистер Периго, как мне показалось, незаметно подмигнул мне.

— Я где-то встречал ее раньше, — добавил я, глядя издали на Шейлу.

— Так вот почему вы так упорно ее рассматривали? — вкрадчиво спросил мистер Периго.

— Да. Это, конечно, не важно, но вы знаете, такой пустяк иной раз не дает покоя…

Оказалось, что миссис Форест целыми днями мучается, если ей не удается припомнить, где и когда она видела какого-нибудь человека. Она призвала в свидетели мужа, который подтвердил, что она мучилась иногда в течение нескольких дней. (Внушительное, должно быть, зрелище!) Затем миссис Форест объявила, что им пора домой. (Кажется, была очередь ее мужа угощать компанию.) И они ушли.

Мне было любопытно, как мистер Периго будет держать себя, оставшись со мною наедине. Как я и ожидал, он сразу стал серьезен.

— Вот что, мистер Нейлэнд, — начал он, — я уловил в ваших глазах вопрос, что я здесь делаю. Вы человек умный, — да-да, я это сразу увидел, — и поэтому могли заметить, что и я тоже умный человек… Верно я говорю?

— Да, я это заметил.

— И вы не понимаете, для чего я, умный человек, валяю дурака в компании людей, с которыми у меня не может быть ничего общего? Если говорить честно, мистер Нейлэнд, мне необходимы такие маленькие развлечения, пускай даже глупые, пустые, чтобы уйти на время от этой ужасной войны. У меня в Лондоне была небольшая картинная галерея, но немцы ее разбомбили, и я уехал сюда, потому что один старый приятель уступил мне на время свой коттедж. Это совсем недалеко от города… Домишко, конечно, убогий, но что поделаешь? Иной раз удается продать картину или заработать на продаже старинной мебели. Но, конечно, мир, в котором мне было хорошо, разрушен. — Он вздохнул. Люди обычно вздыхают только в книгах, а в жизни очень редко. Но мистер Периго вздохнул самым настоящим образом. — Так что время от времени я захожу сюда или в «Трефовую даму» — где, кстати сказать, гораздо веселее, и кормят лучше, и вино не чета этому, — чтобы час-другой поболтать о пустяках. Ужасное место этот Грэтли! Вряд ли найдется другой такой поганый городишко. Вы здесь в первый раз?

— Да, и ничего еще не видел. Но думаю, что мне здесь будет неплохо.

— Что ж, конечно, работа инженера и все такое… Но для меня, человека, который всегда стремился жить среди красивых вещей, — это смерть… как и вся ужасная нынешняя война… Скажите откровенно, мистер Нейлэнд, как вы думаете, есть у нас хоть малейшая надежда выиграть ее?

Я сделал большие глаза.

— Малейшая надежда? Вы меня удивляете, мистер Периго. Мы не можем не выиграть ее. Учтите все наши ресурсы, в том числе и людские — Англия, Америка, Россия, Китай…

— Да, знаю, это все говорят. Но иногда мне думается… правда, я в этих делах ничего не смыслю… Но мне думается, что не следует забывать вот чего: всякие ресурсы ничего не стоят, пока они не превращены в военное снаряжение, и даже тогда стоят немногого, если их не используют должным образом. Державы оси, видимо, умеют применять свою военную машину, не так ли? И, кроме того, они хорошие организаторы. А мы, по-видимому, утратили эту способность.

— Ничего, у нас тоже дело все больше и больше идет на лад.

— Разве? Рад это слышать. Но… — Мистер Периго понизил голос. — Вы знаете, я и здесь, и в «Трефовой даме» встречаюсь со многими летчиками, армейскими офицерами, с людьми, работающими в военной промышленности, — и столько от них приходится слышать возмутительных анекдотов о тупости, и бездеятельности, и бюрократизме, что, право, я порой прихожу в полное уныние… Ну, вот, теперь, только потому, что я был с вами откровенен, вы тоже скажете, что я пятая колонна!

— Нет, мистер Периго, не скажу, — уверил я его с наигранной сердечностью, которая должна была внушить ему мысль, что у меня кожа толстая, как у слона. — Не оправдывайтесь, пожалуйста. Я думаю, у всех у нас бывают такие минуты уныния.

— Вот теперь вы заговорили, как настоящий американец, — рассмеялся он. От него ничто не ускользало, и его нелегко было одурачить, этого маленького человечка. — Не хотите ли как-нибудь пообедать со мной? Тогда мы сможем поговорить обо всем по-настоящему.

— Спасибо, с удовольствием, мистер Периго. Кстати сказать, от сегодняшнего обеда я далеко не в восторге.

— Да, в «Трефовой даме» вам больше понравится. Мы будем обедать там. Завтра или послезавтра, если вам удобно… А вот и Шейла вернулась к нам. И, кажется, с самыми злостными намерениями.

Шейла непременно хотела, в свою очередь, угостить нас, но мистер Периго сказал, что ему необходимо повидать одного знакомого, и ушел, простясь с нами многократными кивками и улыбками.

Когда кто-нибудь после пустой болтовни в разношерстной компании остается наедине с малознакомым собеседником, он почти всегда испытывает потребность говорить серьезно. Но, разумеется, в этих случаях люди более осторожны, чем в шумной компании. Теперь наступила очередь Шейлы.

— Наши все считают его попросту старым дураком, а на самом деле он совсем не глуп.

— Да, я знаю это.

Она посмотрела на меня в упор. Я не мог решить, пьяна она или нет. При ее обычной манере держать себя это трудно было определить.

— Я так и думала, что вы это заметите, — сказала она медленно. — А большинство моих знакомых такие глупые! И, боже, какие скучные! А вы — скучный человек?

— Да.

Ее горячие пальцы легли на мою руку.

— Неправда. Если бы это было так, вы бы не сказали этого про себя. Как раз все нестерпимо нудные люди воображают, что с ними безумно весело. Почему вы все время так пристально на меня смотрите?

— Хочу припомнить, где я вас видел раньше.

— Я так и думала… То есть я хочу сказать — так именно смотрят в этих случаях. Ну, хорошо, давайте вместе сообразим. Я жила несколько лет в Индии. Там умер мой первый муж… скоропостижно…

— Когда же это случилось?

— Перед самой войной. В Майсуре. Но мне не хочется говорить об этом. Вы когда-нибудь были в Индии?

— Нет, никогда.

Мы помолчали.

— Ну? — спросила она затем с внезапным раздражением.

— Что «ну»? — Я многозначительно посмотрел на нее.

— Чего вы на меня так уставились? В чем дело? — продолжала она, повысив голос.

— Что тут у вас такое? — Фрэнк вернулся к нашему столу, настроенный все так же воинственно.

Шейла весьма выразительно пожала плечами и отвернулась. Это явно укрепило решимость Фрэнка, которого, по-видимому, не смущало то обстоятельство, что он лет на десять моложе меня. Впрочем, я и сам тогда об этом не думал.

— Выйдем отсюда, — сказал Фрэнк, побагровев.

Я видел, что милейшая Шейла наблюдает за нами, глядя в зеркало над стойкой. Ее неодинаковые глаза ярко блестели. Для нее это было развлечением, игрой. Я подумал, что хорошо бы, разделавшись с Фрэнком, вернуться сюда и так ее отшлепать, чтобы она неделю не могла выйти из дому.

— Пожалуйста, — ответил я Фрэнку. — Ступайте вперед.

Мы через заднюю дверь вышли во двор, где приезжающие оставляли свои автомобили. Там было довольно светло.

— Теперь слушайте, — сказал я сурово. — Покуражились, и будет! К тому же вы пьяны.

— Вы в моем присутствии оскорбили даму, — объявил он. — Да и вообще я не терплю канадцев или кто вы там есть…

Я устал от этого долгого дня и скис, как забытое хозяйкой молоко. И когда Фрэнк кинулся на меня, я увернулся от удара, зашел сбоку и задал ему как следует. При таком освещении трудно было попасть в подбородок, но мне это удалось, и Фрэнк полетел на землю. За спиной у меня кто-то ахнул. Это была прелестная Шейла.

— Я очень рада, — сказала она. — Мне давно хотелось, чтобы кто-нибудь его хорошенько проучил.

— Напишите об этом своим друзьям в Индии, — бросил я и, отстранив ее, прошел к двери и поднялся наверх, в свой номер.

Здесь я надел халат и ночные туфли, закурил трубку и попробовал собраться с мыслями. Потом, вспомнив о визитной карточке, врученной мне любопытной дамой в поезде, выудил ее из кармана. В ней стояло: «Миссис Г. Д. Джесмонд», а напечатанный адрес был зачеркнут и вместо него сверху приписано: «В „Трефовой даме“». Это было то самое место, где любили бывать молодежь и мистер Периго. И там же где-то обитала миссис Джесмонд, по отзывам — богатая, «шикарная» и, по всем данным, загадочная женщина, о которой мне уже было известно, что она много путешествует и зорко примечает все. Ну, а как насчет мистера Периго? Он такой же эвакуированный торговец картинами и эстет, как я — канатоходец. Я пока узнал немного и, в сущности, еще не видел Грэтли, но уже то немногое, что мне стало известно, показывало, что контрразведка не зря послала меня сюда. Прежде чем лечь, я выкурил целых три трубки.

3

К Хичему, директору Электрической компании Чартерса, мне назначено было явиться только после полудня, и я все утро бродил по городу. На улицах таял грязный снег, а серое небо оседало над землей под тяжестью нового такого же груза. Но в общем утро для прогулки выдалось сносное. При дневном свете город ничем не поразил меня. Таких городов много в Англии. Они как будто построены для того, чтобы люди, которые не снисходят даже до проживания в них, здесь ковали деньги. По одну сторону высилась смутная громада завода Чартерса, занимавшего территорию около тридцати акров, с железнодорожными ветками и каналом. Вокруг завода тянулись длинные грязные улицы с рядами кирпичных домиков. По другую сторону шли улицы пошире, со следами трогательных попыток озеленения, и беспорядочно теснились игрушечные бунгало. Центральную часть города составляли две улицы — Маркет-стрит и Хай-стрит — и площадь, где они пересекались. Такие города, если хотите знать мое мнение, выдают истинную сущность всей этой циничной игры в промышленное развитие. Строили их кое-как, по дешевке, для того, чтобы люди, которые никогда сюда не заглядывают, могли наживать здесь деньги и обзаводиться поместьями, яхтами, покупать леса и болота для охоты и уезжать на зиму в Канн и Монте-Карло. Во всякой другой стране люди просто отказались бы жить в подобных городах, где так мало преимуществ городской жизни. Ну, а англичане со всем мирятся. Надеюсь, что они будут терпеть это только до того дня, когда мир услышит последний вопль Гитлера, а тогда снесут до основания все эти проклятые города и камнями побьют алчных старых мошенников, которые после войны сразу начнут кричать, что они обнищали. Я иду туда, куда меня посылает отдел, и счастлив всякий раз, когда изловлю нацистского агента или кого-нибудь, кто продает родину немцам, ибо не приходится объяснять, какого рода жизнь нам готовят Гитлер и Гиммлер. Но из этого еще вовсе не следует, что я не имею своего собственного мнения и что у меня не чешутся руки всякий раз, когда я вижу выживших из ума простофиль, которые являются в такие места, как Грэтли, и призывают народ воевать и трудиться в поте лица во имя сохранения «нашего традиционного уклада жизни».

Я провел большую часть утра на площади и примыкающих к ней улицах, где находились магазины. Я уже давно сделал открытие, что очень полезно наблюдать за выходящими и входящими в магазины людьми — это наводит на неожиданные мысли. Любая лавка может с успехом играть роль почты, а дело шпиона на девять десятых состоит не в добывании информации, а в ее передаче часто по целой цепи таких импровизированных почтовых отделений. Здесь, пожалуй, будет нелишне пояснить, что нашему отделу недавно удалось засесть в одной из крупных шпионских штаб-квартир, после того как попался джентльмен, заведовавший ею, и теперь нацистские агенты и их подручные, ничего не зная о провале, продолжали передавать свою информацию, а мы на другом конце линии принимали ее. Разумеется, иногда и мы сами отправляли сообщения, и когда они доходили до адресата, мы устанавливали, какими путями они передаются. Такая отправка и последующая проверка получения информации была делом сложным и кропотливым, но зато более результативным, чем другие методы. Я уже раньше много раз проделывал такие вещи, и, по-видимому, в Грэтли мне предстояло опять заняться этим. Пока же я прогуливался взад и вперед мимо магазинов.

Я думал о том, что бедных людей не только надули, подсунув им вместо настоящего города такой Грэтли, — на них еще, кроме того, наживаются, продавая им иллюзии и наркотики. В витринах аптек красовались рекламы, сулившие чудесное исцеление. В бакалейных лавках были выставлены коробки патентованных отрубей и опилок, долженствовавших придать вашим волосам цвет чистого золота и наградить вас мускулами атлета. В табачных и винных лавках товар был весь распродан. Библиотеки пестрели обложками двухпенсовых книжек, романов о девах южных морей и продавщицах, на которых женятся герцоги, — чистейший опиум без неприятных последствий и всего только по фартингу за час.

В Грэтли имелись и два кинотеатра, где за шиллинг показывали, как весело быть молодым, красивым и богатым и шутливо пререкаться с женой (или мужем) где-нибудь на Лонг-Айленде или Санта-Каталине. Несмотря на холод и ранний час, жительницы Грэтли уже облепили афиши и шли на приманку.

На боковой улице я приметил маленький театр-варьете «Ипподром», где дважды ежевечерне любителям предлагалась «большая музыкальная гала-программа» под названием «Спасибо моим партнерам», состоявшая из следующих номеров: «Наш популярный комик Гэс Джимбл», «Певица с радио Марджори Гроувнор», «Неунывающие Леонард и Ларри» и «Сенсация двух континентов — мамзель Фифин». В витринах с фотоснимками у входа в театрик «мамзель Фифин» занимала больше всего места, щедро показывая себя в различных акробатических позах. Это была молодая особа могучего сложения, широколицая, скуластая, по всей вероятности, питомица какого-нибудь французского бродячего цирка. Она приглашала всех «вести счет моим петлям и оборотам», и я решил принять ее приглашение на этой же неделе. Я люблю такие маленькие труппы, актеры которых трудятся в поте лица и, как мне кажется, всегда лучше ладят со своей неприхотливой публикой, чем их более знаменитые собратья в Лондоне и других больших городах. К тому же мне не раз приходилось по просьбе отдела наблюдать за этими скромными бродячими труппами.

Повернув обратно к площади, я обратил внимание на лавку, которой раньше не приметил. Она была новее и наряднее других и казалась здесь какой-то неуместной. На вывеске крупными ярко-желтыми буквами по яблочно-зеленому фону было выведено: «Магазин подарков Пру», а в витринах по обе стороны входной двери красовались букетики искусственных цветов из сукна и мягкой кожи, художественная керамика, безделушки из бронзы, затейливые календари и тому подобные вещицы. Лавки этого типа были для меня не новостью, но я не ожидал, что встречу в Грэтли такую чистенькую и нарядную. Сквозь стекло я увидел в глубине лавки шкаф с книгами. Здесь, очевидно, была и небольшая библиотека, где выдавались книги на дом. Я воспользовался этим, чтобы войти и осмотреть лавку.

Девушка в веселом ярко-желтом халатике и с сильным насморком — одно не очень вязалось с другим — помогала какой-то старой даме выбирать деревянные игрушки. Я с видом скучающего фланера прошел в дальний конец, к шкафу, и обнаружил в нем недурной выбор новых книг. Даже при такой работе, как наша, человеку по временам хочется почитать, и я скоро высмотрел две книги, которые давно собирался прочесть. Однако я не снял их с полки и сделал вид, что ничего не могу выбрать. Поступил я так потому, что меня заинтересовала высокая женщина в зеленом рабочем халате, только что вошедшая в лавку через маленькую боковую дверь. Я решил, что это и есть миссис Пру, так как она держалась по-хозяйски. Минуты через две, выручив продавщицу в желтом халате, видимо, не слишком опытную. Пру подошла ко мне.

— Чем могу служить?

Я смотрел на нее с любопытством. С первого взгляда она мне показалась совсем молодой женщиной, на редкость высокой, статной и красивой, но теперь я видел, что она приблизительно моих лет. Это была блондинка с волосами натурального золотистого цвета, производившая такое впечатление, словно ее долгое время хранили в законсервированном виде. Выражение «хорошо сохранилась» в применении к ней приобретало буквальный смысл. Так выглядела бы юная красавица времен первой мировой войны, замороженная в свое время и сейчас извлеченная из холодильника. Волосы ее двумя тяжелыми и толстыми золотыми косами окружали голову, закрывая уши. Годы не коснулись ее полной белой шеи. Глаза были голубые, очень светлого оттенка, холодные, настороженные. Вблизи можно было заметить на лице множество мелких морщинок, как будто эта женщина начала быстро оттаивать, принимая вид, соответствующий ее настоящему возрасту. Голос у нее был ровный и звучный.

Я сказал, что хочу почитать две книги, и осведомился об условиях. Она ответила. Потом спросила, долго ли я пробуду в Грэтли.

— Сам не знаю, — сказал я, охотно входя в роль. — Я из Канады, по профессии инженер и вот как раз сегодня собираюсь предложить свои услуги Электрической компании Чартерса.

— А если получите работу, то останетесь здесь?

— Да. Но я в этом сильно сомневаюсь, — сказал я, с улыбкой глядя на нее. — Так что, если позволите, я не буду заводить абонемента. Но, разумеется, оставлю залог за книги.

Она кивнула головой и спросила, где я поселился. Я ответил, и она стала выписывать квитанцию. Руки у нее были белые, довольно большие. Я протянул ей две выбранные мною книги, и она записала их названия в тетрадь. Я назвал свою фамилию.

— Кстати, позвольте спросить: вы миссис Пру?

— Нет, — ответила она с легкой усмешкой. — Никакой Пру не существует.

— Но если бы существовала, так это были бы вы?

— Да, я владелица лавки, если вы это имеете в виду.

— Недавно открыли, да?

— Да. Около четырех месяцев назад. И пока торговля идет очень недурно. Даже здесь люди способны ценить красивые вещи. Я приехала сюда, считая, что это безнадежная затея, но лавка мне досталась, можно сказать, даром, и я без особых затрат привела ее в порядок. Пока дела идут отлично. Но добывать то, что нам нужно, становится все труднее и труднее.

— Из-за войны, разумеется?

— Да, из-за войны.

Я посмотрел на нее в упор и понизил голос.

— Между нами говоря, осточертела мне эта проклятая война. Я в ней не вижу смысла.

— Тем не менее вы приехали из Канады сюда, чтобы участвовать в ней? — Голос ее звучал почти укоризненно.

— Я приехал из Канады потому, что там сейчас нет работы для людей моей профессии: я инженер-строитель. Вот я и решил посмотреть, нельзя ли здесь в Англии подработать на войне. Таковы факты, мисс… э…

— Экстон. Мисс Экстон. Только не Пруденс, уж извините.

— Нет, вы меня извините, мисс Экстон. — Я ухмыльнулся, потом изобразил легкую нерешительность благовоспитанного джентльмена. — Я понимаю, что это слишком большая бесцеремонность с моей стороны… Но время военное… и в конце концов я канадец и…

— И что же, мистер Нейлэнд?

— Видите ли, мисс Экстон, я подумал, что, может быть, вы пожалеете меня… У меня здесь ни единой знакомой души… Так не согласитесь ли вы как-нибудь вечерком отобедать со мной?… Не могу похвалить обеды в «Ягненке и шесте», но, говорят, здесь есть за городом какой-то ресторан «Трефовая дама», где и вино, и обеды недурны. Вы бывали там?

— Слышала, — отозвалась она нехотя.

— Так что же вы думаете о моем предложении?

На этот раз она улыбнулась с неожиданной, удивившей меня приветливостью.

— С удовольствием принимаю его. И, пожалуйста, не извиняйтесь. Я тоже здесь почти чужая… Но сегодня и завтра я занята.

— Значит, отложим на несколько дней, — сказал я весело. — Я опять загляну сюда, и мы сговоримся. А может быть, у вас есть телефон?

Оказалось, что телефон есть, и я записал номер. Она, видимо, жила тут же, над лавкой. Мы обменялись еще несколькими фразами, и я ушел.

Двумя домами дальше была табачная лавка, я вошел туда, якобы чтобы купить пачку сигарет, хотя заранее знал, что в лавке сигарет не найдется, да и не нужны они были мне. Но лавочники, у которых нет того, что нужно покупателю, обычно рады поболтать с ним, хотя бы чтобы смягчить его.

— Да, просто беда, — сказал лавочник после того, как я заставил его разговориться. — Бывают дни, когда я подумываю о том, чтобы совсем закрыть лавку. Я и жене говорил.

— А между тем у вас, вероятно, не такие уж большие накладные расходы. Помещение, наверное, обходится вам дешево?

— Дешево! — буквально взвыл торговец. — Господи, да ведь мы платим страшные деньги за аренду. Да, страшные. А как только вас выпотрошили, лавку отбирают, и делайте что хотите!

— Значит, открывать лавку в Грэтли невыгодно?

— Выгодой и не пахнет, верьте слову. Так что, если вы за этим приехали сюда, мой вам совет: лучше поищите в другом месте.

Он говорил не резко, но решительно. Мы расстались друзьями.

Возможно, конечно, что мисс Экстон была одна из тех бестолковых, неопытных и легковерных женщин, которым «страшная» арендная плата кажется находкой. Такого рода женщины обычно и открывают магазины «художественной» дребедени. Но мисс Экстон тем и заинтересовала меня, что явно не была такой женщиной. Однако эта лавка почему-то ее устраивала!

Наш отдел, как всегда предусмотрительный в подобных мелочах, послал еще одно прекрасное рекомендательное письмо непосредственно Хичему, директору завода Чартерен, и я после совсем недолгого ожидания был им принят. Я вручил ему и первое письмо, которое принес с собой. В обоих письмах, разумеется, ни словом не упоминалось о моей связи с отделом. Зато относительно всего остального сообщались фактические данные: мое настоящее имя, возраст, специальность, стаж в Канаде и Южной Америке и все прочее. Самая мудрая политика (а добрая половина пойманных нами шпионов этого не понимала) состоит в том, чтобы не нагромождать ненужной лжи и по мере возможности не отступать от истины. Пока Хичем читал рекомендательные письма, я с легким сердцем наблюдал за ним. Периго описал его точно: это был озабоченный маленький человечек. Я держался гораздо непринужденнее, чем этот бедняга с серым, истомленным лицом человека, который работает до поздней ночи и никогда не бывает на воздухе.

— Знаете, о чем я сейчас думал, мистер Хичем? — спросил я только за тем, чтобы облегчить ему начало разговора.

— Нет. Скажите.

— Я думал о том, что при нынешней суматохе на заводах вам, руководителям, очень тяжело приходится. Вы работаете, как негры…

— Некоторые из нас работают по четырнадцать часов в сутки, мистер Нейлэнд, — сказал он с жаром. — Никогда я раньше не бывал в такой переделке, можете мне поверить. И больше всего времени у нас уходит как раз на то, что тормозит и сокращает производство. Это самое обидное… Если бы я начал вам рассказывать… — И он в порыве отчаяния взъерошил редеющий хохолок, который война еще оставила ему на макушке.

Как я и рассчитывал, лед был сломан.

— Так вот, мистер Нейлэнд, — начал он, снова пробежав глазами письмо, — нам, конечно, пригодились бы здесь один-два дельных человека, знающих толк в организации труда. Будь у вас хотя бы небольшой опыт инженера-электротехника, я мог бы вам твердо обещать место. Но такого опыта у вас нет.

— Нет. Что верно, то верно. — Все шло как по писаному.

— Лично я считаю, что чисто технический опыт сейчас не так важен, как умение организовать работу в широком масштабе, руководить ею и все такое, — продолжал Хичем. — А это вы, по-видимому, умеете. Но согласится ли со мной правление, это еще вопрос.

Я только того и ждал.

— Это не к спеху, мистер Хичем, и я никак не хотел бы вас затруднять. Я прошу только, чтобы вы доложили правлению, кто я такой и какая у меня квалификация. Ну, и замолвили за меня словечко. А я пока поболтаюсь в Грэтли.

Мой ответ явно успокоил его и очень расположил в мою пользу. Я воспользовался этим и попросил у него письмо к директору Белтон-Смитовского авиационного завода, пояснив, что, раз я уже здесь, я хотел бы узнать, не найдется ли хоть у них работы по моей специальности. Он сразу согласился и тут же продиктовал письмо своей секретарше. Это лишний раз подтвердило то, о чем я неоднократно говорил у нас в отделе: любому человеку, говорящему по-английски, если только он не будет выставлять напоказ Железный крест, достаточно иметь одно рекомендательное письмо сомнительного происхождения, чтобы получить возможность спокойно и свободно высмотреть у нас все, что ему нужно.

— Я обычно в это время обхожу цеха, — промолвил Хичем, кончив диктовать письмо. — Не хотите ли посмотреть, как мы работаем?

Он очень гордился своим заводом и часа полтора водил меня из цеха в цех, объясняя, что они здесь делают и какие при этом испытывают затруднения. Вокруг все были заняты работой. Странное дело — постоянно приходится читать про такие военные заводы, где у половины людей только и дела, что строить модели самолетов да играть в футбол, а между тем я до сих пор ни разу не видел такого завода. Если эти люди притворяются только для того, чтобы обмануть начальника, то начальнику следовало бы знать, что его обманывают, а иначе какой же он начальник? Во время осмотра завода я был начеку, понимая, что здесь вполне может оказаться кто-нибудь из военной разведки или Особого отдела. И если я с этим человеком уже встречался или работал вместе, он меня, конечно, узнает. Однако ничего такого не произошло.

К концу нашей долгой прогулки по заводу я уже с невольной грустью думал о том, что я все еще ловлю шпионов, хотя мог бы заниматься настоящим серьезным делом на производстве. Мне всегда нравилось руководить честными рабочими, создавать крепко спаянный коллектив. А ничего этого не было в моей нынешней деятельности. Каждый из нас почти всегда действовал в одиночку, слоняясь повсюду, разнюхивая, выслеживая, выслушивая людское вранье. Конечно, и в этой работе есть нечто увлекательное. Но в тот день я этого не ощущал. Как я вам уже говорил, мне была не по душе моя миссия в Грэтли.

Хичем поручил кому-то переписать мои письма, поэтому, обойдя цеха, мы направились через двор к заводской конторе. Но Хичема догнал и остановил один из мастеров, и я пошел дальше один. Неподалеку от входа в контору я остановился, поджидая директора. Полицейский сержант, разговаривавший с кем-то у ворот, подошел теперь ко мне. Это был молодой парень, вероятно, недавно произведенный в сержанты и не в меру распорядительный. У него был выступающий вперед подбородок, который в наших иллюстрированных журналах всегда символизирует сильный характер, ум, стойкость, а в действительной жизни, по моим наблюдениям, является лишь признаком безнадежной тупости.

— Одну минуту! — произнес сержант с таким видом, как будто я не стоял совершенно неподвижно, а пытался бежать от него. — Я хотел бы взглянуть на ваш пропуск.

— У меня его нет, — ответил я довольно благодушно.

— Не полагается ходить по территории завода без пропуска, — сказал он.

Против этого спорить было трудно. Но я объяснил ему, что пришел по делу к директору и сейчас еще нахожусь, так сказать, в его обществе, — как раз поджидаю его здесь.

— В чем дело, сержант?

Спрашивавший только что вышел из конторы. Это был бравый, холеный мужчина лет шестидесяти, с лицом, похожим, на хороший кусок филе, с кустистыми бровями и аккуратно подстриженными седыми усами. Он напомнил мне наших генералов прошлой войны. Он был в штатском, но чувствовалось, что он только что сбросил военный мундир и в любую минуту может снова оказаться в нем. И говорил он, конечно, отрывисто повелительным тоном.

Сержант поспешно отдал честь, и я подумал, что эти двое принадлежат к одной и той же категории людей.

— Я только что спрашивал у него пропуск, сэр, — пояснил сержант.

— Правильно! — рявкнул вновь пришедший. — Я уже говорил, что надо поставить кого-нибудь для контроля. Вообще я в последнее время замечаю здесь черт знает какую расхлябанность.

— Так точно, сэр. — Оба сурово уставились на меня. Таким субъектам необходимо иметь подчиненных. Какой смысл культивировать эту манеру обращения, если некем командовать и некого муштровать?

— Я уже объяснял, что пришел к мистеру Хичему. Мы с ним только что вместе обходили завод. Да вот и он. Он вам подтвердит.

— Ладно. Сержант, идите на свой пост.

Сержант снова отдал честь и, чувствуя, что я каким-то образом навлек на него внезапную немилость начальства, кинул мне на прощание долгий и недобрый взгляд.

Подошел Хичем и познакомил нас. Оказалось, что это полковник Тарлингтон, о котором вчера при мне говорили в баре. Я не удивился.

— Слушайте, Хичем, — начал полковник, едва удостоив меня взглядом, — я вижу, Стопфорд попал в столовую комиссию.

— Да, кажется, — ответил Хичем рассеянно.

— Но вы сами понимаете, что это недопустимо. Этот малый всегда был у нас в списке опасных. Он коммунист.

— Знаю, — отозвался Хичем, лицо которого выражало теперь еще большую озабоченность. — Но членов столовой комиссии выбирают сами рабочие, и, раз они хотят Стопфорда, я ничего не могу поделать.

— Еще как можете, — сердито возразил полковник. — Нет ничего легче. Завтра я буду говорить об этом на заседании правления. Вам известна моя точка зрения. Мы выпускаем секретную продукцию, а на нашем заводе выбирают коммунистов то в одну комиссию, то в другую, то в третью, между тем по городу рыщут всякие беженцы из Германии. Бог знает, чем все это кончится. Предупреждаю вас, я приму самые строгие меры. И здесь, на заводе, и в городе… Самые строгие меры… — Он сухо кивнул нам обоим и удалился.

— Я уже слыхал о нем, — сказал я Хичему, когда мы поднимались по лестнице в контору.

— О ком? О Тарлингтоне?

— Да. Что он собой представляет?

— Как вам сказать, — начал Хичем, словно извиняясь. — Он тут вертит всей округой… Он, собственно, землевладелец, но он и член нашего правления, и местный мировой судья, и все что хотите. Человек безусловно энергичный, умеет произнести эффектную речь в Неделю Военного Флота и все такое. Но он перегибает палку. Вот теперь новая блажь: немецкие беженцы. Вбил себе в голову, что все они шпионы и члены пятой колонны, и заставил нас выгнать с завода одного очень способного химика-металлурга, австрийца. Мы никак не могли его урезонить.

— «Оплот родины», — ввернул я.

— Вот-вот. — И, спохватившись, должно быть, что зашел слишком далеко, он заговорил опять деловым тоном. — Возьмите ваши письма, мистер Нейлэнд, а копии я передам правлению. Записку к Робсону на Смитовский завод я вам дал? Отлично. Но не поступайте туда, не дав мне знать. Нам и здесь нужны люди.

Сержант по-прежнему торчал у ворот, когда я выходил, и, несмотря на то, что он видел меня в обществе начальства, я, должно быть, все еще казался ему подозрительным, и он жалел, что нет повода отвести меня в участок. Я приветливо улыбнулся ему и дружески помахал рукой, а затем пожалел об этом. В нашей работе мы прибегаем к услугам местной полиции только в тех случаях, когда это совершенно неизбежно, тем не менее не было никакого смысла выходить из роли только затем, чтобы подразнить невзлюбившего меня сержанта. Но в ту минуту мне этого хотелось, и я поддался своему настроению.

Я напился чаю в гостиной «Ягненка и шеста» и имел удовольствие видеть майора Брембера, разгуливавшего в пуловере канареечного цвета и в оранжевых спортивных шароварах до колен. Я готов был держать пари на что угодно, что он и полковник Тарлингтон нашли бы общий язык, но прекрасно понимал, что Тарлингтон гораздо более крупная фигура. (Мне доставляло удовольствие называть их про себя без чинов. Меня всегда раздражают штатские, которые упорно называют себя майорами и полковниками.) В гостиной несколько человек пили чай и тихо разговаривали, но никого из тех, кого я уже видел раньше, не было. Покуривая трубку, я довольно лениво обдумывал то немногое, что успел узнать сегодня, но пока все это не складывалось в единый цельный узор и не увязывалось с теми жалкими обрывками сведений, скорее намеками, которые сообщили мне в отделе. Я начинал думать, что даже и эти сведения о шпионаже в Грэтли неверны.

Я все еще разбирался в отдельных клочках этой загадки-головоломки, когда громкоговоритель разразился очередными сообщениями с фронта. Диктор пытался нас уверить, будто серьезные осложнения, по-видимому, начавшиеся на Дальнем Востоке, каким-то образом уравновешиваются тем, что мы сбили парочку немецких истребителей и обстреляли из пулеметов несколько их грузовиков в Ливии. Уже десять минут длилась эта вздорная болтовня, а до конца передачи все еще было далеко, и нам грозило выступление какого-нибудь второстепенного представителя власти с добрыми советами. Поэтому я решил ретироваться из гостиной. Бар открывался значительно позже, так что не имело смысла сидеть здесь и ждать.

На улицах царил такой же мрак, как вчера вечером, и я уже начал проклинать себя за то, что ушел из гостиницы, но вдруг вспомнил о маленьком театре-варьете в переулке неподалеку. Я ощупью добрался туда и узнал, что первое представление только что началось. За два шиллинга мне дали место в партере, рассчитанное, должно быть, на муравья, а не на взрослого мужчину, так как ноги девать было некуда. Театр представлял собою квадратную коробочку с одним ярусом. Крошечный оркестр, состоявший в основном из немолодых и толстых женщин, то громыхал, то дребезжал. На сцене плясали шесть белокурых «герлс», которых только с большой натяжкой можно было назвать танцевальной группой. Как видно, кто-то в общих чертах объяснил им, что делает кордебалет в ревю, и теперь они старательно выполняли указания. «Наш популярный комик» Гэс Джимбл оказался пожилым низеньким человечком с хриплым голосом. Он трудился, как негр, то выскакивая на сцену, то убегая, непрерывно менял шутовские головные уборы и бутафорские костюмы и обильно сдабривал свои монологи скабрезностями, заставлявшими женщин на балконе визжать от смеха. Гэса нельзя было упрекнуть ни в чем — разве только в том, что он не смешит. Но он все-таки понравился мне больше, чем Леонард и Ларри, выступавшие словно в каком-то меланхолическом бреду, и певица с радио, очень строгая, подчеркнуто элегантная, вся в бусах и браслетах. Дама эта внушала робость, даже когда была серьезна, и попросту приводила в ужас, когда становилась кроткой и застенчивой. Шесть белокурых «герлс» все время возвращались на сцену, и улыбки все больше застывали на их лицах, а ляжки все больше покрывались пятнами. Мамзель Фифин, эта сенсация двух континентов, могучая широколицая молодая особа, чьи фотографии занимали так много места в витринах у входа, ни разу не появилась до самого антракта: ее приберегали для второго отделения, которое она должна была «вывозить».

Когда в зале вспыхнул свет, я увидел справа от себя, на два ряда впереди, целую компанию, в которой было и несколько человек, уже мне знакомых. Ближе всех сидели мистер Периго и втиснутая между двумя молодыми офицерами Шейла Каслсайд, а подальше в том же ряду — моя недавняя попутчица миссис Джесмонд. Увидев ее, я вспомнил о смуглом иностранце, который делал вид, что не знаком с этой женщиной, а потом, думая, что я сплю, переглядывался с нею. Куда он девался? Не успел я это подумать и обвести глазами зал, как увидел его у стены подле первого выхода, в нескольких шагах от миссис Джесмонд. Я надвинул шляпу на глаза и поднял воротник пальто. Вскоре вся компания встала, — вероятно, собираясь пойти в буфет, — и миссис Джесмонд была впереди всех. Дойдя до нашего общего приятеля-иностранца, она на миг задержалась, и они быстро и тихо обменялись двумя-тремя словами. Потом она вышла из зала, а за нею остальные.

Полминуты спустя, проходя мимо смуглого джентльмена, я бегло глянул на него и успел заметить в его влажных и печальных глазах огонек, показавший, что он меня узнал. Но он не поздоровался и снова впал в задумчивость. «Наверное, старинный поклонник мамзель Фифин, сенсации двух континентов», — подумал я.

Буфет располагался внизу, в довольно большом помещении, и народу там было не особенно много. Меня немедленно узнал и громогласно окликнул мистер Периго, на этот раз никого не угощавший. Кажется, в роли хозяйки выступала миссис Джесмонд. Мистер Периго восторженно приветствовал меня. Всякий бы подумал, что мы с ним старые друзья.

— Ага, дорогой мой, вот мы и встретились опять, — сказал он, поглаживая меня по плечу. — Мне только что рассказывали, что вам пришлось вчера после моего ухода применить сильнодействующее средство, чтобы успокоить нашего друга Фрэнка… Нет-нет, я вас не осуждаю, ничуть не осуждаю… Ну-с, разрешите предложить вам стаканчик чего-нибудь, а затем я представлю вас миссис Джесмонд. Обворожительная женщина! Не знаю, что бы мы делали здесь без нее!.. Чем же вас угостить? Попробую добыть для вас немного виски.

Он суетливо засеменил к стойке, а я остался на том месте, где мы с ним встретились. Но через минуту меня увидела Шейла и направила свой бесстыжий нос в мою сторону. Она была в таком же возбуждении, как и вчера вечером, но сегодня она, очевидно, не могла быть пьяна, и я решил, что это, должно быть, ее обычное состояние, когда вокруг много людей, шум и яркий свет.

— Послушайте, — промолвила она очень серьезно, — если вы думаете, что я прощу вам вчерашнее, не требуя от вас извинения, так вы ошибаетесь. Теперь решайте.

— Ладно, — сказал я.

— Ну, что же? Продолжайте…

Но я не продолжал. Я принялся набивать трубку, как будто Шейлы здесь не было.

— Я не отрицаю, что Фрэнк вел себя гадко, и я отчасти довольна тем, что произошло. На него иногда находит, хотя, правда, он уже целую вечность не скандалил. Теперь он клянется, что при первой же встрече изобьет вас до полусмерти. Но вы не беспокойтесь, я случайно узнала, что он будет занят на дежурстве несколько вечеров подряд.

— Спасибо. Я и не беспокоился.

— Ну, извинитесь же!

— Извиниться? За что?

Она дотронулась до моей руки.

— Вы по-свински обошлись со мной и отлично это знаете.

Она говорила так серьезно, как будто мы были долгое время близки и я вдруг поступил с нею дурно. Она не сознавала, почему перешла на этот тон, мне же казалось, что я это знаю.

Но мистер Периго со стаканом виски в руке и с фарфоровой улыбкой на лице уже пробирался к нам.

— Прошу вас, дорогой мой. Они клянутся, что больше у них нет ни капли. Что тут у вас с Шейлой? Опять пристаете к нему, Шейла? Вы славная девочка, но иногда бываете ужасно надоедливы.

— О!.. — Шейла едва удержалась от того, чтобы выпалить что-то, вероятно, очень грубое и весьма неприличное для дамы. Мистер Периго бросил мне быстрый многозначительный взгляд.

— Теперь вам надо познакомиться с миссис Джесмонд. Сегодня мы все ее гости.

— Я, собственно, уже знаком с нею, — сказал я.

— Я так и знала! — воскликнула Шейла сердито. — Все загадочные мужчины и загадочные женщины — одна компания.

Тем не менее, когда я направился с мистером Периго к стойке, Шейла шла вплотную сзади и все время щипала меня за локоть. Жена военного, окруженная десятками других военных, с которыми она, видимо, состояла в более чем приятельских отношениях, Шейла должна была чувствовать удовлетворение и, вероятно, чувствовала его. Но от нее все же исходили какие-то волнующие призывы. Я благодарил бога, что она не принадлежит к тому типу женщин, который мне нравится.

— Ну, скажите на милость, как это странно вышло! — воскликнула миссис Джесмонд после того, как я поздоровался и был представлен сопровождавшим ее молодым людям, летчику и армейцу. — А я надеялась, что вы позвоните мне, как я вас просила.

Я сказал (и не соврал), что собирался позвонить завтра. Потом спросил, понравилось ли ей представление.

— Мерзость! — воскликнула она, улыбаясь своим двум кавалерам. — Я никогда не бывала в этом ужасном театрике, но мистер Периго настаивал, и мальчики его поддержали. Они говорят, что здесь выступает какая-то совершенно замечательная акробатка.

— Сногсшибательная! — изрекла авиация.

— Я слыхал о мамзель Фифин, — сказал мистер Периго с напускной серьезностью, — и как будто даже видел ее в Медрано, в Париже. Вы, наверное, ведете счет ее трюкам?

— Интересное зрелище, — сказала армия.

— Значит, придется опять втискиваться в эти жуткие кресла, — вздохнула миссис Джесмонд, сияя улыбкой на все стороны. — Мистер Нейлэнд, я сегодня праздную, — только сама не знаю, что именно, — и пригласила всех этих милых людей обедать в «Трефовой даме». Не хотите ли к нам присоединиться?

Я поблагодарил, и мы вернулись в зал. Теперь я сидел в их ряду, зажатый между Шейлой и мистером Периго. Толстый чужестранец по-прежнему стоял у стены, но и бровью не повел в сторону миссис Джесмонд. Я поймал себя на том, что думаю о миссис Джесмонд, вместо того, чтобы любоваться бурным галопом шести белокурых «герлс». В вагоне я не имел возможности хорошо рассмотреть ее, заметил только, что у нее длинная шея, что она богато одета и очень красива. Теперь я видел, что она уже не молода, во всяком случае, не моложе меня. У нее была хорошая фигура, круглое лицо, розовое, как персик, и красивые глаза, глаза женщины пожившей и опытной. Как многие женщины, успешно воюющие со своим возрастом, она производила впечатление не совсем «настоящей». Казалось, стоит хорошенько встряхнуть ее — и она рассыплется в прах. Что касается меня, то я не захотел бы и пальцем ее коснуться, но было в ней что-то тревожащее и даже влекущее. Она напоминала экзотический плод, который слишком долго пробыл в дороге и, вероятно, внутри уже совершенно сгнил, но все еще издает сладкий, чуть затхлый аромат.

— Берегитесь! — шепнула Шейла, и ее дыхание защекотало мне ухо. — Она опасная женщина. Не знаю чем, но она опасна.

Я наклонил голову и сделал вид, что поглощен выступлением Леонарда и Ларри, которые наводили еще более жестокую скуку, чем раньше. Я был доволен, что Шейла заговорила о миссис Джесмонд, и ничего бы не имел против продолжения этого разговора. Но я знал, что у мистера Периго тонкий слух и он не упустит ни одного слова.

Когда Леонард и Ларри ушли со сцены, он покачал головой и произнес: «Очень трогательно!» Я не сказал ему, что один из них напоминает его. Но сильный толчок локтем со стороны Шейлы свидетельствовал о том, что и ей тоже это пришло в голову.

«Наш популярный комик» Гэс опять принялся за дело, еще более рьяно, чем прежде, к полному восторгу зрителей, в том числе и наших офицеров и Шейлы, которая до слез хохотала над его дешевыми остротами. Она смеялась в тех самых местах его монолога, которые смешили фабричных девчонок на балконе, и совершенно так же, как они. Это было очень любопытно. От меня не укрылось, что один раз мистер Периго обернулся и поглядел на Шейлу внимательным, изучающим взглядом, холодным, как лед. Миссис Джесмонд я не мог видеть как следует, так как она сидела на три места дальше, но я ни разу не слыхал ее голоса, и у меня сложилось впечатление, что ей скучно. А я не скучал.

И, уж во всяком случае, не скучал я с той минуты, как поднялся занавес и мамзель Фифин начала свои упражнения на кольцах и на трапеции. Сильная, как молодая кобыла, она была в то же время удивительно гибка и могла извиваться самым необычайным образом. Как объявлено было в афише, она предлагала зрителям считать, сколько раз она проделает каждый трюк, и слышно было, как все в зале бормочут: «Раз, два, три, четыре, пять» и так далее. Насчитали семь одних трюков, одиннадцать других, девять третьих, пятнадцать четвертых, и Фифин всякий раз сама объявляла итог. Говорила она мало, но я почему-то решил, что она эльзаска. Ее номер, с которым она, очевидно, выступала много лет, представлял собой смесь акробатики с клоунадой и имел громадный успех.

— Посмотрите-ка на мистера Периго! — шепнула мне Шейла. — Теперь ясно, каковы его вкусы!

Он услышал и тотчас повернулся к нам, по обыкновению широко улыбаясь, так что его щеки собрались в складки. Но улыбка эта меня не обманула: я уже видел только что совсем другого мистера Периго. Не прошло и двух минут после появления на сцене акробатки, как он застыл, сосредоточив все внимание на Фифин. Я слышал, как он считает, очень старательно и серьезно; можно было подумать, что он импресарио Фифин.

— Вы очарованы, сознавайтесь! — крикнула ему Шейла под шум восторженных аплодисментов публики, которые мамзель Фифин принимала довольно равнодушно.

Но мистер Периго уже опять вошел в обычную роль.

— Ну, конечно, очарован, дорогая, — ответил он. — При ней чувствуешь себя хрупким, миниатюрным созданием. Обожаю таких женщин! Что за руки! А ляжки! И потом, знаете, когда она делала петли, я держал пари сам с собой и выиграл у себя тридцать два шиллинга шесть пенсов. Это очень увлекательно. Вы меня понимаете? — Последнее относилось уже ко мне.

— Понимаю, — откликнулся я. Но я, конечно, не все понимал тогда, хотя кое-что уже было ясно.

В это время вся труппа, выведенная на сцену Гэсом, возвещала нам — без особенно бурного оптимизма, — что «Англия пребудет вовеки». А миссис Джесмонд и ее друзья уже собирались уходить.

На улице, в этом мешке сажи, мы с трудом разыскали две машины, и в одну сели Шейла, мистер Периго и я, а вместо шофера — один из молодых офицеров. Пока машина, громыхая и кряхтя, тащилась во мраке и слякоти, мистер Периго был до странности замкнут и молчалив, мне тоже разговаривать не хотелось, и только Шейла с офицером не переставали трещать о всякой ерунде. Я был в дурном настроении, как всегда после такого абсолютно бессмысленного времяпровождения, но, вероятно, еще и оттого, что мне хотелось поесть и выпить. Об этом я сказал своим спутникам.

— Не беспокойтесь, миленький, — прокричала мне через плечо Шейла, — будет чудный обед и выпивка, увидите! Не знаю, как миссис Джесмонд умудряется все это доставать, но достает.

Мы, наконец, куда-то приехали, но я не мог разглядеть куда. Когда наша машина остановилась, я услышал звуки танцевальной музыки.

— И подумать только, — промолвил вдруг тихо мистер Периго, — что от Арктики до Черного моря тысячи людей сейчас мерзнут и погибают. В Греции и Польше миллионы умирают с голоду. На Дальнем Востоке людей, среди которых, быть может, находятся и наши друзья, режут, истязают…

— Ох, перестаньте, ради бога! — воскликнула Шейла.

— Ладно, не буду, дорогая, — хихикнул мистер Периго, выходя из машины. — Я говорил не с вами, а с нашим другом Нейлэндом, потому что он, я вижу, человек разумный. И, как разумный человек, уже начинает, вероятно, задавать себе вопрос, для чего мы продолжаем это яростное самоуничтожение.

— Для того, чтобы победить Гитлера, — сказал офицер, видимо, славный малый.

— Несомненно, — подхватил мистер Периго с каким-то злорадством, — но можем ли мы победить Гитлера?

— Послушайте… — начал офицер, которому это очень не понравилось.

— Ах, да прекратите вы этот спор, и давайте хоть раз повеселимся как следует! — взмолилась Шейла. У Шейлы всегда был такой тон, как будто она только что сменилась с двенадцатичасового дежурства в операционной, хотя на самом деле она, наверное, с утра до вечера пудрила нос да болтала по телефону. Но надо сказать, что это с ее стороны была только поза. Она избрала ту линию поведения, которой, как она думала, от нее все ожидали. Я это понял, и она видела, что я это понимаю.

В «Трефовой даме», по-видимому, было принято идти прямо в бар, где подавались коктейли, — не только потому, что хотелось выпить, но и потому, что в баре царствовал Джо. За десять минут я выслушал столько похвал Джо, что счел его местной знаменитостью. Это был предприимчивый малый, драгоценный продукт, вывезенный из Лондона, где он смешивал коктейли у Борани. Джо держался так, словно сделал Грэтли большое одолжение, снизойдя до приезда сюда. Надо отдать ему справедливость: коктейли у него получались отменные и все, что нужно для их приготовления, всегда было под рукой. Он мне сделал два таких сухих мартини, каких я уже давно не пробовал. Приветливый, бойкий парень, очень опрятный и даже щеголеватый в своей белой куртке, он был услужлив, расторопен и с довольно сильным американским акцентом рассказывал занятные анекдоты. Он чем-то напоминал моряка. Мне нравилось наблюдать, как он работает.

Обедало нас восемь человек в зале, служившем одновременно и танцевальным залом и обставленном с гораздо большим вкусом, чем этого можно было ожидать от провинциального загородного ресторана. Шейла оказалась права: миссис Джесмонд угостила нас на славу. Обед был так же хорош, как и коктейли. Нам подавали омаров, жареных уток, суфле из сыра, первосортное красное вино, ликер и бренди. Я сидел между миссис Джесмонд (посадившей с другой стороны своего летчика) и Шейлой, вторым соседом которой был армеец. Затем тут был, конечно, мистер Периго. Он ел и пил с явным наслаждением и болтал с двумя довольно бесцветными дамами, которыми пополнилась наша компания. Я не мог понять, почему миссис Джесмонд так со мной носится: ведь я, несомненно, мужчина не в ее вкусе, да и всякий мог видеть, что она усиленно обхаживает летчика, которого, кстати сказать, это немного смущало.

Меня ожидал сюрприз. В зале я увидел мою новую знакомую из магазина подарков, мисс Экстон, танцевавшую с дородным подполковником авиации. Она была очень эффектна. Я вспомнил, что, когда я, приглашая ее обедать, упомянул о «Трефовой даме», она ответила, что слыхала об этом ресторане, но и не заикнулась о том, что будет здесь сегодня вечером. Правда, она тогда могла еще не знать этого.

Шейла заметила, что я смотрю на мисс Экстон. От Шейлы ничто не могло укрыться.

— Это, кажется, хозяйка того ужасного «художественного» магазина? — сказала она.

— Да? А я только что хотел спросить у вас, кто это.

— Она самая, — продолжала Шейла, прищурившись. — И, поверьте, она гораздо старше, чем кажется издали. Не нравится она мне.

Я рассмеялся.

— Чем же?

— Во-первых, она снобка. Во-вторых, лгунья.

Что мисс Экстон лгунья, я знал, а снобизм ее ничуть меня не интересовал. В Англии половина населения обвиняет другую половину в снобизме, и, в общем, не без основания.

— И это все? — спросил я, стараясь не выказывать любопытства.

— Нет. — Шейла подумала с минуту. — В ней есть что-то недоброе. Обратите внимание на выражение ее глаз, если окажетесь близко.

Она повернулась и заглянула мне в лицо.

— Я не дура, поверьте. Не буду отрицать, что веду себя иной раз глупо, но я не дура. Я в жизни многое видела и знаю ее лучше, чем большинство этих людей.

— Да, мне это известно, — сказал я и тоже посмотрел Шейле прямо в глаза.

Этой репликой я словно стер с ее лица наигранную веселую дерзость. Шейла побледнела и, допив вино, сказала:

— Пойдемте танцевать.

Мне танцевать не хотелось, но во время танцев говорить с нею было удобнее, чем за столом.

— Итак? — начал я, когда мы заскользили по паркету.

— Вы хотите меня выдать? — прошептала она, пошевелив пальцами, зажатыми в моей руке.

Я сделал удивленное лицо, хотя ничуть не был удивлен.

— А что я могу выдать?

— Многое. И вы отлично это знаете. Я еще вчера вечером догадалась, что вы знаете. Мне тоже ваше лицо знакомо, но не могу припомнить, где я вас видела. Меня это всю ночь мучило.

— Не понимаю, какое это имеет значение, — сказал я. — И если бы я даже хотел вас «выдать», как вы выразились, я не знал бы, что именно можно выдать и кому. Так что оставим этот разговор, хорошо?

Она искоса посмотрела на меня, кивнула головой и заулыбалась, как прежде. Музыка умолкла, но вокруг захлопали, и оркестр снова заиграл. Мы с Шейлой все танцевали.

— Вот не думал, что в английских заводских городах бывают такие рестораны, — заметил я.

— А их нигде и нет, — ответила она быстро. — Это только нам в Грэтли так повезло. Да и долго ли он продержится…

— А кто владелец?

— Как, вы разве его не знаете? Да вот он стоит — вон тот плюгавенький… Да-да, это и есть хозяин «Трефовой дамы» мистер Сеттл. Никогда не подумаешь, правда?

— Нет. Можно всю жизнь на него смотреть и не догадаться!

Танцуя, мы приблизились к человеку, на которого указывала Шейла, и я захотел проверить, не ошибся ли я.

— Вы имеете в виду вот этого человечка, да?

— Да. Это мистер Сеттл, — повторила Шейла.

Он увидел ее и с улыбкой поклонился. Но затем увидел меня и перестал улыбаться. Его фамилия была не Сеттл, и я готов был держать пари на весь остаток моего годового заработка, что он, может быть, управляющий этого заведения, но ни в коем случае не его владелец. Я знавал его в Глазго — в период, когда миссис Джесмонд видела меня там. Тогда его звали Фенкрест, и он был так беден, что не мог бы заплатить даже за вилки и ложки такого ресторана, не говоря уже обо всем остальном. Он не знал, что я работаю в Отделе, не знал даже, вероятно, о существовании Отдела. Но в Глазго он встречал меня в обществе одного полицейского чиновника, а может быть, и двух-трех, и, наверное, думал, что я имею какое-то отношение к полиции. Во всяком случае, улыбка его испарилась, а секунды через две испарился из зала и он сам. Да, судя по всему, «Трефовая дама» даже без жареных уток и вин была прелюбопытным местечком!

— У вас такой довольный вид! — сказала Шейла.

— Я доволен, что попал сюда. Очень мило со стороны миссис Джесмонд, что она меня пригласила.

— Она любит время от времени «праздновать», как она выражается, а в промежутках мы с нею подолгу не видимся. Впрочем, «мы» — это все, кроме летчиков и армейцев, за которыми она охотится. Они-то с нею видятся, но где и когда — кто их знает.

— Некрасиво, Шейла, говорить такие вещи о даме, у которой мы в гостях, — заметил я. — Однако я вижу, все наши вышли из-за стола. Чем бы теперь заняться?

— Сходить опять к Джо и попросить у него два виски с содовой, — сказала Шейла. По дороге в бар она объяснила мне, что Джо — находка для «Трефовой дамы», что он развлекает публику, что он здесь самый полезный человек и его любит вся их компания. Одним словом, Джо — прелесть.

— Думаю, что и я его полюблю, — заметил я, мысленно спрашивая себя, куда девались миссис Джесмонд и мистер Периго. В баре их тоже не оказалось. Должно быть, здесь где-то была гостиная.

Джо рассказывал толпившимся у стойки молодым людям анекдот о начальнике ПВО и вдове. Анекдот имел успех. Когда он был досказан и я получил виски, я с большим удовлетворением заметил, что двое военных усердно занимают Шейлу. Я передал ей стакан, торопливо выпил свою порцию и вышел, в сущности, не решив еще, что сейчас предпринять.

В коридоре за столовой я обнаружил дверь с надписью: «Посторонним вход запрещен». Я быстро распахнул ее, крикнул: «Ах, простите!» — и захлопнул снова. Я думал найти там Фенкреста — похоже было, что здесь кабинет управляющего, — но Фенкреста в комнате не оказалось. Зато тут был другой — и кто же? Тот самый толстяк-иностранец, которого я уже видел сегодня вечером в театре.

В конце коридора налево был вход в большую крикливо убранную гостиную, где люди сидели за столиками, пили, слушали радио. Немного постояв у двери, я убедился, что здесь благополучно обретаются мистер Периго, обе скучные дамы и офицер. Напротив двери вверх уходила лестница, узкая и плохо освещенная. Но я и при этом освещении сумел разглядеть, что по ней осторожно и бесшумно спускается Фенкрест, ныне Сеттл. На этот раз ему не удалось от меня ускользнуть.

— Хэлло! — ухмыльнулся я.

— А, здравствуйте! Мистер Нейлэнд, если не ошибаюсь?

— Совершенно верно. А вас как теперь прикажете называть?

— Пойдемте ко мне в кабинет, — сказал он поспешно. — Выпьем.

Он привел меня в ту самую комнату, куда я заглянул несколько минут назад, но иностранца там уже не было. В глубине кабинета я заметил вторую дверь.

— Видите ли, мистер Нейлэнд, — начал Фенкрест довольно неуверенно, — я… у меня вышли неприятности с женой как раз в то время, когда мы с вами встретились в первый раз в… постойте, где же это было?

— Это было в Глазго, и у вас вышли неприятности не только с женой, но и с полицией, — подсказал я. «Неприятности» у Фенкреста вышли после аферы, имевшей отношение к министерству торговли, — кажется, речь шла о лицензии на экспорт, — и меня все это касалось лишь постольку, поскольку Фенкрест мог быть связан с людьми, представляющими интерес для нашего отдела. Но Фенкрест и сам был скользкий человечишка и внушал мне антипатию. Такие всегда способны на что-нибудь нечестное — и не потому, что они жулики по природе, а просто потому, что любят легкую наживу и беззаботную жизнь и не любят работать. Их тысячи, и чем скорее их вытащат из их укрытий — контор и кабинетов — и заставят рубить деревья или чинить дороги, тем будет лучше для всех остальных.

— Это было просто недоразумение, — сказал он торопливо. — Как я уже говорил вам, у меня были нелады с женой, и поэтому, когда мне предложили здесь место, я переменил фамилию, чтобы жена меня не разыскала. Вот и все. Выпьете чего-нибудь, мистер Нейлэнд?

— Нет, благодарю. Почему вас здесь считают владельцем «Трефовой дамы»?

— А откуда вы знаете, что я не владелец?

— Вы бы еще спросили, откуда я знаю, что вы не чемпион Королевского флота в тяжелом весе!

— Это другое дело. Достаточно взглянуть на меня.

— Вот это самое я и делаю. — И я действительно с полминуты смотрел на него в упор. Ему было явно не по себе от моего взгляда, и он ерзал на стуле, хватаясь то за свой стакан, то за портсигар.

— Скажите, кто же хозяин этого заведения?

Он опасливо огляделся по сторонам. Дернул плечами. Потер лысеющую макушку. Он был очень смущен, а я наслаждался его смущением.

— Ну, кто же все-таки?

— Не думаю, что вы имеете право об этом спрашивать. И мне неудобно отвечать на ваш вопрос.

— Вам очень удобно отвечать, Фенкрест. Я задаю его вторично, а имею я на это право или нет, — не ваше дело. Говорите же!

Он сдался.

— Владелица — миссис Джесмонд, — пробормотал он. — Но об этом никто здесь не должен знать, так что вы меня не подведите. Вы сегодня обедали с нею, да?

— Да. И обед был превосходный. Кто она такая?

— Честное слово, мистер Нейлэнд, я и сам о ней почти ничего не знаю, — ответил он, на этот раз искренно. — Она, кажется, вдова и жила на широкую ногу, последние годы на Ривьере. Уехала оттуда перед самым падением Франции. У нее, должно быть, в Англии громадное состояние. Она купила эту гостиницу просто из прихоти и содержит ее для развлечения. Некоторые из нашего штата — например, повар и Джо — ее старые знакомые, и она их взяла на службу, чтобы им помочь.

— Джо она, наверное, знавала, когда он работал у Борани?

— Да. А после того, как Борани разбомбили, Джо остался без дела, и нервы у него совсем сдали. Он захотел уехать из Лондона, и она привезла его сюда.

Во всей этой истории одно только было неладно: не совпадали даты. Я случайно знал, что ресторан Борани разбомбили в октябре 1940 года. Выходит, что нервы у Джо сдавали целый год, а уж потом он приехал в Грэтли.

— Да, вам повезло, что удалось заполучить Джо. Он, кажется, настоящая приманка для публики… А что, «Трефовая дама», наверное, золотое дно?

— Дело идет хорошо, — подтвердил он, — но главным образом потому, что у нас имелись большие запасы консервов, вин и ликеров.

— Как-нибудь на днях вы мне укажете, Фенкрест, где можно купить несколько банок таких омаров, как нам подавали сегодня.

В дверь постучали. Фенкреста вызвал по делу один из официантов.

— Простите, — извинился он и спокойно, без колебаний, оставил меня в своем кабинете, из чего я немедленно заключил, что здесь нет ничего достойного внимания. Поэтому, как только Фенкрест вышел, я обследовал вторую дверь, через которую, должно быть, ушел иностранец. Она оказалась незапертой и выходила прямо на узкую и темную лестницу. Я закрыл за собой дверь и, освещая путь электрическим фонариком, тихонько поднялся наверх. Здесь лестница упиралась в другую дверь, тоже незапертую, а за ней оказалась небольшая площадка — видимо, передняя чьей-то квартиры. Из комнаты справа — вероятно, гостиной — доносились голоса. Но, даже приложив ухо к двери, я не мог их узнать, не мог разобрать ни единого слова.

В маленькой передней было совсем темно, и только из-под дальней двери, выходившей в главный коридор, пробивался узкий луч света. От этой двери до меня вдруг донесся легкий шум, и я увидел вертикальную полоску света, которая быстро расширялась: кто-то очень тихо и осторожно открывал дверь. Я отступил назад, плотно прижался к стене в таком месте, куда не падал свет из коридора и откуда я мог увидеть того, кто открывал дверь.

Это был мистер Периго. Едва я узнал его, как он прошмыгнул в переднюю и бесшумно закрыл за собой дверь. Сделано это было очень ловко и быстро. Если он выучился подобным штукам, когда промышлял предметами искусства, он, должно быть, обделывал тогда любопытные делишки.

Итак, мы стояли оба в этом темном и тесном пространстве. Я затаил дыхание. Я понимал, что он занят тем, чем был занят я полминуты назад: пытается подслушать разговор в гостиной. Следовательно, он стоит у самой двери, и нас разделяет вся ширина передней. Но такое положение не может длиться долго.

Вдруг, совершенно неожиданно, дверь широко распахнулась. В осветившейся передней стоял мистер Периго (который с быстротой молнии отскочил от замочной скважины и выпрямился), а за его спиной я, так что всякий мог подумать, что мы с ним только что пришли вместе. На пороге появился смуглый иностранец с кожаным чемоданчиком в руке, а следом за ним миссис Джесмонд, и сразу видно было, что она у себя дома. Миленькое положение!

Кому-нибудь надо было заговорить — и поскорее.

— Извините, миссис Джесмонд, — начал я, — мистер Сеттл сказал нам, что вы здесь наверху. Но, разумеется, если вы заняты, то…

— Мы с Нейлэндом как раз подумали, не лучше ли нам уйти, — подхватил мистер Периго самым естественным тоном.

— Нет, разумеется, нет, — возразила с улыбкой миссис Джесмонд. — Входите же! И вы тоже, мистер Тимон, вы непременно должны еще немножко побыть с нами. Некуда вам спешить… Он всегда так занят… — добавила она, обращаясь к нам. Все это говорилось, чтобы дать мистеру Тимону прийти в себя, так как он был явно испуган нашим неожиданным появлением. Сделав над собой большое усилие, он пробормотал что-то нечленораздельное, попробовал улыбнуться и пошел обратно в гостиную, а мы за ним.

Описывая свою первую встречу в поезде с этим человеком, я говорил, что он слишком явно похож на иностранца, чтобы быть шпионом и представлять для меня какой-либо интерес. Я не слежу за людьми, у которых словно на лбу написано: чужеземец. Но в поезде он молчал. Теперь, услышав его голос, я чуть не вскрикнул от изумления: у этого мистера Тимона был ланкаширский выговор!

— Мне нельзя задерживаться: я возвращаюсь ночным поездом в Манчестер.

— Так вы живете в Манчестере, мистер Тимон? — спросил мистер Периго.

— Да, с самого детства, — ответил тот просто. — Я знаю, Манчестер многим не нравится. А я его люблю.

Даже сейчас, глядя на мистера Тимона, можно было подумать, что его подобрали где-то между Салониками и Басрой и спустили к нам на парашюте. В жизни не видел человека, менее похожего на ланкаширца! А между тем такой выговор бывает только у тех, кто прожил большую часть жизни в Ланкашире.

Миссис Джесмонд предложила нам выпить, а мистеру Тимону принесла минеральной воды, так как он с гордостью заявил, что всю жизнь был трезвенником.

— Никогда в рот не брал спиртного, и отец мой тоже, — уверял он, краешком глаза поглядывая на свой чемоданчик, набитый, вероятно, засаленными банковыми билетами.

Гостиная миссис Джесмонд была так же необычна, как мистер Тимон или как дивный обед, который нам подавали внизу. Она ничуть не походила на «апартаменты», которые видишь обычно в таких местах, как «Трефовая дама». Мебель была хороша, а картины еще лучше. Будь мистер Периго действительно знатоком живописи, он бы кинулся обнюхивать эти стены, как ищейка, почуявшая запах сырой говядины. Я встал из-за стола и, пока мистер Периго болтал с миссис Джесмонд, а мистер Тимон делал вид, что заинтересован их разговором, хотя явно жаждал уйти, — обошел комнату, рассматривая картины. Я люблю живопись, хотя я и не знаток. Видимо, миссис Джесмонд во Франции не тратила впустую времени и денег. Она сумела приобрести превосходные вещи. Здесь висела одна из лучших, виденных мною работ Утрилло, изображавшая уличную сценку, «Фруктовый сад» Боннара — словно видение потерянного рая, два-три рисунка Дерена и розовый Пикассо, который, наверное, один стоил больше, чем вся «Трефовая дама». Были, разумеется, еще другие, но я успел только бросить на них беглый взгляд.

— Удивительные у вас тут есть картины, — сказал я миссис Джесмонд.

— Ага, вы тоже это заметили? — немедленно подхватил мистер Периго. — Я целыми часами смотрел на них — по особому разрешению, конечно. Вот миссис Джесмонд может подтвердить.

Миссис Джесмонд подтвердила, и мистер Периго кивнул мне с улыбкой, как будто прочитав мои мысли.

Мистер Тимон поднял чемоданчик и объявил, что ему пора ехать; миссис Джесмонд вышла в коридор проводить его.

— Как удачно, что мы пришли сюда одновременно, — зашептал мне мистер Периго, — правда? А я ведь вас искал.

— Я беседовал с мистером Сеттлом.

— Вот как! Совершенно бесцветная фигура этот мистер Сеттл. Неужели он способен создать такое заведение и руководить им?

— Я этому просто не поверил, — усмехнулся я.

— И я тоже. Совершенно невероятно. А вот такая женщина, как миссис Джесмонд, — продолжал мистер Периго восторженно, — могла бы блестяще вести это дело. Ради прихоти, понимаете?

— Возможно. Я ведь ее знаю не так хорошо, как вы.

— Я ее очень мало знаю, — возразил мистер Периго подчеркнуто конфиденциальным тоном. — Я, собственно, ни с кем из них близко не знаком. Я оказался здесь вне своего круга. Впрочем, не совсем так, — прибавил он поспешно. — В обществе миссис Джесмонд я как бы в своей стихии. Иной раз в ее присутствии мне удается забыть об этой ужасной войне, за что я ей очень благодарен. Оттого-то я и стоял так долго в передней, не решаясь побеспокоить миссис Джесмонд. Я знал, видите ли, что у нее наш друг Тимон Манчестерский… право, ему бы следовало называться Тимоном Афинским… и что они, вероятно, обсуждают какое-нибудь дельце.

— А какие у них дела? — спросил я.

Он с улыбкой покачал головой.

— Понятия не имею… Вы любите Руо? Если любите, то вон там, в верхнем ряду, есть одна его очень хорошая картина.

Вернувшаяся миссис Джесмонд мило улыбнулась нам. Как было не восхищаться этой женщиной? Она уже, конечно, успела выяснить (если не знала раньше), что Сеттл и не думал нас посылать наверх и что мы просто-напросто вломились к ней. Но она и виду не подала, что ей это известно.

— Я только что говорил мистеру Нейлэнду о вашем Руо, — сказал ей мистер Периго.

— Он говорил, кроме того, что в вашем обществе забывает об этой ужасной войне, — вставил я, любуясь ее стройной шеей и бархатистыми, как персик, щеками.

— Присаживайтесь и давайте поболтаем, — промолвила она, бесшумно опускаясь в кресло с высокой спинкой. Все ее движения были изящны и легки и заставляли думать, что она в молодости училась в балетной школе.

— Мистер Периго недоволен войной. А вы, мистер, Нейлэнд?

Я разыграл выразительную пантомиму и неопределенно пробурчал:

— Что ж, ею вряд ли кто доволен, по правде говоря…

— У мистера Нейлэнда престранная привычка иной раз притворяться гораздо менее умным человеком, чем он есть на самом деле, — мягко заметил мистер Периго.

Но я не выходил из роли, хотя мне самому она была неприятна, и сказал:

— Я рассуждаю так: я канадец, приехал сюда устраиваться на службу, и, покуда немного не осмотрюсь, лучше мне помалкивать.

— Ах, да, кстати о службе, — отозвалась миссис Джесмонд. — Я слышала, вы сегодня ездили на завод Чартерса?

Я выпучил на нее глаза.

— Да, а как вы узнали? — Это вышло у меня хорошо, в духе моей первой пантомимы.

— Дорогой мой, миссис Джесмонд известно все, что происходит в Грэтли, — заметил мистер Периго.

— Ну, не все, — возразила она со смехом. — Но я давно заметила: то, чего не знаю я, знает мистер Периго. Впрочем, это так понятно: обоим нам делать нечего, остается только слушать сплетни. Согласитесь, мистер Периго, мы с вами не очень-то заняты оборонной работой.

— Думаю, что вы все-таки больше, чем я, — ответил он, не моргнув глазом. — Ну, хотя бы здесь, в «Трефовой даме». Вы ведь так усердно развлекаете наших славных юных воинов. Я же только слоняюсь без дела. Но я не верю в эту оборонную работу.

— Перестаньте! Не смущайте мистера Нейлэнда!

— Ничего, валяйте, — сказал я. — У меня своя точка зрения.

— Ну, разумеется, — сказал мистер Периго. — И я очень хотел бы узнать ее.

— Нет, сперва вы… Да и вообще… раз я хочу здесь устроиться, мне надо болтать поменьше…

— Здесь вы можете говорить что угодно, — сказала миссис Джесмонд. — Правда, мистер Периго?

— Правда, но он-то этого еще не знает, — ответил тот. — Ну, а я вообще не скрываю своих мнений, за исключением, конечно, тех случаев, когда нахожусь в обществе таких заядлых патриотов, как полковник Тарлингтон. Точка зрения у меня несколько эгоистическая, не спорю, но я всегда откровенно признавал, что я эгоист. Я знаю, какая жизнь меня может удовлетворить, и знаю, что на такую жизнь рассчитывать нельзя, если мы будем продолжать войну. Предположим даже, нам удастся победить Гитлера, — а пока на это что-то не похоже, — но мы добьемся победы только ценой полного истощения всех наших сил. И в результате полмира окажется под властью Америки, а другая половина — под властью Советского Союза. А для меня это безнадежная перспектива. Поэтому я… — строго между нами, мистер Нейлэнд! — я не вижу смысла в затягивании войны и считаю, что лучше прийти к разумному соглашению с немцами, — необязательно с самим Гитлером, можно и с германским генеральным штабом.

— Я была такого же мнения еще до вступления в войну России, — сказала миссис Джесмонд уже серьезно, без улыбки. — А сейчас я просто убеждена в этом.

— Убеждены? В чем? — спросил я.

— В том, что глупо с нашей стороны продолжать войну ради большевиков. Ничего мы не выиграем, а потерять можем очень многое.

Я посмотрел на нее, и затем, пока глаза мои рассеянно блуждали по ее гостиной, представил себе, как в первую зиму войны, когда она еще не могла развернуться по-настоящему, в таких вот комнатах в Париже собиралось, должно быть, множество женщин, подобных миссис Джесмонд: красивых, умных, культурных, утонченных, нежно благоухающих, холеных гадин.

Следя за нею уголком глаза, я заметил, что она и мистер Периго быстро переглянулись. Необходимо было поддержать разговор.

— Да-да, — промямлил я, всем своим видом показывая, что опять разыгрываю ту же роль, — я понимаю, что вы оба имеете в виду, но я привык думать иначе. И потом… поскольку в это дело вмешалась Америка…

— Америка, насколько я знаю, планирует широкое развитие военной промышленности, — сказал мистер Периго. — Но это еще только планы.

— Ну, при ее ресурсах… — начал я.

Он не дал мне договорить. Личина непринужденности и вкрадчивой любезности разом слетела с него.

— У нас без конца мелют разную чепуху о ресурсах, как будто самолеты растут на деревьях, а танки можно выкапывать на огородах, как картошку. Чтобы эти ресурсы превратить в военное снаряжение, нужно не только время: для этого требуются большая организованность, энергия, волевое усилие всего народа. А есть ли в демократических государствах такая организованность, энергия и коллективная воля? Если да, то до сих пор, во всяком случае, они мало проявлялись.

Вот как заговорил этот слоняющийся без дела торговец картинами! Я посмотрел на миссис Джесмонд. Она улыбнулась мне, потом взглянула на часы, будто украдкой, а в действительности стараясь, чтобы я это заметил, и я понял намек. Вероятно, наступал час, когда кто-то из молодых людей, оставшихся внизу, должен был прийти к ней сюда.

— Ну, мне пора. Большое спасибо, миссис Джесмонд, — сказал я, продолжая играть роль неотесанного простака. — Я чудесно провел время, так что если получу работу и останусь здесь, то вскоре загляну к вам еще разок.

— Ну, конечно, непременно, — отозвалась она и крепко, выразительно пожала мне руку. Как соблазнительны были эти бархатистые и розовые, как персик, щеки! Она, может быть, и чужую кровь себе переливала, доставая ее на черном рынке.

Мистер Периго ушел со мною вместе.

— Боюсь, что наболтал лишнего, — сказал он тихо, когда мы шли по коридору. — Миссис Джесмонд, ее комната, ее картины — все это меня волнует, и я начинаю говорить больше, чем следует. Но, разумеется, я знаю, что я среди друзей. Если бы вы начали ходить по Грэтли и повторять некоторые мои замечания, вы бы могли наделать мне неприятностей. Но я уверен, что вы на это не способны.

— Никогда в жизни. Я люблю высказывать свои мнения и не мешаю другим делать то же, — сказал я.

(Боже, какого идиота я из себя разыгрывал!)

Мистер Периго стиснул мне руку. Мы спускались вниз по главной лестнице.

— Именно такое впечатление о вас я вынес уже в первую нашу встречу, дорогой мой. Вот почему я сказал тогда, что надеюсь скоро опять увидеться с вами. Вы домой?

— Да, у меня сегодня был утомительный день, а завтра нужно ехать на Белтон-Смитовский завод… У меня очень лестное рекомендательное письмо к директору… Так что, пожалуй, пойду домой выспаться. Как мне попасть обратно в город? Не хотелось бы никого просить подвезти.

Он сказал, что сейчас как раз отходит ночной автобус и я еще успею добежать до остановки на углу. Он не ошибся. Я вскочил в автобус уже на ходу. И мне было о чем подумать, пока я ехал домой.

4

На следующий день я побывал на заводе Белтон-Смита. После этого посещения у меня остался бы прескверный осадок, если бы не то, чем оно закончилось. Встретили меня не очень-то любезно. Директора Робсона, к которому Хичем дал мне письмо, я не застал и после бесконечного ожидания попал к тощему молодому человеку по фамилии Пирсон. Я не представлял для него никакого интереса, и осуждать его за это нельзя. Но он мог бы хоть чуточку постараться скрыть это полное отсутствие интереса. Зевнув несколько раз, он пояснил, что последние ночи мало спал, так как готовил к открытию новый ангар. Он показал мне этот ангар через окно. Здание заводской конторы находилось в нескольких стах метрах от огромных ангаров, занимавших участок длиной чуть не в полмили. До сих пор мне никто не может объяснить, почему мы, выстроив по всей стране такие гигантские авиационные заводы, постоянно испытываем нехватку самолетов.

В промежутках между зевками Пирсон дал мне понять, что у меня нет ни малейших шансов поступить на их завод. Он даже, кажется, находил, что со стороны Хичема было просто бесчестно некоторым образом обнадежить меня, дав мне письмо к Робсону.

Пирсон мне не понравился. Он был из тех англичан, которые и выражением лица, и тоном своим как бы внушают вам, что нынешняя война нечто исключительное, для избранного круга, нечто вроде королевской трибуны в Аскоте или павильона для членов Марилебонского крикетного клуба на стадионе «Лордз». Не будь у меня веских причин осмотреть завод, я не стал бы обращаться с просьбой к подобному субъекту. Но, видно, это уже непременная часть моей работы — обращаться с просьбами к людям, которые мне не нравятся. Делать было нечего.

— Вы не разрешите мне осмотреть завод?

— Я лично не возражаю, — ответил Пирсон. — Но у нас теперь насчет этого очень строго… Масса засекреченной продукции, сами понимаете…

— Понимаю.

Эти люди с их «засекреченностью» ужасно раздражают меня. Это дурацкое выражение всегда только привлекает внимание, вместо того чтобы отвлекать его. Не раз бывало, что из всего чужого разговора я слышал ясно только это идиотское слово. Однако я не стал делиться с Пирсоном своими мыслями и постарался, чтобы он и на лице моем не прочел их.

— Впрочем, если вам интересно, — сказал Пирсон, — можете заглянуть на минутку в наш главный ангар, чтобы получить представление о масштабах нашей работы. Если вы не передумали, я найду вам провожатого.

Я от души поблагодарил его — и не потому, что мне хотелось заглянуть в его ангар, а потому, что я жаждал увидеть этого «провожатого». Если мое предположение было верно, то на этого провожатого стоило взглянуть. Я сказал Пирсону, что ни в коем случае не передумал.

Провожатый оказался усталым человеком лет пятидесяти, с длинными растрепанными усами, в комбинезоне, пропахшем самолетным лаком. На кончике носа у него сидели очки в железной оправе. Чувствовалось, что человек рад отдохнуть от тяжелой работы. Такие живописные фигуры можно встретить на любой строительной верфи.

— Вы приезжий, сэр? — осведомился он, когда мы вышли из конторы.

— Да, — ответил я осторожно. — Я только что из Лондона, но я, собственно, канадец. Меня направили в Электрическую компанию Чартерса для переговоров насчет места. Ну, а пока их правление раздумывает, я решил съездить сюда и посмотреть, не найдется ли для меня хоть здесь какого-нибудь дела.

— Так-так! — сказал он, не глядя на меня и не умеряя своей рыси. — Мне всегда хотелось побывать в Канаде. И в Южной Америке тоже. Это была моя мечта.

— В Южной Америке я работал несколько лет, — сказал я, — в Чили и Перу. Чудесные края для тех, кто молод и здоров.

— А я уже не молод и далеко не здоров: старый насос в последнее время работает неважно… Да, сердце у меня сдало…

Мы шли через обширный двор между зданием конторы и громадными замаскированными ангарами. Справа виднелся аэродром, где испытывались новые сверхмощные «Циклоны». Я слышал гудение их больших пропеллеров. Неожиданно выглянуло солнце, сильный ветер смел с неба тучи. Стоял один из тех зимних дней, когда все вокруг кажется частью очень четкого цветного рисунка. Провожатый остановился и дотронулся до моего плеча. В этот момент мы были одни, далеко от всех и от всего.

— Больное сердце или не больное, — сказал он, доставая пачку сигарет, — а покурить все же надо. Без этого не могу.

Угостив и меня сигаретой, он вынул зажигалку. Мне стоило только взглянуть на нее, чтобы понять, что вот теперь действительно начинается работа в Грэтли.

— Не горит, — сказал он, не поднимая глаз. — Нет ли у вас огонька?

Я достал такую же точно зажигалку специального назначения, и мы оба закурили.

— Я бы отдал вам свою, — сказал я осторожно, — но это подарок старого приятеля.

— Спасибо, не беспокойтесь. Я завтра же приведу свою в порядок.

Удовлетворенные, мы переглянулись и кивнули друг другу. Мой немолодой усталый спутник сразу преобразился. Да, разведка направила сюда подходящего человека.

— Я приехал на завод специально, чтобы встретиться с вами, — сказал я.

— Разумно. Лучшего способа не придумаешь. Меня приставляют, конечно, ко всякому новому человеку, но сегодня я догадался, что это вы. Вот почему я прежде всего заговорил о Канаде и Южной Америке: мне сообщили о вас некоторые сведения из Лондона. Давайте пойдем дальше, но медленно. Может быть, за нами наблюдают.

— Здесь нам поговорить вряд ли удастся. Как вы думаете?

— Нет, и надеяться нечего. А потолковать необходимо как можно скорее. Слушайте, Нейлэнд, я живу на Раглан-стрит, в доме номер пятнадцать. Это второй поворот налево от Милл-Лейн. А Милл-Лейн направо от Маркет-стрит. Найдете? Отлично. Комната моя на первом этаже, но не забудьте, что у нас в Англии первым считается тот этаж, который в Америке называют вторым. И зовут меня здесь Олни, а фамилия моей квартирной хозяйки Уилкинсон. Запомнили? Хорошо, значит, сегодня вечером в половине десятого. Раньше не выйдет: мы работаем до семи, а потом я кое-что проверю и расскажу вам, что мне удалось узнать.

Он остановился, бросил окурок и затоптал его. Я сделал то же. Это дало нам возможность постоять и поговорить еще с минуту.

— Так у вас уже есть в руках какая-то нить?

— Да. Я не терял времени даром, хотя его было маловато: я ведь здесь занят целый день. А у вас?

— Есть две-три догадки, но еще рано делать выводы. Вечером поговорим… Значит, в половине десятого.

— Да. А теперь заглянем в ангар, и я буду обращаться с вами, как с довольно сомнительным типом. Пирсону скажу, что у меня есть кое-какие подозрения на ваш счет. Это будет полезно для дела, потому что такие новости здесь быстро распространяются. Вот увидите.

Четверть часа спустя меня выпустили через главные ворота. Я старался не показывать, как я доволен. Вот это называется с пользой провести время! Мне очень понравился и сам старина Олни, и то, что он сказал. У меня уже была намечена программа действий, но теперь я решил ничего не предпринимать до обстоятельного разговора с Олни.

Почти всю первую половину вечера я просидел у себя в номере, взвешивая и оценивая обрывки и клочки сведений, которые я за это время успел добыть в Грэтли. Я видел, что некоторые из них ничего не стоят, пока я не сопоставлю их с наблюдениями человека, который живет здесь уже довольно давно. Вы не можете себе представить, с каким нетерпением ожидал я встречи с Олни! Мне не только нужны были его указания — я предвкушал удовольствие час-другой побыть самим собою и поговорить свободно и откровенно о нашем деле. Время тогда было тяжелое, на душе у меня было скверно, и мне нужен был настоящий товарищ, а таким для меня мог быть только человек, знающий истинную причину моего пребывания в Грэтли. Все разговоры, какие были у меня здесь до сих пор (как вы, надеюсь, и сами заметили), напоминали уженье рыбы, и в них было столько же дружеского, сколько в крючках, на которые насажена приманка. Итак, когда я в четверть десятого вышел из гостиницы, чтобы идти к Олни, я был в самом лучшем расположении духа.

Затемнение показалось мне еще невыносимее обычного. Я брел ощупью, как в подземелье. Маркет-стрит я разыскал довольно легко, но затем начались мои мучения. Как водится, и первый, и второй прохожий, которых я догнал и чуть не сбил с ног, на мой вопрос, где находится Милл-Лейн, ответили, что они нездешние. На один миг мне представилось, что по улицам этого затемненного города бродят одни только «нездешние». Может быть, в Грэтли не осталось никого, кроме нездешних. Наконец полицейский показал мне (почти ткнув носом) узкий проход к Милл-Лейн. Потом я прошел мимо Раглан-стрит, приняв поворот налево за вход в гараж. Пришлось возвращаться обратно. Но в конце концов я нашел-таки Раглан-стрит и с некоторым опозданием позвонил у двери небольшого стандартного домика под номером пятнадцать.

Дверь открыла испуганная женщина, похожая на серую мышку. Я объяснил, что пришел по делу к ее жильцу, мистеру Олни.

— Комната мистера Олни на втором этаже, вверх по лестнице и направо, — сказала она робко. — Но он еще не возвращался.

Мы уже стояли в тесной прихожей с тем душным запахом шерсти, который я замечал во многих маленьких домах Англии, как будто в них хранятся залежи старых одеял. Из первой комнаты слышались громкие выкрики — там было включено радио.

— Я думаю, вы можете пройти наверх и подождать, — продолжала хозяйка. — Он мне прислал записку, что к нему придет один человек, — это на случай, если он немножко запоздает.

— Он знал, что я приду.

— Да, видимо, знал. А вот про даму ничего не написал.

— Про какую даму?

— Ну, как же… — Она понизила голос. — Его там дожидается еще какая-то дама. Доктор… как ее… фамилии-то я не запомнила.

Это было неприятно — конечно, если только женщина наверху не окажется товарищем по работе. Олни не сказал ни слова о том, что при нашем разговоре будет присутствовать какая-то женщина. А я предпочел бы, чтобы вообще не было никаких женщин.

— Ладно, все равно, — сказал я. — Пойду наверх.

Внезапное появление имеет иногда свои преимущества. Я поднялся по лестнице быстро и бесшумно и сразу, без стука, ввалился в комнату Олни. Поэтому я успел заметить, что сидевшая там женщина торопливо сунула в карман бумажку, которую держала в руках. Движение было инстинктивное, но факт оставался фактом. И видно было, что она в большом смятении.

— Простите, если я вас напугал. Но я опоздал к мистеру Олни, и…

— Его нет дома, — сказала она, тяжело дыша и явно желая выиграть время. — Я… я его жду.

Это была женщина лет тридцати пяти, с тонким строгим лицом и яркими зеленовато-карими глазами. В этих умных глазах я прочел тревогу и какую-то неуверенность. Ее, видимо, ужасно злило, что ее застали здесь.

— Пожалуй, сниму пальто, — сказал я. — Тепло.

В комнате и в самом деле было тепло, потому что в камине горел жаркий огонь. И вообще эта комната, судя по всему, отлично заменяла Олни гостиную. Она была довольно большая и, несмотря на убогую, обшарпанную мебель, уютная. Помню, я подумал: хорошо бы подыскать себе жилье в таком же роде.

Женщина посмотрела на часы и сдвинула брови.

— Мне, собственно, нужно увидеться с ним всего на одну минуту, — начала она.

— Не беспокойтесь. Я могу подождать, пока вы с ним поговорите.

— Вы, кажется, сказали, что он просил вас прийти раньше?

— Да, в половине десятого. Не хотите ли сигарету?

— Нет, спасибо. Я не курю.

Тем и кончилась наша вежливая предварительная беседа. Я закурил и, лениво блуждая глазами по комнате, время от времени украдкой посматривал на соседку. Доктор «как ее», видимо, была сильно чем-то встревожена и первым делом попыталась избавиться от бумажки, которую держала в руках.

— Между прочим, разрешите представиться, — сказал я самым непринужденным тоном. — Моя фамилия Нейлэнд. Я канадец, только что приехал в ваш город. Хлопочу о службе. Инженер. Мистера Олни я встретил сегодня на авиазаводе.

— Вот как! — Она улыбнулась, и лицо у нее сразу стало другое. — Возраст? Семейное положение? Хобби?

— Анкета? Прекрасно, я не возражаю. Возраст — сорок три. Вдов. Хобби — уженье рыбы на мух, исторические романы и путешествия, кино и не слишком серьезная музыка. Вот вам исчерпывающие сведения.

Опять ее лицо осветила улыбка, и очень приятная. Но ненадолго. В следующую минуту она уже насупилась, как будто желая прекратить разговор. Но я смотрел на нее и выжидающе ухмылялся. Не для того же я ей сообщил все о себе (и ведь истинную правду, если не считать маленькой лжи насчет службы), чтобы сидеть здесь, так ничего и не узнав о ней.

— У меня практика в Грэтли, — сказала она важно и прибавила с оттенком невольного вызова: — Я доктор Бауэрнштерн.

И все. Больше не было шутливых вопросов о семейном положении и хобби. Доктор Бауэрнштерн. И при этом ни малейшего следа иностранного акцента! Может быть, она не англичанка, очень возможно, что шотландка, но, судя по произношению, ни в коем случае не немка. Я читал и слышал о немцах с безупречным английским произношением, а встречать таких до сих пор не приходилось. Они принадлежат к той же фантастической категории, что и гениальные сверхшпионы, действующие в десяти обличьях, и герои преступного мира, стоящие во главе разветвленных организаций.

— Пожалуй, мне не стоит больше ждать, — промолвила доктор Бауэрнштерн, не глядя на меня. Она сидела на краешке глубокого старого кресла, я развалился в таком же по другую сторону камина. Я делал все для того, чтобы она стала чуточку доверчивее и общительнее, но у меня ничего не выходило.

— Не хотите ли что-нибудь передать через меня? Я его дождусь.

— Дело в том, что… — Она нерешительно помолчала, все глядя куда-то в сторону. Потом посмотрела на меня в упор блестящими испуганными глазами — так иногда смотрят люди, которые собираются преподнести вам вопиющую ложь. — Мистер Олни — мой пациент, и я прописала ему вчера лекарство, а потом подумала, что… да, я в этом теперь уверена… что оно не вполне подходит… во всяком случае, его можно заменить лучшим. Ну, я и зашла к нему… по дороге домой… чтобы сказать об этом… Вот и все.

— Понимаю. — Я рискнул взять быка за рога. — Так этот неудачный рецепт вы и спрятали в карман, когда я вошел?

В лице ее и так было мало румянца, а тут оно побелело, как бумага. Но ненадолго. Через минуту она уже овладела собой и притворилась оскорбленной и рассерженной — любимая уловка всех женщин, независимо от того, получили они медицинское образование или нет. Она, разумеется, встала и начала застегивать пальто. Я тоже встал, благоразумно пряча усмешку.

— Когда вы так стремительно вбежали сюда, — сказала она, и голос ее звучал словно откуда-то издалека, — я читала письмо, и, естественно, вы меня испугали…

— Знаю, я уже извинился. Кроме того, мне не следовало спрашивать о том, что меня совершенно не касается. Должен признаться, что я невежа и слишком любопытен.

— Да, — подтвердила она, собираясь уходить. — Я заметила, что вы очень любопытны… Нет, не потому, что вы задали этот вопрос. Вас выдают глаза. Они у вас очень беспокойные, очень пытливые и очень печальные. Вы несчастливы — и поделом. Прощайте.

И раньше чем я успел что-либо сказать или обдумать следующий шаг, она была уже в коридоре. Застигнутая врасплох, эта доктор Бауэрнштерн напоминала затравленного зайца, но, когда она владела собой, она всякого могла оставить в дураках. Я утешал себя тем, что узнаю все о ней от Олни, ибо, был он ее пациентом или нет (а он по многим причинам мог предпочесть ее другим врачам), он, во всяком случае, должен знать о ней что-нибудь. Я же успел только прийти к выводу, что эта женщина живет в каком-то постоянном мучительном напряжении, что она умна и что она мне антипатична.

Но где же застрял Олни? Было уже десять часов. Мне не сиделось на месте, и я стал ходить из угла в угол. Комната была так же «типична», как наружность и поведение Олни, когда я встретил его сегодня на заводе. Ни единой книги, ни единого листа бумаги, которые могли бы навести на мысль, что в комнате живет не заводской мастер. Я лишний раз увидел, какой умница этот Олни, и мне еще больше захотелось поговорить с ним по-настоящему.

Приблизительно в четверть одиннадцатого я услышал внизу звонок и затем голоса. Кто-то пришел. Я осторожно выглянул и увидел полицейского сержанта. В следующую секунду я его узнал. Это был тот самый тип с выступающим подбородком, которого я видел сегодня на заводе Чартерса и который почувствовал ко мне такое нерасположение. Он поднимался по лестнице.

У меня было меньше двух секунд, чтобы принять решение. Если я останусь здесь, избежать разговора не удастся. Надо выбирать: встретиться с ним лицом к лицу или поскорее исчезнуть отсюда. Если он увидит меня здесь, это возбудит в нем такие подозрения, что либо полиция начнет следить за мной с утра до вечера, либо я должен буду открыть ему, кто я и что делаю в Грэтли, а этого мне не хотелось. Конечно, рано или поздно придется свести знакомство с местной полицией, но чем меньше эти назойливые остолопы знают обо мне, тем лучше для моего дела, а стало быть, для дела обороны и объединенных наций.

Итак, выход один — улизнуть. Я вскочил на окно, затемненное длинными тяжелыми шторами, нырнул в щель между ними, пролив луч света на затемненный мир, поднял нижнюю раму и, уцепившись за подоконник, повис в воздухе, а затем вытянулся, разжал руки и упал.

Будь внизу камни, я, вероятно, попал бы в больницу и пролежал месяца два в гипсе, но я рискнул, надеясь, что окно выходит на немощеный задний двор или в садик, и оказался прав, но все же тяжело и гулко шлепнулся на землю. Я упал в сад, и снег, еще лежавший там сугробами, смягчил удар.

Приземлившись, я услышал, как наверху в комнате, из которой все еще лучился свет, орет сержант. Услышал и другой голос — вероятно, какого-нибудь дежурного ПВО — с улицы, налево от меня. Я поскорее поднялся с земли, легко нашел калитку благодаря свету, падавшему из окна, и, завернув за угол, пошел по переулку направо. Со стороны дома донесся полицейский свисток — должно быть, сержант гнался за мной, — а затем я услышал быстрые шаги: кто-то шел по переулку мне навстречу. Было очень скользко, и я понимал, что не уйду далеко, раз полиция гонится за мной по пятам. Поэтому я шмыгнул в первые же незапертые ворота, пробежал по протоптанной в снегу дорожке и, открыв дверь черного хода, проник в какое-то помещение, которое принял в темноте за маленькую кухню.

Я не знал, что происходит на улице, но чувствовал, что сейчас выходить опасно, нужно переждать здесь. Самое разумное либо оставаться как можно дольше в этом чужом доме, либо попробовать незаметно прокрасться к парадному ходу и выйти на другую улицу. Тут только я вспомнил, что мое пальто и шляпа остались в комнате Олни и у меня очень мало шансов получить их обратно — разве что в полицейском участке. Правда, ни пальто, ни шляпа не могли служить против меня уликой, в них не было ничего приметного, не было даже названия фирмы: проработав почти два года в отделе, я кое-чему научился. Но все же мне было досадно, я клял себя за то, что не догадался захватить их.

К счастью, мой электрический фонарик был так мал, что я носил его не в пальто, а во внутреннем кармане пиджака. И теперь он пригодился мне для того, чтобы выбраться из этой грязной норы, где воняло кошками и квашеной капустой. Я вдруг сообразил, что этот дом совершенно такой же, как тот, где жил Олни, и здесь должна быть такая же точно прихожая. Проскользнув в нее, я услышал голоса за дверью, первой от входа. Я прислушался и сразу узнал один из голосов. В этой комнате находился не кто иной, как «наш талантливый комик» мистер Гэс Джимбл. Вероятно, подкреплялся и отдыхал после тяжелой работы.

Я постучал и вошел. Да, это был Гэс, еще со следами грима на испитом лице, но уже ввиду позднего часа без воротничка и галстука.

За столом, кроме Гэса, сидели: тучная матрона, молодой человек — не то Леонард, не то Ларри — и одна из шести «герлс». Они только что кончили ужинать и теперь курили и пили пиво. В комнате было очень тепло, а запах стоял такой, словно здесь непрерывно ели, пили и курили в течение последних двадцати часов.

— Мистер Джимбл? — произнес я, поспешно закрыв за собой дверь.

— Да, это я, — отозвался Гэс, не очень удивившись.

Мне повезло: я попал к людям — вероятно, единственным в Грэтли, — которых не смутит появление в их доме чужого человека в такой час.

— Простите, что врываюсь к вам так поздно, — начал я.

— Ничего, ничего, дружище, — сказал Гэс весело. Быть может, ему было приятно увидеть новое лицо как раз сейчас, когда он после выступления размяк и стал словоохотлив. — Знакомьтесь. Это миссис Джимбл. А это моя дочь и ее муж Ларри Дуглас. Оба работают со мной в труппе. Были на нашем представлении?

— Как же, вчера вечером, — ответил я со всем энтузиазмом, на какой был способен. — Был, и оно доставило мне громадное удовольствие. Отчасти потому я и пришел. Моя фамилия Робинсон, я был в гостях у знакомых, на этой улице, и от них узнал, что вы живете рядом. А так как мне нужно кое о чем спросить вас, я и зашел. Стучал, стучал, но мне не открывали. Ну, я немного озяб, стоя на улице, а тут как раз услыхал ваши голоса и вошел. Надеюсь, вы меня извините.

Все это я изложил, обращаясь к миссис Джимбл, очень вежливо, так что она была явно польщена.

— Конечно, конечно, — сказала она. — Очень приятно познакомиться, мистер Робинсон. — И она с достоинством посмотрела на дочь, как бы говоря: «Вот это вежливость! Наконец-то со мной обходятся должным образом».

— Вы, наверное, очень озябли, мой милый. — Гэс встал и отодвинул стул. — Давай-ка, мать, передвинем стол. Ларри, Дот, помогайте!

— Наша квартирная хозяйка, — сказала миссис Джимбл, когда мы разместились поудобнее, — ложится очень рано, и, кроме того, она глуха, вот отчего она вам не отперла. Она ничего не слышит, даже когда я кричу ей в ухо.

— Отлично слышит, когда захочет, — возразила Дот, которая, видимо, была в дурном настроении. — Верьте им!

— Ну вот, так-то лучше! — воскликнул Гэс, когда мы все собрались у камина. — Стаканчик пива, мистер Робинсон? Налей-ка ему, Ларри. Нам сегодня повезло с пивом, мистер Робинсон. В последнее время это большая редкость… во всяком случае, для нас, простых смертных. Иногда просто в глотке пересыхало… Да, так вы говорите, вам понравилась программа?

— Очень. И всей публике очень понравилась.

— Ну, конечно, — сказал Гэс. — Меня всегда хорошо принимали в Грэтли. Не могу пожаловаться, не могу пожаловаться. Вы, конечно, догадываетесь, что я имею долю в нашем предприятии. В «Ипподроме» сейчас идет одна из наших рядовых программ… Я не называю ее сенсационной, — добавил он осторожно, — потому что это было бы преувеличением. Да, это было бы несправедливо по отношению к Грэтли. Но, во всяком случае, программа неплохая. И должен вам сказать, мистер Робинсон, предприятие у нас, может быть, и небольшое… я не говорю, что оно большое… но вы себе не представляете, какие суммы мы расходуем на артистов. Возьмем, к примеру, нашу певицу, Марджори Гроувнор…

— И не стоит она таких денег! — перебила его жена весьма решительно. — Я это говорила с самого начала. Правда, Дот?

— Правда, ма. И с тех пор мы это слышим каждый вечер, — сказала Дот.

— Ваше здоровье, мистер Джимбл! — воскликнул я, поднимая стакан.

— И ваше, дружище… Ну-с, так вы говорили, что у вас какое-то дело ко мне?

— Да, в сущности, ничего особенного, — сказал я извиняющимся тоном. — Вчера в театре меня заинтересовала одна из ваших артисток, и я решил заглянуть сюда и порасспросить о ней. Видите ли, у моего приятеля, канадского француза, была сестра, замечательная гимнастка, и мне известно, что несколько лет назад она приехала в Англию выступать в варьете. А вчера, когда я смотрел на вашу мамзель Фифин, мне пришло в голову, что, может быть, она и есть сестра моего друга.

— Вот оно что! Подумайте, какое странное совпадение: ведь мы только что, перед тем как вы вошли, говорили о ней.

— Ничего странного — мы постоянно говорим о ней, — возразила Дот.

— Да замолчи ты или ступай спать! — буркнул ее муж, Ларри.

— Что та-ко-е? — сразу вскипела Дот.

— Ну-ну, будет вам! — прикрикнул на супругов Гэс, усмиряя их суровым взглядом и обнаруживая больше родительского авторитета, чем я предполагал в нем. — Дайте спокойно поговорить. А кому мы мешаем, тот может пойти наверх и там на свободе выкричаться… Вот так!

Он отвернулся от них и лукаво подмигнул мне. В жизни Гэс нравился мне гораздо больше, чем на сцене.

— А как зовут сестру вашего приятеля?

— Элен Мальвуа, — ответил я без запинки, вовремя вспомнив имя одной славной старой девы, которую я встречал в Квебеке много лет назад.

— Нет, тогда это не она, — сказал Гэс с какой-то официальной, торжественной серьезностью, видимо, наслаждаясь своей ролью. — Мне случайно известно, что настоящее имя Фифин — Сусанна Шиндлер. — Он произнес имя, старательно выделяя каждый слог. — И она родом из Страсбурга, я точно знаю.

— Значит, это не та, — сказал я. — А между тем ваша акробатка похожа немного на моего канадского приятеля. Кстати, трюки ее хороши…

— Безусловно, интересный номер, — подтвердил Гэс, а остальные трое обменялись многозначительными взглядами. — Талантливо и подано мастерски. Но… очень странная особа… очень странная!

— Странная? Да она форменная психопатка! — воскликнула Дот. — Она до смерти напугала двух наших хористок, когда они в Сандерленде случайно зашли в ее уборную.

— Я это давно говорила, — вмешалась миссис Джимбл, у которой, видимо, был довольно однообразный репертуар. — Говорила я, Гэс, или нет? Я с самого начала предсказывала, что от нее в труппе будут одни неприятности, потому что она дурная женщина. Я имею в виду не пьянство и не мужчин… этого за нею не водится…

— Ну, насчет мужчин я не так уверен, как вы, — заметил Ларри. — Впрочем, если она их и любит, так у нее странные вкусы, судя по тем мужчинам, которые ходят к ней.

— Не мужчин она любит, — возразила Дот решительно. — Спросите-ка у Розы и Филлис, они вам кое-что расскажут…

— Хватит! — остановил ее Гэс. — Мистер Робинсон может бог знает что подумать о нашей труппе. Нет, Фифин просто особа с большими странностями. А когда я говорю «со странностями», так я имею в виду именно это, и больше ничего: за сорок лет, что я разъезжаю с труппой, я перевидал немало всяких людей. Во-первых, Фифин ни с кем не дружит. Вы можете работать с нею месяц и не обменяться десятью словами, — она заговорит только в том случае, если ей покажется, что с ее кольцами или подпорками что-нибудь неладно.

— Может быть, это оттого, что она не очень хорошо говорит по-английски? — предположил я.

— Ох, уж эти мне иностранки! — возмущенно воскликнула миссис Джимбл. — Не стала бы я принимать их в труппу. Ни за что на свете. Грязнухи!

— Простите! — остановил ее Ларри. — Фифин вовсе не грязнуха.

— Если не тело, так душа у нее грязная, — отрезала миссис Джимбл.

— Ты сама не знаешь, что городишь, мать, — благодушно заметил Гэс, шлепнув ее по могучей ляжке. — Теперь помолчи и дай мне сказать. Английский язык у Фифин хромает, это верно, но я знаю людей, которые говорят по-английски гораздо хуже, а трещат так, что голова раскалывается. Нет, просто она какая-то недружелюбная. Она не хочет стать в труппе своим человеком. Да и работой, кажется, не так уж интересуется. Вы понимаете, мистер Робинсон, я особенно не могу жаловаться, потому что она всегда имеет большой успех. Вы сами видели вчера. Но могла бы иметь гораздо больший, если б захотела.

— Как так? — спросил я и, смею вас уверить, спросил не просто из вежливости.

— Вы видели ее номер. Она заставляет зрителей считать петли и обороты. Что ж, это хороший прием, так же как заставлять публику петь хором. Но я вот что приметил: сегодня она какой-нибудь трюк на трапеции делает только четыре-пять раз, а завтра тот же самый трюк с легкостью повторяет пятнадцать, восемнадцать, двадцать раз. А если так — почему не делать этого каждый вечер? Вы меня понимаете, мистер Робинсон?

Я ответил с полной серьезностью, что понимаю.

Тут нас удивила Дот.

— А я знаю, почему она каждый вечер меняет число петель, — начала она.

— Вовсе не каждый вечер, — перебил ее Ларри. — Иногда счет бывает одинаковый несколько вечеров подряд. Я сам считал.

— Наверное, больше пялился на ее жирные ноги. — Дот злобно посмотрела на него. — Она меняет число из суеверия — сама говорила как-то мне и Филлис. Она страшно суеверна. Сидит в своей уборной и гадает себе на картах. А нам гадать не хочет. Вообще она, по-моему, психопатка. И хватит о ней!

— Вот еще новости! — Миссис Джимбл строго посмотрела на дочь. — Тебе неинтересно, а другим, может быть, интересно!

— Какие же мужчины ходят к ней? — спросил я.

— Я заметил только двух-трех, — сказал Гэс. — Так, обыкновенные люди. Немолодые, насколько мне помнится.

— Ничего особенного, — снова вмешался Ларри, который на сцене был прескверным комиком, зато в жизни оказался очень наблюдательным молодым человеком. — Они совсем не похожи на так называемых поклонников. Я встречал ее несколько раз в пабах и кафе с какими-то типами, они толковали о чем-то, но за руки не держались, не любезничали…

— Не у всех такие привычки, как у тебя, — заметила Дот. Она, видимо, была из тех жен, которые считают своим долгом при посторонних каждые пять минут одергивать мужа.

— Ты отлично понимаешь, что я хотел сказать, — сердито возразил Ларри. — Просто они вели себя не как любовники. Похоже, что они приходили туда по делу. А какие у них дела — один бог знает.

Миссис Джимбл вдруг начала зевать во весь рот. Я допил пиво и встал.

— Ну, очень вам благодарен. Все это очень интересно. Еще раз спасибо за вчерашнее представление, мистер Джимбл! — Я пожал всем руки.

— Я вас провожу, — сказал Ларри. Когда мы вышли в прихожую, он закрыл за собой дверь и спросил тихо:

— Вы сыщик?

— Господи помилуй! Конечно, нет. С чего вы взяли?

— Ладно, я и не ждал другого ответа. Но я догадался, что вы не зря расспрашивали про Фифин. И на вашем месте я бы постарался разузнать о ней побольше. Если я могу вам чем-нибудь помочь, дайте знать. В прошлом году меня освободили от военной службы, а я взял да и женился на Дот. Вот и попал в труппу. Дело это мне не больно нравится, и я знаю, что ни черта не стою. Но не думайте, что я дурак.

— Вижу, что вы не дурак, — заверил я его.

Когда он не кривлялся на эстраде в паре с ужасным Леонардом, он производил приятное впечатление. Мне стало жаль его.

— Кроме того, — добавил Ларри, уже открывая входную дверь, — вы у меня в долгу за то, что я вас не выдал им. — Он указал на комнату, откуда мы вышли. — Вы сказали, что вошли через эту дверь, но я пришел домой последним и отлично помню, что запер ее и задвинул засов, а больше никто ее не открывал. Так что вы вошли другим ходом.

— Ладно, Ларри. Не стану спорить. Но я был бы вам очень признателен, если бы вы хранили это про себя. И, может быть, мы с вами еще увидимся до вашего отъезда из Грэтли.

— Осталось только три вечера, — сказал Ларри. — Но вы можете прийти ко мне в любое время. Уборная, где я гримируюсь — я не называю ее своей, потому что она на троих, — рядом с уборной Фифин, а Фифин выступает каждый вечер в двух представлениях. Понятно?

Я окунулся в ночь, которая сейчас показалась мне особенно холодной, потому что я был без пальто. На улицах было темно, как всегда, и я вернулся в гостиницу никем не замеченный. Меня огорчало, что я не увиделся с Олни, и мучило какое-то предчувствие. Но вечер не был потерян: этой Фифин стоило заняться. И доктором Бауэрнштерн тоже. Почему она наносит такие поздние визиты своим не больным пациентам, почему у ее такой угнетенный и встревоженный вид?

Я снова увидел эти блестящие испуганные глаза. У докторов такого выражения глаз быть не должно. Докуривая последнюю трубку, я подумал, что слишком много женщин затесалось в это дело. Вот уже целых пять, за которыми придется следить! Совершенно необходимо как можно скорее поговорить с Олни.

5

Следующий день начался скверно. Утро было сырое, валил мокрый снег. Заголовки газет чернели дурными новостями, как траурные рамки извещений о смерти. Когда я вышел после завтрака в вестибюль, женщина за конторкой предупредила меня, что срок истек и мой номер нужен для «одного из наших постоянных жильцов». Я ответил ей, что съеду, хотя пока не нашел другого жилья, но что те немногие гостиницы, которые еще у нас существуют, следовало бы предоставлять приезжающим, а не «постоянным жильцам». Она отправила меня к майору Бремберу, и я повторил ему то же самое. Он в лаконичной форме сообщил мне, что это его дело, а не мое. Я с ним не согласился, но ушел, понимая, что человеку, всецело занятому своей ролью знатного землевладельца (это на главной-то улице промышленного города!), для развлечения содержащего гостиницу, бесполезно объяснять, чего требует от нас война. В газетах начинали уже бить тревогу, спрашивая, что же у нас неладно. Так вот, одна из наших бед — это идиотские «благородные традиции» разных майоров Бремберов, которые обманывают самих себя, делая вид, будто сейчас все еще 1904 год, а потом удивляются, когда из этого ничего хорошего не выходит. Они не желают ни возродиться к жизни, ни честно умереть.

Да, в это утро я был в очень мрачном настроении.

Около десяти часов я позвонил на Белтон-Смитовский завод и попросил позвать Олни, сказав, что я его близкий друг и что он мне очень нужен. Это было все-таки лучше, чем пытаться опять проникнуть на завод или вызывать Олни за ворота. Я долго ждал у телефона, потом дежурная сказала, что Олни до сих пор нет и он, видно, опять заболел, как несколько дней назад. Заключив из этого, что я сейчас застану Олни дома, я решил не терять даром драгоценного времени.

Не рискуя идти пешком без шляпы и пальто, я вызвал такси и, когда мы подъехали к дому № 15 на Раглан-стрит, сказал шоферу, чтобы он меня подождал.

Миссис Уилкинсон, к счастью, оказалась дома. Она нерешительно посмотрела на меня и промолвила:

— Поднимитесь наверх, в его комнату.

Я подумал: «Наверное, Олни предупредил ее, что я приду снова», — и, ни о чем больше не спрашивая, пошел наверх.

В комнате Олни, заполнив всю ее собою, сидел массивный рыжеватый человек, выражением лица напоминавший буйвола, жующего жвачку. На столе, на самом видном месте, лежали мои пальто и шляпа.

— О! — воскликнул я, растерявшись от неожиданности. — Где же Олни?

— А на что он вам? — спросил он хмуро.

— Нужен. Вчера вечером мы должны были с ним увидеться, но он не пришел.

— А вы приходили? Сюда, а?

— Приходил. Мы с Олни встретились днем на заводе, и он попросил меня прийти сюда в половине десятого.

Великан кивнул головой.

— Вот это прямой ответ. Пальто и шляпа ваши?

— Мои.

— Я так и знал, что не его. Слишком велики. Так это вы вчера вечером выскочили отсюда в окно?

— Я.

— Глупая выходка? Зачем это вам понадобилось?

— Затем, что мне не нравится ваш сержант и я не хотел объяснять ему, для чего я здесь.

— Мой сержант?

— Да, — сказал я с усмешкой. — Если вы не имеете отношения к местной полиции, значит, моя наблюдательность мне на этот раз изменила.

— Та-ак, — протянул он. Все в нем было как-то тяжеловесно, но он не производил впечатления тупицы. Он мне понравился, хотя я предпочел бы не видеть его здесь. — Нет, ваша наблюдательность, как вы это называете, в полном порядке. Я полицейский инспектор Хэмп. А вы кто такой?

— Меня зовут Хамфри Нейлэнд.

— Американец?

— Канадец. Кстати, меня внизу ждет такси и, если мы останемся здесь, я, пожалуй, отпущу его.

— Нет, мистер Нейлэнд, лучше мы попросим шофера отвезти нас ко мне в управление, — сказал инспектор, медленно поднимаясь. В нем было пудов шесть весу и при этом немного жира. — Можете надеть пальто и шляпу.

Дорогой в такси он не сказал ни одного слова, и я тоже молчал, так как еще не решил, насколько мне следует быть с ним откровенным. Наш отдел всегда предоставляет нам действовать по своему усмотрению, и, как я уже объяснял, обычно нам рано или поздно приходится прибегать к услугам местной полиции. Но, когда только начинаешь работу, лучше, чтобы полиция о тебе ничего не знала.

— Такси нанимали вы, — ухмыльнулся Хэмп, когда мы подъехали к главному полицейскому управлению.

— Конечно, — сказал я и расплатился с шофером.

Кабинет инспектора Хэмпа был для него маловат; когда инспектор расположился за письменным столом, свободного пространства уже не осталось. Мне пришлось довольствоваться маленьким жестким стулом, втиснутым между столом и окном. На бюваре лежала записка; минуты две Хэмп вникал в ее содержание, после чего уставился на меня щелочками умных глаз, теребя свои желто-серые усы. И я окончательно утвердился в мысли, которая приходила мне в голову и раньше: инспектор Хэмп не из тех, кого можно обмануть баснями.

— Ну-с, мистер Нейлэнд, — начал он, — хотел бы узнать от вас некоторые подробности. Давно ли вы в Грэтли и что здесь делаете?

Я ответил, что ищу работу и уже побывал в Электрической компании Чартерса и на Белтон-Смитовском заводе. Назвал людей, к которым обращался и тут и там.

— Так, — произнес он. — А с Олни вы были знакомы прежде?

— Нет, вчера днем я встретился с ним впервые, и он пригласил меня к себе. Я ведь уже объяснял вам…

— Совершенно верно. Но что побудило его пригласить вас к себе?

— Нам нужно было потолковать об одном деле.

— Гм… И важное было дело?

— Да, очень важное. И мне необходимо как можно скорее увидеться с Олни. Поэтому я и ходил к нему на квартиру сегодня. Я звонил на завод, и мне сказали, что его там нет и что он, вероятно, заболел.

— Нет, он не заболел, — сказал инспектор медленно. — Он умер. Вчера вечером, в темноте, попал под автомобиль и погиб на месте.

— Я с самой той ночи, когда приехал сюда, знал, что из-за вашего проклятого затемнения может случиться что-нибудь ужасное! — воскликнул я. — Вот и случилось! Бедняга Олни! Это был мастер своего дела. И я так ждал разговора с ним! А, будь оно все проклято!

Я рассеянно смотрел в затуманенное дождем окно, вспоминая. Ведь я все это время чувствовал, что с Олни случилось несчастье и наш разговор никогда не состоится.

— Вы говорите, он был мастер своего дела, — сказал, помолчав, инспектор. — А какое же у него было дело?

Я сделал удивленное лицо.

— Как какое? Вы же знаете, он работал на Белтон-Смитовском заводе.

— Если он был только заводским мастером, значит, погиб из-за несчастного случая в темноте, — произнес инспектор, и на этот раз я удивился по-настоящему.

— Что вы хотите сказать?

— Вы, очевидно, что-то знаете. И мне тоже кое-что известно. Если вы мне расскажете то, что знаете, я, может быть, сообщу вам то, что мне известно… Да, даже наверное сообщу.

— Ну, хорошо. Мне известно, что Олни — или, может быть, его настоящая фамилия не Олни — был сотрудником Особого отдела и работал здесь на Белтон-Смитовском заводе. Я поехал туда вчера в надежде наладить с ним связь. И мне это удалось.

— Да, — сказал инспектор, — ваша информация только подтверждает вот это донесение. — Он указал на записку. — Теперь скажите, мистер Нейлэнд, какое вы имеете ко всему этому отношение?

Я взял со стола блокнот и написал на нем несколько цифр: номер телефона в Лондоне и еще другой — просто номер.

— Если вы позвоните по этому телефону и назовете вот этот, второй номер, вам сразу дадут обо мне все справки.

— Я сейчас так и сделаю, — сказал инспектор и снял трубку. — Что, шпионов ловите?

— Да. Назовем это борьбой со шпионажем. Как-то лучше звучит. И не уверяйте меня, что в Грэтли не может быть никакого шпионажа, потому что, как нам удалось узнать, он тут есть.

— Я вовсе не собирался вас ни в чем уверять, — зарычал Хэмп. — А хотел я сказать и скажу вот что: не пойму, почему вы все делаете из этого такую тайну и не хотите работать совместно с полицией?

— Иногда работаем, — ответил я, — но ведь в конце концов и в полицию могут пробраться энергичные члены пятой колонны.

— Что такое?! — сразу ощетинился Хэмп и сжал свои громадные кулаки. — Позвольте вам заметить, мистер Нейлэнд, что в нашей стране полиция…

— Замечательная. Знаю. Я о ней такого же мнения, как и вы. Но мне пришлось раза два сталкиваться с высокими полицейскими чинами, которых от фашистов просто не отличишь.

Он усмехнулся.

— Встречал и я таких, парень, — сказал он шепотом.

В эту минуту его соединили с Лондоном, и я занялся своей трубкой.

— Ну, что ж, инспектор, — сказал я, когда телефонный разговор был окончен, — я вам сообщил то, что знаю. Теперь очередь за вами.

— Нам дважды повезло при расследовании этого дела, — не торопясь начал Хэмп. — Сначала мы думали — обыкновенный несчастный случай, каких уже немало было в Грэтли с тех пор, как на нас свалилось это затемнение. Но я случайно заметил, что на пальто у Олни налипли комочки глины, а глины-то нет нигде в том месте, где мы нашли его. Ну, и сегодня рано утром у меня мелькнула догадка, где именно его пальто могло испачкаться глиной. Сходил туда с двумя полицейскими, мы осмотрели местность и нашли записную книжку. Очевидно, когда Олни сшибли, он как-то успел ее отбросить подальше. Потом его втащили в машину и отвезли туда, где мы его нашли вчера вечером без четверти десять — в конце Маркет-стрит. Одним словом, на несчастный случай не похоже.

— Это и не был несчастный случай, — сказал я решительно. — Его убили, убрали, чтобы помешать ему сообщить мне то, что он открыл. Он говорил мне днем, что напал на след… Да, а записная книжка у вас?

— Здесь. Но в ней как будто ничего интересного.

— А что вы нашли у него в карманах?

— Вот тут список, — сказал инспектор и достал из ящика листок бумаги. — Обычные вещи. Мелочь. В бумажнике пять фунтов десять шиллингов, удостоверение личности и все прочее. Ручка. Карандаш. Ножик. Сигареты. Коробка спичек…

— И зажигалка, да? — спросил я поспешно.

Инспектор удивился:

— Нет, зажигалки никакой не было.

— Надо сейчас же ехать обратно! — крикнул я, вскакивая. — Пока мы здесь с вами разговариваем, там кто-нибудь, наверно, уже шарит в комнате.

— Ему пришлось бы сперва справиться с пятипудовым констеблем, — усмехнулся инспектор, — потому что в комнате в эту минуту сидит такой. Он сменил меня, когда мы с вами уезжали… Знаю, знаю, что вы его не заметили, но что же из этого? Не все же вы замечаете. А почему это вы спросили насчет зажигалки?

— Всякий, кто работает с нами, сотрудниками отдела, получает особой формы зажигалку, и мы по ней узнаем друг друга. Конечно, при этом говорятся еще условные фразы.

— Пароли, условные знаки! — фыркнул инспектор. — Придумали себе игру! Как дети, честное слово!

— А когда вы нашли Олни, это тоже походило на детскую игру?

— Сдаюсь, — сказал Хэмп сухо. — Что ж, я простой полицейский. В тонкостях ничего не смыслю.

Я вынул изо рта трубку и ткнул ею Хэмпа в грудь.

— Инспектор, вы меня вынудили открыть карты, потому что мне нужно было узнать все об Олни. Я не хочу работать с полицией — слишком много людей. Но я был бы рад с нынешнего дня работать с вами.

— Я тоже буду очень рад, мистер Нейлэнд! — Он широко улыбнулся.

— Отлично. Но прежде чем мы начнем, вам надо уяснить себе кое-что. То, что мы делаем, может быть, и похоже на игру, но, поверьте, это не игра. Нацистские агенты убили моего лучшего друга и его жену. Вот почему я согласился работать в контрразведке. Я убежден, что беднягу Олни убил нацистский агент, убил здесь, в городе, под самым носом у вас. Игра! Можете мне поверить, такая «игра» не хуже танков и самолетов помогла нацистам утвердиться в Норвегии, Голландии, в Бельгии, во Франции. И та же самая «игра» помогает японцам раздирать на части Дальний Восток.

— Пожалуй, вы правы, мистер Нейлэнд, — сказал Хэмп, как всегда, медленно и раздумчиво. — Да, пожалуй, вы правы, но ведь я простой полицейский, и только… Я ничего не понимаю во всем этом шпионаже и действиях пятой колонны.

— Вы не должны забывать, что нынешняя война очень сложна, — сказал я. — А какова наша официальная точка зрения? Людям постоянно внушают, что эта война — последняя, но действительность не укладывается в схему. Нельзя трактовать эту войну как обыкновенную, как суету с пением национальных гимнов, демонстрацию патриотизма и все такое. Нам приходится сажать под замок некоторых англичан, которые хотят, чтобы победил Гитлер. С другой стороны, есть немцы, которые, не жалея сил, помогают нам бороться против него. Верно я говорю?

— Верно, — согласился он, глядя на меня прищуренными глазами. — Я вас перебью, мистер Нейлэнд. Но имейте в виду, что я непременно хочу слушать дальше. Так вот, обычно я в это время пью чай. Не выпьете ли и вы чашечку?

Я сказал, что выпью, и он, высунувшись в коридор, проревел, чтобы принесли две чашки чаю.

— Я смотрю на эту войну так, — продолжал я. — Пускай на каждой стороне воюют миллионы и миллионы, которые поддерживают того, кого поддерживает их страна и правительство, но, в сущности, настоящая война идет между теми, кто верит в народ и любит его, и теми, кто верит только в идеи фашизма. Уинстон Черчилль…

— Только не говорите ничего против Уинстона, — перебил Хэмп. — Я за него.

— Я и не собираюсь говорить ничего худого. Уинстон Черчилль, может быть, и воображает иногда, что живет в восемнадцатом веке, может быть, его взгляды на эту войну временами расходятся с действительностью, но он, мне кажется, все же борется и трудится во имя того, чтобы простому народу жилось легче, между тем как некоторые его друзья этого не хотят. А в том, что Рузвельт стоит за простой народ, никто не сомневается. То же можно сказать и о всех, кто идет за ними.

— Я с вами совершенно согласен. — Инспектор встал, шагнул к двери и взял у констебля поднос. — Теперь выпейте чашку чая и продолжайте. Я хочу услышать о людях другого лагеря, о фашистах.

Чай, крепкий и слишком сладкий, не очень пришелся мне по вкусу, но я делал вид, что пью его с таким же удовольствием, как инспектор.

— Я много думал об этих выродках, я изучал их — ведь, в сущности, это входит в мои обязанности. Конечно, нам попадаются немцы, работающие на Гитлера только потому, что для них Гитлер — это Германия. Но они нам не опасны. А вот те, кто, даже не будучи немцами, тем не менее помогают Гитлеру, — в тех-то вся беда. И надо их разглядеть как следует. Иногда они делают это просто ради денег, хотя платят им не так уж много. Других вынудили служить нацистам при помощи шантажа. Это старый излюбленный способ гестапо. Раскопают что-нибудь позорящее человека и заставляют работать на них, а раз начав, он уже не смеет остановиться. По-настоящему опасны те, кто продает нас потому, что верит в идеи фашистов. В иных случаях — как это было во Франции — они думают, что только нацисты могут помочь им сохранить власть, или богатство, или то и другое. Кроме того, некоторым за содействие обещаны выгодные посты, если нацисты победят. Да-да, мы с вами, наверное, не раз сидели рядом с людьми, раздумывавшими о том, что они сделают с нами, когда станут гаулейтерами. Есть такие, которые одержимы идеей реванша. Все это безнадежно вывихнутые люди, которые ждут не дождутся, когда можно будет ударить сапогом в лицо всякого, кто смеялся над ними. И всем им ненавистна демократия, все они презирают простых порядочных людей. Вот кого нам нужно остерегаться. И не забывайте, что в то время, как вы их ищете, они, может быть, обмотались английскими национальными флагами и поют во весь голос «Правь, Британия».

— И такие есть у нас в Грэтли?

— Нам известно, что немцы получают из Грэтли ценную информацию. Мы знаем — да и вы тоже, — что в Грэтли нередки диверсии. И возможно, что Грэтли — один из провинциальных центров их разведки. Я знаю, что Олни до чего-то успел докопаться. И вчера вечером его убили.

Инспектор кивнул головой, шумно допил чай и поднялся.

— Я этим делом займусь сам, — сказал он свирепо. — Следствие пойдет своим чередом и, конечно, не даст никаких результатов. — Он вынул из кармана дешевенькую записную книжку и показал мне. — Вот его книжка. Да, я знаю, вы хотите ее получить. Но она нужна и мне, я на сегодня оставлю ее у себя. А теперь нам надо побывать опять в его комнате, вы сами сказали. Пойдемте.

В коридоре мы натолкнулись на сержанта с выступающим подбородком, и я готов поклясться, что подбородок дрогнул, когда его обладатель увидел меня с Хэмпом.

— Сержант! — сказал инспектор резко.

— Слушаю, сэр!

— Это мистер Нейлэнд. Он — мой друг. А это — сержант Бойд.

Мы посмотрели друг на друга, кивнули. Больше как будто делать было нечего. Я пошел вперед, а инспектор задержался, отдавая какие-то распоряжения сержанту. Мокрый снег сменился холодным моросящим дождем. Глядя на неприветливую улицу, я вспомнил вдруг, что надо переезжать из гостиницы, а значит, искать какое-нибудь жилье. Можно, вероятно, нажать на Фенкреста или миссис Джесмонд и получить номер в «Трефовой даме»; и, пожалуй, имело бы смысл обосноваться в таком месте. Но, с другой стороны, это за городом, и не такое жилье мне нужно.

— Что если я сниму комнату Олни? Вы не возражаете? — спросил я у инспектора, когда мы шли под дождем, меся уличную грязь. — Нет? Тогда замолвите за меня словечко хозяйке миссис Уилкинсон.

— Она — славная старуха, — сказал Хэмп, — и вам у них будет не хуже, чем в любом другом месте, тем более что город переполнен. Кроме того, туда я смогу заходить к вам, не опасаясь, что меня увидят те, кому не надо.

— Я об этом тоже подумал. И вот еще что: если это вас не затруднит, я бы хотел, чтобы вы для меня кое-что разузнали. Я сберегу таким образом массу времени.

— О, нет, разумеется, не затруднит, — сказал он с подчеркнутой иронией. — Вот только беда, что половину моих людей взяли в армию, а город битком набит, население за время войны увеличилось вдвое, и с каждой почтой приходят десятки анкет с пометкой «срочно» и «экстренно» и черт его знает что еще, и во всем этом нужно разобраться и заполнить… Одним словом, при таких условиях мне только доставит удовольствие поднять на ноги вторую половину моего штата для того, чтобы…

— Довольно, довольно, я вас понял, — перебил я с раздражением. — Забудьте мою просьбу и считайте, что я прибыл сюда для поправки здоровья и что здесь просто курорт. Но вам все же не мешало бы помнить, что, пока сюда шлют разные анкеты, отсюда кто-то шлет секретные сведения нацистам и в некоторых авторитетных кругах репутация Грэтли начинает сильно подмокать. А я могу обойтись без посторонней помощи. Я и раньше делал это сам.

— Вы как будто сегодня немного не в духе? — заметил Хэмп самым любезным тоном.

— Я не в духе уже много дней, недель, месяцев, пожалуй, даже лет. Не обращайте внимания. Я прошу вас помнить только одно: чтобы узнать то, что меня интересует, мне придется потратить не один день, вам же — пять минут. В конце концов вы обязаны знать, что делается в этом городе.

— Знаю столько же, сколько любой обыватель. — Он дружески хлопнул меня по плечу. — И постараюсь ответить на все ваши вопросы. Так что не расстраивайтесь.

Мы опять пришли на Раглан-стрит. У меня вдруг мелькнула мысль, что миссис Уилкинсон, вероятно, еще не знает о смерти жильца. Я спросил инспектора, и он ответил, что ей сообщили эту весть вчера поздно вечером, а сегодня утром вызывали для опознания трупа. В кармане у Олни был найден конверт с его адресом, и таким образом узнали, где он жил.

Я не слышал, что сказал инспектор миссис Уилкинсон. Через несколько минут я зашел к ней сам, и мы договорились относительно комнаты. Мне показалось, что в этом есть что-то кощунственное — ведь после смерти Олни прошло немногим больше полусуток. Да и маленькой миссис Уилкинсон наша беседа напомнила о трагедии, с которой она так близко соприкоснулась (впрочем, она думала, что это просто несчастный случай), и она даже поплакала немножко. Тем временем инспектор обыскивал комнату наверху.

Я пошел туда, и мы с ним вместе произвели самый тщательный осмотр. Зажигалки в комнате не оказалось. Я и не рассчитывал найти ее здесь, так как даже те из нас, кто не пользуется ею как зажигалкой, всегда носят ее с собой.

— Я ничуть не удивлен, — сказал я Хэмпу. — Десять против одного, что она была при нем и что у нее появился новый владелец. Вы на всякий случай хорошенько рассмотрите мою. Такая точно была у Олни.

Инспектор внимательно рассмотрел ее и сказал, что теперь узнает зажигалку Олни, где бы и когда бы ее ни увидел.

— А если я увижу такую у кого-нибудь, — добавил он, — у нас с этим парнем будет серьезный разговор! Теперь о записной книжке. Вы хотите посмотреть ее. Что если я зайду сюда сегодня часов в девять и принесу ее вам? Договорились? В ближайшие дни у меня будет масса хлопот — главным образом по делу Олни, но если вы запишете мне на бумажке имена тех, кто вас интересует в Грэтли, я постараюсь собрать вам всю информацию, какая у нас есть.

— Отлично. — Я нацарапал с полдюжины фамилий на внутренней стороне старого конверта. Хэмп пробежал их глазами, кивнул и, не сказав ни слова, направился к двери. Я слышал, как он внизу говорил миссис Уилкинсон, что уже отдал констеблю распоряжение унести вещи Олни. Действительно, констебль вернулся и начал укладывать их, даже не дожидаясь моего ухода.

Когда инспектор ушел и больше не с кем было делиться мыслями или спорить, мне стало как-то не по себе. Весть о смерти Олни в первый момент как-то не затронула меня глубоко, но сейчас я осознал ее по-настоящему. Я стал думать об этом славном человеке, вспомнил, как он смотрел на меня поверх бутафорских очков в железной оправе, вспомнил искорки юмора и ума, заметные даже во время нашего короткого разговора. Потом я представил себе картину его смерти — как его сшибли в грязь, как потом запихнули в машину и из машины выбросили на мостовую, словно мешок картофеля. Мною овладела печаль, а вслед за нею — ярость. Я не предавался размышлениям о том, не ждет ли и меня подобная участь. Это была бы пустая трата времени, и вообще мне было наплевать, умру я так или этак. Теперь я окончательно решил отдать все силы своей новой работе. До этого дня я, собственно, тоже не так много времени потерял в Грэтли, ведь каждый предпринятый мною шаг что-нибудь давал. Но оттого, может быть, что я был в мрачном настроении и не имел охоты браться за это дело, голова у меня работала хуже, и я был склонен идти по линии наименьшего сопротивления.

Я пошел в гостиницу, уложил вещи, позавтракал, расплатился и, без всякого сожаления покинув владения майора Брембера, поехал обратно на Раглан-стрит. На этот раз я застал дома и мужа моей хозяйки. Мистер Уилкинсон, похожий на унылого старого спаниеля, служил на железной дороге. Он утверждал, что мы можем выиграть войну, если перебросим всю нашу армию в Польшу, и жалел, что сам он слишком стар, чтобы отправиться с нею туда. Я отвечал, что есть целый ряд людей, которых я бы охотно в любой день отправил в Польшу, но они большей частью тоже не очень молоды. Каждый из нас двоих считал другого немного свихнувшимся, но мы отлично ладили.

Утренний дождик и слякоть сменились настоящим зимним туманом, но все же я вышел из дому, чтобы разузнать, где живет доктор Бауэрнштерн. Я уже спрашивал об этом миссис Уилкинсон, но она никогда раньше не встречала этой женщины, хотя слышала о ней. Зайдя в ближайшее почтовое отделение, я нашел адрес в телефонной книге. «Доктор Маргарет Бауэрнштерн, Шервуд авеню, 87». Это приблизительно на расстоянии мили от Раглан-стрит, в конце одного из тех больших жилых кварталов, которые так хороши на бумаге и производят такое угнетающее впечатление в действительности.

Дневной свет начинал уже меркнуть, когда я очутился перед домом № 87. Пожилая прислуга-иностранка, по-видимому, австриячка, сурово объявила, что доктор Бауэрнштерн в эти часы принимает только пациентов.

— Тем лучше. Я болен. Проводите меня, пожалуйста, в кабинет.

Никаких других пациентов не было видно. Практика у доктора Бауэрнштерн была, по-видимому, не блестящая — по крайней мере на Шервуд авеню. А кабинет был маленький и чистенький.

В первую минуту доктор Бауэрнштерн не узнала меня. Она показалась мне совсем иной, чем в комнате Олни. Во-первых, она была в белом халате. И теперь я видел ее волосы, темно-каштановые, гладко причесанные. Во-вторых, в ней чувствовались уверенность и деловитость, естественные для врача, принимающего больного. Должен сказать, она мне очень понравилась. Но лицо у нее было изможденное, и резкий свет ламп немилосердно подчеркивал это.

Узнав меня, она немедленно рассердилась. Затем сделала вид, будто мы встречаемся впервые.

— Здравствуйте. На что жалуетесь?

Я подумал: «Что ж, раз так — почему не сказать правду?»

— Ни на что особенно, — сказал я с торжественной серьезностью судьи. — Не стану уверять, что я чувствую себя тяжело больным. Но у меня постоянно какое-то угнетенное состояние, я плохо сплю, ем без всякого аппетита.

— Покажите язык.

Я показал — и даже с удовольствием.

— Вы, очевидно, слишком много курите и ведете сидячий образ жизни. А у зубного врача вы давно были?

— Давно. — Я покачал головой. — Видите ли, я очень занят. Но насчет моих зубов вы не беспокойтесь. Пропишите мне только что-нибудь такое, чтобы меня сначала встряхнуло немножко, а потом привело в равновесие. Понимаете?

У входной двери, которая была в каких-нибудь двух метрах от кабинета, вдруг громко позвонили. Я слышал, как старая служанка отперла, и услышал с улицы чей-то густой бас. Через минуту старуха постучала в дверь кабинета и испуганно затараторила по-немецки. Доктор Бауэрнштерн поспешно вышла, а я, воспользовавшись ее отсутствием, выглянул в узкое окно. На улице у двери стоял полицейский.

Не знаю, зачем он приходил, но его быстро сплавили.

Этот перерыв оказался губительным для маленькой комедии, которую мы разыгрывали. Когда она вернулась, лицо у нее было совершенно такое, как вчера вечером, в горящих глазах читалась тревога, тайный ужас. Она закрыла за собой дверь, но не отошла от нее.

— Как это глупо! — сказала она сердито. — Что вам нужно? Зачем вы пришли сюда?

— Пришел сказать вам кое-что, — ответил я серьезно. — Старуха заявила мне, что вы принимаете только больных, вот я и выдал себя за больного.

— Вы думали, я не пойму, что вы совершенно здоровы? — спросила она, намекая, вероятно, на недоверие публики к женщинам-врачам.

— Ни вы и никакой другой врач не могли бы ничего определить по таким симптомам. И откуда вы знаете, доктор Бауэрнштерн, что я не страдаю какой-нибудь ужасной болезнью?

Она чуть-чуть усмехнулась:

— Вы пришли мне что-то сказать?

— Да. И спросить у вас кое о чем. И то и другое очень важно. Но послушайте, нельзя ли нам поговорить где-нибудь в другом месте? Здесь у вас мрачновато.

— А вы ведь, кажется, хвастались, что вы человек мрачный.

Я выпучил глаза. Что это, сознательная линия поведения — эти неожиданные замечания, которыми она словно дает понять, что давно меня раскусила?

— Хорошо, — продолжала она, — будем разговаривать не здесь. По четвергам я пью вечерний чай рано, потому что мне к пяти нужно быть в детской больнице.

Она повела меня через переднюю, но по дороге остановилась, чтобы распорядиться относительно чая. От меня не укрылись беспокойные и предостерегающие взгляды старой служанки. Обе женщины просто до неприличия не умели ничего скрыть.

Гостиная оказалась очень уютной, не совсем в английском вкусе, но от этого она ничуть не проигрывала. Хозяйка сняла, наконец, халат. Темно-красное платье очень шло ей, несмотря на то, что как будто еще резче оттеняло ее широкие скулы и впадины под ними. Чрезмерная суровость лица и болезненная хрупкость не мешали ей быть красивой. Я понимал, что вижу ее в невыгодный для нее момент. Она не знала, как держаться со мной, и это ее сердило и мешало быть естественной, а мне для моих целей нужно было поддерживать в ней беспокойство и раздражение. И если вы захотите упрекнуть меня в жестокой игре на нервах усталой женщины, вспомните, что делали немецкие и японские солдаты с множеством женщин, гораздо более измученных, чем эта.

— Я хотел поговорить с вами относительно вашего пациента Олни, — начал я, глядя на нее в упор.

— А что с ним?

— Он умер.

Прикидываясь удивленными, люди всегда поднимают брови, таращат глаза, открывают рот и так далее, но, если вы будете внимательно наблюдать за ними, им не удастся вас провести. Однако эта женщина и не пыталась прибегнуть к таким уловкам. Напротив: искренно удивленная, глубоко потрясенная, она пыталась это скрыть. Была ли то обдуманная игра, ловкий маневр? Но, чтобы успешно вести такую игру, женщина должна быть гениальной актрисой, а доктор Бауэрнштерн, по моим наблюдениям, была очень плохой актрисой. Так что я теперь почти уверился в том, что она не знала о смерти Олни. А я для того и пришел сюда, чтобы это проверить.

Я в нескольких словах рассказал ей, что случилось с Олни, не упоминая о том, что он, видимо, был втащен в машину, переехавшую его, и затем выброшен в другом месте. Ее не следовало посвящать в версию об убийстве.

— Теперь другое, — продолжал я. — Я уже вас предупреждал, что хочу задать вам один вопрос. У Олни было больное сердце?

— Да, — отвечала она. — Вы хотите знать, мог ли по этой причине несчастный случай оказаться для него роковым скорее, чем для всякого другого? На это я вам определенно отвечу: да. Ужасно жаль его. Он мне нравился.

— Я в этом не сомневаюсь… А кому еще было известно о том, что у Олни болезнь сердца?

— Он мог рассказать об этом множеству людей. Некоторые больные — да и здоровые иногда — любят поговорить о своих болезнях.

— Знаю. Они часто надоедали мне такими разговорами. А Олни не обращался до вас к какому-нибудь другому врачу?

— Он мне об этом не рассказывал, — ответила она холодно. — Какое вы имеете право меня допрашивать?

— Ровно никакого, доктор Бауэрнштерн, — усмехнулся я.

Служанка подала чай, хотя явно предпочла бы угостить меня синильной кислотой. Удивительно непосредственное существо была эта женщина! Ни за что не доверил бы ей никакой тайны.

Чай был на столе, и хозяйке волей-неволей пришлось переменить тон, несмотря на неприязнь, которую я, видимо, вызывал в ней.

Разливая чай, она сказала:

— Когда меня называют «доктор Бауэрнштерн», я чувствую себя самозванкой.

— А разве это не настоящая ваша фамилия?

— Я ношу фамилию покойного мужа, — пояснила она, — знаменитого венского педиатра Бауэрнштерна. Он умер два года назад, и мне до сих пор как-то неловко, когда меня называют «доктор Бауэрнштерн», словно я выдаю себя за человека, который знал в десять раз больше.

— Да, это понятно. Но отчего же вы не практикуете под собственной фамилией, как очень многие замужние женщины-врачи?

Она посмотрела на меня с гордым вызовом.

— Я не хочу, чтобы думали, будто я стыжусь немецкой фамилии. Я гордилась тем, что ношу ее. Муж мой был великий человек.

— Он был эмигрант?

— Да, конечно. Когда нацисты водворились в Австрии, он потерял все, кроме своей репутации. Ее они не могли у него отнять, как ни старались.

Это было сказано, разумеется, с глубокой горечью, но я уже не раз слышал, как люди со злобой говорили о нацистах, а потом оказывалось, что их этому научили в Берлине, где они проходили специальный курс шпионажа. Такие маневры не требовали особой хитрости.

Я оглядел комнату. Но хозяйка была не из тех, кто выставляет фотографии близких людей в своей гостиной.

В дверь позвонили. Ни один из нас не обратил внимания на этот звонок.

— И вы тоже некоторое время жили в Вене?

Мы часто в книгах читаем, что у кого-то «просветлело лицо». Так вот в эту минуту, глядя на доктора Бауэрнштерн, я впервые понял, что это значит. В ней словно кто-то включил свет.

— Да, я два года провела в Вене, работала у мужа в больнице, то есть тогда он еще не был моим мужем. Я тоже хотела стать детским врачом.

— А почему же не стали? — спросил я напрямик, но не очень грубо, так как меня по-настоящему заинтересовал этот разговор.

— А почему вы, например, не стали… ну, кем-нибудь другим, не тем, кто вы сейчас? — парировала она немедленно. И должен признаться, я на миг был огорошен. Отчего в самом деле я не ищу себе нормальной честной работы в какой-нибудь залитой солнцем стране, а сижу здесь и прикидываю, скоро ли смогу поймать в ловушку одного из этих людей? К черту!..

Я видел, что она читает мои мысли. Но вместо того, чтобы обрадоваться, как игрок, которому наконец повезло, она стала приветливее, выражение ее глаз, всего лица заметно смягчилось. Да, с этой женщиной надо быть начеку!

В гостиную вдруг с самым невозмутимым видом вошел мистер Периго.

— Здравствуйте. Вы обещали напоить меня чаем, если я когда-нибудь окажусь в вашем районе, — начал он, протягивая хозяйке обе руки. — …Да-да, мы с мистером Нейлэндом уже старые знакомые, правда, мистер Нейлэнд?

— Да, мы повсюду сталкиваемся, — отозвался я довольно сухо.

Хозяйка опять занялась чайником, и я только сейчас заметил, что на столе стоит несколько чашек, как будто в такое время можно ждать гостей!

Доктор Бауэрнштерн, словно поняв, о чем я думаю, сказала небрежно:

— Я только по четвергам и воскресеньям имею возможность общаться со своими знакомыми в нормальное время.

— Да, разумеется, — сказал мистер Периго; видно было, что он в превосходном настроении. — Сейчас все так безумно заняты, все, кроме меня. А я бегаю на свободе, как беззаботный кролик, и притворяюсь занятым, но при этом ровно ничего не делаю. Да и что делать такому человеку, как я? Пробовал беседовать с военными, но они меня не выносят. И никто не хочет поручить мне смотреть за машиной или бить молотом по железу, или… что еще там делают на этих дурацких заводах? Вот я и хожу без дела и, конечно, совсем обнищал. Ну, а ваши как дела, дорогой мой? Заняли уже ответственный пост на каком-нибудь из наших двух заводов?

— У меня пока ничего нового. Впрочем, правление, наверное, еще не успело рассмотреть мое заявление.

— Да, наверное. Но, по-моему, они должны были сразу ухватиться за вас. Мистер Нейлэнд приехал из Канады помогать нам. Он для них самый подходящий человек — положительный, добросовестный. А эти господа даже его заставляют слоняться без дела. Какое безобразие! — говорил он, взглядом давая нам понять, что это тонкая ирония.

У нас толкуют о губительности паники и малодушного уныния. Но насмешки Периго над делом обороны были куда опаснее. Он оказывал Гитлеру большую услугу, чем даже наши воскресные ораторы.

— А сегодняшние сообщения — разве это не стыд и срам? — спрашивал он с безмятежной веселостью.

— В самом деле? — без всякого интереса откликнулась хозяйка и едва заметно пожала плечами.

— Дорогая, не станете же вы меня уверять, что вам это безразлично!

— Хорошо, не стану. — Она слегка усмехнулась. — Однако съешьте же что-нибудь, пожалуйста!

— Спасибо, не хочется, — улыбнулся мистер Периго. — Но, если разрешите, я выкурю сигарету. У меня ведь где-то была зажигалка, отличная новенькая зажигалка… — Он лукаво поглядел на меня. Я ждал появления зажигалки, но так и не дождался. — И куда я ее сунул, ума не приложу, — удивлялся мистер Периго, разводя руками. — Нет, доктор Бауэрнштерн, не беспокойтесь, пожалуйста. Наверняка у мистера Нейлэнда есть зажигалка.

— Могу вам дать спичку, — сказал я и увидел, что хозяйка смотрит на нас с легким недоумением, словно догадываясь, что за этими фразами что-то кроется.

Оставаться здесь дольше не стоило: каждому из них порознь я мог бы сказать многое, а обоим вместе мне как будто и нечего было сказать.

Мистер Периго не выразил желания уйти одновременно со мной, хотя должен был знать, что хозяйке пора ехать в больницу. Из этого я заключил, что ему нужно сказать ей что-то важное. Доктор Бауэрнштерн проводила меня в прихожую (чего я никак не ожидал), и мы минутку постояли у двери.

— Не знаете ли вы, чем, собственно, занимается мистер Периго? — спросила она.

— Не знаю. Он говорит, что просто ходит повсюду и болтает.

— Это и я слышала. Но мне что-то не верится. А вам?

— Когда речь идет о мистере Периго, я вообще почти ничему не верю, — произнес я с расстановкой. — Впрочем, если говорить о вас, доктор Бауэрнштерн, я тоже верю далеко не всему.

— Как это понимать? — Она, кажется, не столько рассердилась, сколько удивилась.

— Сам пока еще не знаю, — сказал я. Это была истинная правда. — Спасибо за чай. Я очень приятно провел время.

Я помчался домой, на Раглан-стрит, предупредил миссис Уилкинсон, что ужинать не буду и вернусь не позже девяти, затем снова вышел, захватив с собой две книги из библиотечки «Магазина подарков». Я, собственно, успел прочитать только одну, но решил обменять обе, чтобы иметь законный предлог опять побывать в лавке. В момент моего прихода молодая продавщица с насморком как раз кончала затемнять окна, а мисс Экстон сама обслуживала покупательницу. Я пошел прямо к шкафу и сделал вид, что выбираю себе книгу. Покупательница скоро ушла, а за ней и продавщица, которой мисс Экстон посоветовала пойти домой и сразу лечь в постель. Но тут вошла новая покупательница, какая-то суетливая дама, и минут десять, а то и дольше выбирала букетик искусственных цветов.

Стоило посмотреть, как мисс Экстон обслуживала эту покупательницу! Голосом своим она владела в совершенстве, он звучал неизменно вежливо и доброжелательно. Но я перехватил весьма красноречивый взгляд, брошенный ею на бестолковую женщину. Если бы покупательница его заметила, она бы пулей вылетела из магазина. Взгляд этот, казалось, исходил из каких-то скрытых глубин холодной злобы и просто убивал.

Меня все больше интересовала и притягивала эта статная белокурая красавица, как будто только что вынутая из холодильника. Если не считать второстепенных внешних признаков — зеленого рабочего халата, обрамлявших голову кос, тона, манер, — она ничем не походила на женщину, для которой этот магазин — самое подходящее место. Она только играла роль такой женщины, играла ее неумело, но, очевидно, достаточно хорошо, чтобы обмануть Грэтли. В этой роли она была похожа на могучий автомобиль лучшей марки, выползающий с грузом овощей с заднего двора зеленой лавки.

Как только надоедливая покупательница вышла, мисс Экстон с улыбкой подошла ко мне. Я уже совершенно забыл о книгах и сейчас схватил первые попавшиеся мне под руку.

— Вы в самом деле хотите взять эти? — спросила она все с той же улыбкой.

— Что ж… они, я думаю, подойдут, — сказал я торопливо.

— А вы посмотрите повнимательнее, — скомандовала она.

Я посмотрел. Судя по заглавиям, книги в самом деле были совсем не в моем вкусе.

— Ладно, — сказал я. — Вы правы. Я бы не стал читать их даже на необитаемом острове. Видите ли, я простоял здесь слишком долго и, когда вы подошли, почувствовал, что надо поскорее выбрать. Это потому, что я думал совсем о другом.

— Я заметила, — отозвалась она, отняв у меня книги и делая пометку о возврате тех, которые я принес. — О чем же вы думали?

Решив, что небольшая дерзость не повредит, я сказал:

— Я думал о вас.

Она подняла брови.

— Расскажите, что же именно.

— Не сейчас. Я зашел сюда напомнить, что вы обещали на этой неделе пообедать со мной. Пойдемте завтра вечером в «Трефовую даму»? На днях нас там накормили чудесным обедом. Конечно, мне вряд ли удастся угостить вас так, как угощала нас миссис Джесмонд, но я сделаю все, что в моих силах. Кстати, в тот вечер, позавчера, я видел вас в «Трефовой даме».

— Да, помню. Завтра я могу, — благодарю вас, — но не раньше половины девятого. Я обещала быть в семь часов на митинге. Это митинг патриотический, так что я считаю своим долгом пойти. К тому же все мы, владельцы магазинов, получили специальные приглашения. И посещение такого митинга может быть нам полезно в деловом отношении, — добавила она и показала мне приглашение. Я прочел, что на митинге выступят местный член парламента, мэр города и полковник Тарлингтон.

— Хорошо. А что, если я пойду с вами, а потом мы прямо оттуда махнем в «Трефовую даму»?

— Гениальная идея! — воскликнула она.

Помню, я подумал, что никогда не слыхал от женщины этого выражения. Они почему-то его не употребляют. Но я уже и так пришел к заключению, что передо мной необыкновенная женщина.

— Ну что, выбрали себе книги? — спросила она через минуту-другую.

— Нет еще, к сожалению. А что? Вам хочется, чтобы я поскорее ушел?

— Нет, не в этом дело, — рассмеялась она и, помолчав, прибавила почти шепотом: — Мне хочется закрыть поскорее проклятую лавку. Сегодня день был такой скучный, длинный. Вы, кажется, никуда не торопитесь…

— Признаюсь, нет.

— В таком случае мы сделаем вот что: я поскорее запру лавку, чтобы еще какая-нибудь несносная женщина не могла прийти сюда, и мы докончим наш разговор наверху и заодно выпьем чего-нибудь. Вы мне расскажете, что думали обо мне.

— Великолепно! — обрадовался я. Ее предложение было мне очень на руку. Я с любопытством ожидал, что она будет делать. А она заперла дверь, задвинула засов, указала мне на освещенную лестницу в глубине, потом выключила свет в лавке и пошла за мной. Ни одна хозяйка, если она серьезно относится к делу, не оставила бы свою лавку в таком виде. Обычно она убирает, приводит все в порядок, помешкает тут, посмотрит там, подсчитает в уме дневную выручку, может быть, проверит кассу и только тогда простится с лавкой. А такое торопливое бегство из лавки совершенно не вязалось с тем, что я слышал от мисс Экстон во время нашего первого разговора о ее миссии снабжать жителей Грэтли прелестными безделушками, украшающими жизнь. Правда, у нее сегодня был трудный день, и этим могло объясняться ее нетерпение, но я объяснял его иначе: сегодня она либо бессознательно, либо намеренно сняла маску. Очевидно, что-то во мне (но, разумеется, вовсе не мои прекрасные глаза) побудило ее к этому. Но мне важно было выяснить, бессознательно она это сделала или сознательно.

Маленькая гостиная наверху заинтересовала меня своей полной безликостью. Такую гостиную можно увидеть в любом отеле. У нее не было хозяйки. Ни намека на вкусы какой-нибудь Пруденс, владелицы «Магазина подарков». Но не сказывалась здесь ни в чем и индивидуальность женщины иного сорта. А между тем мисс Экстон, несомненно, обладала яркой индивидуальностью, хотя сразу ее нелегко было определить. И она обставила эту комнату и жила здесь уже четыре месяца, а комната не имела никакого лица. Нет, это не случайно!

Мисс Экстон пробормотала что-то относительно выпивки, и я услышал, как она отпирает угловой шкафчик. Я обернулся и увидел такую солидную батарею бутылок, какой не видывал уже давно. По-видимому, у хозяйки был очень хороший поставщик.

— Если бы тут оказалась канадская водка, это было бы настоящее чудо, — сказал я, выдерживая роль неотесанного болвана с дикого Запада.

— Она у меня есть, — ответила хозяйка довольно сухо.

— Вот это здорово! — сказал я, немного переигрывая. — А то я уже почти забыл ее вкус. Надеюсь, вы не пожалеете для меня рюмочки!

Она налила мне водки, а себе приготовила изрядную порцию джина с лимонным соком. Затем выключила верхний свет, оставив только небольшую лампу под абажуром в углу. Мы стояли у камина со стаканами в руках и улыбались. В один миг обстановка приняла самый интимный характер. Мы чокнулись, и при этом соприкоснулись не только наши стаканы, но и руки. Затем выпили, улыбаясь друг другу. Она поставила стакан на столик, и я тоже. Мы все стояли лицом к лицу.

Не знаю, как и почему, но я почувствовал вдруг, что если я поцелую эту женщину, она не рассердится и что мне следует это сделать. Я обнял ее самым непринужденным и хладнокровным образом и поцеловал в губы. Не забудьте, что это была не молодая девушка (хотя издали она и казалась такой), а зрелая женщина. Она ответила поцелуем, и любопытный это был поцелуй: крепкий, говоривший об опытности, но совершенно бесстрастный.

Затем, не комментируя этого маленького эпизода, мы сели за стол.

Как я и ожидал, она помнила, что я хлопочу о месте у Чартерса, и осведомилась о результате. Я сказал, что у меня нет опыта инженера-электрика и это может мне помешать, но Хичем обещал доложить обо мне правлению.

— Я встретил случайно одного из членов правления, — продолжал я, — и не заметил в нем особого расположения ко мне.

— А кого именно?

— Полковника Тарлингтона. Вы его знаете?

— Немножко. Здороваемся при встрече. Я слышала, что он пользуется в городе громадным влиянием, ну и решила на всякий случай мило улыбаться ему. Но он не в моем вкусе.

Я рассказал ей, что Хичем водил меня по всему заводу и как будто между прочим упомянул, что меня поразили новые тяжелые противотанковые орудия, которые там недавно начали изготовляться. И для наглядности указал калибр этих орудий (разумеется, выдуманный).

— Послушайте, мисс Экстон, — добавил я, — мне не следовало болтать об этом. Так что пусть все останется между нами. — И подумал: «А сколько ослов за рюмкой вина сейчас говорят эту самую фразу?»

— Ну, конечно, — сказала мисс Экстон очень серьезно. — Я умею держать язык за зубами.

— Я в этом ничуть не сомневаюсь, — ответил я, глядя на нее с подчеркнутым восхищением.

— Выпьете еще? — предложила она с улыбкой.

Но я чувствовал, что ей уже хочется, чтобы я ушел, а поскольку мне хотелось того же, я отказался и встал. Тотчас поднялась и она. Я снова напомнил ей о завтрашнем обеде, а она мне — о моем обещании пойти с нею на митинг.

— Вам придется выйти черным ходом, — сказала она затем. — Это у нас не очень просто, так что я лучше провожу вас.

Она не зажгла света на площадке и стала спускаться, освещая дорогу электрическим фонариком, а я шел за нею. Сойдя вниз, мы прошли через какой-то чуланчик за лавкой. Она отодвинула засов, но не спешила открыть дверь. Фонарик погас, и мы стояли рядом в темноте. На этот раз она первая придвинулась и поцеловала меня как будто в невольном порыве. Это вышло у нее очень хорошо, но во мне шевельнулось сомнение.

Впрочем, я не стал тратить времени на размышления: я вспомнил вдруг, что отсюда рукой подать до «Ипподрома». Поплутав в темноте, я нашел все-таки и театр и вход за кулисы. Здесь я спросил Ларри. Мне сказали, что он сейчас на сцене, но скоро придет переодеваться для финала, и провели меня к нему в уборную — вонючую тесную каморку на трех человек. Она напоминала чулан за лавкой старьевщика. За этой уборной в конце тускло освещенного коридора находилась еще одна — уборная Фифин. И если только я не ошибся в расчетах, Фифин скоро должна была выйти на сцену.

Я стоял в дверях комнаты Ларри, надеясь увидеть, как пройдет Фифин. Я слышал то, что происходило на сцене, но звуки доносились словно очень издалека. В грязном, плохо освещенном коридоре не было ни души. Помню, я стоял там, как привидение, и ждал, чувствуя какую-то непонятную печаль и опустошенность.

Потом вышла Фифин, кутаясь в крикливо пеструю, заношенную шаль. Она заперла свою дверь. Я не двинулся с места и смотрел на нее, широко и глупо ухмыляясь; Фифин презрительно проплыла мимо, и меня обдало резким животным запахом разгоряченного тела и волос, смешанным с запахом грима. Она была удивительно здоровой и крепкой, хотя теперь я увидел, что она старше, чем выглядит со сцены.

Не успела Фифин скрыться, как примчался запыхавшийся Ларри, которому, должно быть, уже сообщили, что его кто-то ждет.

— Я сразу подумал, что это вы, — сказал он, и странно было видеть серьезное выражение на этой идиотски раскрашенной физиономии. — Мои соседи сейчас явятся. Хотите пробраться в ее уборную?

— Да, если справлюсь с замком. Поскольку ваши соседи должны вернуться, давайте-ка перейдем к ее двери, а потом, когда будете переодеваться, вы уж последите за коридором и предупредите меня в случае чего.

Мы пошли по коридору к уборной Фифин, и я остановился на таком расстоянии от двери, чтобы, протянув руку за спину, можно было коснуться замочной скважины. Мне уже и раньше приходилось открывать чужие двери, и отдел снабдил меня набором инструментов, быстро отпирающих любой замок. Стоя у стены, лицом к заслонявшему меня Ларри, и делая вид, что веду с ним серьезный конфиденциальный разговор, я начал ощупывать замок. В коридоре появились пожилой партнер Ларри и еще один актер; они с любопытством посмотрели на нас издали, но сразу пошли в свою уборную.

— Заслоняйте меня, пока я не войду внутрь, — шепнул я Ларри. — А потом идите переодеваться, но оставьте дверь открытой и прислушивайтесь.

Я повернулся лицом к двери и принялся за дело так энергично, что через полминуты был уже в комнате.

На столике перед зеркалом не было ничего, кроме грима и колоды засаленных карт. Под столиком валялась скомканная бумажка, на которой карандашом был написан ряд цифр; я подумал, что о ней, вероятно, уже позабыли, и сунул ее в карман. Потом я отыскал сумку Фифин, которая висела на стене под ее меховым пальто. Сумка была большая и оказалась незапертой. Она была набита обычной дребеденью — зеркальце, ключи, мелкие деньги, какие-то квитанции, но, к моему разочарованию, ни единого письма. Большинство женщин неделями таскают полученные письма в сумке, а эта, видимо, не имела такой привычки. Я нашел в сумке еще старое удостоверение, на обороте которого были нацарапаны цифры, по-видимому полдюжины телефонных номеров. Я списал их, положил удостоверение на место, а сумку повесил опять на гвоздь. Если в уборной Фифин и было еще что-либо достойное внимания, то я этого не заметил. Заперев за собой дверь, я вышел обратно в коридор за добрых пять минут до возвращения Фифин.

Ларри, еще не совсем одетый, тоже вышел и пошел за мной в другой конец коридора.

— Ну что, удачно? — спросил он шепотом.

Я покачал головой с видом человека, потерявшего даром время. Ларри оказал мне услугу, но не следовало говорить ему всего.

— Значит, она ни в чем не замешана? — Он был разочарован.

— Возможно, что и нет. Видно, мы с вами перемудрили.

Он покачал головой, и мне стало жаль беднягу, стоявшего передо мной в своем жутком шутовском обличье. Он, должно быть, возлагал какие-то надежды на эту слежку за Фифин и, вероятно, уже видел себя сотрудником Особого отдела. Я обнял его рукой за плечи, на которых мешком висел старый фрак, знавший лучшие времена задолго до того, как попал к нему.

— Все же я вам очень признателен, Ларри, — сказал я. — И постараюсь увидеться с вами еще раз до вашего отъезда.

— Если бы вы подождали, пока кончится второе представление… — начал он, немного повеселев, но я прервал его:

— Никак не могу, Ларри. Но, если будет что-нибудь интересное, я дам вам знать.

— Обещаете, мистер Нейлэнд? — оживился этот большой ребенок.

— Обязательно! — И я опять похлопал по старому фраку. — А теперь мне надо выбраться отсюда, пока не слишком много людей начали задавать вопросы. Скажите, где здесь поблизости можно перекусить?

Мы вместе сошли вниз, и он по дороге объяснил мне, где находится на этой улице маленькое кафе, открытое всю ночь. Слышно было, как в зале хлопают и вызывают Фифин, и я подумал: «Кто сегодня считает движения ее прекрасных, могучих рук и ног?»

Маленькое кафе действительно оказалось открытым, и анемичная девица швырнула мне на стол тарелку с неаппетитной мешаниной из жареной рыбьей кожи и костей, водянистого картофельного пюре и капусты. Потом принесла чашку теплой бурды, напоминавшей жидкую грязь, — здесь ее называли кофе. В углу зевали два солдата. За другим столиком худенькая немолодая женщина, похожая, как родная сестра, на мою хозяйку, миссис Уилкинсон, насыщалась с судорожной торопливостью, словно считала верхом неприличия есть на людях. По радио передавали пьесу о похитителях бриллиантов, разговор которых напоминал декламацию плохих актеров старой школы.

Есть места, где чувствуешь себя в каком-то мертвом тупике, и это кафе было именно таким местом.

Зато комната на Раглан-стрит показалась мне почти что родным домом, когда я вернулся туда к девяти часам, чтобы встретиться с инспектором. Миссис Уилкинсон убрала ее и развела в камине жаркий огонь. Я успел еще выкурить трубку и обмозговать кое-что до прихода инспектора. Он пришел и, к моему удовольствию, сразу же расположился, как у себя дома.

— Сожалею, что не могу предложить вам выпить, — сказал я, — но спиртного у меня нет, как вы сами понимаете.

— Конечно, понимаю, мистер Нейлэнд, — сказал он, закуривая трубку, удивительно маленькую для такого крупного человека. — Если у вас найдется чашка чая, это меня вполне устроит.

Я попросил миссис Уилкинсон принести нам чаю и уселся против инспектора. Мне еще ни разу со дня приезда в Грэтли не было так хорошо — отчасти потому, что я чувствовал симпатию к этому великану, а главное потому, что мог, наконец, поговорить откровенно о деле, не притворяться, не играть роль. Не забывайте, что хоть я был сыщиком с двухлетним стажем и знал все профессиональные хитрости и уловки, для себя я по-прежнему оставался инженером-строителем, который просто выполняет такую оборонную работу. По этим или другим причинам, но в тот вечер у меня было легко на душе.

— Я обещал вам его записную книжку, — сказал инспектор, извлекая ее из кармана. — Вот она. Вам, наверное, надо заняться ею уже после того, как я уйду.

— Спасибо, я так и сделаю. А у меня тоже найдется для вас кое-что. — Я дал ему бумажку с номерами телефонов, списанными в уборной Фифин. — Здесь нет телефонной книги, а кому-нибудь из ваших людей нетрудно будет выяснить, чьи это телефоны.

Инспектор бегло просмотрел их.

— Об одном я вам скажу сразу. — Он ткнул пальцем в бумажку. — Второй сверху — телефон «Трефовой дамы»… ну, вы знаете.

Я сказал, что знаю.

— Остальное — утром, — продолжал он. — А любопытно, что вы заинтересовались этим номером, потому что «Трефовая дама», по-видимому, играет какую-то роль в нашем деле. Для вас это новость?

— Нет, не новость. Продолжайте.

— Ладно. Сначала о том, что делал Олни в свой последний вечер. По окончании работы он попросил, чтобы его подвезли на машине к дому полковника Тарлингтона. Все это точно выяснено. Ездил он туда не по вашему общему делу, а по делам завода. Полковник Тарлингтон, который очень любит слушать самого себя на собраниях, согласился выступить на заводе по случаю недели Военного Флота. И Олни поручено было поговорить с ним.

— Странно, что Олни взял это на себя, — заметил я.

— Ничего странного. Полковник должен был выступать в заводской столовой, а Олни был членом столовой комиссии. Я сам говорил с полковником и все проверил. Он мне сообщил, куда Олни направился дальше: уходя, Олни сказал ему, что зайдет в «Трефовую даму» выпить чего-нибудь и съесть сандвич.

— И это тоже странно. «Трефовая дама» не такое место, куда пойдет заводской мастер за выпивкой и сандвичем. А Олни произвел на меня впечатление человека, который никогда не выйдет из роли. Ну, допустим. А куда же он пошел потом?

— Потом он уже никуда не ходил на собственных ногах, — ответил инспектор. — Потому что примерно в трехстах ярдах от подъезда «Трефовой дамы» его сшибли. Так я думаю. Правда, тело его найдено в двух милях оттуда. Но он попал туда уже мертвый.

Миссис Уилкинсон принесла чай, и мы ни о чем больше не говорили, пока она не ушла. Затем инспектор составил нечто вроде расписания передвижений Олни в роковой вечер. Оно мне показалось правдоподобным.

— А в «Трефовой даме» кто-нибудь видел его? — спросил я.

— Да, одна из официанток видела, как он разговаривал с Джо. Это бармен… говорят, любопытный тип…

— Знаю, видел его. Некоторые посетители, кажется, считают за честь, если сам Джо сбивает для них коктейли. Я не из их числа. Перед барменами не заискиваю.

— Да, кое у кого денег больше, чем ума. Ну, так вот, я порасспросил этого Джо, и он не помнит Олни. Он мне заявил, что знает всех постоянных посетителей и всех наиболее известных людей в городе, но нельзя требовать, чтобы он помнил каждого. А запомнила Олни та девушка, что подавала ему пиво и сандвичи. Вот и все, мистер Нейлэнд. Картина достаточно ясна. Олни заезжает к полковнику Тарлингтону по заводскому делу. В этом нет ничего подозрительного. Он идет в «Трефовую даму» выпить и закусить. Оттуда направляется домой, чтобы встретиться с вами. Он дошел до остановки автобуса на углу, потом решил пройти дальше, до следующей остановки. Между остановками, там, где мы нашли его записную книжку, на него налетела машина. Она ехала по обочине — помните, я говорил вам о глине… Самое подходящее место, чтобы наехать на человека — если и увидят, так подумают, что это несчастный случай. Дело ясное: кто-то вышел из «Трефовой дамы» одновременно с Олни, вскочил в автомобиль, поехал вслед за беднягой и покончил с ним.

— Или знал, куда идет Олни, и дожидался его на дороге в автомобиле.

— Правильно, — согласился инспектор. — Теперь о времени. По словам официантки, он был в «Трефовой даме» в половине девятого, но позже она его уже не видела. В восемь сорок от остановки на углу отходит автобус, но, вероятно, на него Олни не попал. В самом начале десятого мимо того места, где его сшибли, прошел следующий автобус, и водитель не заметил на дороге ничего необычного. Все было спокойно. Поэтому, я думаю, можно считать, что Олни был убит между без четверти девять и девятью. Теперь надо выяснить, что делали некоторые люди вчера вечером в это время.

— Например, полковник Тарлингтон, — ввернул я. — Он знал, куда пошел Олни.

— Да, но он судья, председатель десятка всяких обществ и организаций и не такой человек, у которого можно спрашивать, где он был и что делал.

— Может быть, и так, а все же я хотел бы знать это, — сказал я резко.

— Не кипятитесь, Нейлэнд. Полковник сам, по собственному почину, сказал мне, что он делал после визита Олни. Он хотел ехать в свой клуб — Клуб конституционалистов, — но ему пришлось дожидаться важного делового разговора с Лондоном, а соединили его только без четверти девять… и я на всякий случай проверил это. — Инспектор понизил голос, словно стыдясь себя самого. — Оказывается, у него был длинный разговор с министерством снабжения, который начался без четверти девять и продолжался до девяти. — Инспектор усмехнулся. — Я проверял это специально ради вас, мой милый. Не стоило терять время, потому что никому и в голову не придет подозревать полковника Тарлингтона.

— Разумеется, — подтвердил я, не моргнув глазом. — А что с тем списком фамилий, который я дал вам сегодня утром?

Его большая рука нырнула в карман пиджака.

— Я сделал все, что мог, мистер Нейлэнд, но узнал немного. Во-первых, миссис Джесмонд. Она живет за городом, в «Трефовой даме», но не постоянно, потому что довольно много разъезжает. Приехала она сюда из южной Франции, как раз тогда, когда французы начали собирать пожитки. Денег у нее куча. И кто-то из моих ребят говорил мне, что она большая охотница до молодых офицеров.

— Все это я и без вас знаю, — сказал я. — И даже больше. Мне, например, известно, что она владелица «Трефовой дамы».

Инспектор свистнул.

— А я полагал, что Сеттл…

— Он только управляющий. И его настоящая фамилия не Сеттл, а Фенкрест. Я сталкивался с ним раньше. Темная личность.

— А чем они занимаются, по-вашему?

— Сам еще не знаю, — честно признался я. — За всей этой компанией стоит последить. Миссис Джесмонд, несомненно, орудует на черном рынке — и не только, чтобы добывать вина и продукты для своего ресторана. Думаю, что она и сама спекулирует или, во всяком случае, вкладывает деньги в чужие спекуляции. Я видел у нее субъекта, который называет себя Тимоном. Он из Манчестера. Это, несомненно, ее компаньон. Не мешает вам выяснить, кто он такой. — Хэмп записал приметы смуглого толстяка с манчестерским выговором. — Не знаю, как далеко она зашла, — продолжал я. — Одно ясно — эта особа способна на все ради денег и роскоши и легко может продаться нацистам. Может быть, она завлекает молодых летчиков только ради своего удовольствия, а возможно, за этим кроется нечто гораздо более опасное.

— Что же я должен делать?

— Пока ничего. Предоставьте ее мне. А что вы узнали о миссис Каслсайд?

— Немногим больше, — сказал инспектор. — Это молодая жена майора Лайонела Каслсайда. Он прислан сюда с полгода назад, командует зенитной батареей. Я слышал, что они женаты не так давно, но что она уже раньше была замужем в Индии и овдовела…

— Да, так она рассказывает. Но это неправда. И она знает, что я ей не верю. Я встречал ее раньше, и ей сейчас уже тоже кажется, что она меня видела где-то, — конечно, не в Индии на похоронах ее первого мужа. Эта женщина кажется глупенькой, но у нее хватило ума и ловкости сочинить сказку и поймать Каслсайда. Теперь она страшно боится разоблачения. Таких-то и ищет гестапо. Запугивает их, а потом использует в своих целях. Это его излюбленная тактика. Вот почему я включил в свой список Шейлу Каслсайд. Муж ее офицер. Она шляется повсюду, главным образом по ресторанам, с другими офицерами. Ее считают пустой и легкомысленной, а она совсем не глупа. Стало быть, она может узнать очень многое, надо только внимательно слушать. И если на нее нажмут, она выложит все, что знает.

— Понятно, — сказал инспектор, и его маленькие глазки заблестели. — И, кажется, эта молодая особа тратит большую часть своего времени и чужих денег именно в «Трефовой даме», не так ли?

— Так. Я, может быть, в самом ближайшем времени рискну поговорить с нею начистоту. Да, кстати… — Тут я записал себе для памяти, что нужно позвонить с утра в Лондон и навести некоторые справки, в том числе и о Шейле Каслсайд.

— Следующий в списке — Периго, — продолжал инспектор, глядя в свои записи. — Я с ним не так давно уже беседовал, вполне по-дружески. Дело в том, что полковник Тарлингтон, человек горячий, сказал что-то о нем моему начальнику, а тот направил его ко мне. Полковник где-то встретил Периго и остался очень недоволен его наружностью и разговорами. Вот нам и было предложено «проверить» этого человека. Премерзкая миссия, скажу я вам!.. Когда я его увидел, мне показалось, — добавил инспектор мрачно, — мне показалось, что он красит щеки!

— Вам не показалось, это так и есть, — усмехнулся я. — Периго говорит, будто он в Лондоне занимался продажей картин и его дом разбомбили, и тогда он, оставшись без дела, но имея немного денег, переехал в Грэтли, так как один его друг уступил ему коттедж за городом. Такова история, которую он рассказывает.

— Знаю, — почему-то рассердился инспектор. — И ведь все это чистейшая правда, прах его возьми! Да-да, мы проверяли. И картинная галерея и коттедж — все правда. Что вы на это скажете?

— Ничего не скажу. Я этого ожидал. Периго слишком умен, чтобы врать, когда его так легко проверить. Все это он мне рассказал при первой встрече, — он прямо-таки пристает ко всем с этой историей. Я тогда же понял, что она абсолютно правдива и под нее не подкопаешься. Он говорил мне также, что приехал сюда развлечься. Если так, то можете считать, что я приехал за тем же и что Грэтли — знаменитый курорт. Одним словом, этот Периго — фальшивая монета. И умница. Он, например, догадался, что мамзель Фифин, которую вы можете увидеть в вашем «Ипподроме» на этой неделе, не совсем та, за кого себя выдает. Видели вы Фифин?

— Завтра вечером, если все будет благополучно, поведу туда жену, — с важностью промолвил инспектор. — Я-то предпочел бы кино, но жена любит цирковые представления. Так кто же такая эта Фифин?

— Могучая женщина, примерно вашего типа, инспектор. Она работает на трапеции и предлагает всем вести счет своим вращениям и оборотам. Весь зал считает. Это очень нравится публике. Это, кроме того, очень удобно ей и тем кому она служит, так как пока все смотрят на сцену и считают, она может передавать информацию цифровым кодом.

— Та-та-та! — воскликнул инспектор. — Это что-то слишком уж сложно для меня!

Я выбил трубку о каминную решетку.

— Еще чашку, инспектор? Отлично. Вы замечаете, как я стал терпелив и кроток? Я не буду опять рассказывать вам, чего добились немцы и японцы теми методами, которые вы называете «слишком сложными». Поглядывайте иногда на карту и спрашивайте себя: мало ли сложного в мире, где мы живем?

Инспектор посмотрел на меня поверх своей чашки.

— Пожалуй, вы правы. Я часто по утрам спрашиваю себя, не снится ли мне все это. Ладно, дружище. — Он наклонился вперед и похлопал меня по колену. — Рассказывайте дальше.

— Номера телефонов, которые я дал вам, я взял, вернее, списал, сегодня у Фифин в уборной. А вот еще бумажка с какими-то цифрами, ее я подобрал там же с пола. Она, очевидно, пользовалась ею на той неделе. Я не специалист по цифровому коду и не намерен тратить время на расшифровку, а просто пошлю эту бумажку нашим экспертам. Смотрите, как все ловко придумано! Вам ничего не нужно делать, только сидеть в зале и считать вместе с остальными зрителями — и вы таким образом принимаете сообщение. Труппа все время переезжает из одного промышленного района в другой, и все заинтересованные лица без затруднений могут прийти в театр на представление. У немцев есть методы гораздо более тонкие и точные, но и этот неплох. И уверяю вас, что наш приятель Периго знает, кому понадобилась эта затея с подсчетом акробатических трюков. Я сидел на днях в «Ипподроме» на представлении почти рядом с ним и сразу заметил, что он разгадал, в чем тут дело.

— Тогда давайте арестуем эту женщину! — воскликнул инспектор.

— Сделав это, мы только вырвали бы одно звено из цепи, — вот и все. А двадцать других, более важных, уплыли бы у нас из рук. Нет, пока все идет как надо. Я не собирался утруждать вас проверкой Фифин. Предоставьте ее мне. Я просто решил вам доказать, что знаю кое-что о Периго. Кто следующий?

— Да вот… Мисс Экстон, у которой лавка, — протянул он неохотно. — Не понимаю, зачем вы ее сюда вписали.

— Хотел знать, имеются ли у вас какие-нибудь сведения о ней, вот и все, — усмехнулся я. — Мы с ней только что очень мило выпили. У нее удивительный по нашим временам запас спиртного. А заинтересовался я ею по двум причинам. Во-первых, потому что при первой же нашей встрече она мне солгала. Во-вторых, потому что она явно разыгрывает какую-то комедию. Вы не знаете, кто она?

— Племянница вице-адмирала сэра Джонсона Фрайнд-Тепли, — прочитал мне из своего блокнота инспектор. — С большими связями. Последние несколько лет перед войной жила за границей. Когда война началась, она ездила в Америку и пробыла там до прошлого лета, а вернувшись, открыла в Грэтли магазинчик. Жена заходила туда раза два, покупала у нее разные мелочи для подарков, но она почему-то недолюбливает мисс Экстон. Говорит, та слишком самоуверенна и вообще неприятная особа. Знаете, на женщин угодить трудно.

Я раскурил трубку.

— Нет, инспектор, я прекрасно понимаю вашу жену. Завтра вечером мисс Экстон обедает со мной, и я постараюсь сам узнать о ней побольше. Но она мне кажется вполне благонадежной.

— Мне тоже. Вы только теряете напрасно время мистер Нейлэнд. То есть, — он ухмыльнулся, — если вы тут стараетесь для дела, а не для себя.

Затем лицо его опять стало серьезным, и он выразительно постучал пальцем по блокноту.

— Что касается последней фамилии в списке…

— Доктор Бауэрнштерн?

— Да. Эту фамилию я не хотел бы видеть здесь. Придется мне выложить карты на стол, мистер Нейлэнд. Конечно, если вам угодно, я буду говорить с вами только как полицейский. Пожалуй, так лучше, потому что, если я буду откровенен, вы можете причинить мне большие неприятности… — Он нерешительно остановился.

— Послушайте, Хэмп, — сказал я, нарочно называя его просто по фамилии, без официального звания. — Одна из худших сторон работы, которой мне приходится заниматься — а я ее не люблю и гораздо охотнее работал бы по своей специальности, — та, что мне почти никогда не удается говорить с людьми откровенно. Я только выуживаю из них информацию. Я их ловлю, играю роль и пытаюсь понять, не играют ли роль и они. С вами ничего этого не нужно. Если я говорю вам не все, что знаю…

— Не волнуйтесь, Нейлэнд, — перебил он с усмешкой, — я не такой тупица, каким кажусь. Уж это я понимаю…

— Если я говорю вам не все, то не потому, что я вам не доверяю, а просто у человека бывают смутные догадки, подозрения, неясные еще ему самому, о которых до времени лучше не говорить. Если я поделюсь с вами, вы можете отреагировать так, что испортите мне все. Понимаете? Ну то-то! Я вам абсолютно доверяю и хочу, чтобы вы доверяли мне. Для меня такая радость, Хэмп, что есть человек, с которым я могу говорить прямо и быть самим собой. Поэтому, ради бога, забудьте о своем чине и рассказывайте, что знаете, что думаете и чувствуете.

— Хорошо, — сказал инспектор с видимым облегчением. — Значит, насчет доктора Бауэрнштерн. Я не удивился, увидев фамилию в списке, но огорчился. Огорчило меня это потому, что она мне симпатична, и я считаю, что ее обижают напрасно. Она хороший врач и, по-моему, славная женщина, и я слыхал, что она творила настоящие чудеса с ребятишками в больнице.

— Она была замужем за австрийцем, — перебил я, не желая слушать то, что я уже знал. — И считает его великим человеком, и не желает переменить фамилию, и ей живется нелегко.

— Ага, вы, я вижу, кое-что уже знаете. Должен сказать, вы быстро собираете сведения. Так вот, когда доктору Бауэрнштерну — я говорю о муже — пришлось у нас регистрироваться и потом выполнять всякие формальности, я его узнал поближе. Помню, раз он высказал мне свое мнение о фашистах… такой печали и горечи я в жизни не видел. А уж врач был — просто чудотворец! Он вылечил мою маленькую племянницу, а до него сестра возила ее в Лондон к лучшим специалистам, но все они говорили, что болезнь неизлечима. Бауэрнштерн скоро умер. Он был человек уже немолодой. По возрасту годился своей жене в отцы. Мне думается, она вышла за него потому, что очень почитала его и как человека и как врача.

— И я вынес такое же впечатление из того, что она говорила. Я с нею встретился впервые вчера вечером, и знаете где? Здесь, в комнате Олни. Она ждала его и сказала мне, что он ее пациент. А сегодня я заходил к ней и был приглашен к чаю. Она мне немножко рассказала о себе и о муже. Потом пришел Периго.

— Пе-ри-го? — Инспектор был неприятно удивлен.

— Да. Периго. Куда ни пойди, он тут как тут. Не думаю, что они с доктором старые знакомые, но, во всяком случае, они знакомы. Да, так что же дальше?

Видно было, что инспектору не хочется говорить. Его что-то мучило.

— После смерти мужа ей жилось несладко. Понимаете, фамилия у нее самая немецкая, и люди начали чесать языки, ничего толком не узнав. А она женщина очень гордая — и я ее не осуждаю, — так что можете себе представить, как она приняла это. Потом она еще нажила себе врагов откровенными высказываниями о местных непорядках — насчет состояния жилищ и прочего. Что, конечно, не улучшило отношения к ней. А тут эта история с ее деверем.

— Какая история? — Это было для меня настоящей новостью.

— Младшему брату ее мужа Отто Бауэрнштерну тоже пришлось бежать от нацистов. Он химик-металлург и отлично знает свое дело. После всяких мытарств он поступил на завод Чартерса. Это было летом. Затем против него начали кампанию, требовали его увольнения. Среди тех, кто хотел его выгнать, был человек, о котором мы говорили сегодня, — полковник Тарлингтон.

— Да, этот тоже всюду суется, — заметил я самым веселым и беспечным тоном.

— Полковник — человек почтенный и пользуется у нас здесь большим влиянием. Но, между нами говоря, он уж слишком носится со своим патриотизмом. Он заявил, что, принимая Отто на завод, администрация должна была посоветоваться с ним как с членом правления и что он не потерпит, чтобы немец или австриец проводил на заводе каждый день и половину ночи. Другие его поддержали. В том числе, — тут инспектор перешел на конфиденциальный шепот, — и наш начальник, большой друг полковника. С месяц назад буря разразилась, Отто Бауэрнштерну было предложено уйти с завода и немедленно выехать из нашего района. С завода он ушел, но затем пропал неизвестно куда. Он уложил вещи, съехал с квартиры, сказал, что едет в Лондон, но ни в Лондоне, ни в другом месте не зарегистрировался. Мы это знаем, потому что запрашивали о нем. Так до сих пор и неизвестно, что с ним сталось.

— А он жил не у своей невестки? — спросил я.

— Нет, но часто навещал ее. Она очень возмущена тем, что с ним так поступили. Говорит, он хотел только одного — помочь нам в борьбе с нацистами, а ему не дали спокойно работать и травят, как зверя. Да, она очень возмущена.

— Отсюда две возможности, — сказал я. — Первая: она могла настолько озлобиться, что ловкому нацистскому агенту нетрудно было убедить ее помочь великой германской расе, к которой принадлежал ее муж, проучить тупоголовых британцев. Вторая возможность: вся эта история — обман, и Бауэрнштерны никогда не были настоящими эмигрантами. Немцы посылали к нам немало своих агентов под видом беженцев, — да-да, и некоторые из них показывали незажившие рубцы от истязаний в концентрационном лагере. Такие вещи они всегда делают на совесть.

— Есть еще и третья возможность, Нейлэнд. — Инспектор сурово посмотрел на меня. — Эта Бауэрнштерн именно такова, какой мы ее считаем, она честная и хорошая женщина, которой сильно не повезло в жизни. Я в этом просто уверен, и я сколько раз не мог глядеть ей в глаза, потому что мне стыдно за наших горожан. Да они мизинца ее не стоят!..

Все это было сказано с большим чувством и непонятно почему вызвало у меня какую-то неловкость и стыд. Но чего мне стыдиться? Стыд тут же сменился раздражением. Эта Бауэрнштерн всегда меня раздражала, а теперь даже заочно, через своего заступника инспектора.

— Ладно, — проворчал я. — Пускай она святая. Но она ведет себя не так, как женщина, которой нечего скрывать. Когда я увидел ее здесь вчера вечером, она казалась испуганной и сегодня тоже была все время настороже. Почему?

— Потому что к ней так относились, — ответил он, не задумываясь.

Я покачал головой.

— Нет, тут не только это. А кстати, вы действительно хотите разыскать и арестовать Отто Бауэрнштерна?

Он наклонился ко мне и сказал шепотом:

— Нет, не хочу. То есть, не хочу в том случае, если он такой человек, как я думаю. А почему вы спросили?

— Потому что мне, кажется, известно, где он находится. Я сильно подозреваю, что он прячется в одной из комнат верхнего этажа в доме своей невестки, вашей приятельницы.

— Вы в этом уверены?

— Нет, но я готов поставить ящик сигар против земляного ореха, что он там. Сегодня мне было достаточно взглянуть на этих женщин, в особенности на служанку, у которой лицо как открытая книга, чтобы понять, что они кого-то прячут в доме. А теперь мне ясно, кого.

Инспектор звучно шлепнул себя по коленям и встал.

— Лучше бы вы мне этого не говорили, — сказал он с нескрываемым отвращением.

— Погодите минутку! Не вздумайте пойти туда и арестовать его.

— Раз мне известно, где он, что же мне остается делать? Его будут судить за уклонение от регистрации.

— Я имею полномочия от отдела — могу, если угодно, показать вам эту бумагу, но мне придется извлечь ее из подкладки саквояжа, — которые дают мне право требовать всяческого содействия от полиции того района, где я работаю. Хотите взглянуть?

Он усмехнулся.

— Что же, пожалуй, раз уж к слову пришлось. Я ведь до сих пор не работал ни с кем из ваших.

Я распорол шов в подкладке саквояжа и показал инспектору бумагу. Она произвела впечатление.

— Что ж, все как надо, — сказал он, хмурясь. — Значит, вы хотите, чтобы я оформил ордер на арест Отто Бауэрнштерна?

— Нет. Я хочу, чтобы вы оставили Отто в покое, и беру всю ответственность на себя.

Недовольное выражение мигом слетело с лица инспектора.

— Вот это другое дело. И знаете, по-моему, вы неправы. Я ручаюсь моей пенсией, что миссис Бауэрнштерн — честный человек. А я неплохо разбираюсь в людях.

— Не сомневаюсь в вашем умении разбираться в людях, инспектор, — сказал я. — Но мы живем в странное время, когда с человеческим умом происходят странные вещи. Мир переживает сложнейший момент, а мы стараемся убедить себя, что все очень просто. Деньги, политика, честолюбие, частные точки зрения и предрассудки, злоба, тайные замыслы — все смешалось в этой войне. Она подносила мне столько неожиданностей, что теперь я больше не позволю себе ничему удивляться. И я ни за кого и ни за что не ручаюсь, пока у меня нет убедительных доказательств.

Хэмп пристально посмотрел на меня.

— Мне думается, вы были счастливее до того, как занялись своей нынешней работой, Нейлэнд, — сказал он вдруг.

— Я уже давно перестал быть счастливым, — ответил я неожиданно для себя самого. — Я получил свою долю счастья и лишился его и ни на что больше не надеюсь… Завтра утром, если вы не возражаете, я зайду к вам позвонить. Спасибо, что побывали у меня. А теперь я перелистаю записную книжку бедняги Олни.

Как только инспектор вышел, я принялся за записную книжку. Странно и грустно было разбирать эти каракули — все, что осталось от человека. Сотрудники Особого отдела работают не так, как мы. Они гораздо дольше живут в одном месте, занимаясь каким-нибудь обычным трудом, и поэтому вся система их слежки и техника ее носят иной характер. Записная книжка Олни на первый взгляд могла показаться книжкой мастера авиационного завода. В ней было множество записей, связанных с работой в цеху. Но я понимал, что в ней должны быть какие-нибудь указания на то, чем были заняты его мысли, — не случайно он, собрав последние силы, выбросил ее перед смертью из кармана, чтобы она не попала в руки убийц. И действительно, последние несколько страничек содержали как бы его прощальный наказ мне и должны были заменить нашу несостоявшуюся беседу. Теперь дело было за мной.

На первой страничке было написано «Трефовая дама» и стоял большой вопросительный знак. Наспех набросанная схема с таинственным Х в центре кружка, изображавшего город, отходящие от него линии и пометка: «Один пункт связи в городе, другой — вне его?» Короткая запись: «Как насчет окна?» В другом месте еще короче: «Вероятно, Америка». Дальше ссылка на запись, сделанную месяца два назад (запись эта, которую я с трудом отыскал, состояла из одной фразы: «Оба утверждают, что у него на левой щеке след глубокого шрама»). На последней странице два слова, отмеченные жирной «птичкой»; я долго не мог их разобрать, но в конце концов пришел к заключению, что там написано: «Искать шрам». На последних трех страничках еще несколько отдельных слов, из них два-три подчеркнуты. Особенно выделены слова «цветы» и «сладкое».

Я сделал выписки из заметок Олни и сопоставил их с теми скудными сведениями, какие сам успел добыть. Результаты, как вы догадываетесь, получились не слишком утешительные. Ясно было одно: люди, которых мы выслеживаем, узнали, кто такой Олни, догадались, что ему слишком многое известно, и нанесли удар первыми. (Меня очень тревожило еще исчезновение его зажигалки.) Возможно, что следующий на очереди — я.

Перед сном мне захотелось проветрить прокуренную комнату. Я потушил свет, распахнул окно и минуту-другую уныло смотрел во мрак затемненных улиц.

6

Придя на следующее утро в полицейское управление, я не застал инспектора, но он, уходя, распорядился, чтобы мне позволили вызвать по телефону Лондон. Мне нужно было навести через отдел справки о Фифин, о Бауэрнштернах и узнать кое-что, связанное с Канадской тихоокеанской железной дорогой. Я знал, что все это выяснят очень быстро, и поэтому остался ждать ответа. Таким образом, я почти все утро провел в кабинете инспектора. Хэмп появился сразу после того, как я закончил телефонный разговор. Я вернул ему книжку Олни и спросил, удалось ли узнать что-нибудь о номерах, которые я нашел у Фифин.

— Я узнал все, но вы будете разочарованы. Вот ваш список… Это телефон «Трефовой дамы», я уже вам вчера говорил. Первый сверху — телефон театра, так что он никакого интереса не представляет.

— Ровно никакого. Ну, а остальные четыре?

— Гм… А вот следующий меня немного удивил, — сказал инспектор, ткнув пальцем в один из номеров. — Мне бы сразу следовало его вспомнить. Ведь это телефон Электрической компании Чартерса. Зачем какой-то акробатке мог понадобиться этот телефон? Непонятно!

— Там шесть тысяч рабочих и служащих, — сказал я равнодушно. — Она может объяснить, что один из них — ее хороший знакомый. Дальше, пожалуйста!

— Дальше аптекарь, уважаемый человек, известный в городе. У него есть грим и прочее, что нужно актерам, кроме того, он достает им аспирин и другие лекарства. Небольшой побочный заработок. Торгует он совершенно открыто и честно. Следующий тоже в порядке, я выяснял. На квартире у акробатки нет телефона, а этот номер — соседский, через площадку. В случае чего туда можно позвонить, и соседи ей передадут. По соглашению. Это здесь обычное дело.

— Никогда не видел такого количества пустышек! — сказал я с раздражением. — Ну, а последний? Галантерейная лавка или газетный киоск?

— Вы угадали. Лавка. Я ее знаю. Фамилия владельца — Силби. Он торгует газетами, сигаретами, всякой всячиной. Принимает письма до востребования. Мне к нему идти бесполезно — у Силби в свое время были неприятности с полицией. Так что сходите вы сами. Это на Мьюли-стрит. Увидимся еще сегодня?

— Вряд ли, — сказал я угрюмо. Я возлагал столько надежд на бумажку с номерами телефонов, и к чему все свелось? Впрочем, должен оговориться: тому факту, что среди них оказался телефон Электрической компании, я придавал больше значения, чем можно было заключить из моего ответа инспектору.

Хэмп объяснил мне, как найти лавку Силби на Мьюли-стрит, между рыночной площадью и заводом Чартерса.

Это была дрянная улица, тонувшая в густой черной грязи, и лавка Силби была здесь вполне на месте. Таких лавчонок в Англии тысячи, и одному богу известно, кто их выдумал. Тут продавались газеты, программы скачек, бульварные романы в бумажных обложках, открытки с толстоногими и толстозадыми женщинами, астрологические изыскания по шести пенсов за книжку, сонники и уйма всякой другой дешевой дряни. В мирные времена здесь, наверное, бойко торговали сигаретами и шоколадом. Что-то притаившееся, вороватое чудилось в этой тесной лавчонке, по которой давно скучала мусорная свалка. Я застал слонявшуюся без дела пожилую чету, очевидно, мистера и миссис Силби. При взгляде на их бескровные лица с подслеповатыми глазами вспоминались те твари, что кишат в каждой гнилой деревяшке. У обоих рты были всегда полуоткрыты, оба беспрестанно шмыгали носом, издавая какие-то противные, хлюпающие звуки.

— Да? — спросил мистер Силби.

Я собирался начать с того, что хотел бы время от времени пользоваться их телефоном, но теперь решил действовать напрямик.

— Вы мистер Силби? Вот в чем дело. Я только что видел номер вашего телефона у одной особы… — Я сделал паузу и увидел, что в его выцветших глазах мелькнул страх. Женщина подошла поближе, и мне показалось, что она тоже испугана.

— А вы кто такой? — спросил он неуверенным, дрожащим голосом.

— Это вас не касается… — отрезал я свирепо. И вот тут-то, будь он честный человек, он непременно послал бы меня к черту. Но он, конечно, этого не сделал.

— Я желаю знать, как номер вашего телефона попал к…

Спеша оправдаться, женщина перебила меня:

— Видите ли, сэр, так как у нас есть телефон, а у многих нету, некоторые покупатели сговариваются с нами. Они наш номер сообщают своим знакомым, а те передают через нас все, что нужно, и за это мы получаем шесть пенсов. То же самое и с письмами. И людям удобно, и нам небольшой доход.

— Есть у вас список ваших абонентов? — спросил я резко.

— Как же, сэр! Можно показать, если угодно, сэр! Принеси джентльмену список, Арнольд.

Арнольд показал мне список, и, конечно, я ничего из него не узнал. Сплошь все Смиты, Брауны и Робинсоны. Отдавая через прилавок этот список хозяину, я вдруг заметил на полу среди мусора окурок сигареты. Он был много длиннее, толще и чище, чем обычно бывают окурки в таком месте. Я его подобрал и, уже отойдя от лавки, остановился на улице, чтобы рассмотреть его. Как я и думал, это была американская сигарета. Можно было даже прочесть конец слова, напечатанного мелким шрифтом: «илд». Честерфилд! Значит, только что к Силби заходил покупатель, куривший честерфилдские сигареты. Но я готов был дать голову на отсечение, что ни один покупатель с этой улицы не курит «Честерфилд» — его в Грэтли ни за какие деньги не достанешь. Ясно, что человек, бросивший в лавке Силби этот окурок, приходил туда, чтобы справиться относительно вызова по телефону. Дойдя в своих размышлениях до этого вывода, я случайно оглянулся и увидел, что мистер Силби, как гигантский трясущийся термит, стоит в дверях лавки, вперив в меня стеклянные глаза.

Миссис Уилкинсон оставила мне кое-что на завтрак, и я поел у себя наверху, глядя, как черный дождь поливает двор и садик. Мне предстояло послать в отдел подробный отчет, и так как его нужно было зашифровать, то это отняло у меня большую часть дня. Отправив письмо, я под дождем чуть не бегом вернулся домой, напился чаю и лег вздремнуть. Меня окружили легкие, радостные сновидения. Я видел себя в Чили; стояло чудесное солнечное утро, со мною была Маракита и наш мальчик, и Пауль и Митци Розенталь. А в следующую минуту, очнувшись, я вспомнил, что я в Грэтли, на Раглан-стрит, лежу на диване, что за окном умирает хмурый январский день, а я постарел, очерствел, выдохся, из живого человека стал чем-то вроде тени. И я злился. Сны не должны быть так ярки и так мимолетны.

Злила меня еще одна неприятная вещь — то, что я не переставал думать об этой Бауэрнштерн, и хотя не помнил ясно, да и не хотел помнить ее лица, передо мной стояли зеленовато-карие глаза, горящие и печальные. Я твердил себе, что мне нет никакого дела до этой женщины и что если я решил на час-другой выбросить из головы все дела, с какой стати утомлять себя мыслями о подозрительных личностях? Но все было напрасно.

Без десяти семь, — скорее по счастливой случайности, чем благодаря умелому лавированию, — я добрался во тьме кромешной до той самой двери, за которой накануне вечером целовал мисс Экстон. Митинг был назначен в городском зале на площади, в каких-нибудь трех минутах ходьбы от лавки мисс Экстон. Поэтому мы с нею успели еще подняться в гостиную, и меня снова угостили канадской водкой. Обычно я почти не пьянею, но сейчас я проглотил неразбавленную водку так быстро, что сразу почувствовал действие алкоголя. Мисс Экстон — странно, я до сих пор не знал ее имени — была очень эффектна и более чем когда-либо походила на зелено-золотую, огненно-ледяную королеву. В ее обращении со мной ничто не напоминало о вчерашних поцелуях, но и не давало повода думать, что она отрекается от них. Большинство женщин стали бы ко мне нежнее или, наоборот, холоднее, а эта держалась совершенно так же, как вчера в начале нашего разговора.

Перед самым уходом я вдруг вспомнил, что не заказал для нас обеда в «Трефовой даме». Я позвонил Фенкресту и, называя его «мистер Сеттл», но так, чтобы он понял, что для меня он по-прежнему Фенкрест, сказал ему прямо, что рассчитываю на хорошее обслуживание. Он клятвенно обещал, что все будет на высшем уровне. Вешая трубку, я подметил пытливый взгляд мисс Экстон, но она не сказала ничего, а я сделал дерзко-самодовольную мину тупого и похотливого самца, который готовится совратить женщину.

Когда мы вышли, она вдруг заметила:

— Слушая, как вы заказываете обед, можно подумать, что никакой войны нет.

Нужно было подать соответствующую реплику.

— Когда мужчина ведет красивую женщину обедать, ему нет никакого дела до войны.

Она легонько сжала мою руку у плеча, как бы благодаря за эту идиотскую фразу. Помню, я подумал, долго ли может продолжаться эта комедия. Ведь чуть не каждое наше слово и жест были просто оскорбительным отрицанием всякого ума в собеседнике.

Но все познается в сравнении. Несколько минут спустя я понял, что значит неуважение к уму другого. Этот митинг! Геббельс мог бы передавать его прямо в эфир. Если даже такие митинги, проходившие по всей стране, не подорвали дела обороны, значит, мы сумеем победить Гитлера.

Зал, похожий на дешевый гроб громадных размеров, щедро украсился флагами в доказательство того, что он на нашей стороне. Народу собралось довольно много — служащие, торговцы, жители пригородов (для рабочих устраивались отдельные митинги в заводских столовых). Председательствующий, мэр Грэтли, прочел по бумажке вступительную речь. Он читал настолько медленно, что даже такие слова, как «который» и «где», приобретали загадочный и довольно зловещий смысл и от них веяло черной магией. Объявив, что местный член парламента не нуждается в представлении, он тут же представил нам этого самовлюбленного и нервного человечка, который держался как обидчивый гость на свадьбе. У него была манера выкрикивать банальности таким сердитым голосом, будто мы спорили с ним много часов и его терпение истощилось. Он, вероятно, занимал какую-нибудь очень скромную государственную должность, он старался внушить нам, что они с Черчиллем вдвоем взвалили на себя всю оборонную работу. Он был не очень последователен. То он ругал нас за непонимание того, что это наша война, война всего народа, то давал понять, что война, в сущности, дело не наше, а его и нескольких его вестминстерских знакомых. Он негодовал на то, что у нас слишком много критикуют, что слишком многие «сидят себе и критиканствуют», но наряду с этим возмущался нашей «самоуспокоенностью» и доказывал, что в ней-то и заключается главная опасность. Он заявил, что вряд ли хоть кто-нибудь из нас честно делает то, что нужно, но не сказал, что именно нужно делать. В конце концов оказалось, что он и Британская империя воюют за свободу, что они всегда защищали ее и сейчас не дадут ей погибнуть. За что мы и наградили его взрывом аплодисментов.

Следующий оратор был высокий мрачный человек, сэр Такой-то. Этот разрешал все вопросы очень просто. Беда в том, сказал он, что у нас на службе множество немцев, которым мы поручаем говорить по радио с Германией и обещать германскому народу то, другое, третье, тогда как следовало бы выгнать этих немцев-вещателей и их друзей, левых либералов-интеллигентов, и объявить Германии, что мы будем беспощадно уничтожать всех немцев, дав ей понять, что мы не намерены больше «терпеть всякие глупости». Это неизбежно приведет нас (он не сказал, какими путями) к скорой и полной победе. К концу этой замечательной речи, которая словно была написана для него Геббельсом, я уже спрашивал себя, зачем я трачу время, выслеживая нацистских агентов, когда такие господа стоят каждый целой дюжины.

Наконец выступил человек, которого я, собственно, и пришел послушать, — полковник Тарлингтон. Я не видел его ни разу после той встречи у конторы завода, но за это время мне пришлось неоднократно слышать о нем от разных людей. Как и в первую встречу, он напомнил мне генерала прошлой войны, сменившего мундир на штатское платье. Говорил он очень хорошо, хотя, как всегда, отрывисто, видимо, привык ораторствовать с трибуны и знал свое дело отлично. Он расшевелил публику, чего явно не сумели сделать три предыдущих оратора. До сих пор я слушал рассеянно, думал о другом. Но полковника я стал слушать внимательно, стараясь ничего не пропустить.

Избрав позицию мнимой чистосердечности — я, мол, человек прямой, без всяких вывертов, — Тарлингтон объявил, что он — за настоящую оборонную работу без слюнявой сентиментальности. Всех, кто устраивает забастовки или кричит о своих драгоценных «правах», нужно отправить на фронт, а если они не угомонятся, немедленно расстрелять. Он намекнул, что лидеры лейбористов, пользуясь своим положением, шантажируют страну. Он сказал, что у нас болтают невероятную, фантастическую чепуху о послевоенном переустройстве мира. Война еще не выиграна, и, если даже мы ее выиграем, мы будем беднее, чем до нее, и все здравомыслящие люди должны уже сейчас делать все для того, чтобы укрепить позиции работодателей, частную инициативу и обеспечить необходимый контроль капитала над трудом. Он просил нас не забывать, что коммунисты продолжают свою деятельность в нашей среде и широко используют сентиментальный бред о России, который слышишь сейчас повсюду.

В заключение мы узнали, что нашей стране нужен сейчас тот непоколебимый дух старой Англии, благодаря которому наш флаг развевается во всех концах мира.

Сказано было, разумеется, еще очень многое, но общий смысл всего был именно таков. Я заметил, что несколько репортеров стенографируют речь полковника, и подумал, что, несомненно, некоторые наиболее провокационные фразы будут приведены не только в местной прессе. Во время этой речи раздалось два-три возгласа протеста из глубины зала, но их тотчас заглушили аплодисменты поклонников Тарлингтона в первых рядах. Впрочем, даже и эта публика не вся была довольна: я приметил вокруг себя несколько сосредоточенных и недоумевающих лиц. Во всяком случае, Тарлингтон хорошо сделал свое дело.

— Ну, что вы скажете? — спросила меня мисс Экстон, когда мэр предложил выразить полковнику благодарность.

Я ответил ей самым непринужденным тоном:

— Скажу, что полковник Тарлингтон — в высшей степени ловкий человек.

Она обожгла меня сверкающим синим взглядом, но разговаривать было уже некогда.

Когда мы пробирались к выходу, я заметил в толпе озабоченное лицо, которое тотчас узнал. Это был Хичем из Электрической компании. Он торопливо протолкался к нам и, извинившись перед мисс Экстон, отвел меня в сторону.

— Я вам только что отправил письмо, мистер Нейлэнд, — начал он. — Сегодня было заседание правления, и я, как и обещал, поставил вопрос о вас. Я не скрыл, что у вас нет опыта в нашей работе, но указал на вашу квалификацию и опыт в организации труда. Правление сначала возражало, но неожиданно один из влиятельных членов правления вдруг предложил взять вас на испытание, так как мы очень нуждаемся в хороших работниках. Если вы не уедете из Грэтли и зайдете ко мне в середине будущей недели, я смогу вам кое-что предложить.

— Очень, очень вам благодарен, — сказал я, скрывая изумление, и с невольным раздражением подумал, что, если бы мне действительно нужна была служба, никогда она не досталась бы мне так легко. — Кстати, не скажете ли вы, кто это похлопотал за меня?

Хичем усмехнулся.

— Скажу, но смотрите, не выдавайте. Вы его только что слушали. Это полковник Тарлингтон.

Очень довольный, я вернулся к мисс Экстон. Наконец-то дела мои двигаются вперед! Мне показалось, что она опять с любопытством посмотрела на меня. Мы очутились теперь в давке у самого выхода. Кто-то около нас сказал, что дождь все еще льет.

— Ах, боже мой, какой я разиня! — воскликнул я, на этот раз совершенно искренно. — Я начисто забыл, что до «Трефовой дамы» две мили. А такси не найдешь.

— Тут совсем близко проходит автобус, — успокоила меня мисс Экстон. — Сейчас как раз должен подойти. Бежим скорее!

Мы побежали и действительно успели на автобус. Всю дорогу пришлось стоять, и вокруг было слишком много мокрых пальто, но мисс Экстон это ничуть не смущало. Я считал, что она из породы людей требовательных, разборчивых и довольно нетерпимых. Но она обладала способностью удивлять и на этот раз удивила меня больше, чем когда-либо.

В «Трефовой даме» я сразу же увлек ее в бар, где царил широколицый любезный Джо. В этот час посетители уже отобедали, и в баре сидели всего несколько человек. Знакомых среди них не было. Я заказал два двойных мартини.

— Вы ведь не любите сладкий? — спросила мисс Экстон.

— Нет. Джо, смотрите, чтоб был не сладкий.

— Постараюсь, — ответил Джо, показывая золотой зуб. — Но в такое время, когда всего не хватает, он сам собой получается сладкий.

Это повторенное несколько раз слово «сладкий» смутно напомнило мне о чем-то, но я не сразу сообразил, о чем именно, и минуты две напряженно думал. Потом вспомнил. Среди отдельных слов, записанных Олни на последних листках его записной книжки, было и слово «сладкое». Пока я размышлял об этом, Джо предложил мисс Экстон сигарету.

— Вы, кажется, любите честерфилдские, — говорил он. — У меня еще сохранился небольшой запасец.

— А что, их очень трудно достать? — спросил я, отказавшись от предложенной и мне сигареты.

Джо прищурился.

— У Борани я познакомился с ребятами из американского посольства. Пока у них были запасы, они и меня не забывали. У меня до сих пор сохранилось немножко.

— Чтобы самому курить и других угощать, а? — ввернул я небрежно.

— А как же! Только, поверьте, я далеко не каждого угощаю.

Итак, похоже на то, что Джо или кто-то из его знакомых приходил в лавку Силби незадолго до меня. Вряд ли в таком месте, как Грэтли, еще у кого-нибудь есть запас американских сигарет. Затем трудно предположить, что кто-нибудь, случайно получив от Джо сигарету, унес ее отсюда и выкурил где-то на Мьюли-стрит, в лавке Силби. Впрочем, Джо и его приятели могли ходить к Силби и по делам, которые меня не интересуют.

Мы уже допивали мартини — кстати сказать, очень крепкий, — как вдруг мисс Экстон спросила:

— Кто этот человек, с которым вы разговаривали после митинга? Я его где-то встречала.

— Это Хичем с завода Чартерса. — Я воспользовался удобным моментом и продолжал: — Он сказал, что правление как будто намерено предложить мне работу.

— Вот замечательно! — улыбнулась она.

— Еще бы! Между прочим, правление хотело мне отказать, так как я не специалист по электротехнике, но один из членов правления вступился за меня. И знаете кто?

— Догадываюсь, — отозвалась она спокойно, снова ошеломив меня. Я был уверен, что она притворится, будто ничего об этом не знает. — Полковник Тарлингтон?

— Господи, откуда вам это известно? — спросил я с невинным видом, стараясь, чтобы на лице моем можно было прочесть не больше, чем на свежевыбеленной стене.

Она попалась на удочку.

— Вчера вечером после вашего ухода я вспомнила, что вы говорили насчет службы, и позвонила полковнику. Просила за вас.

— Ну и молодчина же вы! — сказал я, глядя на нее так, будто мне хотелось опять целовать ее. — Но я не знал, что вы с ним близко знакомы. Помните, вы говорили, что почти не знаете его и что он не в вашем вкусе?

— Так оно и есть, — ответила она, и глазом не моргнув. — Но мы встречались несколько раз. Имела же я право сказать ему, что такой человек, как вы, может быть им полезен! Полковник ничуть не рассердился. Напротив, поблагодарил меня. И вам следовало бы сделать то же самое.

— Ну, конечно, я вам ужасно благодарен, — сказал я с пафосом. — Надеюсь доказать это при первом удобном случае.

В «Трефовой даме» в этот вечер царило большое оживление. Столовая была переполнена, незанятым оставался только один столик, который Фенкрест приберег для меня. Я увидел миссис Джесмонд в обществе офицеров и каких-то дам, а за другим столом, в компании военных, — Шейлу Каслсайд. Зато Периго на этот раз нигде не было видно. Обед нам подали очень хороший и для меня раздобыли бутылку великолепного Meursault, которую я честно разделил с мисс Экстон, по-видимому, не боявшейся спиртного. За обедом мы говорили больше всего об Америке. Я знал от инспектора, что она туда ездила. Она рассказывала мне, как гостила у друзей в Калифорнии, пока не почувствовала, что ее долг — вернуться на родину и работать для фронта. Вернувшись, пробовала заняться то тем, то другим, но ничего у нее не ладилось, и она в конце концов открыла магазин подарков. Вся эта история, разумеется, не выдерживала никакой критики, но еще не настало время сказать ей об этом.

Я видел, что она сегодня искренно наслаждается всем. Я часто потом спрашивал себя, почему она была так весела в тот вечер. Оркестр гремел, почти не умолкая, и мы во время обеда разок потанцевали. После некоторого нажима с моей стороны официант принес мне того бренди, которым нас угощала миссис Джесмонд два дня назад; в это время к нашему столику подошел летчик, был мне представлен, отказался от бренди и пригласил мисс Экстон танцевать.

Не успели они отойти от стола, как ко мне подлетела Шейла Каслсайд. Как всегда возбужденная, а может быть, и чуточку подвыпившая, она была сегодня очень привлекательна. Мне нравился этот длинноватый, бесстыжий нос и забавные глаза — один немножко темнее другого.

— Где вы пропадали? — осведомилась она.

Я объяснил, что рыскал по городу, по разным делам и почти все время был очень занят.

— Зачем вы притащили с собой эту ужасную особу? — Шейла скорчила гримасу. — Я ведь вам говорила, что я ее терпеть не могу.

— Говорили. Но в конце концов я вам не муж, Шейла. Так что не устраивайте мне сцен.

— Если б вы знали то, что знаю я… — начала она, но вдруг осеклась.

— Что же именно?

— Нет, ничего. Напрасно я заговорила о ней. Раз она ваш друг… — Шейла пожала плечами.

Я заглянул ей в глаза.

— Шейла, мы с вами хотели поговорить, помните? Разговор будет серьезный.

Она испуганно, но утвердительно кивнула головой.

— Я готова. Когда хотите…

Едва Шейла подошла ко мне, я решил, что разговор с ней не следует откладывать. Справки, наведенные мною сегодня утром через отдел, дали мне в руки все, что нужно.

— Отлично. Но говорить здесь, на людях, неудобно. Если можете, улизните от своей компании, а я оставлю мисс Экстон на полчаса с ее летчиком. Нельзя ли где-нибудь поговорить без свидетелей? Не беспокойтесь, будет только разговор, больше ничего.

— Да знаю я, черт возьми! — сказала она. — Может быть, наверху есть свободная гостиная. Надо поискать. Кто первый найдет, пошлет другому записку… Что, эта Экстон пила бренди?

— Нет, даже не дотрагивалась. Хотите?

— Ваше здоровье! — Шейла залпом проглотила драгоценный напиток. — Не заказывайте ей больше. Она того не стоит. Ну, я пошла.

Она вернулась к своей компании, затем, посидев минуты две, подошла к миссис Джесмонд и заговорила с нею — должно быть, спрашивала относительно гостиной. Мне пришел в голову другой план, и, воспользовавшись тем, что мисс Экстон еще танцевала и, видимо, не собиралась пока бросать своего кавалера, я вышел и отправился на поиски Фенкреста. В кабинете его не было, в баре тоже, поэтому я вернулся и как раз вовремя, чтобы заказать выпивку для мисс Экстон и ее кавалера. Я извиняющимся тоном сказал мисс Экстон, что здесь обедают мои знакомые, с которыми я хотел бы перемолвиться несколькими словами, и, кроме того, мне нужно позвонить по междугородному телефону. Так, может быть, она потанцует, пока я все это проделаю? Она секунду пытливо смотрела на меня, словно спрашивая, что все это значит, но затем улыбнулась и сказала, что, конечно, с удовольствием потанцует еще, потому что ее летчик — великолепный партнер. Я подтвердил, что они прекрасная пара.

Шейла уже отошла от миссис Джесмонд; последняя несколько раз с улыбкой взглянула в мою сторону, и я счел необходимым подойти к ней. Я недолго выжидал удобного момента. Оркестр заиграл вальс, любимый танец мисс Экстон, и она умчалась с представителем военно-воздушных сил.

Некоторые из компании миссис Джесмонд танцевали, и она усадила меня рядом. Сегодня ее бархатные щеки еще больше напоминали персик и были еще соблазнительнее. Я посмотрел на ее стройную шею, и мне захотелось что-то с нею сделать. Но что? Погладить или свернуть? Этого я и сам не знал.

Я спросил, не видела ли она Периго.

— Не видела с того вечера, когда он без всякого приглашения пришел в мою гостиную наверху, — отвечала она.

Я пустил пробный шар:

— Знаете, как это вышло? Я искал вас, поднялся и заблудился. Вдруг вижу: у закрытой двери стоит Периго и явно подслушивает. Я сначала остановился, потом пошел прямо к двери, и в эту самую минуту ваш приятель из Манчестера открыл ее.

— Это все именно так и было, мистер Нейлэнд?

— Именно так, миссис Джесмонд, — ответил я твердо. — Как вы думаете, чем занимается Периго?

— Не знаю. — Она широко раскрыла глаза и шепотом добавила: — Не шантажист ли он? А вы как думаете?

— Он говорит, что он бывший торговец картинами и приехал сюда, потому что один приятель сдал ему свой коттедж.

— Это слишком очевидная ерунда.

— Меня это заинтересовало, — продолжал я небрежно, — и я попросил знакомого, который знает всех и вся, навести справки. Ответ очень любопытный. Оказывается, Периго действительно торговал картинами.

Она раскрыла портсигар.

— Я удивлена, — сказала она медленно, постукивая сигаретой о крышку. — Хотя он знает толк в живописи. Между прочим, он тогда наврал, что часами любовался моими картинами. Он их всего-то один раз и видел. Он постоянно врет. И себе на уме. Помните, как он говорил о войне в тот вечер? Уж, конечно, с определенной целью.

— Да, и у меня тоже сложилось такое впечатление, — сказал я уклончиво. — Он всегда хитрит со мной. Видимо, ловит. Догадывается, что я смотрю на вещи не так, как разные близорукие глупцы.

Она в каком-то раздумье глядела на меня, а я в это время заметил, что сигарета у нее не зажжена. Я стал нашаривать в кармане спички, но миссис Джесмонд остановила меня.

— Спасибо, не трудитесь. У меня есть хорошенькая новая зажигалка, и мне хочется ее испробовать.

Она достала из сумочки маленькую зажигалку, красную с черным, точно такую, как та, что лежала у меня в кармане. Такой зажигалки не купишь нигде. Итак, либо эта женщина из наших, либо у нее зажигалка Олни. Пришлось соображать быстро. «Если миссис Джесмонд не наша, но знает назначение наших зажигалок, — размышлял я, — то, показав ей свою, я тем самым открою, кто я, и разрушу все сделанное до сих пор». Риск был слишком велик, и я пошел на компромисс, сказав:

— У меня есть почти такая же — подарок одного старого приятеля.

Миссис Джесмонд безмятежно смотрела мне в лицо. Было ясно, что она не обратила внимания на эту условную фразу и, значит, не связана ни с контрразведкой, ни с Особым отделом, ни с военной разведкой. Теперь надо было выяснить, как к ней попала зажигалка Олни.

— Мой приятель, — продолжал я, — сам делает эти зажигалки, и они редко попадают в продажу. Держу пари, что вы свою не купили.

— Нет, — улыбнулась она. — Мне ее подарили вчера вечером. Прелесть!

Я старался не выдать своего волнения.

— А кто подарил?

Она не нашла мой вопрос неуместным. Наоборот, ей было приятно.

— Дерек Мюр. Вы ведь его знаете? Вон тот высокий… майор авиации… танцует с толстушкой в зеленом.

Я посмотрел на майора — это был один из всегда сопровождавших ее поклонников. Разумеется, она сказала правду. И тем самым задала мне нелегкую задачу. Я был убежден, что это зажигалка Олни. Откуда взял ее летчик? Придется его допросить — и сделать это тактично, чтобы он не догадался, что кроется за всем этим. Но когда и как подойти к нему, не вызвав подозрений у миссис Джесмонд? Пока я ломал себе голову, подошла официантка, спросила, не я ли Нейлэнд, и сунула мне в руки записку. Это, разумеется, не укрылось от глаз миссис Джесмонд, и, когда я, извинившись, развернул записку, она иронически усмехнулась, как женщина, ставшая свидетельницей чужой интриги. Но, может быть, я и ошибался. Может быть, она просто подумала, что я болван и больше ничего.

В записке было сказано: «Номер 37. Как можно скорее. Ш. К.». Это могло означать только одно: Шейла Каслсайд желает немедленно видеть меня наверху, в номере 37. Я бросил взгляд вокруг — Шейлы нигде не было. Следовательно, она уже там. Мисс Экстон все еще вальсировала в объятиях летчика. Я повернулся к миссис Джесмонд и довольно неуверенно попросил разрешения позвонить по междугородному телефону.

— Разумеется, пожалуйста. Но смотрите, не попадите в беду, — добавила она с улыбкой.

— В беду? — удивился я, вставая. — Почему?

— Не знаю. У этих междугородных телефонных разговоров иногда бывают неприятные последствия. Так что осторожность не помешает.

Наверху было очень тихо и безлюдно. Я несколько минут бродил по тускло освещенным коридорам, пока в конце одного из них — полутемном уединенном уголке, словно существующем вне остального мира, — не наткнулся на номер 37. Я постучал и вошел. Это оказалась не гостиная, а спальня, и Шейлы я здесь не обнаружил. В этой комнате никто не жил, но свет горел, и было тепло от раскаленной электрической печи, которую, очевидно, включили по крайней мере четверть часа назад. Двуспальная кровать была покрыта розовым стеганым пуховым одеялом, и все вокруг тоже было розовое, так что комната производила впечатление «дамской», и притом очень дурного тона. По одну сторону электрической печи стоял диванчик, по другую — кресло. Здесь можно, конечно, посидеть и поговорить, но эта комната в розовеющих шелках недвусмысленно говорила о том, что от вас ждут совершенно иного. Я сразу почувствовал это и стоял на пороге, не понимая, кто из нас ошибся — я или Шейла.

Через минуту влетела она, с треском захлопнула дверь и, увидев, где мы находимся, свирепо набросилась на меня:

— Господи! Привести меня сюда! Да как у вас нахальства хватило!

В это мгновение что-то тихо щелкнуло: нас заперли снаружи. Шейла тоже услышала этот звук и стала яростно дергать дверную ручку.

— Одну минуту, — спокойно остановил я ее, когда она уже собиралась снова заорать на меня. — Прежде чем устраивать сцену, взгляните-ка. — И я показал ей записку.

— А мне передали записку от вас! — ахнула Шейла. — Где она? Ах, да, я же ее порвала… Но неужели вы не видели, что это совсем не мой почерк?

Я не спросил, каким образом, по ее мнению, я мог это увидеть. Нужно было поскорее успокоить ее. Вероятно, тот, кто это подстроил, как раз и рассчитывает, что Шейла начнет скандалить, шуметь, колотить в дверь и наше пребывание здесь вдвоем станет достоянием гласности.

— Послушайте, Шейла, — начал я, — кто-то послал нам фальшивые записки и теперь запер нас. Не знаю, какая у него цель. Это или просто идиотская шутка, или что-нибудь похуже. Но самое лучшее — отнестись к этому хладнокровно. Мы пришли сюда поговорить — так давайте поговорим. И не беспокойтесь, дело ограничится одним разговором, дальше этого я не пойду. Тем более, — я усмехнулся, — что подобная спальня, как ничто, способна удержать человека от глупостей. Ее следовало бы показывать молодым людям, которые собираются постричься в монахи. Ну, присаживайтесь и перестаньте нервничать.

Мои слова произвели желаемое действие. Шейла села на диванчик и, глядя, как я устраиваюсь в кресле, вдруг захихикала.

— Не хватает только новеньких чемоданов и конфетти на полу, тогда было бы прямо как свадебное путешествие.

— Ну, а на самом деле ничего похожего, — сказал я, не зная, с чего начать, потому что мне не хотелось слишком много ей выкладывать. Мы помолчали.

Совершенно неожиданно Шейла сказала:

— Поцелуйте меня.

Я выпучил глаза.

— Господи помилуй, минуту назад вы готовы были закатить истерику, а сейчас…

— А сейчас совсем другое дело, — перебила она нетерпеливо. — Я знаю, что через минуту вы заговорите серьезно и, наверное, очень строго, а несмотря на это, вы мне все-таки нравитесь. И я буду спокойнее и увереннее, если вы меня поцелуете. Просто по-дружески, ласково — больше ничего.

Я поцеловал ее «ласково и по-дружески», ибо мне, безусловно, хотелось, чтобы она была «спокойнее и увереннее». Но из предосторожности немедленно после этого ретировался в кресло. И даже закурил трубку.

— Ну-с, Шейла, — начал я, — во-первых, имейте в виду, что все, сказанное здесь, должно остаться между нами. Второе: ваша личная жизнь меня ни капельки не интересует, и я не стал бы в нее вмешиваться просто ради собственного удовольствия.

— Я вам нравлюсь? — спросила она со свойственной ей детской непоследовательностью.

— Да, Шейла, нравитесь.

— Я так и думала. Я вам нравлюсь, но вы меня осуждаете, так, что ли?

— Да, что-то в этом роде, — улыбнулся я. — Ну так вот. Когда я вас увидел в первый раз в баре «Ягненка и шеста», я сразу понял, что где-то вас уже встречал. Потом вспомнил где, но на всякий случай проверил, навел справки — очень осторожно, так что вы не беспокойтесь, — и теперь знаю почти все.

Шейла вдруг сникла.

— Вы, наверное, видели меня на «Герцогине Корнуэльской»? — спросила она.

— Да. Помню, один молодой человек, с которым я познакомился на этом пароходе, был от вас просто без ума. Вы работали там в дамской парикмахерской, и звали вас тогда Шейла Уиггит. Потом вы спутались с каким-то пассажиром, вышел скандал, и вас уволили.

— И уже не в первый раз, представьте себе, — сказала Шейла жалобно и в то же время с некоторым вызовом. — Другим девушкам все сходило с рук, а Шейле стоило споткнуться — и готово, тотчас начинались сплетни, и ее выгоняли. Вот ведь подлая судьба! Вы не поверите, но очень много раз я теряла работу именно из-за того, что не хотела ответить «да». Началось это, когда мне исполнилось шестнадцать лет и я поступила в кондитерскую. Хозяин считал, что мы, девушки, такая же его собственность, как и вся кондитерская. Вас, кажется, зовут Хамфри? Так вот, Хамфри, не думайте, что я оправдываюсь, но я вам говорю: мне в жизни не везло с самого начала. Отец нас бросил, когда я была еще совсем маленькая. Ни сестер, ни братьев у меня нет, а мать добрая, милая женщина, но отчаянная дура.

— Пусть так, но вы же не на скамье подсудимых. Ну, а что это за история с вдовством в Индии?

— Мне надоело быть тем, что я есть, и я решила превратиться в другую женщину — милую, чистую и печальную, и разумеется, из высшего круга. Купила себе красивые траурные платья, поехала в Солчестер и на последние десять фунтов сняла номер в гостинице, где было много офицеров. Рассказала нескольким женщинам свою грустную историю — как я сразу после свадьбы уехала с мужем в Индию и там он внезапно умер — и почти внушила себе, что это правда, и не могла без слез рассказывать о своем несчастье. Недели через две я стала невестой Лайонела, который верил каждому моему слову. У меня тогда уже не было ни гроша, и я сочинила басню об умирающей старой тетке и уехала в Шотландию. Там я месяца два работала официанткой. Потом я сказала Лайонелу, что тетка перед смертью разорилась и ничего мне не оставила. Но Лайонел все-таки женился на мне. И дальше надо было держать ухо востро, чтобы никто меня не поймал на вранье насчет моей прежней жизни. Знали бы вы, сколько приходится сочинять, когда выдаешь себя за другую, совсем на тебя непохожую. Хотя мне это нравилось, мне даже часто казалось, что я и есть эта другая. Но иногда — особенно последние несколько месяцев — мне до чертиков надоедает это глупое вранье. Часто меня так и подмывает крикнуть им всем в лицо, что никогда я не училась в Париже, не была представлена ко двору, не ездила в Индию, что я ничтожная незаконнорожденная девчонка из предместья, что мыла посуду, скребла прилавки, подавала пиво…

— А что же худого в том, что вы подавали пиво?

— Ничего, но пускай уж лучше это делают другие, — возразила Шейла. — Вы себе не представляете, Хамфри, среди каких идиотов и снобов я живу. Женщины, с которыми мне приходится встречаться — не здесь, а когда я хожу с Лайонелом в гости, — это что-то невообразимое! Но приходится продолжать. А знаете, сколько раз я выворачивалась ну просто чудом!

— Скажите откровенно, Шейла, почему вам приходится это продолжать?

Мы, наконец, дошли до главного. Она ответила медленно и не сразу:

— Вы, конечно, думаете, потому, что не хочу, чтобы меня изобличили, не хочу опять попасть в судомойки. Это верно. Но есть и другая причина. Когда я выходила за Лайонела, я его не любила. А теперь люблю. Он не мешает мне кутить и развлекаться, но для него я все та же заплаканная бедная милая малютка в трауре, у которой так трагично сложилась жизнь. И если он узнает, что я столько времени обманывала его и его родных, он мне никогда этого не простит. Наверное, и видеть меня больше не захочет.

Она умолкла и начала тихонько всхлипывать. В глазах блеснули слезы. Немного погодя я встал и положил ей руку на плечо, а она прижалась к этой руке мокрой щекой.

— Не расстраивайтесь, Шейла. Спасибо, что вы мне все это рассказали.

— Господи, да я бы часами могла рассказывать! Не благодарите меня. Это ведь такое облегчение — выговориться и перестать притворяться. — Она уже успокоилась; я предложил ей сигарету, и она ее взяла. — А в чем, собственно, дело? Кто вы такой вообще?

— Человек без определенных занятий, — ответил я. — Но вы можете мне верить. Теперь скажите мне вот что — это очень важно: кто-нибудь еще знает или догадывается, что ваши рассказы — сплошная выдумка?

Она попробовала схитрить.

— Кто же может об этом знать? — спросила она вызывающе.

Я сурово посмотрел на нее.

— Я сказал, что это очень важно. Не будем попусту терять время. Шутники, которые заперли дверь, могут скоро прийти. Говорите же: кто знает или догадывается?

У нее задрожали губы.

— Не понимаю, какое вы имеете право… Вас это не касается.

— Ну, ладно, карты на стол, — сказал я внушительно, потому что медлить было нельзя. — Я здесь для того, чтобы помешать кое-кому продавать родину. Один из способов, которым эти предатели заставляют людей работать на них, — шантаж. То есть они угрожают человеку разоблачением и ловко используют свою власть над ним. Ясно?

Она кивнула головой.

— Я так и знала. Не зря вы мне показались каким-то странным.

— Дело не во мне. Я сразу понял, что вы притворяетесь и что вы чего-то боитесь, а значит, те, кого я выслеживаю, легко могут вас использовать. Ну, говорите же, Шейла. Время идет.

— Один человек наверняка знает. И еще двое, по-моему, о чем-то догадываются. Миссис Джесмонд и мистер Периго. Посматривают на меня и ехидничают… должно быть, догадываются.

— Так. Это меня не удивляет. А кто знает наверняка?

— Джо, бармен. Оттого-то я всегда им восторгаюсь. Как в тот вечер, помните? Это я из страха. А на самом деле я его терпеть не могу.

— Требовал он чего-нибудь за свое молчание?

— Пока не требовал, но на днях дал понять, что скоро потребует. Я не поняла, чего — денег или… ну, другого. Он только предупредил меня, что не будет больше молчать, если его как-нибудь не отблагодарят. И он на самом деле очень много обо мне знает.

— Ясно. — Я колебался. Попросить ее, чтобы она заставила Джо высказаться определеннее? Но тут Шейла продолжала:

— Еще один человек что-то знает или подозревает. Я забыла о ней, потому что вижу ее реже, чем остальных. Но я думаю, лучше уж вам все сказать. Это ваша долговязая блондинка, ваша мисс Экстон. Стоит ей взглянуть на меня, и я чувствую, что я у нее в руках. Откуда она могла узнать, в толк не возьму, хоть убейте. Но я готова поклясться, что она знает. Вот почему я ее не выношу.

— А что, она часто здесь бывает? — спросил я. — Говорит она о «Трефовой даме» как о малознакомом месте, а между тем сегодня я из какой-то фразы Джо заключил, что мисс Экстон — постоянная посетительница его бара.

— Нет, я ее редко здесь вижу, — сказала Шейла и, соображая, прибавила: — Если они с Джо на короткой ноге… вы, наверное, думаете, что это он ей обо мне сказал… значит, встречаются где-то в другом месте. Но я что-то сомневаюсь… Во всяком случае, я уже вам говорила: она жуткая снобка. Да, а который час?

— Начало одиннадцатого.

— Боже! — ахнула Шейла, вскакивая. — Нам надо поскорее отсюда выбраться, иначе кто-нибудь насплетничает Лайонелу, когда он вернется. Что делать? Кто же все-таки послал нам эти записки?

— Вы говорили миссис Джесмонд о том, что вам нужна свободная гостиная?

— Говорила. Она ведь здесь живет. Я и подумала, вдруг она мне укажет какое-нибудь подходящее место.

— Она не только живет здесь — ей здесь все принадлежит. По-моему, эту шутку сыграла с нами она. Отчасти шутки ради…

— Я вам говорила, что она опасная женщина!

— Но, вероятно, и для того, чтобы скомпрометировать нас обоих и таким образом приобрести над нами некоторую власть, которая ей может пригодиться. Видите, метод тот же.

— Ладно, Шерлок Холмс, скажите лучше, что теперь делать. Неужели придется кричать, чтобы нас выпустили? Я не хочу!..

— Все зависит от того, оставлен ключ в замке или нет. — Я подошел к двери и нагнулся. — Кажется, торчит. Щель под дверью широкая, так что дело пустяковое… Ящики комода, наверное, выстланы бумагой. Взгляните, Шейла! Есть? Оторвите клочок. Спасибо. Теперь я проделаю старинный фокус: выйду из запертой комнаты.

— Вот это мужчина! — Шейла снова повеселела.

Фокус был стар, зато зрительница неискушенная и восторженная. Затаив дыхание наблюдала она, как я наполовину просунул под дверь кусок плотной бумаги, потом железным стерженьком, которым прочищаю трубку, вытолкнул ключ из замочной скважины. Он упал на бумагу, и я втащил бумагу вместе с ключом в комнату. Ключ я дал Шейле, а бумагу сунул обратно в ящик. Когда я опять подошел к двери, Шейла уже вставила ключ, но еще не повернула его.

— Я все еще не знаю, кто вы и что замышляете… И вы меня столько дней держали в страхе, — промолвила она, приблизив губы почти к самому моему уху. — И даже не были со мной ласковы по-настоящему… И мой Лайонел в десять раз красивее… Но все-таки вы прелесть!

Она обняла меня за шею, влепила мне в щеку сочный поцелуй, быстро отперла дверь и умчалась. Я не пошел за ней — лучше было спуститься порознь. Минут пять я стоял возле двери, гадая, скольких еще женщин мне предстоит целовать в ходе выполнения задания в Грэтли. Я думал о том, что это вообще не мой стиль, а особенно теперь, когда я в таком унынии, и уже далеко не молод и ничего не жду от жизни. (Позже мне с большим знанием дела объяснили, почему я, совсем не донжуан и не душа общества, как раз тогда попал под град поцелуев. Однако это объяснение, впрочем, достаточно экстравагантное, не имеет отношения к моему рассказу, и мы можем его опустить.) Затем дверь бесшумно отворилась, и передо мной предстала мисс Экстон, удивленная, по-видимому, гораздо меньше, чем я.

— Что вы здесь делаете?

— Курю и размышляю.

— Но почему именно здесь? Какая безобразная комната!

— Она не моя. Я просто занял ее на часок, чтобы покурить и подумать на свободе. Она любезно предоставлена мне администрацией.

— Мне миссис Джесмонд сказала, что я найду вас здесь.

— Миссис Джесмонд и есть администрация. Вам это известно? Большинство посетителей об этом не подозревает. А вы, по-моему, знаете.

— Знаю, — ответила она сухо, снова оглядела комнату и без улыбки посмотрела на меня.

— Вы казались такой счастливой, когда вальсировали внизу, что я не стал вам мешать, — сказал я в виде оправдания. — Я решил, что вы предпочитаете танцы беседе, и постарался, чтобы вы провели вечер так, как вам хочется. Пойдемте вниз?

В коридоре она взяла меня под руку.

— Я вас искала, чтобы сказать, что несколько летчиков и девушек едут сейчас к подполковнику авиации Салливену. Там сегодня вечеринка — танцы под граммофон, выпивка и все такое. Они меня приглашают и вас тоже…

— Нет-нет, спасибо. Я люблю авиацию, но не в такой поздний час и ни за какие деньги не согласился бы танцевать под граммофон. А вам, конечно, надо поехать. Правда, я рассчитывал поболтать с вами…

— Я тоже. Если вам не хочется спать, мы поболтаем чуть позже. Я поеду к Салливену на час, не больше. Меня забавляют эти мальчики, и я обожаю танцы. А вы тем временем отправляйтесь ко мне, выпейте и ждите меня. Я вернусь к половине двенадцатого. Кто-нибудь из мальчиков привезет меня обратно, но я не стану звать его в дом. Вот, возьмите ключ от черного хода. Как войти, вы знаете. Только… входите как можно тише и незаметнее.

Она посмотрела на меня долгим, значительным взглядом, и я приложил все усилия к тому, чтобы достойно ответить на него и при этом иметь не слишком глупый вид.

— Чудесно, — сказал я. — Теперь еще одно… — Я сделал паузу. — Ужасно нелепо, но я до сих пор не знаю вашего имени. Не могу же я сейчас называть вас «мисс Экстон»!

Она согласилась и сказала, что ее зовут Диана.

— Для вас лучшего имени просто не придумаешь! — воскликнул я, и в награду она слегка сжала мою руку. — Скажите, Диана, вы знаете такого летчика Дерека Мюра? Он еще здесь?

— Да. Он тоже едет на вечеринку. А в чем дело?

— Мне нужно сказать ему два слова. Вы можете познакомить нас?

Компания (в которой, как я заметил, не было Шейлы) уже собиралась уезжать, но Диана Экстон подозвала Мюра и познакомила нас. Я отвел его в угол.

— Я хотел спросить относительно зажигалки, которую вы подарили миссис Джесмонд.

Я видел, что ему это неприятно. По-моему, он стыдился дружбы с миссис Джесмонд, которая годилась ему в матери.

— А вам какое дело?

— Значит, есть дело, иначе бы я не спрашивал. Но меня интересует не то, что вы подарили ее миссис Джесмонд. Я хотел бы узнать, откуда вы ее взяли?

— Что ж, мне скрывать нечего, — сказал он с видимым облегчением. — Я ее купил у Джо за пятнадцать шиллингов. Да вот кстати и он, можете у него спросить. Эй, Джо! — окликнул он проходившего через вестибюль бармена. Джо, видимо, спешил, но обернулся и подождал, пока мы подойдем к нему.

— Это насчет зажигалки, которую вы мне продали, Джо, — сказал Мюр. — Вы уж тут сами разберитесь, друзья, потому что меня ждут.

Действительно, его звали товарищи, обсуждавшие у выхода, кто с кем поедет. Я обменялся быстрыми выразительными взглядами с улыбающейся Дианой. Она была, вероятно, лет на десять старше остальных девушек в их компании, но рядом с ней все они не стоили и десяти центов.

Джо был не очень-то доволен тем, что его задерживают, но сохранил обычную мину веселой предупредительности.

— Давайте покороче, если можно, — сказал он. — Потому что я сегодня здорово устал, а надо еще кое-кого повидать. Если вы хотите такую же зажигалку, то я, к сожалению, ничем вам помочь не могу.

— Я увидел ее у миссис Джесмонд, — сказал я конфиденциальным тоном, — а дело в том, что я сам потерял точно такую.

— Понимаю. — Джо тоже понизил голос. — Ну, а я нашел. Не здесь, не в ресторане, конечно, иначе бы я отдал ее управляющему. Я ее нашел как-то утром на улице. У меня глаза зоркие, и я часто нахожу вещи, которых не замечают другие.

— Значит, это, наверное, моя и есть, — сказал я.

— Нет, не ваша. — Он с улыбкой покачал головой.

Я вообразил, что поймал его.

— Да откуда вы знаете, Джо?

— Очень просто, мистер Нейлэнд. Вы когда приехали в Грэтли? Во вторник? Или в среду?

— В понедельник, — ответил я, не слишком собой довольный.

— А я нашел ее в прошлую среду или четверг и целую неделю носил с собой на случай, если объявится потерявший, потому что это славная вещица, сами знаете… но никто так и не объявился, и я вчера показал ее в баре, а мистер Мюр увидел и предложил мне за нее пятнадцать монет. Я и продал… просто чтоб доставить ему удовольствие. Я догадывался, что он с нею сделает. — Джо подмигнул. — Так что извините, мистер Нейлэнд. Больше ничего?

— Ровно ничего, Джо, — сказал я, по возможности бодро. Он кивнул, осклабился и поспешно вышел.

Гости подполковника Салливена уже ушли. Ни Шейлы, ни миссис Джесмонд не было видно, и торчать здесь не имело смысла. К тому же последний автобус отходил через несколько минут, и я как раз успел на него. Дождь сменился холодным, черным, губчатым туманом, сквозь который с трудом, чуть не застревая, продирался наш автобус. Все мы сидели на своих местах сгорбившись, с таким видом, словно жизнь уже скрутила нас. Но это только казалось.

7

«При прочих равных условиях», как у нас принято выражаться, я люблю делать то, что мне говорят. Поэтому, когда я наконец добрался до черного хода за магазином Дианы Экстон, я сделал так, как она мне наказала, то есть вошел почти неслышно. А заметив вдруг наверху полоску света у двери гостиной, я стал еще осторожнее и поднимался по лестнице добрых три минуты. Впрочем, мужчина и женщина, чьи голоса доносились из-за двери, были, видимо, поглощены разговором, причем говорили не по-английски. Я стремительно вошел в гостиную, и прежде чем эти двое поняли, что они не одни, я уже стоял рядом и пристально их рассматривал. Они расположились очень уютно и недостатка в напитках и сигаретах, по-видимому, не испытывали.

Женщина была Фифин. Мужчину я видел впервые. Лет пятидесяти, высокий, статный, гладко выбритый, с жесткой щеткой седых волос. Пока он стоял и молча смотрел на меня, это был один человек. Но едва я заговорил, он на моих глазах превратился в другого — тихого, незначительного и совсем неопасного. Это было сделано артистически, но недостаточно быстро.

— Простите, я вас, кажется, напугал, — спокойно произнес я, — но мисс Экстон специально просила меня войти как можно тише. Мы обедали с нею в «Трефовой даме» и хотели еще потолковать кое о чем, вот она и предложила мне подождать ее здесь, пока она потанцует часок в гостях.

Я стал снимать пальто, и мужчина кинулся помогать мне, как будто годами ничем другим не занимался. Я предвидел, что все объяснит он, — Фифин явно была в полном смятении и не знала, как держаться и что говорить. Я решил прийти ей на помощь.

— Не вас ли я видел на этой неделе в «Ипподроме»? — начал я с любезной улыбкой.

— Да, меня, — ответила она медленно и невнятно. — Я там выступаю. Что, понравилось?

— Очень, — сказал я. — Все только о вас и говорили. Вы знаете, мисс Экстон просила меня непременно чего-нибудь выпить, так что я, пожалуй, составлю вам компанию.

Я протянул руку к бутылке бренди, стоявшей на маленьком столике. Половину ее гости уже выпили, но что-то еще осталось в рюмках.

— Разрешите, сэр, — сказал мужчина почтительно. Такое поведение, очевидно, входило в роль, которую он играл с первой минуты. Он щедро налил мне бренди и бережно подал рюмку. Я сел, но он продолжал стоять. Когда я вторгся в гостиную, Фифин полулежала в кресле. Теперь она сидела очень прямо, на самом краешке. Пригубив бренди, я весело и вопросительно посмотрел на нее, на него. Как я и ожидал, первым заговорил мужчина.

— Должен вам сказать, сэр, — начал он, с какой-то особой старательностью выговаривая английские слова, — что я служу тут по соседству. Когда я был помоложе и еще не прихрамывал, как сейчас… это у меня после одного несчастного случая… я выступал в цирке и в варьете. И я был не только хорошо знаком с этой особой и ее родными — они все были артисты, как и я, — но и женат на ее старшей сестре.

— Выходит, он ваш зять, — вставил я, обращаясь к Фифин, и после моего дурацкого замечания она немного приободрилась и даже улыбнулась.

— И вы понимаете, — продолжал мужчина, — что у нас есть о чем поговорить. Но днем я занят своими обязанностями, а вечером она до позднего часа в театре. Я не могу позвать ее в дом моего хозяина, а ей неудобно принимать меня так поздно у себя.

— Нет-нет, это никак невозможно! — воскликнула Фифин и хотела еще что-то прибавить, но мужчина взглядом остановил ее.

— Я иногда бываю здесь с поручениями от хозяина, — продолжал он, — и на днях рассказал мисс Экстон о нашем затруднительном положении.

— А она предложила вам встретиться здесь как-нибудь вечером, когда ее не будет дома, — подхватил я и, словно восхищенный собственной догадливостью, прибавил: — А потом, видно, забыла…

— Несомненно. Надеюсь, вы не сочтете нас бесцеремонными. — Он указал на бутылки и сигареты. — Мисс Экстон очень добра и сама предложила нам…

— Ну, конечно! Почему же нет? — Я поднес рюмку к губам. Мой собеседник снова бросил Фифин быстрый взгляд, и оба допили бренди.

— Не убрать ли все со стола? — спросил он.

— Нет, не беспокойтесь, — сказал я благодушно, давая им понять, что чем скорее они уйдут, тем лучше. Пока они одевались, я успел хорошо рассмотреть зятя Фифин. Лицо его совершенно не соответствовало тому, что и как он говорил несколько минут назад. Это было лицо человека жестокого, решительного и бессовестного. А когда он, одергивая пальто, наклонился немного вперед, на левой щеке, ярко освещенной сверху, неожиданно выступил след шрама.

Перед самым уходом Фифин вдруг сказала:

— А я видела вас вчера вечером за кулисами.

Голосом она владела хорошо, но во взгляде сквозило подозрение.

— Знаю, что видели. Я заходил к Ларри, артисту вашей труппы. Это мой старый знакомый.

— Он плохой комический актер.

— Ужасный. Зря он пошел на сцену.

— А я до сих пор жалею, что пришлось оставить сцену, — сказал человек со шрамом. Сейчас, в широком темном пальто и белом шелковом шарфе, с мягкой черной шляпой в руке, он действительно больше походил на актера, чем на лакея. — Ах, какая была жизнь!.. Вы объясните все мисс Экстон, сэр? Благодарю вас. Спокойной ночи.

Когда дверь внизу захлопнулась, я отнес их рюмки в маленькую кухню, вымыл, вытер и убрал. Затем высыпал из пепельницы окурки, расставил по местам кресла, выключил верхний свет и расположился так, чтобы Диана подумала, будто я хорошо выпил, дожидаясь ее. Бутылка бренди, над которой гости основательно поработали, стояла на видном месте рядом с моей рюмкой. Я решил не пить до прихода Дианы (да и настроение у меня было совсем неподходящее) и, только когда услышу ее шаги, быстро сделать большой глоток. Потом я закурил трубку и стал размышлять — главным образом о только что ушедшем человеке. Более чем вероятно, что это именно тот, кого искал Олни, — человек со следом глубокого шрама на левой щеке, о котором упоминалось в записной книжке. Возможно, сейчас он подстерегает на улице Диану, чтобы сообщить ей о нашей встрече, но я вовсе не собирался идти вниз и проверять это, даже если бы там и можно было что-нибудь увидеть. Я сделал другое: потушил лампу и открыл окно, чтобы немного проветрить прокуренную комнату. Когда я опять закрыл окно, задернул занавеси и зажег лампу, было уже около половины двенадцатого. Диана обещала вернуться к этому времени, а у меня сложилось мнение, что в подобных случаях она хозяйка своего слова.

В нашей работе бывают моменты, когда, еще не имея в руках никаких прямых доказательств, чувствуешь близость развязки. Такой момент наступил сейчас. Чутье мне подсказывало, что пружина вот-вот начнет раскручиваться.

Я думал, что у Дианы есть второй ключ от черного хода, но оказалось, что нет. Мне пришлось спуститься и открыть ей. По дороге я сделал большой глоток бренди, и, когда внизу я порывисто поцеловал Диану, она сразу поняла, что я здорово выпил. А наверху сразу заметила, сколько осталось в бутылке, — ни от одной женщины такая вещь не укроется. Кроме того, волосы у меня были немного взъерошены, а спускаясь по лестнице, я нарочно задерживал дыхание, чтобы лицо покраснело, и вообще изображал человека пьяного, полусонного и в то же время возбужденного.

— Ну, мой милый, — воскликнула обманутая всем этим Диана, — вы, я вижу, без меня тут не скучали! — Она говорила легким, шутливым тоном, который сразу создает интимность. И я видел, что она чем-то страшно обрадована.

Она ушла в спальню переодеться и, вернувшись, посмотрела на меня долгим лучистым взглядом.

— По-моему, вы пьяны, Хамфри.

— Да нет же, Диана, клянусь богом! — воскликнул я. — Просто время тянулось без вас ужасно долго, вот и все.

Она подошла совсем близко.

— Ну, в таком случае извините, — сказала она мягко. — И у меня для вас плохая новость, Хамфри. Сейчас сюда придет еще один человек, и, к сожалению, вам надо будет уйти одновременно с ним.

— Ах, черт!.. — выругался я в притворном отчаянии. — Но послушайте, Диана…

— Ничего не поделаешь, — сказала она все тем же ласково-интимным тоном. — Но впереди еще много вечеров… Конечно, если мы останемся друзьями…

— Друзьями! — Надеюсь, что мой взгляд и голос были полны упрека. Затем я пустил в ход немного страсти, хриплый голос и все прочее, что полагается в таких случаях. — О господи! Вы не знаете, что вы со мной делаете, Диана!

— В самом деле? А может быть, и знаю.

Может быть, она и знала. А может быть, и нет.

Я обнял ее и стал целовать; она отвечала совершенно так же, как вчера, — умело, но бесстрастно. Я чувствовал себя учеником, которому дает урок первоклассная инструкторша.

Наконец мы оторвались друг от друга; я налил себе еще бренди, и Диана тоже немного выпила.

— Я буду с вами откровенна, — сказала она. — А если уж я откровенна, то до конца. В последнее время я мало целовалась с мужчинами, а я это люблю. Конечно, с подходящими…

— Я подходящий, Диана, — засмеялся я.

— Думаю, что в некоторых отношениях подходящий… или могли бы им стать. — Она пристально посмотрела на меня. Я заметил — уже не впервые, — какие у нее ясные бледно-голубые глаза и какой холодный, немигающий взгляд. В этих глазах я не видел ни искры нежности — ее никогда не было и быть не могло, — а без нежности, и без ребячества, и без любви все то, что происходит между мужчиной и женщиной, — только грязь и борьба. — Но я в трудном положении, мой друг, — продолжала Диана. — Те немногие мужчины, которых я знаю и которым доверяю, в любовники не годятся. Мужчины же другого сорта не таковы, чтобы я могла им верить. А я возьму в любовники только того, кому верю. Нет, не в обычном женском смысле… я совсем не о том…

— Знаю, что не о том, Диана. Вы ведь не обычная женщина. Но о чем же? Я заранее согласен на любые условия.

— Мне нужен человек, который будет делиться со мной всем, — сказала она холодно. — Если я буду задавать ему вопросы, я хочу, чтобы он отвечал на них, не отговариваясь даже военной тайной. И, разумеется, чтобы он отвечал только на мои вопросы и был очень осторожен. Мне показалось, что вы именно такой человек, Хамфри.

— И вы не ошиблись. Испытайте меня! — сказал я пылко.

— Такому человеку я могу верить, — продолжала она, будто не слыша. — И для него я сделаю все, если буду убеждена, что и он все сделает для меня.

Чтобы двинуть дело вперед, я сгреб ее в объятия. Она не сопротивлялась, но и не отвечала на мои ласки.

— Ради всего святого, довольно слов! Испытайте же меня! Ведь так можно человека с ума свести! Если вас волнует что-то, связанное с войной, то мое отношение к этой войне вам известно. Ну, поцелуйте меня еще разок и скажите, что вы хотите знать.

Она послушно поцеловала меня, но тут внизу зажужжал звонок.

— Это он, — сказала Диана, высвобождаясь. — Жаль, что не вовремя, но мне он очень нужен. И если вы докажете, что я могу вам верить… тогда у нас будут и другие вечера… — Она вышла.

Когда она объявила, что ожидает еще кого-то, я стал гадать про себя, кто бы это мог быть. Держал пари сам с собой — и позорно проиграл. Ибо меньше всего я ожидал увидеть мистера Периго. А между тем это оказался именно он, весь расплывшийся в фальшивой фарфоровой улыбке и похожий на маленького аллигатора с разинутой бело-розовой пастью.

— Моя дорогая! — воскликнул он, войдя и увидев меня. — Я удивлен, но очень рад, искренно рад. Право, это для меня полная неожиданность. Хотя, впрочем, не знаю почему, — ведь вы уже не раз высказывали весьма разумные и ободряющие суждения об этой бессмысленной войне, которую мы стараемся выиграть для русских и американцев. Как поживаете, мой милый Нейлэнд? Правда ли, что вы собираетесь делать что-то великое и ответственное у Чартерса?

— Мне предложено явиться на будущей неделе, — ответил я. — Но, разумеется, еще не известно, что из этого выйдет.

— Они вас возьмут, — сказала Диана уверенно. — Но просите не больше восьмисот пятидесяти фунтов в год с возможной прибавкой через полгода.

— Вы слышите? — закричал мистер Периго, осыпая нас искрами, как коварное огненное колесо во время фейерверка. — Вот очаровательная женщина, которая не желает быть только украшением жизни, которая умеет быть полезной в этом нелепом мире и понимает, что жалованье в восемьсот пятьдесят фунтов может быть повышено тем или иным способом.

— Тем или иным, — повторила Диана. Затем, взглядом приглашая меня ответить, сказала спокойно:

— Вот мистер Периго спрашивает, начали у Чартерса выпуск эмберсоновских зенитных орудий или нет?

— А как же! — ответил я, не задумываясь. — Сделали штук десять, но приостановили производство, потому что взяли не те рамы затвора. И, кроме того, рабочие жалуются на вредные испарения.

— Как интересно! — воскликнул мистер Периго. — Но неужели они вам сами все это рассказали?

— Нет. Меня водили по всем цехам, а я имею привычку держать глаза и уши открытыми.

Я был шумно хвастлив, но не переигрывал. И Диана посмотрела на Периго, как бы спрашивая: «Ну что, разве я вам не говорила?»

— Это хорошо, — сказал он и, отвечая на взгляд Дианы, добавил: — Нет надобности объяснять вам, дорогая, что у Чартерса нам нужен только он, и никто другой.

— Безусловно, — спокойно отозвалась Диана. — Но у Чартерса он проработает недолго…

— Если вы имеете в виду Белтон-Смитовский завод, Диана, то я уже совался туда, но они на меня даже не взглянули.

— Это потому, что вы пришли с улицы, — возразила она. — А стоит вам поработать несколько недель у Чартерса, найдется вакансия и у Белтон-Смита, и мы легко устроим вас туда.

— Вы слышите? — прокричал мне мистер Периго и тут же переключился на Диану: — Вы, конечно, правы. Что значит интуиция умной женщины! Ну, а теперь…

Но она остановила его и произнесла резко-повелительным тоном:

— Нет. На сегодня хватит. Мы достаточно высказались. Прежде чем говорить остальное, нужно испытать человека. — Все это, разумеется, предназначалось для мистера Периго, а не для меня, но потом она повернулась ко мне, выжала улыбку и сказала: — Я завтра не выхожу из магазина, но по субботам у нас во второй половине дня почти всегда полно народу, так что зайдите лучше с утра. — И, приняв величественную позу, обратилась к нам обоим: — До чего глупы эти люди! — воскликнула она с несвойственным ей жаром и даже раскраснелась — впервые за время нашего знакомства. — И они рассчитывают сохранить власть! Мир не позволит, чтобы им управляли идиоты. У нас — настоящие вожди, у нас — преданность делу, смелость, у нас — ум. А у них что, у этих жалких кретинов?

Речь эта сильно отдавала театральностью, но Диана искренно верила в то, что говорила. Я замечал, что очень многие ее единомышленники становятся напыщенными и неестественными именно тогда, когда высказывают свои подлинные взгляды и чувства. Все они одинаковы, эти одураченные фюрером люди: где-то в глубине их сознания всегда происходит грандиозное оперное представление с ними и Адольфом в главных ролях. Стоя перед нами с царственным видом, Диана Экстон, вероятно, слышала в своем воображении скрипки и барабаны громадного оркестра.

Мистер Периго посмотрел на меня, я — на него. И пока Диана стояла и слушала воображаемый оркестр, каждый из нас прочел правду в глазах другого. Я вынул сигарету и свою зажигалку особого назначения.

— Не горит, — сказал я, встряхивая ее. — Нет ли у вас огонька?

Он с быстротой молнии достал из кармана точь-в-точь такую же зажигалку.

— Я бы отдал вам свою, — сказал он, поднося ее к моей сигарете, — но это подарок старого приятеля.

— Спасибо, не беспокойтесь. Я завтра же приведу свою в порядок.

Все было ясно, как день. Мы посмотрели на Диану, не совсем очнувшуюся от блаженных грез о господстве нацистских умов над миром, и пожелали ей доброй ночи. Она все еще была настроена на высокий лад, и я порадовался в душе, что не нужно оставаться с нею. Диана вернулась на грешную землю как раз вовремя: мы уже спускались по лестнице. У двери она очень нежно пожала мне руку, и мы с Периго выскользнули на улицу.

Первые минуты мы оба молчали, хотя нам было о чем поговорить. Мы понимали, что, быть может, кто-нибудь бродит тут во мраке, дожидаясь, чтобы мы вышли от Дианы. Поэтому мы добирались до площади молча. Было уже за полночь, и сказать, что город казался спящим, значило бы не воздать должного месту и времени. Город просто-напросто куда-то провалился. Не было никакого Грэтли. Мы ползали в огромной неведомой пещере, и только кружки слабого фосфоресцирующего света освещали нам путь. Когда по площади кряхтя проезжал грузовик, казалось, что он свалился сюда из какого-то другого мира. Снова мне чудилось, что я с завязанными глазами странствую в аду.

— Куда мы пойдем, Нейлэнд? — спросил Периго — голос во мраке, не больше.

— Можем пойти ко мне. Но, если вы не возражаете, я бы хотел заглянуть по дороге в полицейское управление. Инспектору Хэмпу обо мне все известно — он до некоторой степени помогал мне в работе, — и мне надо сказать ему пару слов, а если мы его не застанем, все равно, я позвоню по телефону.

— Обо мне там не знают, — сказал Периго. — Но если и узнают сейчас, пускай. Не имеет значения.

— Никакого, — согласился я и объяснил ему, как убийство Олни столкнуло меня с Хэмпом. Периго ничего не знал об Олни. Пока я рассказывал ему всю историю, мы успели добраться до городской площади, где помещалось полицейское управление, и я стал искать боковую дверь, которая открыта всю ночь. Войдя внутрь, я, к своему удовольствию, убедился, что дежурит сегодня констебль, который не раз видел меня у инспектора. Он сказал, что начальник скоро вернется (насколько я понял, инспектора вызвали на место какого-то происшествия) и что мы можем подождать в комнате рядом с его кабинетом.

Комната, освещенная резким светом двух ламп без абажуров, была пропитана смешанным запахом карболки и застоявшегося табачного дыма. Огонь в камине погас. Мы с Периго сидели на двух маленьких — по крайней мере для полицейского — стульях и зевали. Периго выглядел столетним старцем, а я чувствовал себя семидесятилетним. Он признался, что очень устал.

— С этим проклятым делом столько приходится бегать и болтать, — сказал он, — что к концу дня я совершенно выдыхаюсь. В следующий раз буду разыгрывать немощного, больного старика, чтобы все приходили меня навещать. Только никто, конечно, не придет! Но изображать человека, который постоянно развлекается и развлекает других, без преувеличения, вредно для здоровья. Если так называемые социальные паразиты ведут такую жизнь, им нелегко достается пропитание. К счастью, прежнее занятие научило меня обходительности со всякого рода невыносимыми людьми. Знаете, Нейлэнд, ведь у меня был антикварный магазин.

— Знаю, — усмехнулся я. — Я сразу же навел о вас справки.

— Я просто по собственному желанию ушел на покой. Хотел писать… Потом решил, что должна же и для меня найтись какая-нибудь оборонная работа. И мой племянник, который работает в военной разведке, посоветовал мне заняться борьбой со шпионажем. Должен вам сказать, что, несмотря на множество всяких «но», я все же этим делом увлекаюсь. А с вами как было?

Я вкратце рассказал. Потом спросил, как ему удалось мгновенно убедить Диану Экстон, что он работает на нацистов.

— Вы знаете, какой у них сейчас условный знак?

— Нет. Мне, разумеется, известны некоторые прежние их знаки, — сказал я. — Но я догадывался, что они уже изменены, и это тормозило работу. Правда, на сей раз мне не понадобилось притворяться, что я принадлежу к «посвященным», потому что я разыгрываю недовольного обывателя, канадца, которому, в сущности, наплевать на войну, и поэтому его можно купить или… — Я ухмыльнулся. — Или соблазнить.

— Я действовал приблизительно в том же духе, только соблазнять меня уже вряд ли кому придет в голову, — сказал Периго. — Впрочем, я даже в этом отношении, как вы могли заметить, позаботился о небольшой приманке, на которую очень охотно клюют нацисты. Поверьте, Нейлэнд, никогда я раньше не имел привычки румяниться, жеманно шепелявить, вообще вести себя, как старый педик… Да, так я хотел сказать о знаке. Сегодня утром я был в Лондоне и узнал их новый знак и пароль. Сейчас покажу вам. — Он положил на мое запястье указательный и средний пальцы своей правой руки, растопырив их буквой «V». — Затем вы говорите: «V» означает «Victory» — победа, и не с маленькой буквы, а с большой. Это пароль. Поняли? Тогда второй великий умник кладет указательный палец левой руки поперек этих двух поднятых пальцев, так что «V» превращается в опрокинутое «А», и изрекает: «Прекрасно. Я это запомню». Что вы скажете, а? Боже мой, в каком идиотском мире мы живем! И подумать только, что миллионы жизней зависят от таких вот штучек! Но ничего не поделаешь. Ну-ка, Нейлэнд, прорепетируйте. Это вам может скоро пригодиться.

Я прорепетировал, и он похвалил меня. Затем продолжал:

— Я хотел поймать на эту удочку вашу Экстон, потому что я уже некоторое время подозреваю ее и она, кажется, изрядно глупа. Пытался ангажировать ее на сегодняшний вечер, а когда узнал, что она обедает с вами, попросил одного подполковника авиации, который в курсе всех моих дел, устроить вечеринку и пригласить ее. Там я пустил в ход новый знак, она сразу поверила и настояла, чтобы я приехал к ней и посмотрел на предполагаемое пополнение. Я, разумеется, не был в вас уверен, так же как и вы во мне. Скажите, Нейлэнд, как это вы так быстро ее раскусили?

— Ну, она, как вы уже заметили, глупа и вдобавок настолько ослеплена самомнением и своим нордическим величием, что не соблюдает никакой осторожности. Во-первых, она явно не из тех женщин, которые открывают подобного рода магазины. Она сказала мне, что сняла помещение за бесценок, а я через пять минут выяснил, что она врет. Во-вторых, она даже не дает себе труда подделываться под такую женщину — вспомните хотя бы ее гостиную… В-третьих, с ее происхождением и связями она, безусловно, могла бы занять видное место в руководстве одной из женских вспомогательных служб. Вот это бы ей как раз подошло. Но этого не случилось, потому что ее не было в Англии. Она жила припеваючи в нацистской Германии, ездила в Нюрнберг, и Геббельс говорил, что она похожа на вагнеровскую героиню; потом ее привели к присяге, обучили двум-трем приемам, а в первые дни войны приказали ехать в Америку и всячески вредить нам. Из Америки ей было предписано вернуться в Англию и открыть магазин, где она может быть весьма полезна…

— Но почему именно магазин? — спросил Периго. — Ведь это действительно совсем не ее дело. Деньги у нее, надо полагать, есть, почему же ей не предписали снять дом где-нибудь недалеко от города и завлекать молодых офицеров? По примеру нашего общего друга миссис Джесмонд, — засмеялся он. — Вы, конечно, знаете, что та для нас интереса не представляет.

— Да, она только обделывает делишки на черном рынке. Она просто красивая, избалованная, развратная тварь, — вскипел я вдруг. — Нас она не интересует, но я бы хотел, чтобы ее до конца войны заставили работать судомойкой в рабочей столовой.

— Полно вам, Нейлэнд, — запротестовал Периго. — Она прелестная, декоративная женщина…

— Обществу слишком дорого обходятся эти прелестные, декоративные женщины, — сказал я. — И я видел слишком много других женщин, которых мир этой Джесмонд спихнул в уличную канаву. А между тем каждая из них стоит сотни таких миссис Джесмонд. Пускай же отныне все миссис Джесмонд либо работают, либо подыхают с голоду.

— Вы слишком озлоблены, Нейлэнд, — сказал он мягко и посмотрел на меня внимательно и дружелюбно. — Я это почуял с первой встречи. Что-то было в вашей жизни такое… — Он закончил выразительным жестом.

— Ладно, не обо мне сейчас речь, — оборвал я его резче, чем хотелось. — Мы говорили о Диане Экстон. Ее магазинчик, я уверен, не простое прикрытие. Нацисты не так уж глупы, хотя и не такие великие умы, какими их считает эта идиотка. Я предполагаю — и упоминание о цветах в книжке Олни подтверждает мою догадку, — что «Магазин подарков» заменяет нацистам почтовую контору. Эти букетики искусственных цветов в окне служат для передачи сообщений человеку, который будто мимоходом останавливается поглазеть на витрину.

— Так же, как восхитительные руки и ноги мамзель Фифин, — вставил Периго с улыбкой. — Вы догадались и об этом, разумеется?

— Да. И заметил, что вы тоже это поняли. Кстати, я сегодня видел Фифин.

Я рассказал о встрече с Фифин и незнакомцем со шрамом на левой щеке. Периго о нем ничего не знал, и вообще я пришел к заключению, что вся картина ему менее ясна, чем мне. Я не сказал еще ни слова о моих главных двух подозрениях и решил пока не говорить. Я полностью доверял Периго, но намекнул, что разумнее каждому из нас идти своим собственным путем.

— А что вы скажете о Джо? — спросил Периго.

Я рассказал о зажигалке, которую Джо будто бы нашел десять дней тому назад, но которая, несомненно, была снята с трупа Олни. Рассказал и об окурке в лавке Силби. Подчеркнул, что Диана знакома с Джо гораздо ближе, чем хочет показать. Спросил, не знает ли Периго, чем занимался Джо после того, как разбомбили ресторан Борани и до приезда в Грэтли.

— Говорят, он приехал отчасти потому, что у него сдали нервы, — продолжал я. — Но ведь, когда он здесь объявился, настоящие бомбардировки уже прекратились. К тому же нервы у этого парня в полном порядке.

— Как приятно обрести, наконец, такого умного коллегу, — сказал Периго. — Я, конечно, сразу, еще в первый вечер в «Ягненке и шесте», заметил, что вы человек наблюдательный, но теперь я просто поражен и, кажется, даже немного завидую вашим успехам за несколько дней. Подумайте, ведь я сижу тут который месяц!

— Мы работали в неодинаковых условиях, — утешил я его. — Вам нужно было создать роль, а я приехал уже с готовой. Кроме того, люди, которых мы выслеживаем, стали сейчас беспечны и слишком уверены в себе. Правда, Диана, может быть, и самая глупая из всех, но посмотрите, какая наглая самонадеянность! А как они убрали беднягу Олни, это перетаскивание с места на место… инспектор сразу понял, что это убийство.

— Но Джо этого сделать не мог, хотя у него была зажигалка Олни, — медленно сказал Периго. — Потому что в тот час, когда Олни сшибли, Джо сбивал коктейли в баре.

— Да, это не Джо. Но Джо, должно быть, встретился с убийцей позднее — ночью или на другое утро — и получил от него зажигалку.

— Я тоже думаю, что Джо здесь как-то замешан, — сказал Периго. — Он у меня уже с некоторого времени на примете. Я запрашивал Лондон относительно того, что делал Джо после Борани. Оказывается, у него был мексиканский паспорт и в конце сорокового года он уехал в Америку. Не знаю, какие он нажал пружины, чтобы получить разрешение вернуться, во всяком случае, это было нелегко. Впрочем, может быть, его посольство, ничего не подозревая, помогло ему.

— Знаете, Периго, по-моему, здешняя организация формировалась в Америке. Там была Диана, туда ездил Джо, а может быть, еще выяснится, что и другие тоже. Где живет Джо?

— Снимает комнату в доме номер двадцать семь на Палмерстон-Плэйс, — мгновенно ответил Периго.

Наш разговор прервался, так как в этот момент вошел Бойд — сержант с выступающим подбородком. Он меня по-прежнему не жаловал, но не мог не считаться с тем фактом, что у его начальника со мной какие-то дела. И он, видимо, не понимал, откуда здесь еще и Периго. Но я предоставил ему ломать голову сколько угодно.

— Я видел инспектора Хэмпа, — начал он, глядя поверх моей головы. — И он велел передать, чтобы вы шли туда.

— Куда?

— К каналу. Мы только что вытащили из воды машину с женщиной. Инспектор думает, что вам это будет интересно.

Мы с Периго переглянулись. Сержанту Бойду это не понравилось.

— Инспектор говорил только про вас, — сказал он с ударением на последнем слове.

— Я вовсе не собираюсь идти к каналу смотреть на какую-то утопленницу, — сказал Периго поспешно. — Я думаю, как добраться домой. Но это целых три мили… Пожалуй, все-таки придется посидеть здесь.

— А что, — спросил я сержанта, — сейчас еще можно получить справку? Который час? Начало второго?

— Запрос они примут, но до утра ничего не узнаете. А кто вас интересует? Как вы сказали?… Дживз[2] со шрамом?

— Да, — ответил я.

— Так отчего же вы у нас не спросите? — удивился сержант. — Ведь мы же — здешние жители. Если Дживз — это человек на вид вроде лакея или дворецкого, да плюс у него еще шрам на щеке, так я, наверно, знаю, про кого вы спрашиваете. — Тут он, разумеется, замолчал. Это было на него похоже.

— Сделайте нам одолжение, — язвительно сказал я. — Мы хотим избавить родину от некоторых ее опасных врагов. Скажите, кто этот человек. Чтобы сберечь ваше время, добавлю, что ему около пятидесяти, седой, говорит по-английски медленно и…

— Да, знаю, — сказал сержант. — Его фамилия Моррис. Он служит у полковника Тарлингтона. Чудак какой-то. Несколько раз перекинулся с ним словечком. Но человек надежный, не сомневайтесь! Прошлую войну провел на фронте с полковником Тарлингтоном, денщиком у него был. Так что все в порядке.

— Ясно. — Одна нога у меня затекла, согнутая под низеньким стулом, и я постучал ею об пол. — Ну, Периго, значит, никаких справок не надо. Ждите нас здесь, если хотите.

— Да, я уж лучше посижу здесь, чем плестись три мили, — сказал Периго неуверенно. — Как вы считаете, сержант?

— А еще лучше — перейдите в соседнюю комнату, там по крайней мере огонь есть в камине и вам дадут чаю… Ну, что ж, пойдемте, — прибавил он, обращаясь ко мне.

На улице нас ждал автомобиль, и через пять минут мы уже рыскали в темноте где-то возле канала. Наконец мы остановились. Тут стояли два других автомобиля и грузовик. Место было не из приятных. Унылый свет притушенных фар падал на зеленый ил берега и мутную воду канала. Вокруг — груды мусора и хлама. Казалось, здесь конец всему и мы сами недалеки от того, чтобы стать кучкой мусора и хлама: вот-вот черный груз ночи обрушится на нас всей своей тяжестью и расплющит… Сержант вел меня к какому-то строению вроде сарая. У входа в него стояла женщина, и, когда сержант поднял свой электрический фонарик, я увидел ее лицо — измученное, печальное и такое прекрасное, что сердце во мне перевернулось.

Я узнал доктора Маргарет Энн Бауэрнштерн. Она не могла разглядеть нас, да, вероятно, и не хотела. Она просто отошла в сторону, движения ее были медленными, машинальными, как у человека, изнемогающего от усталости. Откинув брезент, которым был завешен вход, мы вошли в сарай. Внутри горело несколько фонарей. Я увидел могучую фигуру инспектора, двух полицейских. Они на что-то смотрели и походили на людей, которым снится страшный сон. Через мгновение и мне показалось, что я вижу страшный сон. Передо мной на земле, среди мусора и тряпья, лежало тело Шейлы Каслсайд, еще пахнущее тиной.

Вероятно, прошло не больше минуты, прежде чем инспектор заговорил со мной, но она показалась мне вечностью. Я успел припомнить во всех подробностях нашу беседу с Шейлой в спальне «Трефовой дамы» — казалось, с тех пор прошло много дней, а ведь это было часа три назад, — и ее последние слова, милые, глупые и смешные, и как потом она обняла меня за шею и поцеловала.

С восемнадцати лет брошенный на фронт в предыдущую войну, я видел, как умирали люди. Да и не говоря уже о войне и некоторых исключительных событиях моей жизни, я и потом не раз видел близко смерть, потому что на крупных строительных работах в слаборазвитой стране всегда обильный урожай несчастных случаев. Но тут было совсем другое и гораздо более страшное. Когда погибли Маракита и наш мальчик, я в течение многих дней не помнил ничего — только те последние слепящие четверть секунды, когда я уже знал, что произойдет нечто ужасное, и клял себя за преступное безрассудство. Потом я сразу уехал, и меня снова завертела жизнь. Мир больше не был, да и не мог быть тем прежним миром, в котором я, счастливый безумец, мчался со скоростью семидесяти миль в час. От этого, второго мира, где убивший свое счастье идиот остается жив, а женщина и ребенок превращаются в кровавое месиво, я ничего хорошего не ждал, и все-таки даже здесь мысль о возможности такого подлого удара как-то не приходила в голову. Но сейчас, еще до того, как заговорил Хэмп, я спросил себя, нет ли тут и моей вины, не должен ли был я все это предвидеть.

— Это случилось около половины двенадцатого, — сказал инспектор. — Один человек, который возвращался домой, видел и слышал, как машина свалилась в воду, и сообщил нам. Она была одна в машине и не могла выбраться.

— А из чего видно, что она пыталась? — спросил я.

— Доказательств нет, но… Вы предполагаете самоубийство?

— Нет, я даже уверен, что это не самоубийство. Никому не придет в голову кончать с собой таким образом. Кроме того, она совсем не думала о самоубийстве. Мы с нею долго беседовали сегодня вечером в «Трефовой даме»… Что делала здесь доктор Бауэрнштерн?

— Она задержалась в больнице, и я застал ее там и привез, — пояснил инспектор. — Но, конечно, ничего уже нельзя было сделать… Наш полицейский врач заболел, лежит с температурой… А доктор Бауэрнштерн уже уехала?

— Нет, стоит там, за дверью, и сама похожа на мертвеца.

— Спасибо, — произнес голос, который я в первый момент не узнал. — Я здесь, как видите, и готова отвечать на все ваши вопросы. Конечно, если инспектор Хэмп уполномочит вас допрашивать меня.

Инспектор, естественно, мог заметить, — да и кто бы этого не заметил? — что я ей неприятен. Он знал также, что у нее позади длинный утомительный день и что она взвинчена до крайности, и не хотел входить ни в какие объяснения. Я не осуждал его за то, что он промолчал.

Она подошла ближе и села на опрокинутый ящик. Это было как в замедленной съемке. Я невольно подумал: «Похоже на сборище привидений».

Должно быть, и Хэмп ощутил нечто подобное и решил не поддаваться.

— Сержант! — загремел он вдруг. — Возьмите с собой этих двух парней и займитесь машиной. Фонари у всех имеются? Только смотрите, зажигайте не все разом. Захватите какие-нибудь мешки для окон. Да живей поворачивайтесь!

Так мы избавились от них. Сделав над собой усилие, я наклонился и внимательно посмотрел на мертвую.

— Что, она там выпила в «Трефовой даме»? — спросил инспектор.

— Может быть, немного и выпила, но когда мы с ней простились в самом начале одиннадцатого, она была совершенно трезвая.

— Она не сказала, куда едет?

— Нет. И когда я уходил, около половины одиннадцатого, я искал ее всюду, но ее не было. Пришла она туда не со мной, но у нас был длинный разговор, и мне хотелось на прощание сказать ей еще кое-что.

— Может быть, она уехала из «Трефовой дамы» и выпила где-нибудь в другом месте? — сказал инспектор хмуро. — Покойница, кажется, любила повеселиться?

— Да. Но что ей было делать здесь, у канала? — спросил я. — Это требует объяснения.

— Если она была пьяна, тут и объяснять нечего.

— А я не думаю, что она была пьяна. И не думаю, что она хотела покончить с собой. И не думаю, что она сбилась с дороги в темноте. — Я сказал это резким тоном — совершенно из тех же побуждений, из каких инспектор только что орал на сержанта. Мне нужно было и от себя и от других скрыть свое волнение и рассеять чары. — Не можете ли вы, доктор Бауэрнштерн… — обратился я к ней. — Я бы не стал вас просить, если бы не знал, что вы сделаете это лучше меня…

— Что вам нужно? — спросила она без малейшего оттенка любезности или хотя бы интереса. Теперь я вызывал у нее уже не просто неприязнь, а настоящую ненависть.

— Исследуйте самым внимательным образом ее голову с затылка. Это важно, иначе я не стал бы вас утруждать. И не будем терять времени.

Вероятно, она вопросительно взглянула на инспектора, потому что он тихо сказал ей: «Действуйте».

Дальше все происходило снова томительно медленно. Она попросила посветить ей и, несмотря на усталость и глубочайшее нежелание делать что бы то ни было по моей просьбе, приступила к осмотру. Она работала так искусно, легко и красиво, что я невольно — и с какой-то грустью — залюбовался. Когда ее пальцы, наконец, перестали двигаться и она подняла глаза, я прочел на ее лице, что моя догадка верна.

— Здесь гематома, — сказала она с расстановкой. — Я ее нащупала. Под кожей скопились сгустки крови. Значит, либо она сильно ударилась обо что-то затылком, когда машина свалилась в канал, либо…

— Либо кто-нибудь ударил ее, — вероятно, резиновой дубинкой, — сказал я. — Моя версия такова. Они ехали и о чем-то толковали. Она оказалась несговорчивой, и ее пристукнули, а машину пустили в канал. Заметьте, — обратился я к инспектору, — тот же метод, что и в первый раз: убийство, которое может сойти за несчастный случай.

— Это не противоречит тому, что вы обнаружили, доктор? — спросил инспектор.

— Я мало знакома с такого рода телесными повреждениями, — сказала она с видимым усилием, — но действительно трудно понять, как можно так сильно ушибить голову, только ударившись обо что-нибудь при падении. Это гораздо больше похоже на умышленно нанесенный удар. По-моему, — добавила она неохотно, — мистер Нейлэнд прав.

Удивительно приятно было слышать это «мистер Нейлэнд», хотя она уже раньше несколько раз называла меня по имени. Почему-то мне казалось, что она начисто забыла — или даже сознательно вычеркнула из памяти — мое имя. И сейчас, убедившись, что она его не забыла, я обрадовался до смешного.

— Шейла Каслсайд, — продолжал я, — ожидала, что ее будут шантажировать. Она не знала, в какой форме, зато я знал. Поэтому я и поговорил с нею сегодня вечером. Бедняжка никому не делала зла, но у нее было сомнительное прошлое, и она его скрывала. Чтобы подняться по нашей пресловутой «социальной лестнице», она рассказывала о себе всякие небылицы, выдавала себя за вдову человека, умершего в Индии. Она обманывала даже мужа и его родных. Замуж она вышла для того, чтобы из официантки и парикмахерши превратиться в даму высшего круга, но потом полюбила мужа и из-за этого не хотела, чтобы все открылось.

— Это она вам сама сказала? — спросил Хэмп.

— Да. Но я еще раньше догадался, что она боится каких-то разоблачений, и понял, что они могут на нее нажать и использовать ее для своих целей, о которых она ничего не подозревает. Вероятно, один из них и увез ее из «Трефовой дамы», чтобы сообщить, чего от нее хотят…

— Должно быть, чего-нибудь по вашей части, — сказал инспектор, забывая, что наш разговор слушает доктор Бауэрнштерн.

— Да. Этого она не ожидала. Она думала, что от нее потребуют денег или… гм… небольших интимных услуг. Но когда она узнала, чего именно от нее добиваются, — а я ей уже намекнул, о чем может идти речь, — она не поддалась на шантаж, отказалась наотрез и пригрозила, вероятно, все рассказать мне, или вам, или мужу. Это решило ее участь. Им пришлось ее убить. Тут же на месте. Так я себе это представляю. — Я посмотрел на труп, выловленный из канала, и вспомнил нахальный носик, сочные улыбающиеся губы, ярко-синие глаза, один чуточку темнее другого… — И если все это верно, то она такая же жертва войны, как любой солдат, скошенный пулеметным огнем. Она жертва и другой войны, худшей — войны рядового человека с насквозь прогнившей социальной системой. Они вырастают, веселые, жизнерадостные, воображая, что в двух шагах их ждет рай, а мы спихиваем их в ад.

— Я не знала, что у вас такие мысли, — промолвила доктор Бауэрнштерн тихо и удивленно.

— Вы и сейчас еще не знаете моих мыслей, — оборвал я. — Однако уже поздно, и я слишком разболтался…

— Я и сам знаю, что поздно, — проворчал инспектор. — Но вам придется ненадолго заглянуть ко мне в управление, доктор. Может быть, довезете нас?

Он тяжело вышел, чтобы отдать распоряжения сержанту. Маргарет Энн Бауэрнштерн посмотрела на меня бесстрастно, но при этом удивительно по-женски, и наклонилась к трупу, как будто Шейла просто спит и нужно уложить ее поудобнее и дать ей покой.

— Я видела ее раза два, — сказала она вполголоса. — И, помню, позавидовала. Она была такая хорошенькая, веселая, так радовалась жизни… Каждой женщине иногда хочется быть такой. И с нею был высокий, красивый молодой человек — наверное, муж. Я сразу поняла, что они обожают друг друга. Да, я ей позавидовала.

— И совершенно напрасно позавидовали, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало холодно и неприязненно. — Когда я увидел вас здесь…

— Похожую на мертвеца, — вставила она шепотом.

— Да, похожую на мертвеца, измученную, выжатую, с запавшими щеками… я подумал: «В жизни не видел лица красивее». Мне даже больно стало.

Она стояла неподвижно и смотрела на меня — такая близкая и далекая, загадочная.

— Зачем вы мне это говорите?

— Не беспокойтесь, без всякой задней мысли, — ответил я все тем же холодным и неприязненным тоном, но мне уже не пришлось наигрывать. — Просто когда я чем-то потрясен… кстати, женщины меня потрясают не так часто, как мужчины… мне хочется сказать человеку об этом. Однажды я проехал шестьсот миль только для того, чтобы сказать старику Мессайтеру, что его Кэрновская плотина — шедевр и что я чуть не заплакал от восторга, увидев ее. Мне после этого стало легче. Это все равно, что уплатить долг.

— Значит, теперь, когда вы мне сказали, вам стало легче? — иронически спросила она, но лицо ее было серьезно.

— Да. И все теперь ясно. Мы можем и дальше воевать и не доверять друг другу. Идемте, доктор, нас ждут.

Она довезла нас до полицейского управления. Периго там уже не было, но он оставил мне записку. Он писал, что доедет почти до самого коттеджа на грузовике, а завтра, когда немного отдохнет и придет в себя, мы с ним увидимся.

Инспектор быстро выполнил все необходимые формальности и отпустил доктора Бауэрнштерн, и я, чтобы иметь возможность поговорить с нею, попросил ее подбросить меня домой. Адрес я ей сказал уже в машине.

— Раглан-стрит, пятнадцать.

— Но ведь это…

— Да, там, где жил покойный Олни. Помните, мы с вами там встретились…

— Помню. В тот вечер, когда он погиб.

— В тот вечер, когда его убили, — поправил я с ударением. — Да, Олни убили так же, как сегодня Шейлу. Недурно работают в Грэтли, а?

Она не отвечала ничего и молча вела в темноте свою машину, похожую на какую-то маленькую мерзкую тварь. По тому, как она молчала, я понимал, что не дождусь от нее больше ни единого слова. И мы ползли по затемненным улицам — два человека, которым нечего сказать друг другу. Но я не хотел с этим примириться.

— В Грэтли все спокойно, — начал я снова. — Тихо. Ни одна мышь не заскребется. Все в порядке… не считая убийств… не считая измены… не считая старых планов подороже продать свой народ…

— Если вы не можете сказать ничего более конкретного, тогда лучше помолчите.

— Это все достаточно конкретно, сударыня. Все это происходит.

— Возможно. Но как вы говорите об этом — становитесь в позу, кривляетесь, важничаете… Нашли подходящее время!

— Хорошо, я не буду кривляться и важничать, — сказал я угрюмо. — А вы можете остановиться, потому что мы, кажется, уже приехали.

Она остановила машину.

— Ну, так что вы хотели мне сказать? Только, пожалуйста, без взрывов. Я на это очень болезненно реагирую, у меня сегодня был трудный день.

— Я буду смирен, как овечка. Мне нужно поговорить с вашим деверем, Отто Бауэрнштерном.

Она подскочила на месте и круто повернулась ко мне.

— Не понимаю. Зачем вам понадобился Отто? Кроме того, ведь он пропал.

— Так мне говорили. Но я предполагаю, что он у вас в доме. Его выдала австриячка, ваша прислуга.

— Как, она сказала вам!..

— Конечно, нет. Но по ее поведению было видно, что она боится посетителей, нервничает, что в доме есть что-то или кто-то, кого нужно прятать от всех. Нетрудно было связать это наблюдение с вашим деверем.

— Вам нравится шпионить за всеми? — спросила она с горечью.

— Это вы оставьте. Мои вкусы тут ни при чем. Повторяю: мне нужно поговорить с Отто Бауэрнштерном.

— Значит, вы нечто вроде полицейского сыщика? Новый английский вариант гестапо?

— Совершенно верно. Я только тем и занимаюсь, что загоняю в подвал стариков и детей и избиваю их до смерти. Дальше.

— В таком случае вам стоит заявить местной полиции, которую патриоты вроде полковника Тарлингтона натравили на бедного Отто, что он у меня в доме. Они посадят его в ближайшую тюрьму, и тут уж вы с ним наговоритесь — ему ведь некуда будет деваться.

Я сдерживался, хотя это было нелегко. Эта женщина обладала способностью выводить меня из равновесия — и с первой же встречи, заметьте. За всю жизнь никто так меня не раздражал.

— Местная полиция уже знает, — сказал я спокойно. — Во всяком случае я сказал об этом инспектору Хэмпу, которого, кстати, вы можете считать своим другом. Он был очень недоволен моим сообщением, так как полагал, что оно обязывает его принять известные меры. Но я сказал, что это дело мое и что я предпочитаю, чтобы Отто Бауэрнштерн оставался там, где он сейчас.

— А почему вы так сказали? — спросила она уже другим тоном.

— Потому опять-таки, что я хочу поговорить с Отто у вас в доме. И хорошо бы устроить это поскорее. Скажем, завтра днем.

Она подумала, потом объявила:

— Я хочу быть при этом. Отто очень нервничает. Он вообще довольно неуравновешенный человек, а преследования и необходимость прятаться не улучшили его состояния. Давайте в четыре, хорошо?

— В четыре, — повторил я. — Дружеская чашка чая в субботний вечер. Завтра у меня будет дела по горло! Теперь надо действовать быстро… — Я обращался уже не столько к ней, сколько к самому себе. — Иначе не миновать третьего несчастного случая… Ну, спасибо, что подвезли, доктор Бауэрнштерн… Маргарет Энн, — добавил я.

Тут она удивила меня.

— Обычно меня зовут просто Маргарет, — сказала она каким-то неопределенным тоном. Я не двигался с места, хотя пора уже было уходить. В темноте я почти не видел ее лица, но знал, что она внимательно смотрит на меня. — А до этого… вы были, кажется, инженером?

— Да. Сначала в Канаде, потом в Южной Америке. Делал большое полезное дело… конечно, я был всего лишь один из многих… Там было сколько угодно света и воздуха. Это не то, что расставлять ловушки в затемненных переулках.

— Да. И вы сами тогда, наверное, были не тот, — промолвила она медленно.

— Вы правы, Маргарет. Совсем не тот. Я работал, учился, строил планы будущей жизни, так же, как вы… когда-то в Вене.

— Откуда вы знаете про Вену?

— Вы сами мне рассказывали. И я видел, как у вас просветлело лицо. Теперь не часто видишь у людей такие светлые лица.

Я ждал ответа, но она молчала. Потом я услышал какие-то тихие звуки и понял, что она плачет. Я с трудом взял себя в руки.

— Ну, быстро домой и ложитесь спать, — сказал я. — Вы совсем издергались. Спокойной ночи, Маргарет и не забудьте: завтра в четыре.

8

Прежде чем перейти к рассказу об этом последнем дне, об этой субботе, когда я, подгоняемый каким-то странным нетерпением — ничего подобного со мной не было за время моей работы в отделе, — покончил со всем делом сразу, хочу, чтобы вы в общих чертах представили себе, на каком фоне разыгрывались эти события.

Холодный и дождливый субботний день. Конец января 1942 года. Японцы подползают все ближе к Сингапуру и рвутся к Австралии, в Ливии временное затишье, Германию не бомбят из-за нелетной погоды, и всех томит беспокойство и разочарование.

Холодный и дождливый субботний день в Грэтли. На площади — что-то вроде базара, но торговля идет вяло. У лавок, а позднее у касс кинотеатров мокнут длинные очереди, и повсюду пахнет мокрой одеждой. Днем никогда не бывает по-настоящему светло, а там, не успеешь оглянуться, снова вечер и затемнение. Если представить себе войну как переход по тоннелю из одной солнечной долины в другую, то сейчас мы в самой середине тоннеля, в сыром холодном мраке, где выкуриваешь предпоследнюю сигарету и уже не веришь, что когда-то сидел с друзьями и смеялся.

Таков был фон — время, место и обстоятельства действия. А на этом фоне шли мимо терпеливые люди, беря то, что им давали, и не требуя больше (разве только мысленно), вспоминая тех, кого нет, ожидая писем, которые не приходили, готовые, если потребуется, умереть за какой-нибудь Грэтли, которому никогда до них не было дела. Их тупое бесстрастное терпение удивляло и злило меня — наверное, потому, что я не мог решить, то ли эти люди уже одной ногой в могиле, то ли они просто-напросто лучшие люди на свете. Я хотел, чтобы они стерли с лица земли Гитлера и иже с ним, а затем взорвали Грэтли и все ему подобное и запустили последними грязными кирпичами в спину убегающим тюремщикам, так долго державшим их здесь в заключении. Я говорю об этом потому, что, как мне кажется, моя злость и раздражение вкупе с ненавистью к холодному, закопченному, тонущему в слякоти городу в ту субботу отчасти решили исход дела.

Позднее утро застало меня в кабинете инспектора, куда вскоре пришел и Периго. (Я уже успел рассказать Хэмпу, кто такой Периго.) До этого я позвонил в Лондон и получил кое-какие сведения из отдела. Я так рвался в бой, что мне было предписано использовать все имеющиеся у меня полномочия и возможно скорее закончить операцию. Встревоженный инспектор, не сумевший преодолеть старую полицейскую привычку к неторопливости и основательности в расследовании, принялся выяснять, где была Шейла после «Трефовой дамы». Он заявил, что я только строю догадки, а полиции догадки ни к чему. Ей нужны неопровержимые доказательства.

— Все это мне известно, и винить вас не приходится, — сказал я ему. — Но я не собираюсь работать так, как вы, и играть по правилам. Это мы отложим до того времени, когда сгинет последний предатель, — вот тогда игра пойдет на равных.

— Я согласен с Нейлэндом, — вмешался Периго. — Утром я успел только по диагонали просмотреть газету, но этого было достаточно, чтобы понять, что наша позиция выдающихся спортсменов-любителей становится уже довольно опасной.

— Я не выдающийся спортсмен-любитель, — медленно произнес инспектор, — а рядовой профессиональный полицейский. После того, как мы с вами расстались, Нейлэнд, я спал не больше двух часов. Я пытаюсь добыть вам настоящие доказательства, потому что сейчас, если вы явитесь в суд, вас через три минуты выставят.

— Это я знаю. Но я также знаю, что в Грэтли происходит утечка важной информации, и знаю, кто ее собирает и передает. Знаю, что здесь произошло уже два убийства, обставленных как несчастные случаи, и скоро может произойти третье. И убежден, что знаю, кто убийцы. Что же, прикажете сидеть тут до рождества и собирать доказательства? Нет, надо брать их на пушку — тогда они сами во всем признаются. В автомобиле Шейлы, конечно, ничего не нашли?

— Ничего существенного, — ответил Хэмп. — Я на это и не рассчитывал. Пока ведь нет доказательств, что с нею кто-нибудь был…

— Если не считать такого пустяка, как удар по голове, — сказал я резко. — А я из этого пустяка делаю вывод, что Шейла убита. Но убийца не подозревает, что мы нашли след удара. Согласны вы действовать моим способом?

Они согласились — Периго сразу, как я и ожидал, а инспектор — после некоторого колебания.

— Тогда начнем. Который час? Без четверти одиннадцать? Периго, Диана Экстон вам доверяет, а мне пока еще не совсем. Бегите к ней, притворитесь сильно взволнованным и попросите срочно передать кое-что Джо. Ей он, конечно, поверит. Скажите, что вчера на Белтон-Смитовском заводе была попытка диверсии, видели убегавшего человека, похожего на Джо, и полиция будто бы имеет доказательства, что Джо был там. Когда? Около половины двенадцатого. Запомнили?

Периго все запомнил и повторил слово в слово. Я не стал спрашивать инспектора, что он об этом думает, и продолжал:

— Еще одно. Упомяните, как бы между прочим, что Шейла Каслсайд ночью заехала в канал, а утром ее мертвую вытащили из воды, и похоже, что она была пьяна. Диана и это тоже непременно расскажет Джо. Но будьте настойчивы. Она должна сразу же ему все передать.

После ухода Периго я вспомнил, что мне надо договориться о встрече с полковником Тарлингтоном. Я позвонил сперва ему домой, затем на завод, где и нашел его. Я сказал, что мне необходимо как можно скорее переговорить с ним о моей предстоящей работе у Чартерса и еще кое о каких делах. Он очень вежливо объяснил, что будет занят весь день и обедает сегодня не дома, но вернется часам к десяти, и если я не боюсь выходить так поздно… Я поблагодарил и сказал, что приду. Затем добавил:

— Я только что узнал, что вы в среду разговаривали со Скорсоном из министерства снабжения, и он, между прочим, рекомендовал вам меня. Хотелось бы знать, повлияло ли это на ваше решение… Да? Очень рад. Итак, в десять часов.

— Не подумайте, что я вмешиваюсь, — с тяжеловесной иронией сказал инспектор, — но все-таки, что вы такое затеваете?

— Как вы помните, в среду вечером около девяти часов, в то самое время, когда Олни убили и перевезли мертвого в другое место, полковник говорил с Лондоном по телефону. Вы мне сами об этом сообщили. На этот разговор я и ссылался.

— Так я и понял. Но правда, что мистер Такой-то замолвил за вас словечко?

— Полковник Тарлингтон только что подтвердил это, — ответил я с самым невозмутимым видом. — Скажите, инспектор, где бы мне достать немного густой черной автомобильной смазки?

— Сколько вам ее нужно и для чего?

— Столько, сколько может поместиться в почтовом конверте, — сказал я и после того, как он приказал дежурному констеблю достать мне смазки, продолжал: — А для чего — не скажу. Чем меньше вы будете знать о некоторых моих теперешних методах, тем лучше. Зато вот из этого вы, наверное, сумеете извлечь больше пользы, чем я. — Я подал ему окурок честерфилдской сигареты, поднятый в лавке Силби. — Запомните: он был найден вчера вечером во дворе Белтон-Смитовского завода, а бросил его тот самый субъект, который хотел проникнуть на завод с целью диверсии. Правда, нашел я этот окурок в другом месте, но ручаюсь, что его бросил Джо.

Инспектор не выразил восторга, но все же бережно спрятал окурок в конверт.

— Еще что? — спросил он.

— Ваш сержант Бойд сказал мне вчера, что лакей… или кто он там… полковника Тарлингтона — вы его знаете? Его фамилия Моррис — в прошлую войну был у полковника денщиком. Хорошо бы кто-нибудь просмотрел полковые списки и узнал все, что возможно, об этом Моррисе: куда он девался после демобилизации и так далее. Эти сведения мне необходимы поскорее. Да и для вас это так же важно, как для меня, — сказал я многозначительно.

— Вы думаете, тут какая-то хреновина? — спросил инспектор, с трудом выбираясь из глубокого кресла.

— Я могу только догадываться о значении этого слова. Но если моя догадка верна, то ответ будет утвердительный.

Пока я ждал, яростно и без особого удовольствия пыхтя трубкой, инспектор — он был осторожен, но не медлителен — начал энергично отдавать распоряжения. Через некоторое время я посмотрел на часы. Я боялся, как бы Джо до нашего визита не ушел в «Трефовую даму», — мне важно было разыграть подготовленную сцену именно у него в комнате. Тут меня попросили взять трубку. Это Периго звонил из квартиры Дианы.

— Она отправилась, — сказал он негромко, — а я остался. Хочу осмотреться — вдруг здесь есть что-нибудь, не предназначенное для глаз глупцов, которым она не может доверять.

Он хихикнул, и я понял, что он не теряет даром времени.

Мы доехали в полицейской машине до Палмерстон-Плэйс, где жил Джо, и не подходили к дому № 27, пока не увидели торопливо выходившую оттуда Диану Экстон. Когда она скрылась из виду, мы вошли и спросили Джо, который, видимо, слыл здесь важной персоной и занимал довольно большую неприбранную комнату на втором этаже. Он был в пестром халате не первой свежести и вообще имел далеко не такой щеголеватый и опрятный вид, как за стойкой бара. Я не заметил в нем никакого беспокойства. Он встретил нас с улыбкой на широком смуглом лице. И даже, увидев меня, не перестал улыбаться, хотя мой приход явно удивил его. В комнате было много книг. Я никак не предполагал, что Джо любитель чтения.

Возможно, инспектор и не одобрял подобного способа выполнения возложенных на полицейского обязанностей, но роль свою он с первой же минуты играл блестяще.

— Мистер Джо Болэт? — спросил он непринужденно, но весьма внушительно. — Так вот, мистер Болэт, я — полицейский инспектор Хэмп. С мистером Нейлэндом вы, кажется, знакомы. — Затем он сел и, положив шляпу на пол возле стула, важно и несколько меланхолично уставился на Джо.

— А в чем дело? — спросил Джо, которому это не понравилось. — Мне скоро на работу идти, а я еще не одет.

— Вчера вечером была совершена попытка проникнуть на территорию авиазавода, — начал инспектор медленно, отчеканивая слова. — Провода сигнализации частично были перерезаны. Сигнализация все же сработала, но слишком поздно — схватить этого человека не удалось. Однако его видели, когда он бежал к воротам, и описали нам в общих чертах.

— А я-то тут при чем? — спросил Джо.

— Это мы и хотим выяснить. Один из свидетелей утверждает, что бежавший похож на вас. Он почти готов присягнуть, что это были вы. Кроме того, мы нашли… — Инспектор достал конверт и извлек оттуда окурок. — Честерфилдская. Редкость у нас в Грэтли. Их нигде не купишь. А нам случайно известно, что вы курите такие сигареты. Да вот, кстати, я вижу пачку на столе. Если даже в городе и найдутся еще два-три человека, которые курят честерфилдские, то вряд ли они похожи на вас. С другой стороны, наверное, есть люди, которых при плохом освещении можно принять за вас, но маловероятно, что они тоже курят честерфилдские сигареты. Так что, я полагаю, мы вправе задать вам несколько вопросов. Например, где вы были вчера вечером, мистер Болэт?

— Работал, как всегда, в «Трефовой даме».

— И ушли оттуда ровно в половине одиннадцатого, — сказал инспектор с видом человека, которому все известно и который никогда не слыхал о таких вещах, как блеф. — Нас интересует как раз дальнейшее. Итак…

— Я вернулся домой, — сказал Джо, все еще довольно уверенно.

— Ага. — Тут инспектор вдруг вытянул громадный указательный палец. — Но я слышал, что домой вы вернулись без четверти двенадцать, если не позже.

Блеф подействовал. Джо, вероятно, подумал, что мы уже расспросили кого-нибудь внизу, и вынужден был сознаться, что вернулся домой около двенадцати.

Инспектор уселся так прочно, как будто собирался сидеть на этом стуле не один час.

— Нас интересует именно промежуток времени между вашим уходом из «Трефовой дамы» и возвращением домой. Но будьте точны, мистер Болэт. Вы себе не представляете, какое множество людей — иногда совершенно невинных — на этом спотыкается и запутывается. Нужно говорить одну только правду. Если вы не сделали ничего дурного, правда вам повредить не может. — И он умолк в ожидании ответа.

У Джо не было выхода. Если бы его заподозрили в каком-нибудь обыкновенном преступлении, он предоставил бы полиции продолжать расследование и искать доказательства. Но я предусмотрительно выбрал как раз то, в чем ему очень не хотелось быть заподозренным, и он поспешно ухватился за возможность доказать свое алиби.

— Не хотелось бы впутывать женщину в неприятности, — пробормотал он.

— Вполне вас понимаю, мистер Болэт, — сказал инспектор. — Этого никто из нас не любит. Но мы не выдадим вашей маленькой тайны. Так кто эта женщина и куда вы с нею ездили?

— Это одна из постоянных посетительниц нашего бара, миссис Каслсайд, жена майора Каслсайда, — начал Джо. — Мы часто с нею болтаем, шутим. Она славная бабенка. Когда я вышел, она как раз садилась в свою машину и говорит: «Давайте, Джо, я вас подвезу». И еще прибавила, что ей надо кое о чем меня спросить. Если уж вы все хотите знать, она была сильно навеселе. Неприятно это говорить — пила-то она в моем же баре, — но факт остается фактом: она здорово подвыпила и молола всякую чепуху, спрашивала, не слыхал ли я, что болтают о ней мужчины в баре, и все такое. Мне это скоро надоело. Да к тому же она гнала, не разбирая дороги, — наверное, плохо видела в темноте, — и заехала не туда, а я за разговорами сперва и не заметил. Наконец смотрю: мы все еще кружим возле парка. Тогда было, я думаю, около четверти двенадцатого. Я попросил ее остановить машину, сказал, что устал и с меня хватит, выскочил да и пошел домой.

— А она? — спросил инспектор.

— Она, должно быть, разозлилась. Дала газ — и под гору. Ехала как бог на душу положит. Куда ее потом занесло, не знаю. Я же вам говорю — она была навеселе. — Джо насмешливо улыбнулся.

— Кто-нибудь видел, как вы выходили из машины?

— Может, кто и видел, но я никого. Темно же было. В такой час, сами знаете…

— А где именно вы вышли? — спросил инспектор, как будто допрос еще только начинался.

Не дожидаясь ответа Джо, я сказал:

— Сейчас вернусь, — и сошел вниз.

В грязной кухне я застал квартирную хозяйку Джо, женщину довольно молодую, но, как мне показалось, уже разочарованную жизнью. Может быть, в этом виноват был Джо?

— Джо одевается, — сообщил я ей, — и просит те ботинки, которые он надевал вчера.

— Я их только что чистила, — сказала она и принесла пару черных ботинок, вычищенных не слишком тщательно. Я взял их под мышку и, выйдя из кухни, плотно закрыл за собой дверь. В передней висело несколько пальто. Я осмотрел черное, самое новое и щегольское. Джо стал неосторожен: в одном кармане я нашел пару перчаток, в другом — короткую, но тяжелую резиновую дубинку, которая немедленно перекочевала ко мне в карман. После этого я подошел к циновке у входной двери и, стоя спиной к кухне, чтобы хозяйка не видела, что я делаю, если вздумает подглядывать, заляпал ботинки в нескольких местах похожей на грязь черной смазкой, которую мне дал инспектор. Теперь оставалось только легонько отереть ботинки о циновку, вытереть пальцы, спрятать конверт в карман и вернуться наверх, что я и сделал, держа ботинки за спиной.

Было ясно, что инспектор и Джо застряли на мертвой точке. Я это предвидел. Джо утверждал, что он вышел из машины Шейлы у парка около четверти двенадцатого. Он держался весьма уверенно. Инспектор тоже, но ему все это уже начинало надоедать.

— Я ему сейчас сказал, что машина миссис Каслсайд с нею вместе свалилась в канал как раз перед заводом Чартерса. А он ничего об этом не знает!

— Да откуда же мне знать, если мы расстались за добрых две мили до того места! — запротестовал Джо. — Мне, ей-богу, жалко, что она утонула, но она здорово нализалась, и с нею чего только не могло приключиться… Я ее все уговаривал, чтобы она пустила меня за руль… — Он окончательно успокоился и вдохновенно сочинял новые подробности.

Итак, инспектор сделал свое дело; наступило время действовать мне — и действовать совершенно иначе. Джо уже улыбался, считая себя победителем. Теперь с ним заговорят по-другому!

— Хватит врать, предатель! — заорал я, стоя перед ним, но все еще пряча ботинки за спиной. — Я скажу тебе, когда ты вышел из машины и где. Ты вышел около половины двенадцатого. И место могу тебе указать — в двадцати ярдах от канала.

Джо перестал улыбаться и явно занервничал. Этого я и ожидал.

— Вы слишком беспечны, Джо, — продолжал я, совсем как в детективном фильме, — и вы засыпались. Вы не заметили — из-за темноты, должно быть, — что остановились в густой черной грязи, но потом вы могли бы заметить, что она налипла на ваши ботинки. Смотрите! — я ткнул их ему чуть не в лицо, на котором уже не осталось ни следа прежней уверенности, и, не давая опомниться, отчеканил: — Вы вышли из машины не у парка. Вы вышли возле того места, где она полетела в канал. Не лгите больше. Я могу это доказать.

Джо облизал губы.

— Ладно, — пробормотал он, — все было так, как я сказал, только вышел я не у парка, а неподалеку от канала.

— Ага, значит, вы были там? — подхватил инспектор. — Вы признаете это? Еще что-нибудь?

— Больше ничего, — затараторил Джо. — Я вам сказал все, что знаю. Она была пьяна. Мне пришлось выйти из машины. Она не могла управлять. Я ей говорил…

Я швырнул на пол ботинки и, упершись ладонью в лицо Джо, заставил его откинуться назад, на спинку стула.

— Я повторю, что ты ей говорил, предатель! Ты пригрозил, что, если она не добудет нужных тебе сведений, ты ее разоблачишь. — Я увидел, что попал в цель. — А она ответила, что никаких сведений добывать не будет и сейчас же поедет в полицию и расскажет, чего ты от нее требовал. Ты видел, что это не пустая угроза. Оставалось только одно, и ты это сделал: оглушил ее ударом, завел мотор, выскочил и пустил машину прямо в канал. И вот чем ты ее оглушил — вот, смотри! — Я потряс резиновой дубинкой перед его глазами.

И тут Джо сломался. Я так и не дал ему сообразить, какие же у нас есть улики против него. Он что-то хрипло выкрикивал, словно в бреду, а потом, забыв, что он не одет, бросился к двери. Но инспектор опередил его и, взяв огромной ручищей за плечо, слегка встряхнул.

— Наденьте что-нибудь, — сказал он. — И тогда можете ехать со мной и сделать заявление. Это облегчит вашу участь.

Я сказал инспектору, что доеду в полицейской машине до управления и пошлю ее обратно за ним и Джо. Мне нужно было поскорее повидаться с Периго, и так как мы не условились о месте новой встречи, а бродить по улицам в такую погоду — занятие малоприятное, я понимал, что он вернется в управление. И действительно, он пришел через пять минут после меня. Было ясно, что у него есть новости, но я потащил его в гостиную «Ягненка и шеста», где мы могли спокойно поговорить и в случае надобности позвонить по телефону. Рассказав ему о Джо, я спросил, нашел ли он что-нибудь у Дианы.

— Там была какая-то синяя шкатулка, которую я не сумел открыть, — сказал он, улыбаясь, — но зато на дне комода я нашел вот это. Обычные шифрованные письма… кое-что из Америки… вопросы о тетушкином ревматизме и дядюшкиных лошадях и коровах. Наши шифровальщики в два счета во всем этом разберутся.

Несколько минут мы просматривали найденные письма. Со стороны нас можно было принять за двух мирных обывателей, занятых деловым разговором о сдаче магазина в аренду.

— Вам не нравится Диана? — спросил вдруг Периго, складывая письма. — Конечно, она предательница, она на стороне наших врагов, но, может быть, она вам нравится как женщина? По-моему, у вас с нею были какие-то амуры… или намечались… гм?

— Нет, она мне не нравится, — ответил я. — А знаете, что ее погубило? Все то же самомнение. Ей не пришло в голову, что не только она, но и другой может затеять эти самые амуры в интересах дела. Я думаю, что сердце ее принадлежит какому-нибудь рейхсверовцу с моноклем и в сапогах с отворотами, который накачивал ее рейнвейном, уверял, что она Брунгильда, а затем поступил с нею, как полагается. Мне кажется, такой для Дианы — самая подходящая пара. У них много общего. Оба умны до известного предела, а дальше глупы, как пробки. Оба полны самомнения — в этом их беда. В собственных глазах они гиганты среди пигмеев, а здравого смысла ни на грош. Продавщица из «Магазина подарков» — ну, та, что всегда простужена — в житейском плане наверняка в десять раз умнее Дианы.

— А я к Диане сразу почувствовал антипатию, — сказал Периго. — Правда, я и раньше никогда не любил и не доверял крупным, красивым, нестареющим женщинам с холодными глазами. Они все такие сдержанные, что в конце концов их женская дурь превращается в чистейшее помешательство. В то время как женщины, которые дурят открыто, с размахом, при близком знакомстве часто оказываются мудрее Соломона… А Диана по-прежнему горда и самонадеянна, только чуточку беспокоится о Джо, который для нее, разумеется, вовсе не друг, а просто товарищ по работе. Что же нам с ней делать? Если не возражаете, я хотел бы сам ею заняться.

— Я как раз собирался вам это предложить, — сказал я. — Мне думается, когда Диана поймет, что их здешней организации конец, она, вместо того чтобы остаться в Грэтли и замести следы, — а это было бы нетрудно, — по глупости сразу сбежит отсюда и отправится за новыми инструкциями.

— Каждое ваше слово — святая истина, — улыбнулся Периго. — Честное слово, буду проситься к вам в отдел! Мне нравится ваша гибкость и знание людей. Пожалуй, я через несколько минут побегу опять к Диане и в полной панике объявлю ей, что Джо арестован и начал выдавать всех, но ее, кажется, еще не запутал…

— Вот-вот! Скажите ей, что все пропало и вы сегодня тоже смываетесь…

— А пока предложу ей свои услуги, как второй великий ум среди болванов! — веселился Периго. — Отвезу ее на вокзал, предложу взять для нее билет, чтобы сберечь время и не возбуждать подозрений. А там…

— А там дадите кому следует телеграмму туда, куда она едет, — по всей вероятности, в Лондон, — и мы прищемим хвост не только ей, но и ее инструкторам, — подхватил я.

— Ну, а как насчет акробатки, которая, признаюсь, вызывает во мне некоторый эстетический интерес?..

— Фифин я тоже уступаю вам, — сказал я. — Она ваша. Кстати, в их труппе есть один парень, Ларри — наблюдательный, отлично соображает и кое в чем мне помог.

— Ларри? Погодите… Ах, да, помню. Самый ужасный комик, какого я видел. Значит, если мы дадим Фифин продолжать свою деятельность еще неделю-другую, а это, наверное, было бы правильно, — вы полагаете, Ларри нам пригодится?

— Да, его стоит испытать. Но это вы уж сами решайте. Я вечером буду занят в другом месте. Хочу еще сегодня покончить со всем этим делом, со всей компанией.

Периго вдруг перестал улыбаться и превратился в серьезного пожилого человека с дружеским заботливым взглядом.

— Но вы будете осторожны? Смотрите, Нейлэнд!..

— Не обещаю, — сказал я, надеясь, что это звучит не слишком хвастливо. — Я сегодня решил идти напролом, Периго. Хочу поскорее разделаться с этим проклятым Грэтли и буду просить отдел, чтобы меня отпустили. Хватит мне ловить шпионов! У меня есть работа, с которой я неплохо справляюсь. Для людей моей профессии, — продолжал я, воодушевившись, — сейчас много дела на Дальнем Востоке. Строить мосты, железные дороги… Особенно в Китае. Периго, я хочу на воздух! Хочу делать настоящее дело, создавать что-то!.. Я вовсе не собираюсь прятаться от войны. Я готов работать в самом опасном месте. Но мне нужны воздух и солнце. Иначе я скоро так закисну, что возненавижу себя самого.

— А кроме себя, вам любить некого? — спросил Периго, и я увидел, что он и не думает острить.

— Нет, я одинок. — И я в нескольких словах рассказал ему о Мараките и мальчике, чтобы он не подумал, что я рисуюсь.

— Понимаю. — Он хотел что-то прибавить, но осекся. — Ну, а что касается вашего возвращения к прежней специальности, то я, наверное, смогу вам помочь — у меня есть кое-какие знакомства в военном министерстве. А сейчас побегу к Диане и постараюсь нагнать на нее страху…

Я позвонил в полицейское управление и узнал, что из Лондона пришел долгожданный ответ на мой запрос. Мне его прочитали по телефону, после чего я помчался под дождем на Раглан-стрит и сел строчить донесение в отдел. Мистер Уилкинсон, величайший стратег среди железнодорожников Грэтли, разработал теперь план захвата Голландии; он был бы весьма заманчив, имей мы только в своем распоряжении сотен пять больших военных кораблей, которые нам бы нигде больше не были нужны. А миссис Уилкинсон — мы с нею очень подружились, и она жадно слушала мои преувеличенно восторженные рассказы о Южной Америке — не придумывала никаких планов быстрого окончания войны и вообще считала войну не делом рук человеческих, а грандиозным стихийным бедствием. У миссис Уилкинсон был свой фронт — продуктовые лавки и поставщики, — и она воевала на этом фронте с кроткой настойчивостью и мужеством, никогда не требуя больше, чем ей полагалось, но преисполненная спокойной решимости получить все, что полагается. Делала она это не ради себя, а ради того, чтобы прилично кормить мужа и жильца. В иные дни — и сегодня был как раз один из них — мне начинало казаться, что миссис Уилкинсон на миллион лет старше всех нас — всех членов военного кабинета, и своего мужа, и Хамфри Нейлэнда и что где-то в глубине души она это знает.

К четырем часам я был на Шервуд авеню. Служанка-австриячка опасливо проводила меня в гостиную. Маргарет Энн Бауэрнштерн ожидала меня, но никакого Отто не было видно. Сегодня она надела темно-зеленое платье с темно-красной отделкой на воротнике и рукавах и выглядела очень эффектно. По-моему, она об этом специально позаботилась, но, чтобы я не догадался, а может быть, и из-за своих слез прошлой ночью держалась в высшей степени холодно, словно давая мне понять, что наша встреча за чашкой чая — ужасная нелепость и что она только из вежливости не говорит этого.

Знакомая игра, но я в нее играю по-своему. Я сразу же сделал ответный ход и тоном сборщика, пришедшего за сильно просроченной квартирной платой, спросил:

— Где же ваш деверь, доктор?

— Он сейчас спустится. Мы ждали вашего прихода, — мягко, терпеливо и уныло ответила она, и мне захотелось чем-нибудь запустить в эту женщину. — Ведь кто-нибудь мог неожиданно зайти и увидеть его.

Я кивнул.

— Да, знаете, мы поймали убийцу Шейлы Каслсайд.

— Как быстро! — удивилась она. — Когда же вы успели собрать улики?

— А мы их и не собирали. Ночью я догадался, кто убийца, а дальше был сплошной блеф, но он дал результаты.

— Можно узнать, кто это?

— Да. Это Джо.

— Какой Джо?

Наконец-то я говорил с жительницей Грэтли, которая не проводила половину времени в «Трефовой даме». Я не без удовольствия объяснил ей, кто такой Джо. Но о шпионской деятельности Джо не сказал ни слова, а она не задавала на этот счет никаких вопросов, только раз-другой с любопытством посмотрела на меня.

Чай принесли раньше, чем пришел Отто, и мы с Маргарет продолжали разговор — нечто среднее между дружеской беседой и яростной пикировкой — за чаем с лепешками.

— Чем вы, собственно, занимаетесь? — спросила она довольно равнодушно и словно не ожидая ответа.

— Это я вам скажу не сейчас, а перед самым моим отъездом.

— Я вас раздражаю?

— Да.

Она была готова к такому ответу, но, услышав его, рассердилась и гневно сверкнула глазами.

— У меня не часто появляется желание бить людей, — сказала она. — Но вас мне иной раз сильно хочется ударить.

— Сделайте одолжение.

Мы зашли в тупик. И, наверное, хорошо, что в эту минуту появился Отто Бауэрнштерн. Это был человек моих лет, с наружностью кабинетного ученого, нервный, близорукий и явно очень больной. Он мне не понравился — может быть, потому, что его невестка смотрела на него с любовью и тревогой, совсем не так, как на меня. Отто взял у нее из рук чашку, но словно не знал, что с нею делать. Маргарет бросила мне умоляющий взгляд, ясно говоривший: «Щадите его», но я не успокоил ее ни малейшим жестом и сидел с безучастным видом.

— Вы желали поговорить со мной, — начал Отто осторожно. Он говорил с сильным немецким акцентом, но я не буду коверкать слова, воспроизводя его произношение.

— Да. Почему вы остались в Грэтли?

Он закрыл глаза и передернул плечами.

— Что же другое я мог сделать? Куда мне было деваться?

— Глупый вопрос. — Маргарет, конечно, обращалась ко мне. — Для него безопаснее было оставаться здесь, где мы могли о нем заботиться…

— Совсем не безопаснее, и вы это знаете. Я жду правдивого ответа, мистер Бауэрнштерн, — сказал я сурово, — и готов, если надо, высказать вам свое предположение. Вы остались в Грэтли, рискуя попасть под суд за уклонение от регистрации, потому что здесь есть человек, которого вы хотите выследить.

Выстрел попал в цель. Но Маргарет по-прежнему негодовала.

— Неправда… — начала она, но остановилась, прочитав ответ на лице Отто. — Ты ничего мне об этом не говорил! — воскликнула она.

— Я не мог сказать тебе, Маргарет, не мог никому сказать, — оправдывался расстроенный Отто. — Передо мной промелькнуло раз лицо… Вечером, на заводе Чартерса. Потом опять, тоже вечером, в городе.

— Так вот почему ты всегда бродишь по вечерам! Я подозревала, что это неспроста…

— Понимаете, — сказал он нам обоим, — мне показалось, что я его узнал. Но я не был уверен. А мне очень важно было знать точно.

— Вы хотели, например, проверить, нет ли у этого человека шрама на левой щеке? — спросил я.

Отто страшно побледнел, и Маргарет испуганно вскрикнула.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Не беспокойся, Маргарет. — Он сделал над собой усилие, взглянул на меня. — Это верно. Но откуда вы узнали, что я именно этого человека ищу?

— Мало ли откуда, — сказал я с расстановкой, пристально глядя на него. — А откуда я узнал, что вы состояли в партии нацистов?

— Вы мерзкий клеветник!

Это воскликнула, разумеется, Маргарет, и так, словно бичом щелкнула.

Я сердито прикрикнул на нее:

— Довольно! Я пришел сюда, чтобы узнать правду, и говорю только правду. Если вам это не нравится, тем хуже для вас. Мне еще очень многое нужно сегодня выяснить, и если не хотите помочь, то по крайней мере молчите и не мешайте.

Отто весь дрожал. Я только сейчас понял, что он любит ее, и это осложняло дело. Мне вдруг стало жаль его. Что-то подсказывало мне, что ему нет места на земле, что он, в сущности, уже мертвец.

— Я буду с вами откровенен, Бауэрнштерн, — сказал я спокойно, чтобы он мог взять себя в руки. — Вам показалось, что вы видели одного человека, немца, нациста, которого знали раньше. Этот человек узнал, что вы здесь, и решил донести, что вы бывший нацист. Он, конечно, не пошел сам доносить, этого он не мог сделать, но сообщил кому следует. Вот почему к вам вдруг начали относиться, как к врагу. Все это мне сегодня подтвердили из Лондона. Вы вышли из партии, но вы в ней состояли несколько лет и, эмигрировав, пытались это скрыть. К несчастью для вас, в Лондоне есть два человека, которые помнят, что вы были нацистом.

Она была женщина, она любила Отто и видела его сейчас униженным и глубоко несчастным. То, что она услышала, грозило осквернить и память о муже, о Вене, обо всем, что было ей так дорого. Поэтому она не упрекала Отто, а обрушилась на меня.

— Как я вас ненавижу! И зачем я позволила вам прийти ко мне в дом!

— Вряд ли было бы лучше вести этот разговор в полиции, — возразил я. — И вы нисколько не поможете Отто тем, что будете оскорблять меня. Если все это вам так неприятно, почему вы не уходите?

— Потому что я вам не доверяю! — закричала она.

— Ну-ну, перестань, Маргарет, — сказал Отто. — Во всем виноват я сам. Да, я вступил в нацистскую партию… я был обманут, как и многие другие… и мне приказали молчать об этом. Я скрывал это от Альфреда, потом от тебя. Но, когда они вошли в Вену и я увидел, каковы их истинные намерения и что они собою представляют, я вышел из их партии. Это было нелегко. И с тех пор я хотел только одного: бороться с ними до конца, отдать все силы этой борьбе, а если понадобится, и жизнь. Поверь мне, Маргарет, прошу тебя!

Он снял очки, чтобы вытереть глаза, и лицо его стало сразу беспомощным и детским, как у большинства очень близоруких людей, когда они снимают очки. Это обезоружило Маргарет, и она улыбнулась ему нежной, всепрощающей улыбкой и прикрыла его руку своей.

— Я тоже верю вам, — сказал я, начиная чувствовать себя лишним. — И если вы хотите помочь в борьбе с нацистами, вам сейчас представляется случай. Мне нужно сделать как раз то, что хотели сделать вы. Мне нужно установить имя человека со шрамом. Перед вами промелькнуло лицо. Оно вам кого-то напомнило. Кого же?

— Я не могу вам ответить, пока не буду знать, кто вас уполномочил задавать такие вопросы, — возразил Отто с достоинством. — Доктор Бауэрнштерн только что сказала, что она не доверяет вам, как же я могу доверять? Мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, что нацистские агенты есть повсюду и даже здесь, в Англии.

Я посмотрел на смущенную Маргарет.

— Ну, спасибо, доктор, удружили! Теперь он мне не верит! На этой неделе в Грэтли нацистские агенты убили двух человек, знавших слишком много. Подождем, пока они убьют третьего, и скажем «хайль Гитлер!». Так, что ли? — я и сам понимал, что это была ребяческая выходка. Но уж очень я разозлился.

Ничего не отвечая мне, она обратилась к Отто:

— Я ведь говорила тебе, что ночью мистер Нейлэнд работал вместе с инспектором Хэмпом и как будто даже распоряжался всем он, а не инспектор. Я думаю… что… — Она остановилась.

Отто кивнул головой и посмотрел на меня.

— Лицо, которое я видел, напомнило мне одного нациста, капитана Феликса Роделя.

— Спасибо, — сказал я деловым тоном. — Ну, а я знаю, где его найти, и сегодня вечером собираюсь побеседовать с ним.

— Вы хотите, чтобы я пошел с вами и опознал его? — встрепенулся он. — А куда надо идти?

— В дом, где я еще ни разу не бывал. Но я приблизительно знаю, где он находится: пройдете завод Белтон-Смита и дальше еще около мили. Это Оукенфилд-Мэнор, усадьба полковника Тарлингтона. Встретимся в девять часов у ворот с внутренней стороны.

Он с некоторым недоумением повторил мои инструкции, потом спросил:

— А револьвер у вас есть?

— При себе нет, — отвечал я. — Нам не рекомендуется носить оружие, и я отлично обхожусь без него. А что?

— Если это Родель, то он очень опасный человек.

— Придется рискнуть. — Я встал. — Значит, жду вас там в девять. — Я повернулся к Маргарет — лицо у нее было не слишком веселое. Я не знал, увидимся ли мы еще, и мне многое хотелось ей сказать, но сейчас я ничего сказать не мог. — Спасибо за чай. Будьте здоровы.

Я поспешно вышел. Кажется, она что-то сказала и проводила меня в переднюю, но я не остановился, не оглянулся, а сорвал с вешалки пальто и шляпу и почти выбежал в холодные, сырые сумерки. Близился уже час затемнения.

9

На Раглан-стрит я нашел записку от инспектора, из которой узнал, что Джо сначала запирался, но в конце концов не выдержал, подписал свое признание и потребовал священника. Но признался он только в том, что нанес удар Шейле и пустил машину в канал. Он отрицал всякую причастность к шпионажу и не выдал никого. Итак, с ним предстояло еще повозиться. Инспектор переслал мне и записку от Периго. Периго сообщал, что обедает сегодня в «Трефовой даме» и надеется, что я составлю ему компанию.

Я пришел туда около половины восьмого, и мы встретились с Периго в баре. Бар был полон, но чего-то словно не хватало. За стойкой растерянная девушка безуспешно пыталась заменить Джо. Мне хотелось выпить, и я сказал об этом Периго.

— Почему же нет? — отозвался он со своей неизменной усмешкой. — У вас сегодня был удачный день.

— Он еще не кончился, — напомнил я. — Главное впереди. И, по-видимому, придется действовать тем же способом, потому что у нас слишком мало улик. Надо не дать им времени сообразить это.

— А в таком случае вы должны быть трезвым и бодрым, — сказал он.

— Насчет бодрости не знаю, а трезвым — безусловно. И все-таки я хочу выпить. — Я хмуро взглянул на публику, густо облепившую стойку и состоявшую главным образом из молодых военных с их подругами. — Я сегодня чувствую себя старым, прокисшим брюзгой. Я всем недоволен — и этой проклятой войной, и Англией, и своими личными делами.

— Вот принесу вам второй, покрепче, и тогда потолкуем, — сказал Периго. Он засеменил к стойке и очень скоро вернулся с двумя новыми коктейлями. Ему как-то всегда удавалось получать все раньше других. — Ну-с, — начал он весело. — Теперь я буду говорить с вами, как мудрый старый дядюшка. Войну мы выиграем, то есть мы непременно разобьем державы оси, ибо, по-моему, союз Америки, России, Китая и Англии непобедим. Дальше — Англия. В ближайшие два года ей предстоит сделать выбор: воспрянуть духом и начать все заново или разлагаться и умирать от старых болезней. Первое достижимо, если она возьмет за шиворот пятьдесят тысяч почтенных влиятельных джентльменов и твердо прикажет им замолчать и прекратить свою деятельность, иначе им найдут другое занятие, весьма неприятное. В прежние времена меня вполне можно было причислить к этим господам. Ну, а что касается вас, Нейлэнд, вы уже не так молоды, чтобы делать мудрые глупости, и еще не так стары, чтобы успокоиться в глупой мудрости. Вам нужна перемена. И, пожалуй, нужна женщина, которую вы любили бы и уважали и которая постоянно твердила бы вам, что вы — чудо. Теперь давайте захватим столик. Война войной, а надо еще разок пообедать как следует, пока это заведение не закрылось или не свело все меню к одному только разбавленному пиву.

В середине обеда Периго объявил:

— Смотрите, наш друг миссис Джесмонд покинула своих мальчиков и направляется сюда. Что мы ей скажем, как вы думаете, Нейлэнд?

— Да первое, что придет в голову, — проворчал я. — Ее ждет парочка приятных сюрпризов.

Но самый большой сюрприз ждал нас. Правда, это произошло чуть позже. Миссис Джесмонд начала с того, что ее тревожит отсутствие Джо, который сегодня в первый раз не вышел на работу.

— Можете не тревожиться, — сказал я. — Джо арестован. Вам придется проститься с Джо, миссис Джесмонд.

— А ведь любопытно, что я никогда не обманывался насчет Джо, — заметил Периго.

— И я тоже, — отозвалась миссис Джесмонд совершенно спокойно. — По-моему, он очень неприятный человек и, наверное, очень испорченный. Но работник он отличный. И «Трефовая дама» без него будет уже не та.

— Боюсь, что «Трефовая дама» вообще скоро будет не та, — усмехнулся Периго.

— Что вы имеете в виду, мистер Периго?

— Не думаю, чтобы вам позволили продолжать, — пояснил Периго. — Ведь как-никак идет война. Не хочу выглядеть в ваших глазах неблагодарным. Меня здесь прекрасно кормили, и мне всегда казалось, что это очень полезное заведение. Нейлэнд, вероятно, со мной согласен. Но боюсь, что вам придется оставить это дело.

— И черный рынок тоже, — прибавил я, поддевая вилкой очередной кусок цыпленка. — Нет-нет, спекулянтами я не занимаюсь. Но если я услышу, что вы это продолжаете, я буду вынужден донести на вас.

— Я не намерена благодарить вас за предупреждение, — мило улыбнулась миссис Джесмонд. — И нахожу, что вы порядочная свинья.

— Ладно. А вы — очаровательный пушистый зверь, но очень уж дорого вы нам обходитесь. Такую роскошь мы не можем себе позволить.

— Он об этом не сожалеет, а я сожалею, дорогая миссис Джесмонд, — сказал Периго. — Вы мне всегда нравились больше, чем я вам. Конечно, я не так молод, как мог бы быть, а вы любите молодежь, и я вполне разделяю ваш вкус. Но я умею ценить женщин.

Она холодно посмотрела на него и обратилась ко мне:

— Ходят слухи о смерти Шейлы Каслсайд. Это правда?

— Да. Ее вчера вечером вытащили из канала.

— Вы говорите об этом что-то слишком равнодушно для человека, который провел с нею вчера целый час в одной из наших спален.

— Я отношусь к этому далеко не равнодушно. А в течение вчерашнего часа у меня с нею был очень серьезный разговор, — сказал я, глядя в глаза миссис Джесмонд. — Что-нибудь еще вас интересует?

— Да. Видели вы сегодня Диану Экстон?

— Нет. Периго видел. А что?

— Она мне звонила перед ленчем, но меня не было дома, и она ничего не просила передать.

— Я, пожалуй, знаю, зачем она звонила, — заметил Периго. — По крайней мере догадываюсь. Она, должно быть, хотела вам сообщить, что сегодня уезжает из Грэтли… навсегда.

Легкая тень пробежала по этому безмятежному лицу, бархатные глаза чуть помрачнели. Миссис Джесмонд испытующе посмотрела на меня, на Периго.

— Вы что-то знаете о Диане. Скажите мне! Все останется между нами, обещаю вам. Я это говорю не просто так.

Мы с Периго быстро переглянулись. Это было молчаливое соглашение ничего не рассказывать. Миссис Джесмонд, всегда чуткая к таким вещам, тотчас поняла, что ответа не будет.

— Вы, вероятно, заметили, что Диана — дура, — сказала она, немного нервничая. — Одно время она увлекалась нацистами. Потом уехала в Америку, и я надеялась, что там ее научат уму-разуму. По-моему, это все из-за какого-то мужчины. После Америки она решила открыть эту идиотскую лавку. Я подумала, что она могла бы и не выставлять себя на посмешище, но в конце концов это не мое дело…

— Пожалуй, в том-то и беда, что вам ни до чего нет дела, — пробормотал Периго. — Вам нужно одно — быть сытой, красиво одетой, уютно жить и развлекаться. Впрочем, я высказываю скорее точку зрения Нейлэнда, просто читаю по его лицу.

Она спокойно поднялась и снова посмотрела на меня.

— Я удивилась вчера, увидев вас с нею. Она ведь не в вашем вкусе. Что она натворила?

— Она не могла забыть Нюрнберг и высшую расу, — ответил я. — И предавала родину. Одни делают это ради денег, другие из страха или честолюбия, а она… ее, я думаю, толкала на это смесь романтических бредней и безмерного самомнения.

— Вы совершенно правы, — сказала миссис Джесмонд. — Диана всегда была такая. Я ее не раз предостерегала. Дело в том, что она моя сестра. Годом-двумя моложе, конечно, и гораздо глупее. Сейчас один летчик рассказывал, что возле их базы в Шотландии есть чудесная маленькая гостиница. Съезжу туда, пожалуй. Три с половиной года назад одна замечательная гадалка в Канне — к ней все ходили — предсказала, что я проживу только пять лет. Значит, осталось полтора года. Как долго! А мне начинает ужасно надоедать жизнь. До свидания. — И она лебедем поплыла к своему столику и своим молодым людям. Мы смотрели ей вслед.

— Я достаточно стар, чтобы понимать, что к чему, — печально сказал Периго. — Но эта женщина меня восхищает. Если она уедет в Шотландию, я узнаю, куда именно, и в первый же свободный день съезжу туда посмотреть, как она там. Может быть, авиация будет на дежурстве, тогда мы с нею посидим у огня, и она мне кое-что расскажет о себе — несколько глав из своей страшной и пикантной биографии. Но сначала придется все-таки познакомить ее с инспектором Хэмпом, человеком в своем роде столь же необыкновенным.

— Кстати об инспекторе, — сказал я. — Передайте ему, что, если сегодня до половины одиннадцатого от меня не будет никаких вестей, пусть он едет домой к полковнику Тарлингтону.

— Тогда и я поеду с ним, — сказал Периго. — Если только вы не пожелаете взять меня с собой, Нейлэнд.

— Нет, Периго, спасибо. Я вижу пока только один способ закончить это дело. Способ довольно рискованный, все легко может провалиться, так что не стоит нам обоим раскрывать карты. Если сегодня уже не встретимся, загляните завтра утром на Раглан-стрит. И спасибо за обед. Когда еще мы с вами так пообедаем!

Мы вышли из ресторана. На углу я сел в автобус, и, к счастью, рядом со мной оказался человек, знавший, где находится Оукенфилд-Мэнор и где нужно сойти. Я вышел в густой черный мрак. Дул порывистый ветер с ледяным дождем. Мне объяснили, что надо пройти еще примерно четверть мили и там повернуть налево. Я продвигался вперед медленно, почти ничего не видя, весь промок, и, когда добрался до поворота, мне показалось, что он гораздо дальше. Ворота я разыскал уже в начале десятого (под аркой мне удалось взглянуть на часы). Здесь мы должны были встретиться с Отто. Прождав минут десять, я решил, что он, наверное, стоит где-нибудь поближе к дому, и пошел в ту сторону. Я так вглядывался в темноту, что у меня заболели глаза. Возле парадного входа Отто не было. Ни справа, ни слева. Быть может, любящая невестка убедила его, что жизнь его слишком драгоценна, чтобы рисковать ею на таких увеселительных прогулках?

Не совсем понимая, как мне действовать дальше без Отто, который должен был опознать мнимого Морриса, я осторожно обошел дом — по-видимому, не особенно большой — и очутился где-то на задах, среди служб. Из-под одной двери выбивалась полоска света — узенькая, но в этом мраке яркая, как луч маяка. Я тихо подкрался к двери и тут, выведенный из терпения дождем, холодом, темнотой, долгим ожиданием и отсутствием Отто Бауэрнштерна, поступил в высшей степени беспечно и неразумно. Я толкнул дверь и вошел.

Я очутился в длинном узком помещении — бывшей конюшне, которая теперь служила складом старой мебели и всякого хлама, а в дальнем ее конце было устроено нечто вроде мастерской. Там под закрытым ставнями окном стоял верстак, а за ним сидел и работал какой-то человек. Сначала я не мог разглядеть, кто это. Запыленная лампочка, висевшая под потолком в середине конюшни, давала очень мало света, а вторая освещала только верстак. Но когда он вскочил, я увидел, что это тот самый человек со шрамом, которого я встретил у Дианы Экстон. Сейчас на нем была короткая куртка, в каких обычно ходят слуги.

— Кто здесь? — крикнул он резко.

Я сделал несколько шагов, снял шляпу и, стряхивая с нее дождевые капли, сказал:

— Мне надо поговорить с вами.

Он узнал меня, и сразу стало ясно, что я человек подозрительный; вероятно, кто-то — скорее всего Диана — что-то рассказал ему обо мне. Во всяком случае, теперь он держался совершенно не так, как вчера. Это должно было меня насторожить, но я упрямо шел навстречу опасности.

— Я — Моррис, слуга полковника Тарлингтона, — сказал он.

— Неправда, — ответил я, не думая о последствиях. — Вы — капитан Феликс Родель…

В ту же секунду Родель выстрелил — очевидно, маленький револьвер был у него в руке с самого начала. Я ощутил сильный удар в левое плечо и понял, что ранен.

Упав ничком, я ждал следующего выстрела. В плече жгло, но боль утихала. Я не видел, как вошел Отто, но услышал его крик «Родель» и снова выстрел. Я повернул голову и еще успел увидеть падающего Отто. Родель медленно двигался вперед, чтобы добить нас обоих. Но тут сзади раздался оглушительный грохот, и Родель медленно стал валиться. Упав, он сильно дернулся, потом по его телу прошла судорога — и все. Он был мертв. Отто стрелял с земли — судя по звуку, из крупнокалиберного пистолета. Должно быть, он прострелил Роделя насквозь. Но что с самим Отто?

Превозмогая головокружение и тошноту, я дотащился до него. Пуля попала в грудь, и видно было, что Отто умирает. Он не узнавал меня. Он был уже не здесь, что-то объяснял по-немецки. Вдруг он улыбнулся, как будто снова сидел среди друзей и только что начали играть Моцарта, — и через минуту его не стало.

Я чувствовал, что из раны течет кровь, в плече сильно пульсировало, но я не мог и не хотел думать о себе. Я смотрел на этих мертвых, уже холодеющих немцев, нашедших свой конец в старой конюшне, далеко от родины, в затемненной Англии. Одного, солдата и шпиона, одурманила бредовая мечта о мировом господстве. Другого, тихого близорукого химика, бросало из стороны в сторону, пока не завело в тупик. Он спас мою жизнь. Зачем?

Возле верстака был умывальник с краном. Я намочил платок, обмыл плечо, потом приложил платок к ране и потуже натянул рубашку и пиджак, чтобы платок не сваливался. Посмотрев на верстак, я увидел, что Родель сколачивал деревянный ящичек, вроде игрушечного сейфа. Это невинное хобби в субботний вечер, вероятно, создавало у него иллюзию связи с прежней, простой и счастливой жизнью. Я подумал, что Родель скорее всего зашел сюда ненадолго и, значит, оставил в доме незапертой какую-нибудь дверь. Я медленно пересек мощеный двор, держа шляпу в руке и с удовольствием подставляя голову под холодный дождь. Незапертую дверь, через которую вышел Родель, я отыскал довольно быстро.

Как я и ожидал, в доме не было ни души, и я решил подождать хозяина здесь. Прежде всего я сходил в ванную, которая оказалась у самой прихожей, умылся, пригладил волосы. Страшно хотелось выпить, но я не стал шарить в доме этого человека в поисках спиртного и, усевшись в прихожей, принялся старательно набивать трубку. Минут через десять я услышал шум подъехавшего автомобиля, встал, отпер входную дверь и вернулся на свое место.

Вошел полковник Тарлингтон, розовый, элегантный, благоухающий запахом дорогой сигары. Увидев меня, он не выразил никакого удивления. Я заметил, что он не запер за собой входную дверь.

— А-а, Нейлэнд, если не ошибаюсь? А где же мой слуга?

— Где-то здесь, — сказал я.

Полковник повел меня в библиотеку. В глубине ее была открытая дверь в комнату поменьше — очевидно, кабинет, — где стоял большой письменный стол. Полковник сходил туда и принес бутылку и бокалы. Он предложил мне снять пальто, но я отказался. Когда Родель стрелял в меня, оно было распахнуто, и потом я аккуратно застегнул его на все пуговицы, чтобы скрыть намокший от крови лацкан пиджака. Полковник держался очень просто, но невольно все время сбивался на повелительный тон, которым говорил с подчиненными, и сам это замечал. Благодаря типично английскому розовому цвету лица физиономия его на первый взгляд производила обманчивое впечатление благодушия, но теперь я уже заметил выражение холодного высокомерия в его светло-голубых глазах, напомнивших мне глаза Дианы Экстон. Это был пожилой самец той же породы.

Не без тайного сожаления я отказался от выпивки, чем очень удивил его. Вероятно, кто-то — скорее всего Диана — сообщил ему, что я человек пьющий. Но с ним пить я не желал.

— Мой слуга немного бестолков, — начал полковник, — но очень славный малый. Моррис… валлиец. Был у меня денщиком в прошлую войну.

— Ллойд Моррис. Из бывшего Кардиганского полка.

— Правильно. Я вижу, вы говорили с ним. Чудаковат, конечно, на англичанина не похож. Совсем другой тип.

— Полковник, — сказал я, отчеканивая слова, — ваш денщик Ллойд Моррис умер три года тому назад в Кардифском лазарете.

— Что вы несете, Нейлэнд? — Видно было, что он не возмущен, а только притворяется возмущенным. Я следил за выражением его глаз. Предстояла нелегкая борьба, а я чувствовал себя премерзко — у меня начиналось что-то вроде бреда, и плечо болело не на шутку. — Не спорю, что какой-то Ллойд Моррис мог умереть в Кардифском лазарете, может быть, их умерло даже с полдюжины, но этот Моррис жив и здоров. Черт возьми, мне ли не знать имя моего собственного слуги!

— Вы, конечно, знаете его имя. Его зовут Феликс Родель.

Удар был серьезный, но полковник не растерялся.

— Слушайте, Нейлэнд, вы мелете чепуху, и вид у вас неважнецкий. Если у вас ко мне дело, выкладывайте поскорее, а потом сразу идите и ложитесь в постель. Наверное, это грипп. Он может дать высокую температуру.

— Может. Но имя вашего слуги, полковник, все-таки Феликс Родель. Заслуженный член нацистской партии. Занимается в Англии шпионажем. Вы переименовали его в Морриса.

Я услышал какой-то звук; полковник, вероятно, тоже слышал, но не обратил внимания. Он вдруг начал кричать на меня, словно в приступе безумного гнева — точь-в-точь полковник Блимп[3] на всех парах, — в действительности же под этой багровеющей маской оставался хладнокровным и осторожным.

— Господи помилуй, Нейлэнд, вы совсем спятили! Явиться ко мне и нести такой вздор! Да вы понимаете, что, будь у меня свидетели, я мог был подать на вас в суд за клевету. И подал бы, честное слово! Да если бы кто-нибудь слышал…

В этот момент появился свидетель, которого ему не хватало. Раздался легкий стук в дверь, и вошла Маргарет Бауэрнштерн.

— Простите, — обратилась она к полковнику, — мне никто не открывал, а я так беспокоюсь, что решила войти без приглашения. — Она пристально посмотрела на меня и нахмурилась. — Что случилось?

Я покачал головой.

— Потом объясню.

— Где Отто? Мне вдруг стало так страшно за него, что я сама отправилась сюда. Где он?

— Сядьте, — сказал я. — И крепитесь, Маргарет.

Полковник Тарлингтон шагнул к нам.

— В чем дело? — начал он, но я перебил его.

— Вы тоже сядьте, полковник. Вот вам и свидетель, так что все в порядке. — Я повернулся к Маргарет, которая сидела на краешке стула, не сводя с меня широко раскрытых глаз. — Мне очень жаль, Маргарет… Отто умер. Его ранил Родель, тот нацист, которого он искал. Потом Отто убил Роделя и умер сам. Он спас мне жизнь.

Она побледнела и застыла.

— А с вами что?

— Ничего, обойдется. Надо кончать. Не уходите.

Она кивнула. Я обратился к полковнику, который перестал бушевать и сидел молча, холодный, бдительный, непреклонный. Нужно было атаковать его до тех пор, пока он не сдастся, а я не чувствовал в себе достаточно сил. Но я знал, что все должно быть закончено здесь и сейчас.

— Бесполезно, полковник, — начал я. — Игра проиграна. Если вы не захотите слушать сейчас, услышите скоро на суде. Родель лежит мертвый в вашей конюшне, где он устроил себе мастерскую. Джо арестован и всех выдает. Диане Экстон дали уехать в Лондон только для того, чтобы накрыть ее там вместе с сообщниками.

— Все это очень интересно, — сказал Тарлингтон. — Но при чем тут я?

— Вы же сами говорили всем, что у вас служит ваш бывший денщик Моррис, а на самом деле это был нацист Родель. Но это еще далеко не все, полковник. Возьмем хотя бы вашу приятельницу Диану Экстон…

— Если вы говорите о женщине, которая открыла здесь лавку, — перебил он, — то меня с ней недавно познакомили, и она раза два звонила мне по разным мелким делам…

— Например, по поводу места для меня на заводе Чартерса.

— Почему же нет? Но я этой женщины не знаю. Я с ней пяти минут не провел наедине, и никогда не заходил в ее лавку. Попробуйте доказать обратное!

— Вам незачем было ходить к ней в лавку, — сказал я. — Когда у нее бывали сообщения для вас, она их помещала в витрине. Все было отлично продумано, и команда подобралась что надо. Во-первых, вы, местное светило, член правления Электрической компании; затем Родель, главный организатор заговора, втянувший всех вас еще в Америке; здесь он удобно устроился под видом вашего слуги. Затем Диана с ее «Магазином подарков» — ну кому пришло бы в голову подозревать хозяйку такого магазина? И наконец Джо, душа всякого общества, собравшегося в баре «Трефовой дамы», где выпивка быстро развязывала языки молодых летчиков и армейцев. А что касается передачи новых инструкций, то способов хватало. На этой неделе, например, акробатка Фифин превратила сцену «Ипподрома» в почтовое отделение. Вы скажете, что в глаза не видели этой женщины. Я знаю. В этом и не было надобности. Зато Родель, который слишком осмелел и стал неосторожен, не мог отказать себе в удовольствии выпить со старой приятельницей.

— Я слушаю вас очень внимательно, Нейлэнд, — сухо сказал полковник. — Но просто не понимаю, какое я ко всей этой чепухе имею отношение.

— Потом сегодня утром я вас ловко поймал, полковник, — продолжал я насмешливо. — Помните, я сказал, что, по моим сведениям, Скорсон из министерства снабжения, беседуя с вами по телефону в среду вечером, рекомендовал вам меня? А вы подтвердили и добавили, что это повлияло на ваше решение. Но…

Я сделал умышленную паузу, и он попался на удочку.

— Подумаешь — «поймал»! — сказал он пренебрежительно. — Вы были так довольны тем, что Скорсон будто бы рекомендовал вас, что я не стал этого отрицать. Самая обыкновенная вежливость. Что тут такого?

— Этого достаточно, чтобы вас повесить, Тарлингтон, — сказал я, отбросив насмешливый тон, который уже сослужил мне службу. — А если я скажу вам, что Скорсон действительно рекомендовал меня в среду, — что тогда? Совершенно очевидно, что это не вы говорили с ним по телефону, и вот почему. В тот вечер к вам пришел Олни, сотрудник особого отдела, посланный на завод Белтон-Смита под видом мастера. Пришел он будто бы по поводу вашего выступления на митинге в заводской столовой, а на самом деле потому, что он начал подозревать вас. Он узнал что-то о Роделе… в его записной книжке несколько раз упомянут человек со шрамом… но не знал, что Родель живет у вас в доме. Не доверяя Олни, вы постарались, чтобы он не встретился с Роделем. Они не знали друг друга в лицо. Как только Олни ушел, вы решили, что ему слишком многое известно и что его надо убить. Но Родель тут не годился — ведь он никогда не видел Олни. Оставалось вам самому догнать Олни и сделать это. А между тем без четверти девять вы ждали звонка Скорсона. И вот вы поручили Роделю поговорить по телефону — на таком расстоянии самое грубое подражание сойдет за ваш голос. Это давало вам не только возможность уйти из дому, но и надежное алиби… Но вы допустили несколько промахов, полковник. Вам не удалось убедить полицию, что Олни сбили именно в той части города, где вы оставили труп. А главное, когда вы его втаскивали в машину неподалеку от «Трефовой дамы», вы не знали, что в последнюю минуту бедный Олни выбросил из кармана свою записную книжку. Полиция нашла ее, и я внимательно просмотрел все его заметки. Олни был очень умный и опытный работник. Нетрудно догадаться, — сказал я, глядя в глаза Тарлингтону, ибо это был мой главный трюк, — что вам в них отведено видное место.

Полковник усиленно размышлял, но не говорил ни слова. Из раны у меня снова потекла кровь, голова кружилась, в ушах гудело. Но нельзя было дать ему опомниться.

— Что касается зажигалки, которую вы нашли у Олни в кармане, — продолжал я, — то первая ваша догадка была правильна. Это не простая зажигалка, такой вы не купите нигде. — Я показал ему мою. — Каждый сотрудник контрразведки, в каком бы отделе он ни работал, получает такую зажигалку и выучивает условные вопросы и ответы. Я знал, что у Олни есть такая зажигалка, потому что в среду днем мы по ним опознали друг друга. Инстинкт вам подсказывал, что она была у Олни неспроста: такой зажигалки у заводского мастера не увидишь. Позже, в тот же вечер, вы встретились с Джо; к тому времени вы уже рассмотрели ее и решили, что это просто красивая безделушка. Держать ее у себя вам не хотелось, поскольку она принадлежала Олни, и вы подарили ее Джо. А Джо, — добавил я сурово, — арестован сейчас по обвинению в убийстве. Он сознался во всем. Он выдал всех.

У меня вдруг потемнело в глазах. Я слышал крик Маргарет. Потом увидел, что она склонилась надо мной.

— Нет-нет, не мешайте мне еще минуты две, — сказал я ей, собрав последние силы. — Родель ранил меня в плечо, и сейчас кровь опять потекла, но я доведу это до конца. Сядьте, Маргарет! Ну, пожалуйста!

Она не села, а осталась стоять возле меня. Я посмотрел на полковника, который сидел, как окаменелый.

— Я не пришел бы сюда в таком состоянии, чтобы сказать вам все это, если бы дело не было раскрыто и все главные улики не были в руках полиции. Я пришел потому, что люблю сам заканчивать свою работу. Своего рода тщеславие, если хотите. Такой уж у меня недостаток. А ваш недостаток, Тарлингтон, это — спесь. Вы всегда помните, что вы — привилегированная особа, ничего общего не имеющая с чернью, и вы хотите какой угодно ценой сохранить свои привилегии. Вы ненавидите демократию и все, что с ней связано. Ваше упрямство, дерзкое высокомерие, любовь к власти и самомнение мешают вам примириться с нею. Когда Гесс прилетел в Англию, он рассчитывал именно на таких, как вы. На то, что вы настроены прогермански, антипатриотичны в обычном смысле слова. Прошлая война, по-вашему, велась исключительно в национальных интересах, и, вероятно, тогда вы честно воевали. Но эта война, совсем другая, вам не по душе. Я слышал на днях вашу речь. Вы, как и все вам подобные, уговаривали народ знать свое место, воевать, и трудиться, и страдать, чтобы поддержать то, во что он больше не верит. И каждое ваше слово — еще одна пушка или бич в руках Гитлера и его шайки. Но вы несколько умнее и бессовестнее большинства себе подобных, и вы поняли: чтобы сохранить все, что вы хотите сохранить, нужно, чтобы народ не выиграл эту войну, а фашизм не проиграл ее. И нацисты убедили вас, что только их победа даст вам ту Англию, о какой вы всегда мечтали, то есть вы с кучкой избранных подниметесь на вершину, а простой народ навеки останется в прежнем положении. И вы пошли по извечной кривой дорожке… покатились по наклонной плоскости… болезненное честолюбие, спесь… ложь… предательство… убийства… и вы проиграли, Тарлингтон… проиграли… и если вы не хотите… остаться в памяти всех… английским квислингом… то у вас один выход… только один…

Я не мог больше выговорить ни слова: вся комната содрогалась и пульсировала, как мое плечо; ослепительные вспышки света сменялись черным мраком… Но, к счастью, мне уже не надо было ничего говорить. Без удивления, словно во сне, я увидел, что дверь отворилась и проем заполнила массивная фигура инспектора Хэмпа. Я сознавал даже в ту минуту, что его приход окончательно решит дело.

— Хорошо, инспектор, — услышал я голос полковника. — Погодите минутку. — И он вышел в соседнюю комнату.

Прежде, чем кто-либо из нас успел шевельнуться, раздался выстрел.

Говорят, что я сказал: «Что же, другого выхода у него не было». Но я этого не помню. Я потерял сознание.

10

Следующие три дня я провел в доме Маргарет, постоянно переходя от вспышек температуры к вспышкам раздражения. Когда падала температура, усиливалось раздражение. Происходило это отчасти из-за того, что я не желал лежать в постели. Но виновата тут была и приставленная ко мне сиделка. Эта ширококостая, рыжеволосая особа со множеством зубов и веснушек обращалась со мной, как с балованным ребенком лет десяти. Она безжалостно читала мне вслух веселые детские сказки. Она пыталась запретить мне курение, но в этой битве я победил. Зато она при содействии Маргарет не допускала ко мне никого из посетителей, приходивших повидать меня и занять взрослым разговором.

И еще одно злило меня: Маргарет была теперь только врачом, а я только больным. Со стороны можно было подумать, что мы с нею вообще незнакомы. По временам, когда температура поднималась, мне начинало казаться, что все случившееся в Грэтли — сон, что я никогда раньше не видел эту женщину-врача со строгим лицом и блестящими глазами, что меня упрятали в какую-то лечебницу и я просто брежу. А когда температура падала, я, конечно, рвал и метал, и тогда это рыжее чудовище уговаривало меня «не капризничать».

Но вот на четвертый день, в среду, сиделка объявила мне, что уходит. Она полагала, что я еще нуждаюсь в ее услугах, но ее ждал другой, более тяжелый больной. В середине дня я весьма учтиво с нею простился. Маргарет, как всегда в это время, ездила по больным. Лучше бы она вернулась, подумал я; но до чего спокойно без сиделки! Я мирно задремал. Когда я проснулся, в комнате уже горел свет, шторы были опущены, а за столом пили чай инспектор и Периго, настоящая комическая пара — один огромный, тяжеловесный, неторопливый, другой щуплый, живой, эксцентричный. Я им очень обрадовался.

— А ведь мы каждый день приходили сюда, Нейлэнд, — сказал инспектор. — Но нас к вам не пускали.

— Знаю, — проворчал я. — Идиотство! Это все сиделка.

— Нет, нас не пускала доктор Бауэрнштерн, — возразил Хэмп. — Нельзя — и до свидания. Правда, Периго?

— Да, она была тверда и непреклонна, — подтвердил Периго. — Раз налетела на меня, как фурия. Дама с характером…

— Сам убедился, — проворчал я. — Ходит тут взад-вперед с каменным лицом. И молчит. Впрочем, если бы она затеяла разговор, я бы не знал, что сказать. Ну, рассказывайте поскорее, какие новости на свете?

— Звонил вашему начальнику Оствику, — ухмыльнулся Периго, — и сказал, что вам надоело ловить шпионов. Он, естественно, ответил, что они не могут отпустить такого ценного работника.

— А ведь он прав, — заметил инспектор. — Взять хотя бы это дело. И самое забавное… хотя забавного тут, честно говоря, мало… что будь вы обучены нашему полицейскому ремеслу, у вас бы ни черта не вышло: улики-то были плохонькие. Что, разве не так?

— Плохонькие? Да, в сущности, прямых улик вообще не было. То есть таких, как вам надо. Зато было множество улик психологических. И это привело нас к цели. Остальное — удача и решительность. А что же вы ответили Оствику, Периго?

— Повторил слово в слово то, что вы сказали мне. Тогда он обещал, что вам дадут длительный отпуск, чтобы вы могли отдохнуть…

— Отдохнуть! Кто это может отдыхать, когда такое творится! Да и куда уедешь?

— Вы могли бы поехать следом за миссис Джесмонд, — сказал Периго. — Я слышал, что она собирается в путь.

— Я этой женщиной не очарован, как вы, Периго. И даже видеть ее больше не желаю… хотя с удовольствием посмотрел бы, как она за стойкой разливает какао рабочим ночной смены. А Оствику передайте, что я не намерен отдыхать. Я хочу работать, но по своей специальности. А может он помешать моему назначению в инженерные войска?

— Может и непременно помешает, — сказал Периго. — Кстати, не староваты ли вы для фронта, Нейлэнд?

— Староват! — завопил я, уничтожив его взглядом. — О, господи! Если меня держат в постели, это еще не значит… Завтра же встану, вот увидите… Староват! Да как вы…

Тут вошла Маргарет, на сей раз без «докторской» мины. Это не для меня, а для гостей, подумал я; и все равно приятно было снова увидеть ее такой.

— Не надо так кричать, — сказала она мне, но не как врач, а просто по-человечески.

— Он сегодня очень сердитый, — доложил Периго, выставляя напоказ всю свою коллекцию фарфора. — И говорит, что вы ходите тут взад и вперед с каменным лицом.

— На данной стадии болезни это обычное явление, — сказал инспектор, неожиданно выступая в роли медицинского авторитета.

Маргарет, посмеиваясь, кивнула.

— Мы всегда к этому готовы.

— Перестаньте говорить обо мне как о слабоумном, — вспылил я. — Если я раздражен, это объясняется вовсе не физическим состоянием. Я прекрасно себя чувствую. И завтра встану.

— Нет, не встанете, — отрезала Маргарет.

— Встану, вот увидите. Разумеется, я очень благодарен за уход и заботу и надеюсь, что я не слишком вас замучил. Но повторяю: если я раздражен…

— Почему «если».

— Ну да, я раздражен. Но это из-за того, что… это из-за старого паука Оствика, из-за ловли шпионов, из-за этой проклятой дыры Грэтли, из-за того, что мы воюем как последние кретины и обманываем людей, которые на нас надеются. Это из-за того, что… из-за того, что мне нужно заняться делом!..

— Вам нужно хорошенько отдохнуть, — снова отрезала Маргарет.

Периго встал, поглядывая на нас слишком уж лукаво, и сказал:

— Кое-чем я могу вам в этом деле помочь, Нейлэнд. После разговора с Оствиком я уже нажал на некоторые пружины.

— Спасибо. Приходите завтра, хорошо? Вы мне расскажете все о Диане, Фифин и остальных.

Инспектор положил мне на плечо руку, которая весила больше, чем недельный мясной паек целой семьи.

— Дружище, — начал он вдруг ни с того ни с сего, — слушайтесь доктора! Конечно, у вас своя голова на плечах… вы тут такие узлы развязали, с которыми мне бы и до рождества не справиться… но здравого смысла у нее гораздо больше… Между прочим, если вам чего-нибудь хочется, так скажите, мы принесем.

Мне хотелось тысячи вещей, но принести их они вряд ли могли. Маргарет ушла вместе с ними; времени до ее возвращения было много, и я собрался спокойно поразмыслить о своих делах. Но вместо того, чтобы логически разобраться во всем, я стал грезить о прекрасной, далекой, неведомой стране, где дышится легко, где ярко светит солнце. Я усердно работал там, строил, создавал то, что облегчает жизнь тысячам простых людей делает ее полнее и счастливее. И со мной была Маргарет, тоже занятая своим делом все дни напролет, а вечерами мы отдыхали в тишине и прохладе и разговаривали. Очнувшись от грез, я увидел, что она сидит у моего изголовья и серьезно смотрит на меня.

— О чем вы думали?

— Люди здравомыслящие о таких вещах не думают, — сказал я. — Но, впрочем, могу вам рассказать. — И я рассказал — гораздо подробнее и красочнее, чем сейчас рассказывал вам.

Она смотрела на меня ласковыми блестящими глазами, лицо ее смягчилось и стало еще лучше.

— Все это мне понятно, — сказала она. — Но почему я оказалась там?

— А вы забудьте это, — отозвался я, глядя куда-то в угол.

— С какой стати? — спросила она и, помолчав, прибавила: — Должна предупредить, теперь я знаю о вас гораздо больше, чем в субботу. Мистер Периго и инспектор рассказывали мне о вас.

— Они обо мне много знают, — возразил я. — Да и знать-то нечего, в сущности говоря.

— Я узнала достаточно, чтобы понять, отчего вы такой… «кислый», как вы это называете. Я тоже кислятина.

— Вы такая же кислятина, как… как паточный пудинг.

Она расхохоталась.

— Вот так комплимент! Никто меня еще до сих пор не сравнивал с паточным пудингом.

— А я люблю паточный пудинг. Если у вас найдется патока, закажите его на завтра. А теперь я вам вот что скажу: я тоже знаю о вас больше, чем вы полагаете. Я о вас в последнее время много думал. Беда ваша в том, что…

— Ох, начало многообещающее!

— Беда ваша в том, что вы из уважения, восхищения и так далее вышли за человека… великого, если хотите… за человека много старше вас, человека, у которого большая часть жизни была прожита. Вы воображаете, что это была великая любовь, а на самом деле это, вероятно, вообще не было любовью. И теперь, когда все в прошлом, вы считаете, что и ваша жизнь тоже прожита и что женщину в себе… вы должны вытравить и заморозить…

— Так. А вы?

— Что я? Просто неудачник, и все. Лучше я не буду продолжать.

— Нет, продолжайте, — сказала она без улыбки, глядя на меня огромными сияющими глазами. Я отвел взгляд и стал смотреть на ее руку, легкую, но сильную и ловкую, с длинными пальцами. Я невольно дотронулся до нее, словно желая убедиться, что она вправду здесь.

— Ладно, но смотрите, не пожалейте, — сказал я медленно. — Я ждал вас десять лет… нет, пятнадцать… раньше я бы вас не оценил. Почти неделю я обманывал себя, делал вид, что ничего не понимаю. Но в душе я все понимал. Вот теперь я сказал вам об этом, ну и что толку? Какой смысл бушевать и бесноваться, пытаясь разморозить вас…

Она засмеялась.

— Извините. Но это так похоже на вас — бушевать и бесноваться. И все же вы очень чуткий человек, если сумели почувствовать… Извините. Продолжайте, пожалуйста.

— Я только хотел сказать, какой смысл пробуждать вас к жизни… ведь речь идет именно об этом… если мне нечего дать вам? Я хочу уехать куда-нибудь подальше отсюда, если, конечно, интересы обороны не потребуют моего присутствия здесь. И я совершенно не умею писать письма.

— Вы, наверное, не поверите… мы ведь с вами до сих пор по-настоящему не разговаривали… но я очень хорошо пишу письма.

— Не нужны мне ваши письма! — огрызнулся я. — Мне нужны вы… А почему мы с вами до сих пор по-настоящему не разговаривали?

— Потому, что я все время была так напугана…

— Из-за Отто, полиции и всего прочего?

— Да, отчасти… и потом иногда меня пугало ваше обращение. А главное, я начала замечать, что больше не чувствую того, о чем вы говорили… что моя жизнь прожита… и… и… что все надо заморозить… Там теперь не так уж много льда. — Она встала и пошла к двери.

— Подите сюда! — закричал я. — Подите сюда немедленно, или я вскочу с постели…

— Не посмеете! — сказала она и подбежала ко мне. Она пыталась снова сделать каменное лицо, но я быстро пресек эти попытки. Через некоторое время она сказала: — Мне надо в больницу. Сегодня мы больше не увидимся. Я вам пришлю сюда книг. А завтра поговорим по-настоящему. Ну, пустите же, милый, мне пора.

— Ладно, — сказал я. — Но, ради бога, будь осторожна в этой проклятой тьме!

Примечания

1

Психическое заболевание — боязнь замкнутого пространства.

2

Слуга, персонаж многочисленных произведений англо-американского писателя П. Г. Вудхауса (1881–1975).

3

Комический персонаж популярных в 1930-е годы карикатур Дэвида Лоу, воинствующий мещанин и реакционер, олицетворение косности и шовинизма.

Content

Джон Бойнтон Пристли
Затемнение в Грэтли
повесть о военном времени
и для военного времени

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания