Ивакин Алексей Геннадьевич

Ich hatt' einen Kameraden (У меня был товарищ)

Ивакин Алексей Геннадьевич

Ich hatt' einen Kameraden (У меня был товарищ)

КНИГА ПЕРВАЯ "ИДУТ ПО УКРАИНЕ СОЛДАТЫ ГРУППЫ "ЮГ"

У меня был товарищ,

Лучшего ты не найдёшь.

Барабан пробил бой,

Он шёл рядом со мной

В одном шаге.

Пуля пролетела:

Заденет она меня или тебя?

Она разорвала его,

Он лежит у моих ног

Словно часть меня.

Он хочет пожать мне руку,

Пока я заряжаю ружьё.

"Не могу протянуть тебе руку,

Оставайся навечно

Моим лучшим товарищем!"

"Мама, ад - это я"

Из письма неизвестного немецкого солдата.

ПРОЛОГ

11 февраля 1948 года. Берлин. Шляйзенбанхоф. (Силезский вокзал)

Толпа стояла молча, не двигаясь. Даже дети были неподвижны. Бледные пятна лиц неподвижно смотрели на восток. От этого или неестественной тишины, солдаты оцепления старались не смотреть на женщин.

Небо было под стать толпе: тяжело беременные тучи задевали шпиль чудом уцелевшей три года назад кирхи.

Время от времени заряды мокрого снега шрапнелью били по толпе, но она все равно не расходилась.

- Подстилки немецкие, фрицевки проклятые, - ворчал молоденький солдат, демонстративно поправляя новенький "ППШ" на груди.

Стоявший рядом старшина только усмехнулся в усы:

- Молчи уж, аника-воин.

- Эх, не успел я на войну... Как бы врезал по ним!

Старшина кашлянул в кулак, простреленное еще в сорок втором легкое давало о себе знать. Даже курить пришлось бросить. Но ничего... Выдюжил.

- По бабам, что ли, врезал бы?

- Ихние мужики моего батьку убили!

- Так с мужиками ихними и разбирайся. Чего на дитёв-то рыкаешь?

- И разберусь!

- Ну да, ну да...

Вдоль строя пробежал вспотевший от усердия лейтенант с жестяным матюгальником в левой руке. Потом резко остановился и вернулся к старшине:

- Васильев!

- Я!

- Аккуратно, Васильев. Смотри - очень аккуратно. Не дай Бог, толпа прорвется: оба под трибунал попадем. И чтобы не бить никого!

- Все нормально будет, товарищ лейтенант, - добродушно ответил старшина. - Первый раз, что ли?

- Ага, - кивнул лейтенант. - Смотри у меня...

Старшина опять усмехнулся в спину убегающего уже лейтенанта.

В это время ожил громкоговоритель вокзала:

- Achtung! Die ankommenden Kriegsgefangenen werden in der sanitären Zone für die Dreitagesquarantäne aufgestellt sein. Wir bitten Sie, sich nach den Häusern zu trennen.

Старшина вздрогнул. Он так и не научился спокойно слушать немецкую речь.

Толпа же не шевельнулась.

- Ждут, - буркнул солдат. - Мать тоже ходила каждый день на станцию.

Старшина вздохнул. Его никто не ждал. Некому было.

Толпа вдруг шевельнулась. Многоголосый стон загудел, ударяясь о разбитые войной стены вокзала. Старшина оглянулся. Так и есть - появился пыхтящий паровоз.

Стон усилился, превращаясь в вой, в крик многоголового чудовища. Толпа подалась вперед, но солдаты оцепления не дали ей прорваться к путям. Женщины завопили, закричали дети:

- Фатер, фатер!

- Цурюк, вашу мать в дивизию! Цурюк, я сказал! - старшина отпихивал автоматом настырных немецких баб, тянущих руки через плечи советских солдат к подъезжающему составу.

Бабы орали что-то нечленораздельное. Толпа давила, но продавить оцепление не могла.

Тем временем, эшелон подполз к вокзалу и остановился. К теплушкам побежали эмведешники. Открыли дверь первого вагона. Оттуда горохом посыпались прибывшие. Большинство из них были в гражданской одежде. На некоторых - красноармейские шинели и полушубки. Лишь единицы были в чудом сохранившейся немецкой форме. Прибывшие дисциплинированно построились, но глаза их отчаянно смотрели в воющую толпу.

Когда весь состав был выстроен вдоль вагонов, строй развернули и под конвоем повели в сторону пакгуазов.

- Тише, гражданочка! Тише! - орал в матюгальник лейтенант на какую-то тетку, сующую ему в лицо бумаги. - Дритте таг карантин! Ферштейн, пля?

Толпа продолжала безумствовать. Пришлось даже дать пару очередей в воздух.

В конце концов, когда строй бывших солдат исчез из виду, толпа постепенно стала успокаиваться и даже немного рассасываться.

В это время, открыли последний вагон, на котором ярко-красно алел крест. Дюжие санитары стали выносить носилки.

Возле вагона два эмведешных капитана начали орать друг на друга:

- На кой ты мне больных притащил? Куда я их девать буду?

- Ни хера не знаю, капитан, у меня по бумагам полторы тысячи и я их всех доставить должен и доставил!

- Не имею права их принять! Согласно приказу, все больные подлежат лечению на территории Союза!

- Да мне чихать! Я права не имел их выгрузить! Они в дороге заболели!

- А это кто такие? - под конвоем в наручниках провели троих немцев.

- Арестованы за драку в вагоне. Башку своему же проломили.

- Твою мать, этого еще мне не хватало...

Последним из вагона вытащили парня с забинтованной головой. Лицо его было землистого цвета, стоял он неуверенно, пошатываясь.

- Вальтер! Вальтер! Ваааальтер! - вдруг закричала пожилая женщина. Она сняла с головы шапочку, замахала ей:

- Вальтер! - седые волосы упали космами на плечи. - Вальтер...

Парень стоял безучастно глядя перед собой. Санитар осторожно взял его под руку и повел вдоль перрона.

- Вальтер... - крик перешел в сдавленные рыдания.

- Мамаша, да успокойся ты, - рявкнул на нее старшина. - Опосля завтра приходи, получишь своего Вальтера, чтоб его черт забрал.

К вечеру от толпы не осталось и следа. Женщины устроились на ночлег в здании вокзала. Некоторым повезло - у одного зала сохранилась крыша.

Седая женщина ушла к пакгаузам. Но там ее тоже не пропустили. Там она и сидела три дня, прислонившись к поваленному столбу возле кучи обгорелых кирпичей. Проходившие мимо солдаты качали головой и, иногда, давали ей то хлебушек, то сальца кусок.

От хлебушка она отщипывала точно воробушек. Остальное прятала в большой мешок.

Когда парень с забинтованной головой вышел через оцепление, она долго плакала на его груди. А он, так же равнодушно и бессмысленно, смотрел поверх матери на разрушенный Берлин.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. САМЫЙ ДЛИННЫЙ МЕСЯЦ

21 июля 1940 года. Взгляд сверху.

Бывают дни, которые ничем не отличаются друг от друга.

День как день, ночь как ночь.

Кто-то идет на работу, а кто-то отсыпается после ночной смены. Кто-то купается под присмотром строго физрука в теплой летней речке, а кто-то, волнуясь, ждет результаты вступительного экзамена. Кто-то рисует, а кто-то поет.

А кто-то играет в футбол. Тбилисское "Динамо" приезжает в Ленинград и в отчаянной борьбе побеждает местный "Зенит" со счетом 4:3, делая еще один шаг к чемпионству в первенстве СССР по футболу. Увы, но землякам Сталина не повезет. Они займут лишь второе место. А первыми станут подопечные Лаврентия Берии. Совсем скоро московское Динамо выиграет у столичных армейцев 4:2, а потом разорвет в клочья московский же "Металлург" - 8:2. А тбилисцы проиграют упрямому сталинградскому "Трактору" 1:2. Проиграют на самом берегу Волги...

А ровно через месяц ледоруб Меркадера поставит точку в теории перманентной революции, окончательно утвердив строительство социализма в отдельно взятой стране.

И эта отдельно взятая страна в этот же самый день увеличится на три советские республики. Эстонцы, латыши, литовцы, они пару недель назад цветами встречали красноармейцев, а теперь возжелали войти в состав СССР. Цветы победителям - вечная прибалтийская традиция.

Где-то далеко, за океаном, бородатый певец потерянного поколения выйдет с утра в море - рыбалкой отметить сорок первый свой день рождения. Он чувствует, что стареет и эта мысль его пугает. И лишь море и ром помогут спрятать на время этот страх. И когда война придет сюда, в Карибское море, писатель скинет с плеч растерянность двадцатых и отчаяние тридцатых. Его еще ждет высадка в Нормандии и освобожденный Париж. Но пока - море, рыба и ром.

А война... Война то вспыхивает, то затухает. Английские солдаты со страхом глядят через Ла-Манш - там, у Дюнкерка, месяц назад они бросили все, лишь бы удрать с материка. А там ля белль Франс покорно лежит у ног германского солдата. Лучшая шпага Британской империи напоролась на броню тевтонских панцеров и превратилась в шлюху из "Мулен Ружа". Английские солдаты, вздрагивая от вросшего в душу ужаса, выгуливают по Пикадилли бульдогов, похожих на лордов Адмиралтейства. Бульдоги рады вернувшимся хозяевам. А лорды... А лорды тоже вздрагивают: германская машина должна была идти на Восток, но она повернулась на Запад. И только призрак Роял Неви останавливает берлинского дьявола.

В этот день стальное чудовище Гитлера проходит креновое испытание при чистом (без припасов и прочего) водоизмещении 42500 тонн. Суровые, неразговорчивые мужчины в форме Кригсмарине определяют метацентрическую высоту новейшего линейного корабля "Бисмарк" в 3,9 метра. Чем она выше - тем выше остойчивость корабля, тем труднее его перевернуть. У линкора своя судьба и она еще не написана. Ее определяют в этот же день...

В этот день мойры напряженно замерли в ожидании. Они уже устали ткать и обрезать, но впереди гигантская работа. Осталось только решить - с какой стороны брать нити человеческих жизней?

В этот день все и решилось...

5 декабря 1940 года. Берлин. Имперская Канцелярия.

Прошло почти пять месяцев, после того как фюрер отдал приказ о разработке плана войны с Советской Россией. И этих планов родилось громадье.

Самым авантюрным был план гросс-адмирала Редера. Тот еще летом предлагал начать войну осенью сорокового года, за пару недель взять Ленинград, где соединиться с финнами. В центре дойти до Смоленска, а на юге добраться до Крыма. И после этого Сталин непременно запросит мира. Вот уже после этого можно разобраться с Англией. Гросс-адмирала можно понять: его больше всего интересовала судьба флота, который категорически не был готов встретиться с британцами.

Когда записку прочитал адмирал Канарис, он тихо заулыбался. Редер сделал правильные выводы из докладных абвера.

Впрочем, другие тоже сделали правильные выводы. Особенно фюрер. Очень удобно легло ему на душу преуменьшение количества русских дивизий на тридцать процентов, самолетов в три раза, а танков...

А о русских танках сведений не было дано вообще. Ни по их количеству, ни по их качеству, ни по их типам.

Специалист по русским, генерал с коммунистической фамилией Маркс предлагал нанести два удара. Один по Москве, а другой по Украине. Север должна была прикрыть крепость "Восточная Пруссия".

Некоторые предлагали повторить путь Наполеона - ударить всей армией на Москву. Совершенно в стиле быстроногого Гейнца Гудериана. Отчаянные танковые фанатики совершенно не задумывались о дорогах, флангах, снабжении и прочей ерунде. Пусть об этом думают тыловые крысы. А бог танкиста - скорость. Но подобный план мог сработать во Франции, хотя даже и там так не поступили. А на русских расстояниях - это невозможно. Там слишком мало дорог, и панцеры просто забьют их. Даже если не учитывать фланговые удары... А как быть пехоте, саперам, грузовикам снабжения, в конце концов? Гудериан взвоет первым, когда его ролики встанут, а ремонтные батальоны окажутся в глубоком тылу.

В конце концов, за дело взялся, пожалуй, лучший оперативный работник вермахта - генерал Паулюс, оберквартимейстер генерального штаба сухопутных сил...

Его выступление было кратко и четко. Все как у нормального прусского генерала. Он даже потрудился несколько штабных игр провести. Канариса неприятно удивило, что в оценке РККА Паулюс почти угадал точное количество русских дивизий, ошибившись процентов на десять. Это либо талант, либо у ОКХ свои источники имеются...

А начальник генштаба Франц Гальдер был и впрямь доволен собой и своими подчиненными.

Отталкивался Паулюс от того, что Россию захватить невозможно. Слишком велика территория. Слишком мало дорог. Слишком пустынны ее леса и поля. Было бы сумасшествием просто представить себе завоевание Сибири. Следовательно, необходимо сосредоточиться на уничтожении военной силы противника. Первый этап планировался как раз из этого - рассечь и уничтожить у границ Красную Армию. А затем уже практически беспрепятственно двигаться к Москве, Киеву, Ленинграду.

Взятие этих трех столиц сломит Сталина и он будет вынужден пойти на перемирие. Почему?

Тут несколько причин. Первая - политическая. Ленинград - колыбель русской революции. Москва - столица. Киев - прародина русской государственности. Вторая причина - экономическая. Ленинград - заводской город, который делает вооружение для РККА. Захват Москвы - это захват гигантского транспортного узла. У русских все завязано на Москву. Она словно гигантский паук своими железнодорожными лапами удерживает гигантскую империю. Уничтожить Москву и Советы развалятся. Украина - главная житница, которая даст Германии продовольствие. А также, при захвате Донецкого промышленного района, Сталин лишится важнейших источников сырья - молибдена, угля, вольфрама. А Германия все это получит. Также необходимо захватить и Кавказ - огромное хранилище крови войны. Нефти. Кто-то из генералов пошутил, что если Москва - сердце России, то Кавказ ее селезенка.

Паулюс на шутку внимания не обратил. Он вообще юмор не очень понимал. Типичный штабной педант.

Он обратил внимание, что при развале Советов англичане непременно попробуют прибрать к рукам нефтепромыслы Баку. Поэтому немцам надо успеть первыми.

Окончательная линия продвижения вермахта - линия Астрахань-Архангельск.

- А как же Урал? - спросил фюрер, склонившись над картой и постукивая по ней карандашом. Его челка, обычно аккуратно прилизанная, спала на глаза.

- Думаю, что после разгрома русских ВВС, наше люфтваффе спокойно уничтожит любые цели на Урале.

Геринг важно кивнул:

- Мой фюрер! Наши отважные летчики выполнят любую задачу, поставленную перед ними Рейхом и народом!

Канарис опять усмехнулся про себя.

Толстяк, блистающий орденами как новогодняя елка, всегда хвастал, когда говорил. А говорил он много. И никогда не говорил: "Это невозможно!" Хотя только что закончившаяся воздушная битва за Англию доказала обратное. Интересно, как он собирается бомбить Урал, если у него нет стратегической авиации? Люфтваффе заточено на борьбу с армией, а не с промышленностью. "Штуки" хороши на поле боя, а не в небе над заводами Урала. Они просто туда не долетят. Канарис не понимал, почему Гитлер все еще терпит рядом с собой этого хвастливого борова.

Но Канарис не знал того, что знал Гитлер, Геринг и еще несколько сугубо приближенных к фюреру лиц.

"Битва за Англию" была лишь гигантским прикрытием подготовки к войне с Советским Союзом.

Еще тогда, двадцать первого июля, когда Канарис окончательно убедил Гитлера в невозможности высадки в Британии, было принято окончательное решение о нападении на Советский Союз.

- Единственная надежда Черчилля - это Сталин! - кричал тогда фюрер, театрально вздымая руки. Когда он увлекался, то вел себя как на митинге. - Уничтожив Советы, мы принудим к покорности и Британию! Американцы - нация торговцев, они будут продавать оружие всем, но сами в войну не полезут никогда!

В запале фюрер даже приказал было начать войну с Советами осенью сорокового. Под впечатлением блицкрига в Европе он мечтал о гигантских клещах - двух мощных ударов через Прибалтику и через Украину, которые должны сомкнуться в Москве. Содрогнувшийся от ужаса Генеральный штаб тогда еле-еле уговорил фюрера, что это невозможно. Начало военных действий перенесли на апрель 1941 года...

И воздушные бои над Ла-Маншем, Лондоном, Бристолем должны были лишь убедить англичан, а через них и русских, что Гитлер не собирается поворачиваться на восток.

Канарис этого не знал и знать не мог.

Адмирал, волею судьбы вставший во главе разведки, хотел другого. Он хотел союза с Британией против СССР.

Тем временем, Паулюс свой доклад закончил словами:

- Таким образом, более слабая группа армий "Север" обеспечивает правый фланг наступающей группы армий "Центр", а группа армий "Юг"...

Его прервал фюрер:

- Прекрасно! Прекрасный план, генерал! О! Это будет грандиозная битва! Битва, перед которой померкнет история! Немецкий народ выполнит свою миссию по уничтожению угрозы с Востока. Нет! Это будет не просто война! Это война - смысл всей западной цивилизации. Это... Это крестовый поход всей Европы, Европы, во главе которой немецкий народ несет факел свободы для всего прогрессивного человечества. И долг каждого европейца включится в эту борьбу. Славяне это низшая раса. Весь их смысл в подчинении. Вы знаете, откуда произошло слово "славянин"? От латинского "sklave" - раб! Германия - форпост цивилизации на границе этого темного, рабского владычества. Мы - щит и меч свободного мира. Посмотрите на карту! Славяне всегда бежали от нас на восток. Бежали так, что в ужасе перед тевтонами и пруссами завоевали Сибирь. Завоевали? Там жили дикари-монголоиды, что их завоевывать? На запад русские ни разу не продвинулись.

Канарис не стал напоминать фюреру о Берлине времен Фридриха Великого и Париже Наполеона. Когда фюрер вещает - прерывать его опасно для жизни.

- А потом жиды стали господами славян. Мы должны уничтожить их и встать на их место. А русские... А русские останутся тем, кем были. Слугами, рабами! И Британия должна понять это. Иначе... Иначе и она поплатится. После разгрома России мои верные солдаты ворвутся в Иран, в Индию, где мы столкнемся с арийцами востока - нашими верными союзниками японцами. Кстати, о союзниках. Дуче обещал нам помощь своими легионами. Адмирал Хорти также готовится к войне. Румынам мы отдадим всю Транснистрию. Маннергейм также получит свою Великую Финляндию от Балтийского до Белого моря. Даже словаки присоединятся к нашему походу на Восток. Риббентроп! Необходимо склонить на нашу сторону Югославию, Грецию, Болгарию... Что там еще осталось? А в дружественных нам странах - Дании, Бельгии, Голландии, Франции, Люксембурге, Норвегии - объявить набор добровольцев в славные войска СС.

- Мы уже готовим программу подготовки, - блеснул очками Гиммлер. - Отбирать будем лучших из лучших.

- Я никогда не сомневался в вас, Генрих, - Гитлер подошел к рейхсфюреру СС и похлопал того по плечу. Потом он снова подошел к карте, застилавшей огромный стол. Вытер пот со лба. Наклонился над ней.

- Дата нападения - пятнадцатое апреля. А этот план мы назовем...

Название плана понравилось не всем. Уже после совещания многие офицеры и генералы вольно или невольно вспоминали судьбу Барбароссы, ушедшего на восток и сгинувшего там в какой-то маленькой речке.

15 июня 1941 года. Станция Жешув. Краковский округ генерал-губернаторства Рейха.

Запыленный "кюбельваген" генерал-майора Ганса-Валентина Хубе мчался в штаб. Ну как сказать, мчался? Скорее лавировал по узким улочкам Жешува. Городок был не приспособлен к размещению в нем танковой дивизии. Слишком узкие улочки, слишком мало места. Командирский "Кюбельваген" то и дело застревал в пробках. Даже водительское искусство верного Майера, его же громкие ругательства и погоны генерал-майора не особо помогали.

Но Хубе отличался особым даром даже для военного. Он считал, что непреодолимых препятствий не бывает.

Именно эта уверенность помогла ему, потерявшему в боях под Верденом руку, вернуться в строй. Молодой лейтенант был так упрям, что уже через год после ампутации принял роту. А потом был батальон, потом штаб седьмой пехотной дивизии, потом газовая атака в апреле восемнадцатого года...

Англичане пустили хлор перед своей танковой атакой.

Пока он лечился - закончилась война. А вместе с ней и Второй Рейх.

Удивительно, но однорукий, отравленный газами гауптман Хубе остался в рейхсвере. Вернее, в стотысячном огрызке рейсхеера.

Зимой двадцатого года, он вызвал на дуэль медкомиссию. Оружие - лыжи. Дуэльная дистанция - пять километров. Если он придет вторым - уволится из армии. Он успел выпить чашку горячего чая с лимоном, когда, тяжело задыхаясь, финишировал второй из команды дуэлянтов...

Потом была обычная карьера военного в мирное время. Менялись должности, росли звания. Был написан учебник в двух томах - "Пехотинец".

А после пришел фюрер и Германия оскалила зубы.

Увы, но ни в Польшу, ни во Францию Хубе так и не попал. Его дивизия оставалась в резерве Западного фронта.

Но фортуна улыбается упрямым, а если она поворачивается спиной, то настоящий мужчина нагибает и овладевает ею сзади.

В августе сорокового года третья пехотная дивизия была переформирована в шестнадцатую танковую.

Хубе не был танкистом по обучению. Впрочем, кто им тогда был? Германия создавала инструмент, которого еще не было ни у кого. И никто еще не знал - как им пользоваться.

Но Ганс-Валентин навсегда запомнил тот апрельский день, когда из клубов зеленого, хлорного дыма выползали английские бронированные чудовища. Это было... Это было впечатляюще.

Словно сухопутные линкоры, словно допотопные драконы они неторопливо ползли по изрытым воронками и траншеями полям, изрыгая огонь во все стороны.

Танки... Исчадия ада...

И вот теперь танки в его подчинении.

Нет, конечно, не только танки.

Во всей дивизии был только один танковый полк. А еще пехотная бригада, мотоциклетный батальон, батальон самоходных артиллерийских установок "Штурмпанцер", разведывательный батальон, батальон связи, инженерный батальон и артиллерийский полк. Все они назывались "Шестнадцатый". Шестнадцатый батальон, шестнадцатый полк, шестнадцатая бригада.

Только танковый полк был под номером "два". Уж под таким номером его перевели из первой танковой дивизии. Традиции!

Большая часть офицеров этого полка были аристократами.

Аристократы... Головная боль любого командира. Вечная фронда и вечно свое мнение. Да, воюют хорошо, не отказать. Но приказы выполняют лишь ворча.

Интересно, как они отреагируют на приказ о комиссарах?

Хубе поморщился, погладив кожаную папку, лежащую на коленях:

"...Политические комиссары инициаторы варварских азиатских методов ведения войны. Поэтому против них следует немедленно и без всяких задержек действовать со всей беспощадностью. Если же они оказывают вооруженное сопротивление, следует немедленно устранять их силой оружия".

Впрочем, это еще понятно... Но второй приказ...

Второй приказ генерал-майору не нравился категорически.

"...Возбуждение преследования за действия, совершенные военнослужащими и обслуживаюшим персоналом по отношению к враждебным гражданским лицам, не является обязательным даже в тех случаях, когда эти действия одновременно составляют воинское преступление или проступок"

В приказе совершенно не разъяснялось - кого считать враждебным гражданским лицом. Нет, это понятно, если гражданский будет стрелять из-за угла - его можно убить на месте, защищаясь. А если какая-нибудь русская девчонка влепит пощечину какому-нибудь настырному баварцу? Это враждебное действие? Вполне. Значит...

Фактически это означает полную свободу действий любому солдату.

И никаких военных преступлений. Вермахт преступления не совершает. Он исполняет приказы.

А это плохо, очень плохо...

Нет ничего хуже озверевшего солдата. В какой-то момент даже немецкий солдат может почувствовать безнаказанность и вседозволенность.

Хубе чихнул от пыли, огромными клубами вздымавшейся из-под сотен колес и тысяч ног. Проезжали мимо станции...

Впрочем, приказ есть приказ. Каждый полковой, батальонный, ротный, взводный командир проблему дисциплины будет решать сам со своими солдатами. Пусть сами решают - расстреливать подозреваемых или нет? В конце концов, в приказе так и сказано... Офицер решает сам.

А солдаты?

А солдаты...

Десятки, если не сотни, солдат сновали по перрону, перелезали под вагонами, бежали куда-то. Жаркое польское солнце заливало их суету пыльным светом.

У одного из опломбированных вагонов стоял солдат. В обычной форме цвета фельдграу, с обычным карабином 'Маузер' на плече, с обычной каской на боку.

Хубе внимательно смотрел на рядового из машины и думал: "Что он будет делать, узнав, что его не обвинят ни в чем? Что он будет делать. Если ему дадут полную свободу и полную власть над гражданскими?"

А солдат в это время думал совершенно о другом. Он рассматривал суету и думал о том, как ему провести два часа увольнительной.

Солдат попытался прочитать маленькую надпись на здании вокзала - 'Rzeszów'.

'Какое варварское, невозможное название...' - удивился он, - 'Все-таки фюрер прав. Есть нормальные нации, а есть второсортные. Разве можно так коверкать язык?'

- Рядовой, смирррна! - рявкнул вдруг голос за спиной.

Вальтер Бирхофф, рядовой первого класса шестьдесят четвертого мотопехотного полка шестнадцатой мотопехотной бригады шестнадцатой же танковой дивизии, вытянулся в струнку. Фельдфебель Граубе, чтоб его черти забрали, вымуштровал новобранцев - будь здоров! Вальтер вдохнул, замер и постарался не мигать, ожидая только неприятностей от неизвестного офицера.

Тот почему-то гоготнул и с силой ткнул под ребра.

От неожиданности Бирхофф подпрыгнул на месте и едва не уронил 'Маузер' с плеча. Обозленный дурацкой шуткой он развернулся, готовя замысловатую фразу в стиле приснопамятного Граубе, однако, осекся на полуслове. Перед ним стоял в черной танкистской форме Макс Штайнер, его одноклассник и друг, и довольно ржал.

- Макс, чертов дурак, ты?

- Я, Вальтер, я!

- Ну, ты и сукин сын!

И они стали радостно орать друг на друга, обниматься, хлопать по спинам!

- Ну, надо же! Встретиться в этой польской дыре...

- Сколько ж мы не виделись?

- Почти год, сволочь ты такая! Как ты ушел в школу танкистов, так и не виделись!

- А ты когда призван был?

- Еще осенью...

- Ладно, пойдем, последуем твоей фамилии и найдем пивную!

Бирхофф заволновался:

- А разве нам можно?

- Нам можно все! Ведь мы солдаты великого Рейха! - засмеялся Макс.

- У меня только два часа, Макс, - предупредил осторожный Вальтер. Он и в школе-то не отличался особой смелостью. А тут и вовсе не хотелось получать нагоняй от командира отделения.

- Вальтер, по какой-то мистической причине у меня тоже два часа. Так что не будем терять ни минуты.

Через четверть часа они уже сидели в переполненной солдатской пивной, которую нашли в закоулках около станции.

Польское пиво оказалось кислой гадостью. Из-за чего разговор начался с приятных воспоминаний о домашнем пиве, которое, по давней семейной традиции, варил папаша Вальтера - Карл Бирхофф.

Как-то с другом, года четыре назад, они забрались вечером в отцовский подвал, натаскали оттуда несколько жбанов пива, потом забрались в кусты на берегу маленького Ампера и, выкурив свои первые сигареты, наклюкались до безобразия. Уснули прямо в кустах.

Родители нашли их только под утро. За это дело Карл Бирхофф влепил сыну десять горячих за воровство, а потом налил ему кружку холодного светлого, буркнув матери: 'Мальчик растет!' Затем он мощной рукой, закатил подзатыльник сыну и отправил его к отцу Густаву Бремеру, католическому священнику, на исповедь.

Отец Густав долго смеялся, но епитимию все-таки наложил - десять раз 'Патер ностер', десять раз 'Аве, Мария', десять раз 'Глория патри' и так каждый день в течение недели. И это помимо обычного розария. Вальтеру повезло, отец Густав человеком был жизнерадостным и добрым. Ходили слухи, что его контузило во Фландрии, после чего ему явился ангел и велел стать священником. Слухов этих патер не опровергал, но и не подтверждал.

А вот Максу, вначале, не повезло. Он был из лютеранской семьи, и вредный пастор Краузе заставил его публично краснеть. Он вытащил мальчика перед церковным собранием и стал метать громы и молнии, рассказывая, как страшен грех воровства и пьянства. Женщины всхлипывали, а мужчины старались не улыбаться.

После чего Макс стал героем в школе. А заодно героем стал и Вальтер. Но девочки почему-то чаще улыбались Максу. На Вальтера же обращали внимание лишь в отраженном свете всенародной славы. Но он не обижался, он не любил лишнего внимания, предпочитая созерцательное одиночество барабанным маршам 'Гитлерюгенда'.

Макс, наоборот, наслаждался общением, с восторгом и энтузиазмом принимая участия во всех занятиях и мероприятиях. Будь это торжественные шествия, или пропагандистские марши и парады, или военные игры, или спортивные соревнования, или туристические походы, или молодежные слеты.

Казалось бы, странно, но их тянуло друг к другу. Две противоположности - маленький и юркий черноволосый Макс, с другой стороны - тощий длинный белобрысый Вальтер. Огонь и лед. Север и юг. Практичность и мистика. Словно две стороны самой Германии.

Их всегда видели вместе: спортсмена-крепыша Штайнера и меланхолика-художника Бирхоффа. И только призыв на военную службу осенью сорокового года развел. Макс попал в танковую школу в Бергене, а Вальтер в учебный лагерь для новобранцев, в Хёмниц. Как они жалели тогда, что не попали в армию раньше, в тридцать девятом году. Тогда все только начиналось - весь мир напал на Рейх, но вермахт прошел стальным катком по Варшаве, Копенгагену, Осло, Брюсселю, Амстердаму, Парижу, наконец! А они так и учили опостылевшую грамматику.

И не успели ни в Белград, ни в Афины.

Но зато впереди была Англия...

- Я говорю тебе, с Россией у нас договор, - горячился Макс после второй кружки польской кислятины. - Солдаты говорят, что в средине июня фюрер подпишет новый пакт со Сталиным. И мы вместе с большевиками ударим с Кавказа в Индию.

Вальтер скептически покачал головой:

- Вряд ли большевики на это пойдут. Я думаю это дезинформация.

- Какая еще дизи.. дезинформация? - Макс хмельно запнулся, выговаривая хитрое слово.

- Нас специально сюда пригнали, чтобы англичане подумали, что мы собираемся в Индию. А на самом деле войска готовятся к штурму пролива. Вот увидишь, еще неделя-другая и наши товарищи по оружию будут в Лондоне.

- То есть мы опять не попадем на войну? - приуныл Макс.

- Может, оно и к лучшему, патер Густав говорил, что война тяжелая штука...

- Что эти старики понимают, - отмахнулся Макс. - Война это дело молодых, сильных и отважных, как мы с тобой!

- Есть тост! - воскликнул захмелевший Вальтер.

- Ну?

- За единение танкистов и пехоты!

- Прозит!

- Прозит!

- А все-таки, Макс, здорово, что мы с тобой в одну дивизию попали, да?

- Здорово, Вальтер!

Они с чувством стукнули жестяными кружками, так что пиво плеснулось на столешницу.

Потом Макс, слегка заплетающимся языком затянул:

- У меня был товарищ, лучшего ты не найдёшь. Барабан призывал к битве, он шел на моей стороне в ногу со мной...

Сидящий рядом старик лет тридцати с петлицами связиста, мрачно покосился на девятнадцатилетних поющих пацанов. А потом пробурчал:

- Идиоты!

Странно, но в гуле пивной Макс Штайнер услышал его слова:

- Что? Что ты сказал? Повтори!

- Что сказал, то сказал, - отвернулся связист, не желая устраивать ссору.

- Может быть, завтра мы падем в неравной битве, - разошелся Макс. - А ты нам запрещаешь петь?

- В неравной битве с юными полячками! - заметил кто-то с другой стороны. Макс оглянулся, там сидел грузный артиллерист, и усмехался в густые, заляпанные пивной пеной усы.

- Ах вы... Сговорились? - танкист попытался приподняться.

- Макс, тише, а то нам наваляют тут... - Вальтер схватил его за рукав. Но горячий характер Макса требовал вражеской крови.

- Правильно, сынок, успокойся, здесь полно фельджандармов. И вместо поля постельных подвигов ты загремишь под трибунал, - поднял брови связист.

На слово 'фельджандармы' Макс отреагировал правильно. То есть сел обратно на грубо сколоченный табурет. А потом резко допил пиво и сказал Бирхоффу:

- Пойдем отсюда. У нас еще минут сорок.

Они вышли на жару из душной пивной. Вальтер оглянулся. Над дверью, плохо замалеванная белой краской, проступала темная надпись 'Корчма Изи Шмулевича'. Прямо над ней было натянуто полотно с красной, впопыхах сделанной, надписью: 'У пана Зарембы'. Настроение, и так не важное, вконец испортилось. Оказывается, они сидели пусть и в бывшем, но все-таки еврейском кабаке.

Об этом он не сказал Максу. Какой смысл?

- Слушай, - вдруг осенила Вальтера мысль. - А давай Урсуле письмо напишем! Половину я, половину ты! Время еще есть.

Макс с удивлением посмотрел на него. Урсула едва не стала камнем преткновения когда-то. Они даже попробовали подраться. Вальтер разбил Максу нос, а тот губу товарищу. Потом этой же кровью написали торжественный договор о том, что больше никогда не подерутся и закопали бутылку с договором под старой вишней во дворе Макса.

А насчет Урсулы решили так - решили не обращать на нее внимание. Правда она не очень-то и расстроилась. Двенадцатилетним девочкам не интересны ровесники. Ее кумиром был фюрер. Уже гораздо позже они начали дружить втроем. Дружба их началась восемнадцатого марта тридцать восьмого года, когда они, затаив дыхание, голова к голове слушали маленький американский радиоприемник Урсулы. Адольф Гитлер прямо из венского дворца Хофбург торжественно объявил о воссоединении великого германского народа - 'Один народ, одно государство, один вождь!'

То ли от этих слов, то ли оттого, что Урсула была так близко, что чувствовался жар ее тела, но парни вспотели так, что волосы прилипли ко лбу.

Вот с того дня они и стали дружить втроем, как-то деликатно обходя тему влюбленности. Дружили до самого призыва.

Урсула обещала их ждать. Обоих своих рыцарей.

И вот такая возможность появилась написать ей письмо от обоих!

Рыцари долго пыхтели, смеялись, толкались, сидя на скамейке у станции, и писали по очереди письмо своей принцессе. Письменным столиком служили, по очереди же, их спины.

'Дорогая Урсула! Привет тебе из далекого польского городка Rzeszów. Не пытайся прочитать ЭТО слово вслух. Вывихнешь свою маленькую челюсть (зачеркнуто), свой маленький язычок (зачеркнуто и вымарано). Все равно не получится. Ты не представляешь, какое приключение случилось со мной. Я встретил здесь на станции Вальтера...(косая черта поперек всего листа).

Это я, Вальтер, тут встретил Макса. Он выпал из вагона на полном ходу! (еще одна черта)

Урс, Вальтер врет, это я, Макс, нашел его заблудившимся среди путей!

Какая невероятная удача, все-таки, на дорогах войны встретить друга. Не иначе твоими молитвами...

Мы служим в очень секретных войсках, хотя и в разных частях. Надеемся, что дороги войны не разлучат нас, мы разгромим англичан и скоро вернемся домой...

В наш уютный маленький Фюрстенфельдбрук и снова будем гулять по берегу Эмса...

Мы непременно вернемся героями! Иначе и быть не может!

Навечно твои - панцершютце Макс Штайнер и шютце Вальтер Бирхофф!'

А потом занесли письмо в почтовое отделение и распрощались на перроне, пообещав обязательно найти друг друга. Впрочем, чего там искать? В одной же дивизии друзья!

Вечером же оба получили по три наряда вне очереди.

Утро 22 июня. Советско-Германская граница. Район Сокаля. Вальтер Бирхофф.

В этот день светало рано, вот-вот и солнце взойдет на востоке, неожиданно ставшем кровавым. А пока тишина, и только в ушах все еще звучат слова приказа:

'Немецкие солдаты! Вы вступаете теперь в жестокую борьбу и на вас лежит тяжелая ответственность, ибо судьба Европы, будущее Германского Рейха, бытие нашего народа лежит отныне только в ваших руках. Да поможет вам в этой борьбе Господь Бог!'

А жаль, что Урс не жена и даже не невеста...

Впрочем, ей наверняка больше Макс нравится. Настоящий солдат, сильный, мужественный, храбрый. Не то, что я - лежу и трясусь от страха, даже ладони вспотели. Мой Бог, как же страшно. Как умирать-то не хочется...

А еще больше Вальтер боялся ранения в живот. От одной мысли кишки сворачивало так, что они начинали урчать, да так громко, что фельдфебель Рашке, командир их отделения, рявкнул:

- Бирхофф! Потише, а то русских разбудишь!

Отделение тихо заржало. Вальтер тоже вымучено улыбнулся.

- И сходи посрать! Мне не улыбается нести твое дерьмо, когда какой-нибудь большевик выстрелит на звук этой канонады!

- Сейчас пройдет, господин фельдфебель!

Фельдфебель внимательно посмотрел на Вальтера:

- Конечно, пройдет. Ведь я приказ тебе дал. А за невыполнение приказа в боевой обстановке я тебя сам могу расстрелять, без помощи противника. Хотя я сегодня добрый в честь праздника - подам рапорт о переводе тебя в хозроту, будешь там сортиры копать и чистить.

- Так точно, господин фельдфебель!

- Что так точно? Хочешь, сортиры чистить? Камрады, вы только представьте, как шютце первого класса Вальтер Бирхофф черпаком наше дерьмо будет по украинскому чернозему разбрасывать. Эй, Бирхофф, у тебя невеста есть?

- Есть, - неожиданно соврал Вальтер.

- Ну, вот и напишем ей письмецо всем отделением о твоих подвигах. Дай адресок.

Внезапно Вальтер разозлился на грубияна Рашке.

И в этот момент земля содрогнулась от залпа гаубиц, минометов и прочих игрушек бога войны, благословлявшего пехоту на подвиги.

Рашке радостно оскалился и показал большой палец Вальтеру. Земля на противоположном берегу Буга взлетела черно-красными султанами. Вальтер зачарованно смотрел на пляску смерти.

Что-то страшно взвыло за спиной, словно сами черти выскочили из ада! Дымные стрелы реактивных минометов прочертили утреннее небо. Если бы Вальтер был бы сейчас русским он бы или сошел с ума, или сдался бы перед такой силой.

В этот момент фельдфебель ткнул его в плечо и показал наверх - разговаривать в этом грохоте было невозможно.

Вальтер посмотрел в голубеющее небо. А там ровными рядами шли самолеты, один за другим...

'Вот это силища!' - восторженно подумал рядовой. - 'А ведь где-то Макс сейчас прогревает свой танк!'

От мысли о Максе, от осознания того факта, что сейчас миллионы солдат лежат наизготовку, что тысячи самолетов несут возмездие коварным азиатам, что десятки тысяч снарядов уничтожают гигантские, по слухам, укрепления русских, что танкисты сдерживают своих панцеров перед решающим броском, что, наконец, вся Европа сомкнулась в едином строю крестового похода против цитадели зла - от всего этого Вальтер неожиданно успокоился и узнал - впервые в жизни - что такое холодная, трезвая ярость.

Канонада оборвалась так же внезапно, как и началась.

И резкий свист командира взвода прорезал ватную тишину. В полном молчании солдаты рванулись с резиновыми лодками к реке. Развороченный восточный берег клубился дымом, казалось, там не было никого живого.

Вода плескалась под веслами, командиры отделений настороженно вглядывались утренние сумерки. Где-то далеко на востоке раздались глухие разрывы, словно кто-то стучал гигантским молотом по земле.

- Бомбардировщики работают! - шепнул фельдфебель.

Берег приближался...

Еще чуть-чуть и...

И вот солдаты уже выпрыгивают на землю Советской России. По правде говоря, эти земли должны принадлежать Германии! Лемберг в тридцать девятом вермахт взял силой, но политики уступили его. Как оказалось, временно! Немецкие солдаты всегда берут свое по праву!

Черт побери! Воронка на воронке! Ни одного живого места!

А вот и русский секрет пограничников - накрыло миной - кишки по всей земле!

Вальтер сглотнул - неприятная картина!

- Вперед, вперед, вперед! - орал фельдфебель. - Наша задача - окопаться в трехстах метрах от реки!

А позади уже стучали топорами саперы, наводя переправу для грузовиков и танков.

Бегом, бегом, бегом! Вальтер выхватил лопатку на бегу. Потом, упав на пузо и громыхнув железом - винтовка ударила по шлему - и начал торопливо копать землю.

- Эй, Бирхофф! - заорал фельдфебель. - Уже сортир нам роешь?

"Свинская собака..." - зло подумал шютце и еще глубже воткнул складную лопатку. Через полчаса позиция была готова. Взвод был готов охранять переправу от контратаки русских.

Однако, русских не было. Над головой гудело небо - самолеты возвращались на свои аэродромы, потом снова летели обратно.

Спать совершенно не хотелось, хотя ночь была бессонной. А вот фельдфебель, проверив отделение, преспокойно уснул в своем окопчике. Рашке вообще ничего и никогда не волновало, кроме выпивки, еды, приказов командира и женщин.

Где-то на севере слышалась стрельба. Видимо, ребята из соседней роты все же нашли русских. Повезло же им. Интересно, что там происходит?

А за спиной загрохотали танки.

Вальтер высунулся из окопа, глядя на дорогу.

Действительно, танки и бронетранспортеры с пехотой. Где-то там несется Макс. Везет же ему...

Бирхофф снова посмотрел на небо - голубое-голубое. В черных оспинках самолетов.

Тоже поспать, что ли?

Второе отделение пока в карауле, а мы тут...

Солнце чуть приподнялось и уже начало припекать.

Вальтер сел на дно траншеи - копать тут было легко, кстати. Хорошая земля, добрая. Как-то новобранцев заставили копать окопы в лесу и рядовой умудрился сломать лопатку, пытаясь перерубить здоровенный корень не то бука, не то вяза. Чертов же фельдфебель наступил ему на каску, заставляя окапываться руками, не поднимая головы. А потом были шесть часов по стойке "смирно" за порчу снаряжения. Пока стоял - наступил "Подъем!" и снова бегом на учебу...

- Подъем! - Вальтер встрепенулся. Оказывается, он задремал незаметно для себя.

Он высунулся из траншеи. Вдоль нее бежал лейтенант Краузе и старательно орал:

- Взвод! К бою!

Бирхоффа судорожно завертел головой. Никакого боя вроде бы и не намечалось - танки, грузовики, бронетранспортеры продолжали переправляться через Буг, бомбардировщики так же продолжали медленно ползти по безоблачному небу.

Оказалось, что до боя надо пробежать пару километров.

Русские пограничники на своей заставе сдерживали продвижение второй роты и соседям срочно требовалась помощь.

Роту Вальтера срочно перекидывали на помощь камрадам.

- Быстро, быстро, быстро! - подгонял их фельдфебель Рашке, когда они мчались по лесу. Бирхофф едва успевал уворачиваться от ветвей. Раз по лицу все-таки прилетело - щеку обожгло колючей веткой. Стрельба становилась все ближе и ближе.

Краузе вдруг остановился, поднял руку и упал на землю. Его примеру последовал весь взвод, загремев котелками.

Потом поползли, переругиваясь полушепотом.

- Бирхофф! - окликнул парня фельдфебель.

- Я! - пересохшим от пыли и жары голосом ответил Вальтер.

- Задницу не отклячивай, демаскируешь, - и хохотнул.

Вальтер не ответил, прижавшись к земле еще сильнее:

"Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum..."

Звуки боя приближались. Стало отчетливы слышны лающие звуки "MG-34", и ответное татакание русского "Максима". В привычные хлопки "маузеров" время от времени вплетались гулкие щелчки русских винтовок. Хлопали ротные минометы.

"Словно кнутом..." - машинально подумал Бирхофф.

Были и еще какие-то странные звуки, которые он распознать не смог.

Зато старый вояка Рашке догадался:

- Это что, у русских автоматическое оружие в ходу? Да так много?

Действительно, короткие очереди густо разрывали июньский день.

Ползти было трудно. На пути оказывался то куст, то дерево, а то и муравейник. Гадские русские муравьи немедленно нашли щелки в амуниции и стали нещадно щекотать и кусать тело Вальтера. Какой-то гад даже между ног забрался.

Внезапно лес кончился, рядовой поднял голову, опять стер пот со лба и...

И густая очередь русского пулемета жарко обожгла воздух. Пули противным визгом воткнулись в деревья, скалывая щепу. Одна из таких белых щепочек упала в траву прямо перед носом.

Немцы немедленно сдали назад, скрывшись в зарослях.

Вот и вышли к заставе с фланга.

Русские пограничники оказались не дураками. Прикрыли пулеметами свои бока.

А до домиков, уютно устроившихся между сосен - метров сто по открытому пространству.

И забор. Благодаря забору пулеметчик не смог никого зацепить, хоть и сидел на чердаке дома. Если бы выждал несколько минут, стерпев, когда немцы побегут вперед, на средине этого небольшого поля положил бы всех. Не утерпел, слава фюреру.

Но теперь все просто. Минометчики роты немедленно открыли огонь по домам пограничной заставы. Пятидесятимиллиметровые мины, конечно, смешные, на первый взгляд. И воронки от них - словно карлик лопаткой ковырнул. Как-то в Хёмнице рядом с Вальтером хлопнула такая минка. Оглох потом на полдня и все. Но если правильно попадет...

Вот под прикрытием минометов и пошли в атаку.

Одно отделение бежит что есть сил, второе что есть сил лупит из всех стволов в сторону противника. Потом меняются местами.

Падал Вальтер навзничь, отшибая требуху. Несколько раз пыльные фонтанчики взвизгивали прямо перед носом. Потом он стрелял куда-то, потом снова бежал.

Кто-то вскрикнул рядом, потом еще раз...

Оглядываться было некогда. Чертов пулеметчик лупил практически без перерыва.

Отделение, в конце концов, добежало до канавы, заросшей травой. Дальше был забор, по которому русский немедленно дал очередь. Минометчики никак не могли накрыть его. Они уже засекли дом, с чердака которого вел огонь пограничник, но мины рвались на крыше, а внутрь не пробивали.

- Гранаты! - хрипло крикнул Рашке.

Вальтер перевернулся на спину, мельком глянув назад, рота медленными перебежками приближалась к забору. Впрочем, несколько серо-зеленых кучек уже лежали не шевелясь. У некоторых возились санитары.

Русский бил и по санитарам. Вот упал один, другой, третий...

- Сволочь! - заорал Рашке. - Лично его придушу! Какого черта он по раненым стреляет?

Вальтеру вдруг стало страшно.

- Гранаты!

Три колотушки практически одновременно полетели в сторону...

- Есть пролом!

- Вперед!

Немцы ворвались на территорию заставы, стараясь как можно быстрее прорваться к дому с пулеметчиком.

Русский сообразить не успел или не сумел, но отделение Рашке практически моментально ворвалось в дом.

Двери в комнаты вышибали ногами, стреляя без раздумья.

В одной из комнат Вальтер наткнулся на труп какого-то русского в одних подштанниках и гимнастерке. У русского не было головы.

- Первый чисто!

Сапоги громко забухали по узкой лестнице. Впереди бежал фельдфебель с "МП-38".

А с чердака по-прежнему бил русский пулеметчик по камрадам в поле.

Минометчики прекратили огонь, боясь попасть по своим.

На чердак вела узкая и крутая лестница.

Рашке первый начал карабкаться по ней.

Не успел он поднять стволом своего автомата крышку люка, раздался выстрел.

Русский заметил, что немцы уже в доме.

Выстрел был одиночный.

- Гранату! - взревел фельдфебель. - Отставить! Живым возьмем!

Он снял шлем, надел его на ствол пистолета-пулемета и с усилием снова приподнял крышку.

Еще выстрел, еще. Потом еще один. Что-то гулко упало...

А потом тишина, если не считать глухой стрельбы за домом..

Фельдфебель нажал на крышку...

Ничего.

Рашке откинул люк.

Тихо.

Быстро перекрестившись, он словно моментально вскарабкался по лестнице и исчез в темноте чердака.

Через несколько секунд вернулся бледным, молча спустился и сел в углу. Трясущимися руками достал сигарету, закурил...

- Что там? - не выдержал Бирхофф.

Фельдфебель кивнул на чердак, нервно пыхая сиреневым дымом.

Сапоги солдат застучали подковками по лестнице.

На чердаке...

На чердаке густо пахло порохом.

В лучах солнца, косо падавших из дыр на крыше, плясали золотистые пылинки.

Смешно перекосившись, тупым дулом ткнулся в круглое окно пулемет. Рядом валялись коробки с патронными лентами.

В луже крови лежала женщина. Рядом с ней лежал револьвер, выпавший из руки.

У женщины не было ног, только красно-черно-белое месиво ниже пояса.

Вальтер сухо сглотнул.

Она была в ночнушке, одна бретелька сползла с плеча, обнажив небольшую аккуратную, нежную грудь.

Бессильные глаза безмолвно смотрели в издырявленную осколками крышу.

- Дерьмо... - кто-то шепнул. - Вот дерьмо, они баб заставили воевать.

- Уходим отсюда, - сказал Бирхофф и попятился, едва не упав в люк.

Фельдфебель уже пришел в себя, и когда солдаты его отделения спустились, зло приказал:

- Еще раз проверить все комнаты!

Везде было пусто.

Перевернутые кровати, россыпи книг, покосившиеся рамки фотографий на стенах, разбросанная одежда - не в счет.

Только в одной из комнат нашли еще два тела.

Девочку и мальчика примерно одного возраста. Дошкольники - еще младенческая пухлость в складках рук и на лицах. Вернее, на лице. На одном. У девочки. Лицо это было изрезано осколками оконного стекла. От мальчика осталось только туловище, протягивающее руки к небу...

С приходом второй роты все было закончено быстро.

Немцы зашли в тыл обороняющейся заставе и обрушились на пограничников.

Пленных не было.

Даже безоружными русские фанатики шли с лопатками на пулеметы. Один, правда, руки поднял. Но когда немецкие солдаты осторожно подошли к нему - выкинул под ноги им гранату.

После этого обозленные шютцеры добили даже раненых.

22 июня. Полдень. Взгляд сверху.

Одновременно полыхнули сотни километров. Егеря Дитля и финны Маннергейма атаковали Советский Север. Пехота фон Лееба рванулась через Литву к Ленинграду. Танковые группы Гота и Гудериана нацелились к Минску. Шестая армия Рейхенау ударила всСторону Киева.

Лишь на самом юге, на границе с Румынией и Венгрией, пока еще была тишина. Тишина временная. Но везде, где начались бои, советские пограничники не отступили ни на шаг. Заставы вели бой и этой бой был безнадёжен. Безнадёжен для непосвященного, умеющего смотреть, но не видеть.

Отчаянное сопротивление пограничников стало первым камнем на пути парового катка "Барбароссы". У них не было шанса выжить. Но зеленые петлицы и фуражки боевого отряда НКВД обязывали драться насмерть. Некоторые заставы гибли в первые же часы или дни. А там, где командиры успели поднять заставы в ружье, то пограничники бились неделями. По плану, немцы должны были их взять за 15-30 минут.

Так, на пути 75 дивизии генерала Хаммера и 111 дивизии генерала Стапфа встали пограничники лейтенанта Лопатина. 13 застава дралась в полном окружении одиннадцать дней.

Что такое для войны одиннадцать дней?

Много это или мало? Какой ущерб могут нанести шесть десятков бойцов-пограничников двум дивизиям? Минимальный?

Но батальоны сто одиннадцатой ганноверской дивизии застряли. Может быть, именно этих частей не хватило немцам, когда чуть позже ударят в тыл германским танковым дивизиям советские механизированные корпуса.

На войне все взаимосвязано.

Вечер 22 июня 1941 года. Штаб 2 танкового полка 16 танковой дивизии.

Вопреки всем ожиданиям, дивизия не пошла на прорыв в день начала Великого похода на Восток.

Вперед пошли друзья-соперники - 11 танковая дивизия.

Аристократы же остались в тылу. Почему аристократы?

Дивизия Хубе имела славные традиции.

2 танковый полк - основа дивизии, ее костяк, ее ударная сила - был сформирован из бывшего, лейб-гвардии кирасирского полка. Практически все офицеры были аристократами. Здесь даже по званию друг другу обращались редко, чаще "Ваше сиятельство" и "Ваша светлость". Настоящий рыцарский орден. Например, вторым танковым батальоном командовал легендарный "танкист от кавалерии" граф фон Штрахвитц - в Первую Мировую именно его подразделение подошло ближе всего к Парижу, так что граф видел столицу противника невооруженным взглядом.

Ему уже было 49 лет, но усы его были черны и густы, словно у кайзера.

Они были опытными вояками, и потому совершенно не расстроились, когда узнали, что дивизия аристократов пойдет в бой вторым эшелоном. Дивизия понесла минимальные потери в Польскую и Французскую кампании, что ж... Минимальные потери понесут и в Восточной. Это несомненно.

Потому они пока весело пили мозельское и закусывали его жареным мясом, ведя весьма либеральные разговоры. Да, да. Жареное мясо не закусывают мозельским в приличных домах. Но ведь война же!

Аристократы не боялись гестапо. Честь рода превыше. И если не фрондировать - чем заниматься?

Больше всего обсуждали весьма занятные приказы о поведении войск.

С одной стороны, генерал Хубе прав - полная безнаказанность по отношению к мирному населению может привести к падению дисциплины в войсках. Привыкший к безнаказанности солдат может повернуть оружие против командира. Офицеры, прошедшие хаос восемнадцатого года, прекрасно это знали.

С другой стороны, приказ это приказ. И его необходимо выполнять. Фронда хороша за столом, но не на войне.

И есть еще третья сторона.

Восток есть традиционная земля для колонизации. Славянин лишь раб, обслуживающий персонал для германского аристократа. И кровь Грюнвальда и Кунесдорфа требует отмщения. Нет ничего более страшного для Европы, нежели объединенные орды славян.

- Господа! Разрешите тост? - поднялся барон Бернд фон Фрайтаг-Лоригофен, держа в руке хрустальный бокал.

Разговоры немного утихли.

- Господа! Я предлагаю выпить за Германию, за победу немецкого оружия! Как бы мы не относились к ефрейтору...

Раздался легкий смешок, волной прокатившийся вдоль длинного деревянного стола, накрытого белоснежной скатертью.

Барон слегка повысил голос:

- Да, господа, к ефрейтору, но, ефрейтору, поднявшему Германию до невиданных высот... Вы знаете меня, я никогда не назову его вождем, но определенное уважение к нему я испытываю. Как никогда мы сильны, благодаря ему. Сегодня мы начали поход против большевиков. И мы закончим его в Берлине, вернувшись с триумфом! Нас будут забрасывать цветами! Выпьем же за это! Дойчланд, дойчланд, юбер аллес!

- Юбер аллес ин дер вельт! - подхватил гауптмана могучий хор рвущихся к небу голосов.

Гимн, естественно, пели стоя.

Германия! Германия превыше всего! Все остальное - пыль на сапогах солдат.

И бросок бокалов под ноги.

Большая часть не разбилась - польская земля оказалась слишком мягка.

Война прекрасна в такие моменты. Синее до белизны небо нежно обнимает июньскую землю. Легкий полог над летним столом. Послушные денщики, вовремя и бесшумно меняющие фарфор.

Прекрасно!

Когда спели гимн, встал полковой капеллан, пастор Дитрих Штранц, один из немногих недворян дивизии. Он, стерев пот со лба, поднял свой тост:

- И сбудется древнее пророчество: "Иисус же сказал им: видите ли все это? Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; все будет разрушено"! Мы выступаем на антихристианское, на противоречащее роду людскому сатанинское общество. Помните! Они Христа распяли - распяли жиды и римляне. А кто себя называл Третьим Римом? Москау! Никогда мы, европейцы, не называли себя преемником палачей нашего Господа, нашего Спасителя, - пастор немедленно осенил крестным знамением свое покачивающееся тощее тело. - Благословляю. Благословляю Христово Воинство, Германию, фюрера и нас с вами и... Господи! Покарай руками нашими еретиков!

- Прозит! - уже нестройно откликнулся хор голосов.

С каждым тостом солнце все ближе клонилось к горизонту и все больше пьянели от вина и будущих побед офицеры полка.

В четверть девятого, когда кители уже были небрежно расстегнуты, кому-то из молодых вдруг вспомнилась та самая песенка "Тру-ля-ля!". Обычно ее пели на своих выпусках молодые кандидаты в офицеры. Песня была непристойна, но... Но сегодня такой день...

К чести сказать, старшие офицеры немедленно удалились под благовидными предлогами - кто-то покурить, кто-то по другим неотложным делам. За столом остались лишь гауптманы и ниже.

Младшие офицеры встали, перешагнув длинные лавки. Один из них. зацепившись сапогом, упал на спину под дружелюбный хохот коллег. Ему немедленно подали руку и он, покачиваясь встал в строй.

- Тру-ля-ля! - первый шаг на лавку.

- Тру-ля-ля-ля! - второй шаг на лавку.

Теперь главное не упасть. Но так же смело:

- Тру-ля-ля! - первый шаг на стол.

- Тру-ля-ля-ля! - второй шаг на стол.

Теперь разворот и расстегнуть штаны.

Невдалеке от стола стоял седой оберст и с улыбкой смотрел на веселящихся товарищей. К нему осторожно подошел молоденький лейтенант и тронул оберста за локоть:

- Господин оберст...

Полковник обернулся и улыбнулся еще шире:

- Лейтенант фон Везер? А почему вы не веселитесь?

Лейтенант пожал плечами. Может быть, в силу возраста, а, может быть, в силу непреодолимого и неназываемого чувства, лейтенант фон Везер не мог сказать о странных движениях души, всколыхнувшихся в сердце вчера ночью.

Не важно - понимаешь или не понимаешь, что с тобой происходит. Важно, можешь ли ты об этом сказать. Слово дано человеку оформлять мир. Нет слова - есть боль.

- Папа... - на французский манер, с ударением на последний слог, тяжело вымолвил лейтенант.

- Да? - удивленно повернулся к сыну оберст фон Везер.

- Тебе не кажется, что...

- Нет, сын. Это наше, мужское. Зря ты не там.

- Тру-ля-ля! - младший офицерский состав дружно стянул штаны, повернувшись спинами друг к другу.

- Тру-ля-ля-ля! - и нагнулись.

- Я про другое, герр оберст. Сегодня плохой день... Наполеоновский.

- Я знаю, герр лейтенант! Эй, рядовой! Вина нам с господином лейтенантом!

Дождавшись, когда один из денщиков услужливо наполнит бокалы, оберст фон Везер, не глядя на сына, сказал в тускнеющее сиреневым небо:

- Ты просто выполняй приказы, сын. Ты офицер Рейха. А офицер Рейха ничего не боится. Просто верь своим идеалам, сынок.

Его волосатый кадык дернулся, сглатывая рубиновую жидкость.

- Отец, мы вернемся?

И молчание. И только "Тру-ля-ля-ля!"

Кто-то не удержал равновесия и упал со стола, содрав кожу со лба о белую скамейку - это было первое ранение в 16 танковой дивизии на Восточной кампании.

- Выполняйте приказы, герр лейтенант. Как это делаю я.

Щека полковника дрогнула, а лейтенант фон Везер вдруг резким движением допил бокал, бросил его под ноги и, безжалостно раздавив сапогом, прыгнул на стол, лихорадочно стаскивая брюки.

- Тру-ля-ля-ля! Господа! Фон Везер с нами! Ваша светлость! Тру-ля-ля!

Когда же солнце село, пришел папа Хубе и разогнал всех спать.

А на востоке гремела канонада.

Тот же вечер того же дня. 2 батальон 2 танкового полка 16 танковой дивизии. Макс Штайнер.

Делать было нечего. А когда солдату делать нечего - он от скуки всякие непотребные коленца начинает выделывать. Чтобы такого не случилось, унтерфельдфебель Брандт заставил свой экипаж мыть танк с мылом. Причем, садист такой, сразу после ужина. Впрочем, Макс ни разу на него не обиделся. Командир экипажа вместе со всеми принялся готовить грозный Pz.IV Ausf.E к вступлению в большевистскую Россию.

Танк Максу нравился.

Нет, не так.

От танка он был в восторге. Тяжелый - в двадцать одну тонну - он напоминал Максу боевого коня крестоносцев. Сквозь корпус и башню, словно из глубины веков, проступала тевтонская неумолимая мощь - спокойная, уверенная в себе, без лишних эмоций. Мощь, под которой трещали римские щиты в Тевтобургском лесу, мощь, от которой бежали славянские орды под Танненбергом, мощь, при виде которой галльский петух снес яйца.

- Макс!

- Что? - повернулся заряжающий к своему командиру.

- Поднови эмблему дивизии на борту.

- А краску где взять?

- А это, гефрайтер, не мои проблемы, - ответил вечно серьезный Брандт. Зато радист с весьма подходящей фамилией Зингер немедленно растянул улыбку во всю свою веснушчатую рожу. Наводчик Ханс Кёллер и водитель Клаус Мюллер тоже почему-то заулыбались.

- Не, ну...

- Парень, - обернулся Брандт. - Время пошло. Считай, что это твое первое боевое задание.

Макс почесал потную шею, в которую так и норовили впиться комары и огляделся.

Поле было усеяно танками. Ну как усеяно? Несведущий человек и не понял бы, что бесформенные кусты это танки. Он бы даже не догадался, что это не кусты, а маскировочные сети. Впрочем, за весь первый день войны русская авиация не появилась даже на горизонте.

Хм... И где достать краску? Идти к тыловикам? Но тогда нужна письменная заявка от командира экипажа, заверенная командиром роты. После чего тыловики отправят заявку на склад и к следующему утру необходимая краска будет доставлена.

А заявку Брандт писать даже не собирается. И что делать? Выход: попросить у камрадов.

Однако, весь взвод последовательно послал Штайнера в задницу. А за взводом и вся рота.

Придется украсть, иначе стыдно возвращаться к своим.

Макс бродил по полю, приглядываясь к экипажам, но так и не нашел самой завалящейся банки с краской. Такая, чтоб на виду лежала и чтоб экипаж вокруг своего имущества не вертелся. Увы... Хотя... Есть! Возле одной из "троек" развалился на травке лишь один из танкистов. И ящик со снаряжением был открыт.

Штайнер осторожно обошел "тройку", потом подошел к дрыхнущему танкисту и легонько пнул его по подошве сапога:

- Эй, камрад!

Лопоухий танкист, возрастом как Макс, немедленно вскочил, словно пружина:

- А? Что? В бой? Кто? - пилотка слетела в сторону.

Макс даже хохотнул при виде этого заспанного, мятого лица, к щеке которого прилипла травинка:

- Никто. Парень, у вашей машинки палец из трака высунулся.

- Чего?

- Палец, говорю.

- Какой палец? - толком еще не проснувшийся лопоухий оторопело посмотрел на ладони.

- Из трака. Палец.

- Где?

- С той стороны. Иди, посмотри. А экипаж твой где?

- Купаться ушли. Меня оставили на карауле...

- Да ты что? - деланно удивился Макс. - И как караулится?

Лопоухий покраснел.

- Ладно, никому не скажу. Пойдем, покажу палец.

Они обошли танк и Штайнер ткнул, теперь уже своим пальцем, в первый попавшийся трак:

- Смотри. Видишь?

- Что?

- Вот этот штырь видишь?

- Ну! И что?

- Согласно уставу германских панцерваффе пальцы, соединяющие траки должны высовываться не больше, чем на три миллиметра. А у тебя сколько?

- Ээээ...

- А у тебя четыре. Где у тебя кувалда?

- В ящике... - лопоухий присел и стал водить руками по гусенице.

- Ладно, сиди. Я сам принесу.

Макс легко прыгнул на гусеничную полку, подошел к ящику, надежно привязанному к броне... Ага! Вот и баночка с белой краской. Хорошо, маленькая, всего на пол-литра. И хорошо, что целая. Он незаметно сунул ее в карман. Заодно и вытащил кувалду.

Затем он спрыгнул на землю, приземлившись словно кот: мягко и бесшумно. Правда, кувалду едва не выронил. Но ничего, удержал.

- Смотри и учись! - и со всей силы вдарил по гусенице.

- Это же не тот трак! - вдруг возопил лопоухий.

- Этот тоже выставлялся! - авторитетно заявил Штайнер и снова вдарил по гусенице, так что в ушах зазвенело. - Вот теперь нормально.

- Слушай, а как ты заметил? - почесал бритый затылок лопоухий, сдвинув пилотку на самые брови.

- Ты уже сколько лет в дивизии? - усмехнулся Макс.

- Две недели, - потупился незадачливый караульный.

- Послужи, сынок, с мое и не такое видеть начнешь.

Штайнер покровительственно похлопал парня по плечу и протянул ему кувалду:

- Сам свой инструмент убери. И да, не говори командиру, что я тебе помог. Иначе, сам понимаешь, халатное отношение к боевой технике, нарушение устава караульной службы...

- Спасибо, камрад! - лопоухий полез было обниматься, но Макс отскочил:

- Сочтемся! Удачи, солдат!

Когда довольный Макс вернулся к своему танку, Брандт обрушился на него с бранью:

- Тебя где носит?

- Ну... Вы же сказали...

- Что я сделал?

- Герр унтерфельдфебель, гефрайтер Штайнер ваше приказание выполнил! Почти! Краску нашел, готов прокрасить эмблему заново!

Командир вытаращил глаза:

- А в нашем ящике посмотреть не мог?

- Разве...

- Где взял?

- Контрибутировал из соседней роты...

Брандт помолчал, покачал головой и задумчиво буркнул:

- Из тебя хороший солдат получится... Молодец...

И гаркнул:

- Три наряда вне очереди!

- Яволь! А банку?

- Банку в танк. И быстро на построение роты!

Вот так и выяснилось, что инициатива в армии, даже в панцерваффе, наказуема.

На построение Макс прибежал с проклятой банкой: так и не успел выложить ее из кармана.

Построение оказалось достаточно странным.

Танкисты сидели полукругом, курили, кто-то даже развалился на травке. Прямо перед ними двое тыловиков сноровисто приколачивали прямо к дереву большую карту. Возле карты туда-сюда, мимо раскладного столика, ходил, пожевывая губы, какой-то незнакомый обер-лейтенант. На столике лежали бумажные тяжелые пачки.

- Это что? - вполголоса спросил Штайнер у радиста, когда приземлился на травку возле своих.

- Театр приехал. Что у тебя в кармане?

- Три наряда у меня в кармане. Что за театр?

- Одного актера. Рота пропаганды приехала.

- А кино будет?

- Нет. Но Марика Рёкк обещала сиськи живьем показать.

- Да иди ты...

Шутливую их перебранку прервал обер-лейтенант. Он вышел в центр полукруга и начал свою речь. Начал весьма неординарно для офицера:

- Солдаты! Мои боевые товарищи! Да, мы сегодня все боевые товарищи. Вы уже в курсе того, что Европа, во главе с Германией, начала Великий Освободительный Поход против жидо-большевистской России. Я приехал к вам не для того, чтобы читать проповеди. Я не пастор. Год назад я был ранен во Франции. С тех пор моя левая рука не работает. Но я с вами.

И точно. Только сейчас Макс заметил, что левая кисть обер-лейтенанта скрыта под черной перчаткой.

- Мы все сегодня вместе. И не только сегодня. У нас сложный путь впереди. Но мы его пройдем. Как прошли уже многое.

Одобрительный гул солдат перебил нудное зудение комаров над головами.

- Вся Европа поднялась в этот утренний час. Я бы хотел вам сообщить, что десятки, сотни тысяч наших вчерашних противников осаждают вербовочные пункты, чтобы идти против большевиков!

- И французы? - насмешливо выкрикнул кто-то из толпы.

- И от французов толк бывает! - обер-лейтенант поднял левую руку.

Солдаты гоготнули. Офицер им понравился. Одно дело штатские крысы, другое дело - раненый на фронте боевой товарищ.

- Теперь посмотрите на карту.

Обер-лейтенант взял со стола указку.

- Вот это - Европа! - он обвел маленькое коричневое пятно, покрытое свастикой, с левой стороны. - Вот это - Россия.

Он обвел красное огромное пятно и ткнул указкой в звезду с подписью "Москау".

- Смотрите сами. Красная Россия, словно медведь, разинула пасть и готовится сожрать нашу Европу. Они нависают над нами и только мы можем остановить их. Вы сами все помните. Когда мы разгромили кичливых поляков, они отобрали у нас половину добычи. Нашей добычи! Два года назад мы были слишком заняты с лягушатниками. Но сейчас... Под шумок, они отобрали у наших союзников - румынов - их исконные земли. Под шумок, они захватили и наши земли! Туда, куда мы несли свет цивилизации, свет христианства - Литва, Латвия, Эстония. Наши колонии, завоеванные правом крови. Всего лишь двадцать лет назад наши солдаты - ваши отцы! - стояли стальной стеной в Тифлисе!

Указка торжествующе ткнула куда-то вниз карты. В самую лапу красного медведя.

- Украина, Крым, Дон! Это были наши земли, самые плодородные земли Европы. Но жиды нашли выход... Вы помните? Помните, что произошло? Когда наши войска готовились к последнему удару на Париж, агенты большевиков подняли восстание и Германия пала, тяжелораненая ударом кинжала в спину. Это не наши отцы проиграли ту войну. Это было предательством. Германия медленно умирала. Поднимите руки, кто помнит из вас проклятые двадцатые, когда разные ротшильды высасывали репарациями всю кровь из наших женщин?

Несколько десятков рук поднялось:

- Ты, солдат! Говори ты! - метнулся обер-лейтенант к крепкому мужику лет тридцати.

- Ну... Я еще молод был. Ребенок совсем, - поднялся багровомордый фельдфебель. - Но я с десяти лет воровал еду. Отец работал в Руре, когда шахты закрылись, мы переехали на Нижнюю Вестфалию. Работы не было. Мы голодали, я... Мы...

- У кого ты воровал?

- У крестьян...

- То есть у тех, кто сейчас рядом с тобой сидит?

Фельдфебель опустил голову:

- Ты воровал еду у таких же мальчишек?

- Да... Но мама и сестренка...

Рота молчала.

- Ты не виноват, солдат. А кто виноват? Кто заставил десятилетнего мальчишку идти на воровство у ближнего своего? Кто вверг Германию в пучину ада?

- Жиды! Большевики! Англичане! - несколько голосов вразнобой.

- Да! И что случилось, когда фюрер взял власть? У каждого из нас появилась работа. Мы стали нормально есть. Наши женщины округлились. Вот ты!

- Я? - удивился Макс, когда обер-лейтенант ткнул указкой в него.

- Да, да. Ты. Сколько тебе лет?

- Гефрайтер Шнайдер! Девятнадцать лет!

- Не кричи, мы не на параде, - подмигнул пропагандист. - родился в двадцать втором?

- Так точно! То есть, да...

- Скажи, как ты жил в двенадцать лет?

- Ну... Папа купил мне велосипед. А потом, когда у нас появился "Гитлерюгенд", мы начали ходить в походы, на мотоцикле стали ездить. А один раз мы всей семьей съездили в круиз по Средиземному морю.

- Сила и радость?

- Так точно, герр обер-лейтенант!

- Вольно, я же попросил. Сколько ты там видел русских, в этом круизе?

- Ни одного!

- Вот! Вот вам пример - как жил простой рабочий раньше и как сейчас. Это ли не настоящий национал-социализм? И когда мы только начали жить нормально, когда мы вернули немцев в лоно Родины, жиды с Запада и Востока снова обрушились на нас. Сегодня ваши товарищи ведут бой с ними там! - офицер ткнул указкой на чернеющий ночью Восток. - Завтра, вслед за ними, пойдете в атаку вы. Вы - надежда просвещенного Запада.

Указка ткнула в заходящее солнце.

- И это не просто война. Это война, где ставкой стоит жизнь. Жизнь немецкого народа. Жизнь ваших матерей, ваших жен, ваших возлюбленных. Или вы предпочтете их отдать крючконосым вонючим евреям?

Рота загудела неодобрительно.

- Сейчас вы получите памятку немецкого солдата для Восточного фронта. Вы будете неуязвимы и непобедимы, если выучите эти двенадцать заповедей наизусть.

Офицер кивнул и его солдаты, распотрошив пачку, начали раздавать небольшие листочки каждому из танкистов.

- Думайте о фюрере. И фюрер думает о вас. От вас требуется лишь действовать. После войны вы обретете ясный ум и чистое сердце. А сейчас у вас нет нервов, нет сердца. Вы - механизм Рейха, способный уничтожить сто русских. Каждый из вас должен убить именно сто русских. Именно такова цена - один немец стоит сотню русских. Уничтожьте в себе жалость и сострадание. Ребенок, женщина, старик - все это лишь цели. Германец не может быть трусом. Убей их - и ты спасешь себя, свою жизнь и жизнь твоих любимых. Думайте о них, о Германии, о фюрере - тогда вы неуязвимы для штыка и пули. Железный принцип - с оружием может быть только немец! Завтра перед нами будет стоять на коленях весь мир! Убей русского - спаси себя. Убей сто русских - спаси Европу! Забудьте размышления, забудьте все немецкое, кроме Германии. Вы - люди действия. Вы - люди дела. Если сомневаешься - стреляй. Если не сомневаешься - стреляй. С нами фюрер и с нами Бог! Зиг Хайль? - полувопросительно крикнул оберлейтенант.

- Зиг! Хайль! Зиг! Хайль! Зиг! Хайль! - молодые солдаты восторженно вскочили на ноги. Те, кто постарше, встали медленнее, но с удовольствием: ноги очень затекли.

Когда Макс засыпал, он грезил о том, как убивает сотого русского. Когда же уснул, ему приснилось, что из багрового тумана вышел сто первый русский...

Потом он долго сидел на башне, стирая пот со лба и смотря на черный восточный небосклон.

В этот самый момент обер-лейтенант, сидя в неприметном "Опеле" трясся по грунтовой польской дороге и ругал фельдфебеля:

- Юрген, ты сегодня был очень неубедителен. Стоял, мямлил, как первый раз, честное слово.

Фельдфебель же расчесывал искусанную комарами шею и вяло отругивался:

- Да ладно тебе, Фридрих. Все нормально прошло.

Обер-лейтенант стащил черную перчатку с левой руки, размял пальцы:

- В следующий раз ролями махнемся. Ты будешь ветераном французской кампании. Мне осточертело инвалида изображать.

- Как скажешь, Фридрих, как скажешь...

24 июня 1941 года. Западная Украина. Макс Штайнер.

Судьба...

Судьба это суд Божий - говорят одни. Другие говорят, что судьба в руках человека. Третьи говорят, что судьбы нет. Четвертые, уверены в том, что судьба предопределена.

Кто из них прав?

Люди спорят об этом веками, совершенно не понимая одной простой вещи.

Судьба это песчинка, проникшая через воздушный фильтр танкового мотора.

А еще судьба - это недрогнувшая рука безымянного красноармейца, влепившего из дота бронебойно-зажигательную пулю в бочку с бензином. И тылы 11 танковой дивизии, растянувшись на шестьдесят километров, намертво забили единственную дорогу через Крыстонополь.

Каждый из нас чья-то судьба.

Малые песчинки ломали немецкий двигатель "Барбароссы".

Макс сидел на своем месте заряжающего и грустил. Вот уже час они тряслись сначала через переправу, потом по пыльным дорогам, а ни выстрела, ни обзора. Только сидеть и ждать. И чего там происходит?

В смотровую щель видно немного - только пыль от впереди идущего танка. И даже не поговорить ни с кем. Да, вот так. Внутренняя связь в "Т-4" полагалась лишь командиру, наводчику, водителю и радисту. А заряжающий лишь жестами командира пользовался.

Не, ну можно было высунуться из бортового люка... Но опять - пыль, пыль, пыль...

Скучно! Макс даже умудрился задремать под рев 'Майбаха'. Еще бы! Не спать уже сутки...

- А? - очнулся он от внезапно рухнувшей тишины.

- А... Приехали! - засмеялся командир. - Господа, следующая станция Лемберг!

Макс вылез, наконец, из вонючей башни любимого своего Т-4.

Тихий западно-украинский городок горел. Бой был, похоже, серьезный. Пехота возилась долго - танки пошли в прорыв лишь в час дня. И вот он - первый вражеский город, в который вошел победителем Макс.

Первый, но не последний!

- Сладок запах победы? - улыбнулся ему обергефрайтер Клаус Мюллер - механик-водитель высочайшего класса. Он прошел и Польшу, и Западную кампанию, и Югославию. Макс ему отчаянно завидовал. Еще бы!

- Покурим? - танкисты расселись кружком. Один Макс остался стоять, разглядывая, как пленные русские стаскивали в кучу трупы своих погибших товарищей.

- Эй, Макс! Еще успеешь наглядеться на них! Вся жизнь впереди! - засмеялись камрады.

- По машинам! - подбежал командир танка, унтерфельдфебель Вилли Брандт. - Идем на юго-запад.

- В бой? - Макса почему-то едва затрясло. И хотя он пытался скрыть дрожь, командир все-таки ее заметил.

- Дыши глубже, парень!

Все-таки жаль, что ни черта не видно с места заряжающего. Куда, что, как?

Всего через полчаса танк вдруг как-то странно затарахтел, дернулся, взревел и заглох.

- Коробка передач, командир!

- Черт бы ее побрал... - ругнулся командир. И стал вызывать отделение ремонтников. А Макс, мягко говоря, расстроился. Он уже предвкушал бой всем телом, разминая руки, чтобы без передышки и сбоя подавать снаряды.

- Выходим... - буркнул командир по внутренней связи. - Ремонтники будут неизвестно когда. Танк Пабста тоже встал. И тоже что-то с коробкой. С ним разберутся - к нам поскачут. Пистолеты наготове. Русская деревня рядом.

По одному они покинули танк. Клаус тут же полез смотреть двигатель.

- Так и есть! - через непродолжительное время воскликнул он. - Зубцы шестерней полетели к чертовой матери!

Чумазый как черт, он спрыгнул на землю.

- Смотрите! Русские!

От деревни, утопавшей в зелени, шла толпа. Впереди шагал важный мужик, почему-то с цветами.

Танкисты схватились за свои пистолеты-пулеметы.

- Нет. Нет! Вы не стрелять нас! Мы вас кушать! - на ломаном немецком произнес мужик.

Из толпы выбежала девушка с букетом цветов, подбежала к самому высокому из экипажа - наводчику Отто Кёлеру - и чмокнула его в щеку. Рыжий Отто немедленно покраснел, но букет взял.

А Брандт, вполголоса, сказал:

- Что значит 'мы вас кушать'? Мы в сказке братьев Гримм?

- По-моему, он нас хочет пригласить пожрать, командир. Пойдем, а? Смотри, какие тут девушки... - водитель подмигнул одной красавице.

- Просить, просить! - сказал мужик и призывно замахал рукой.

- Пошли, командир, а? - Стрелок-радист Ральф Зингер любил поесть. Куда влезала еда в его тощее тело - не знал никто. И он сам. За неделю до начала войны с Россией - в прошлое воскресение - он как-то поспорил на пять бутылок польского бимбера с радиоремонтником, что съест восемь литров супа с хлебом. Из расчета на каждый литр сто грамм. И ведь съел. И бимбер для всего экипажа заработал. Правда, пить его не стал. Потому что ушел в кусты блевать. Там и уснул на четвереньках - лечь не мог.

Командир секунду подумал и...

- А пошли! Только ты, Зингер, здесь останешься.

Тощее лицо радиста вытянулось от изумления.

- Я?? Почему...

А в ответ получил холодный взгляд командира и смешок водителя:

- Потому что ты нас без еды оставишь!

И пошли, но пистолеты-пулеметы держали наперевес. Все-таки это Россия.

- А красиво тут... - они шли по зеленой улочке. Белые стенки домов, умопомрачительный запах пышных садов...

- Да... Я бы тут жил, - сказал Клаус, сам из крестьян Вестфалии, славящейся своей шикарной ветчиной и таким же шикарным пивом.

- Смотри-ка! - удивленно сказал Макс, когда они вышли на небольшую площадь.

Длинный ряд столов, укрытый белыми, праздничными скатертями - ломился от блюд и бутылок.

Тут тебе и копченое сало, и жареные гуси, и свиные окорока, и стеклянные бутыли с вином, и кувшины с молоком. И даже моченые яблоки. За столами никто не сидел. Толпа крестьян, в самых праздничных своих одеждах, почтительно ожидала дорогих гостей.

- Жаль, что Зингера мы оставили... - пробормотал Кёллер. - Нас тут едой убьют...

- Положительно! Мне нравится война в России, - улыбнулся Мюллер. - Это тебе не Югославия! Там стреляли из каждого куста!

- А Франция?

- Француженки очень капризные. Пока французскую девчонку уломаешь, сойдет столько потов, что больше ничего уже не хочется... Хотя вина неплохие, да...

- Это еще не Россия. Это еще Польша, - напомнил им командир. - Вернее, уже Германия. Где стоит немецкий солдат - там и есть Германия.

Важный мужик в старомодном сюртуке, видимо староста, замахал руками, приглашая танкистов к столу:

- Садитесь кушать, пожалуйста! Битте, битте!

- Командир...

Брандт коротко кивнул. Плох тот солдат, который откажется от дармовой еды и выпивки!

- Нет! Не пить! - пресек командир попытку механика потянуться за стаканом с бимбером. - Черт его знает, этих русских. Что у них на уме?

Кёллер недовольно взял кувшин с молоком, но подшутить над командиром не забыл:

- Мы же в Германии, командир, а? Откуда тут русские?

- Поляки, югославы, русские... Славяне, один черт! Вероломный народ! В глаза улыбаются, а за спиной нож держат. Макс, что там сегодня нам говорили утром, почему началась война?

- Превентивный удар по предателям, - быстро ответил Макс Штайнер. - У нас был союз, но Сталин изготовил свои дикие орды для удара в спину, пока мы высаживаемся на туманный Альбион.

- Устами младенца... А потому не стоит верить этим русским...

Староста сидел рядом и пытался понять, что говорят танкисты. Получалось у него плохо, но слово 'Руссишен' он все же разобрал. И замахал руками, как мельница:

- Нет. Русские мы нет. Украина. Украинцы. Мы не есть большевик, не поляк. Мы есть Украина!

- Украина... - словно попробовал на вкус незнакомое слово Макс. - А это еще кто такие?

- Черт ногу сломит в их родственных связях. Наверное, те же русские, только не хотят русскими называться, - ответил Мюллер. - В Югославии так же - сербы, хорваты, македонцы, чер-но-гор-цы, - с трудом произнес он сложное для немецкого языка слово.

Староста яростно замотал головой.

- Украина, мы есть Украина. Мы друг! - он поспешно плеснул вина в большие стаканы.

Мюллер и Кёлер жалобно посмотрели на командира. Тот сдался. В конце концов, ром - молоко солдат. Кажется, так писал запрещенный ныне Ремарк?

- По стакану! Мы все-таки на вражеской территории... Прозит!

Пиршество шло своим ходом. На дальнем конце стола кто-то уже затянул что-то заунывное. Вдруг староста засуетился, выскочил из-за стола и закричал что-то на своем варварском. Шум застолья тут же стих.

- Сюрприз, сюрприз! - взволнованно зашептал он немцам. - Чудесно! Подарок! Сюрприз!

- Не люблю я сюрпризы... - заворчал Мюллер и положил руку на кобуру.

Староста этот жест заметил:

- Да, да! Стреляйт! Вот. Большевик! Юде!

К столу подвели крепко связанного высокого парня неопределенного возраста. Неопределенного - потому как его избитое, опухшее лицо было синюшного цвета.

- Пиф-паф! Стреляйт! Битте! Юде!

- Командир... Я что-то его плохо понимаю... - насупился рыжий Отто.

- Он нам предлагает расстрелять этого еврея-большевика.

- Да, да! Комиссар! - радовался староста.

- Я сейчас этого урода... - завелся вдруг Отто. - Мы солдаты. Ты, скотина славянская, мы - солдаты, а не палачи! Понимаешь?

- Да, да! Стреляйт! Юде!

- Вот урод... - стал вставать наводчик.

- Кёллер! - рявкнул командир. - Сидеть!

А потом он встал сам, поправил кобуру и подошел к старосте:

- Мы - не СС. Мы - танкисты. Мы солдаты. Придет гестапо, оно и будет разбираться. Вы меня поняли?

Староста разобрал, похоже, только два слова - СС и гестапо. И закивал, схватив Брандта за рукав. Тот высвободил руку резким движением:

- Чертов сукин сын... Читай по губам - Я СОЛДАТ! Я не стреляю в безоружных. Понятно?

Внезапно еврей подал голос:

- Он не хочет вас понимать. Он хочет меня расстрелять. - сказал он на чистом немецком.

Брандт помолчал. А потом подошел к большевику:

- За что?

- За то, что я не такой как они.

- Коммунист?

- Нет, комсомолец.

- Это еще кто?

- Считайте меня коммунистом. Если нравится.

- Еврей?

- Нет. Украинец.

- Почему староста держит на тебя зло и называет тебя евреем? - Брандту действительно было интересно разговаривать с парнем.

Тот пожал плечами:

- Потому что я коммунист. Почему же еще?

Теперь пожал плечами Брандт:

- Может, ты обрюхатил его дочку и не желаешь на ней жениться...

- Если б у этого красавца была дочка, я бы обходил ее стороной...

Староста и впрямь красотой не отличался. Косорылый какой-то. И косоглазый.

- Немецкий откуда так хорошо знаешь?

- Нас хорошо в школе учили.

- В сельской?

- Я из Киева.

- Мы скоро там будем, - уверенно пообещал танкист.

Парень усмехнулся:

- Это вряд ли. Сутки не прошли, как вы напали на нашу страну. Завтра Красная Армия вернется за мной. Вот увидите.

От этих слов Брандту стало жутковато. Таким уверенным тоном они были произнесены. Но танкист себя переборол:

- А почему ты не в армии?

- Я - учитель.

- Немецкого?

- Нет. Истории.

- И чему историк учит здесь?

- Тому, что кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет.

- Как тебя зовут?

- Андрей.

- Ты смелый парень, Андрей. Передай этому недочеловеку, что мы - солдаты, а не гестапо.

- Он не 'уберменш'. Он человек. Просто темный.

- Этот человек тебя хочет убить! - удивился Брандт.

- Я же говорю, он темный. Необразованный. Многое не понимает.

- Удивительно... Так вот передай. Мы не расстреливаем безоружных. Тыловики подтянутся - разберутся с тобой. И с ним.

Парень переводил, почему-то не отводя взгляда от лица немца. На старосту он даже не смотрел. Староста по-птичьи склонил голову, выслушивая учителя.

- А тебе совет - беги отсюда.

Парень улыбнулся разбитым ртом и покачал головой:

- Нет. Русские - не бегают от врага.

- Ты же не русский. Ты украинец!

- Ну и что?

'Молодой фанатик' - мелькнула мысль у командира танка. - 'Молодой коммунистический фанатик. Как парни из 'Гитлерюгенда' Такие же!'

- Мюллер, Келлер, Штайнер! - рявкнул Брандт. - Соберите еды для Зингера. И бутыль прихватите. Вино очень уж хорошо... И самогона! Пригодится.

Староста вдруг опять залопотал, хватая за руки командира танка.

- Отвяжись, скотина, - поморщился Брандт, брезгливо оттолкнув косоглазого. - Эй! Андрэ!

Паренек с оплывшим лицом не ответил. Он, почему-то смотрел в небо.

Танкисты машинально посмотрели туда же.

А там...

А там крутилась карусель.

Четыре стройных немецких истребителя гоняли по голубому небосводу какой-то русский биплан.

Тот заметно уступал немцам в скорости и наборе высоты, но невероятная маневренность по горизонтали позволяла уходить от росчерков пулеметных трасс. Пулеметы стучали, как швейная машинка, но прошить не успевали. Похоже, русский пилот был весьма опытен. Он успевал отворачивать в последний момент. Иногда скорость "Мессершмидтов" даже была ему на руку. Он успевал притормаживать невероятным образом и очередной немец проскакивал мимо, не успевая прицелиться. Казалось, что русский даже мог зависать в небе.

Сам он не стрелял - или патроны кончились, или просто экономил.

В какой-то момент Штайнер даже поймал себя на сочувствии к русскому. Один против троих... Но тут же подавил в себе это чувство. Это враг и его надо убить. Иначе он убьет тебя.

Шея даже стала затекать...

Вдруг русский дал короткую очередь и один из "Мессеров" судорожно отвернул в сторону, из его брюха потянулся сначала слабый, а потом все более густой черный дым.

Он потянулся пологим снижением на запад, а русский, тем временем, буквально развернулся на воздушном пятачке и ударил винтом по хвосту второго "Мессера".

Тот камнем, дико визжа и кувыркаясь, пошел вниз,

Вспыхнул и русский, вращаясь вокруг своей оси. Через мгновение из немецкого истребителя выпал небольшой комочек, и одуванчик парашюта раскрылся в белом от зноя небе.

Второй одуванчик выпал из русского истребителя.

Оставшиеся два "худых" словно ножницы разошлись в небе, перевернулись в какой-то там фигуре пилотажа и зашли...

- Что они делают? - шепнул Брандт.

Шепнул так громко, что Андрей услышал его:

- Выходят на линию атаки, герр, как вас там.

- Зачем?

- Вы, фашисты, всегда убиваете тех, кто слабее. Но этот советский летчик оказался сильнее вас. Вот они и мстят.

- Заткнись, - взревел Штайнер. - Мы не фашисты! Мы - нацисты!

- А какая разница? - пожал плечами комсомолец.

Тем временем, два немецких истребителя, ревя моторами на форсажах, порвали небо очередями. Купол русского вдруг схлопнулся, стух и... Летчик камнем понесся вниз.

Немец же продолжал спокойно спускаться.

Его братья барражировали кругами над ним.

Тут Брандт словно очнулся:

- Эй! Красный! Быстро переводи этому косоглазому, пусть всей деревней собираются искать нашего пилота.

- Не буду, - ответил Андрей.

- Что? - не понял немец.

- Не хочу переводить. Я вдруг слова все забыл.

Вместо ответа Брандт ударил русского по лицу:

- Переводи, я сказал!

Комсомолец пошатнулся, сплюнул кровью на пыльную землю... Не попал. Кровавая ниточка слюны потекла по подбородку:

- А я слова забыл, - усмехнулся Андрей.

- Я тебе сейчас... - Брандт было замахнулся, но вдруг остановился, споткнувшись о взгляд русского учителя. - Штайнер!

- Я!

- Бегом к танку, пусть Зингер вызывает подмогу там, сообщи, что немецкий пилот в квадрате "Аш-17", требуется эвакуация и все такое.

- А...

- БЕГОМ!

Макс понесся к танку, что было сил.

- Слышь, косоглазый, тебе говорю. Понимаешь? - повернулся Брандт к старосте.

- Ферштеен, ферштеен, - торопливо закивал старик.

- Хорошо. Собирай своих идем лес прочесывать. Небо, летчик, упал, лежит, помощь. Понятно?

- Нихт ферштеен!

- Богородицу тебе в задницу... - выругался Брандт и потер свой длинный нос.

Мюллер поморщился, а Кёллер хохотнул.

Кое-как, буквально на пальцах, Брандт смог пояснить старосте, что от него требуется.

Через пятнадцать минут западно-украинская деревня в полном составе двинулась в сторону падения немецкого летчика-истребителя.

Русского комсомольца снова заперли в каком-то подвале.

Зингер сидел на башне, болтая босыми ногами, и орал песни.

Макс, тяжело дыша, подбежал к танку:

- Ральф! Ральф!

- И что мы так орем? - лениво потянулся голый по пояс радист.

- Командир приказал срочно вызвать подмогу. Там сбили нашего летчика, ты видел?

- Ага, - согласился Зингер. - Видел. Русский был великолепен. Будешь?

И Ральф протянул Штайнеру фляжку:

- Бимбер, чистый как слеза валькирии.

- Ральф!

- А чего Ральф? Сами ушли, а мне тут что делать? Скучно же...

- РАЛЬФ!

- Не ори, Макс. Сейчас вызову...

Неловко карабкаясь и расплескивая самогон по башне, Зингер забрался в башню и начал передачу.

Штайнер нетерпеливо прыгал вокруг танка.

Войну он представлял несколько по другому, да...

Яростные бои. Враг бежит, девушки с цветами наперевес... А тут какие-то крестьяне, сломанная коробка передач да пьяный радист.

Наконец, Зингер высунулся из танка.

- Приказано ждать, солдат. По возможности эвакуриро... Тьфу! Э-ва-ку-и-ро-вать, - произнес радист по слогам трудное слово. - Летчика своими силами.

- Доннерветтер, - ругнулся Штайнер. - Дай фляжку.

- Лови!

Фляжка больно стукнула по пальцам. Макс сделал большой глоток и бимбер немедленно обжег горло. Крепка ж ты, польская самогонка.

- Держи!

Пьяненький радист фляжку не поймал. Она стукнулась о броню и отлетела в кусты, покрытые серой, придорожной пылью.

- Свинья ты, Макс, - грустно сказал Зингер.

- А ты как думал? - зло ответил заряжающий и помчался обратно.

В деревне никого не было.

Только пустые дома, гавканье собак да ор петухов и стол, безобразно украшенный объедками и полупустыми бутылками.

Все куда-то делись...

Макс потоптался, несколько раз посмотрел по сторонам, поправил пистолет-пулемет. Прямо тайна "Марии Целесты". Потом, глянув на жареный бок поросенка, уселся на лавку. Не пропадать же добру, в самом деле?

Вот она - мечта солдата.

Много еды и спирта. Сейчас бы еще девку какую, чтобы податливую и мягонькую. Чтобы просто полазать по ней руками и уснуть на мягкой груди под жарким солнцем... И чтобы никого вокруг.

И "чтобы никого вокруг" не получилось. Только Макс поднес ко рту ровный кусок мяса, подцепленный ножом, как рядом со столом нарисовался староста.

Макс моментально схватил автомат и направил его на русского.

- Нихтс, нихтс! - испуганно поднял руки тот и сделал пару шагов назад. - Ком цу мир, битте, герр фашист!

- Я не фашист! Я - национал-социалист! - возмутился Штайнер. - Ну еще не формально, но... Где наши?

Староста что-то залепетал. Из его речи - смеси польского, русского и еще какого-то варварского с вкраплениями немецких слов - стало ясно только одно. Командир экипажа ушли " туда". Ага... В лес отправились, не дождавшись Макса. Вместе с деревенскими, летчиков искать. Ну и ладно.

- Ком цу мир, герр! - схватил танкиста за локоть старикашка.

- Да отвяжись ты от меня, косоглазый! - отмахнулся Штайнер. - Что пристал-то?

Но староста оказался прилипчив как навозная муха. Сплюнув от досады, молодой танкист, закинув за спину пистолет-пулемет, пошел за ним. Тот семенил, суетливо оглядываясь и, бормоча что-то под нос, махал рукой.

Подвел к беленькому дому, оглянулся и извиняюще поклонился:

- Айн минутен, битее!

Макс напрягся и взял в руки "МП", на всякий случай, сняв его с предохранителя. Что-то ему тут не нравилось.

- Айн минутен! - и старик скрылся во дворе.

У Макса почему-то пересохло во рту и он сделал шаг назад. Тишина... Только птички свистят, подзывая подруг. И ветер шелестит листвой вишни, густо усыпанной бордовыми ягодами. Где-то лениво брешет собака.

Добротная калитка снова скрипнула, из двора вышел давешний комсомолец с подбитым глазом. В спину его тыкал древней двустволкой староста, бормоча какие-то ругательства, судя по тону.

- Шиссен, битте, герр зольдат!

- Что?

- Он просит вас расстрелять меня, - усмехнулся Андрей.

- Я сейчас эту падлу шлепну, - обозлился Штайнер.

Учитель пожал плечами:

- Делайте как знаете. Меня все равно убьют они. Темный народ. Не понимают.

- Что не понимают? - не понял Макс.

- Мы освободили их от власти панов.

- Вы их завоевали.

- Завоеватели не строят школы и больницы. Сколько школ вы построили в Варшаве?

- Понятия не имею. Я обычный танкист.

- Нет, не обычный. Ты такой же, как этот старик. Такой же темный. Тебе промыли мозги в твоем гитлерюгенде.

- А тебе в комсомоле! - крикнул Макс, раздув ноздри.

- Поэтому я учу детей, а ты их убиваешь.

- Заткнись!

- Когда ты поймешь правду, то бросишь оружие и вместе с нашей армией свергнешь гнет Гитлера. Ваш фюрер лишь марионетка в руках империалистов.

Макс рассвирипел:

- А ну шаг назад! Быстро!

- Я, я, шнель! - мелко закивал головой старичонка.

- Впрочем, правду ты можешь понять слишком поздно. Очнись, солдат.

Макс передернул затвор. Русский бесил его. Спокойной усмешкой, уверенным взглядом. Почему он ведет себя так, будто в плену Штайнер?

- Страшно, солдат? Ничего, будет еще стра...

Договорить русский не успел, староста выпалил из своего ружья, попав учителю в живот. Грохот ударил по ушам и Макс от неожиданности нажал на спусковой крючок, дернув автоматом.

Очередь разорвала грудь комсомольца, пошла левее и...

Каким образом одна пуля попала старику в голову, Макс так и не понял. Он вообще ничего не понял. Просто стоял и тупым, бессмысленным взглядом смотрел на два тела, валяющиеся под ногами.

Из ступора его вывел сильный удар по плечу:

- Что за хрень, Штайнер?

- А?

- За каким чертом ты ухлопал старика с этим евреем?

- А... Я...

Штайнера вдруг затрясло.

- На минуту нельзя оставить... Командир, тут это...

Бабы, только что притащившие из леса сломавшего ногу при приземлении летчика, увидели лежащего окровавленного старика и дружно завыли. Какая-то старуха с грудастой толстомясой девкой бросились с криком на ошалевшего Макса, и только Мюллер с Келлером кое-как остановили их.

- Уходим, - отрывисто бросил Брандт. - Быстро, быстро, быстро! Несколько очередей над головами охладили толпу, собравшуюся было растерзать Штайнера: бабы с визгом, зажав уши, побежали в разные стороны, дети заверещали, мужики присели.

- Я не хотел, я не хотел, - молитвой повторял Макс, когда экипаж бегом тащил носилки, реквизированные в новенькой больнице, с ругавшимся вполголоса летчиком.

- Да заткнись ты, - огрызнулся Мюллер.

Но Штайнер все бормотал:

- Я не хотел...

Слава Богу, прибыли ремонтники. При звуке выстрелов в селе они разлеглись по кустам, держа на изготовку карабины.

Протрезвевший Зингер высунулся из люка:

- Командир, разреши по этой банде из орудия бахнуть?

- Я тебе бахну, - буркнул Брандт. Носилки положили на траву, летчик зашипел от боли в ноге.

Толпа же, при виде танка и толпы солдат подалась назад и тихонечко рассосалась по домам.

К вечеру танк был готов. Можно было догонять полк.

Перед отправкой Макс подошел к Брандту и тоскливо сказал:

- Командир это случайно получилось...

- Да и черт с ними, с этими русскими. Но один так больше не делай.

24 июня. Окрестности Крыстонополя. Вальтер Бирхофф.

Уже первый день начала войны показал немцам, что война на Востоке оказалась немного другой, чем это представлялось ранее. Русские оказали жесточайшее сопротивление.

Впрочем, это было понятно - на границе были сконцентрирована вся русская армия. По крайней мере, так думал и Гитлер, и Гальдер, и Хубе, и миллионы немецких солдат. Более того, службу по охране границы несли энкаведешники - политическая и военная элита Советской России.

Пограничники были прекрасно обучены, обладали самым современным стрелковым вооружением и, самое главное, были хорошо подготовлены как в моральном, так и в интеллектуальном плане. Немецкие солдаты с изумлением разглядывали трофеи - особенно автоматическую винтовку СВТ, чей сложнейший механизм позволял вести мощнейший огонь.

К счастью для немецких войск, пограничники не могли оказывать долгое сопротивление основной ударной силе Германии - ее танкам. Там же, где танков не было, советские пограничники держали оборону по несколько дней. В плен они не сдавались, разве что случайно. Впрочем, согласно приказу о комиссарах, бойцы НКВД подлежали уничтожению на месте.

Однако, это был не последний рубеж обороны. За спинами бойцов в зеленых фуражках спешно развертывались стрелковые дивизии и механизированные корпуса. А между границей и армией тонкой цепочкой от моря до моря протянулась оборонительная линия дотов - немцы называли ее "Линия Молотова". Ее они не боялись - слишком мало времени было у русских, чтобы подготовить нормальную линию обороны. Доты стояли недостроенными, незамаскированными, недостаточно вооруженными...

Впрочем, что там "Линия Молотова"?

Вермахт недавно вскрыл клиньями танковых атак неприступную "Линию Мажино", строившуюся двадцать лет. Кстати, на немецкие же деньги и строившуюся. Деньги, полученные от репараций после Первой Мировой войны. Маневренная война в исполнении Гудериана доказала бессмысленность этих затрат.

"Линии Молотова" немцы не придавали никакого значения.

Серые от придорожной пыли колонны немецких солдат змеями ползли по дорогам Украины. В авангарде одной из колонн шагал и Вальтер Бирхофф, обычный шютце 16 танковой дивизии. Бронетранспортеров в дивизии не было.

На всех техники не хватало: ими оснащали передовые отряды, ту же 11 дивизию. А дети папы Хубе шли пешком. Грузовики нужны были снабженцам. Они и бензовозы время от времени обгоняли одуревшую от жары пехоту, оравшую бесконечные походные марши. Несмотря на усталость, настроение было хорошим. Еще бы, кроме того скоротечного боя на границе русские не оказали никакого сопротивления. Правда, старики говорили, что все еще впереди. Фельдфебель Рашке все время оглядывался на лица солдат своего отделения, словно сторожевой пес, время от времени пересчитывающий своих овчарок.

Солдаты же только улыбались серыми лицами и продолжали хрипло орать:

Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren,

Öffnen die Mädchen die Fenster und die Türen.

Ei warum? Ei darum!

Ei warum? Ei darum!

Ei bloß wegen dem

Schingderassa, bumderassasa!

Ei bloß wegen dem

Schingderassa, bumderassasa!

Песни помогали держаться. Пехота вышла на марш в шесть утра и к обеду они прошагали уже тридцать километров. Воистину - нет лучшего солдата, чем германский. Тащить на себе двадцать восемь килограмм снаряжения... На поясном ремне два подсумка с патронами для карабина. Справа сзади - сухарная сумка. На сухарной сумке - фляга с водой. Над ней противогаз. К лямке противогаза прикреплена противохимическая накидка. В ранце из телячьей кожи котелок с крышкой-сковородкой, а внутри непременная ложка-вилка. Ну и обязательные предметы гигиены: зубная щетка, бритва, мыло и порошок от паразитов. Под ранцем плащ-палатка. Над левым бедром - саперная лопатка и тесак. А! Паек еще! И шагать, шагать, шагать.

- Schingderassa!

В армии Вальтер понял - как же удобно ходить в строю. Нет, в учебном лагере он по первости возмущался бессмысленной, как считали все новобранцы, шагистике. Особенно издевался вахмистр Гомулка - "трофейный немец" из Богемии. Он словно отыгрывался за годы чешского унижения.

Но потом Вальтер все понял. В тот день, когда их взвод сделал тридцатикилометровый марш в полной выкладке. Тридцатикилометровый - это в одну сторону. Прибыв на место они отстрелялись по мишеням и ускоренным темпом понеслись обратно. В семь вечера должен был быть ужин. А кто не успел - тот опоздал. Почти теряя сознание, новобранцы ревели марши и шли, положив руку на плечо впереди идущему. И грохот сапогов задавал ритм сердцу. Отставших тащили на себе. За пять километров до казарм учебного лагеря Гомулка остановил роту и читал мораль о боевом товариществе. После чего заставил снять оружие и снаряжение с самых слабых и заставил нести самых сильных. Бирхоффу досталась каска, винтовка и ранец самого здорового в роте: двухметровый гигант Фриц Штайгер показывал чудеса на силовых гимнастических упражнениях, но был невероятно невынослив на маршах.

Было темно в глазах.

Пот стекал, капая на избитую сапогами землю. Вальтер видел перед собой лишь тыльник стального шлема впереди идущего. И не петь, не орать, а именно реветь строевые.

- Bumderassasa!

Они опоздали на семь минут. Легли спать голодные. И даже на ворчание сил не хватило, иначе Гомулку просто убили бы.

Эх, и как, оказывается, был прав вахмистр...

Фельдфебель Рашке сновал рядом со взводом как овчарка вокруг стада, проверяя своих солдат. Наблюдая за ним, Вальтер подумал, что тот прошел в два раза больше, чем остальные. Вот она - солдатская судьба. Шагать, шагать.

- Дойчен зольдатен ин дер штадт марширен...

В какой-то момент Рашке и Бирхофф встретились глазами. И - о, Боже, что это? - фельдфебель подмигнул вдруг шютцеу.

Вальтер удивился. А потом удивился еще больше. Голова фельдфебеля вдруг лопнула как спелый арбуз, в который воткнули нож. Колонна продолжила шагать. Солдаты успели сделать пару шагов, и только потом донесся хлесткий звук выстрела. А пилотка фельдфебеля, подлетев, слегка зависла в воздухе и упала в придорожную пыль.

"Фффух!" - это пуля пролетает мимо тебя. Если она свистит - стреляют не по тебе. Если "ффух" - это твое. Это по тебе. И никому никогда нельзя слышать: "чмок!" Если ты услышал такое - это навсегда. Это звук пули, воткнувшейся в живое тело. И только потом - "тудум!". И все это: доли секунды.

Очередь русского пулемета ножом взрезала немецкий строй. Сразу никто не понял, и даже умершие еще сделали по паре шагов. Ад начался еще через секунду.

Русский пулеметчик буквально в упор стал расстреливать немецкую пехоту.

Вальтер замер, не понимая, потом его кто-то сбил с ног...

В себя он пришел в придорожной канаве.

Немцам сильно повезло. Небольшой ДОТ бил пулеметом лишь с одной стороны дороги.

- Алярм! Санитарен!

Грузовик, объезжавший пехоту, резко свернул в сторону, ткнулся широкой мордой в чернозем, замер и... И вспыхнул, хлестнув бензином по лежащим на дороге раненым.

Бирхофф стащил "Маузер" с плеча, передернул затвор и...

И что делать?

Дот не видно из кювета.

А подняться - страшно.

Вальтер стащил каску и чуть приподнял ее над дорогой. Тут же винтовочный выстрел выбил ее из рук.

Пулеметчик и снайпер.

Плохо.

Единственное, что хорошо, русские не лупят из минометов. Впрочем, фельдфебелю Рашке уже все равно.

Немецкие же минометчики сноровисто развернули свои трубы и начали бить по ДОТу.

И даже попадали, но... Но бетон легко выдерживал разрывы мин калибром пятьдесят миллиметров. Русские ни на минуту не прекратили огонь.

- Эй ты! - окрикнул кто-то Вальтера сзади. Шютце обернулся. А вот и командир взвода.

- Где отделение? - заорал, перекрывая треск пулеметных очередей и разрывы минометок, лейтенант.

Бирхофф повертел головой...

- На дороге, герр лейтенант!

- Шайзе... Ползи за мной!

Вальтер послушно пополз по кювету, переползая через тела успевших нырнуть в укрытие камрадов. Те только матерились в ответ, прижимаясь к земле.

- Санитарен, ааа! - с дороги орали раненые. Время от времени крики затихали. Русский снайпер методично отстреливал их.

- Сволочь! Что он делает? - крикнул кто-то из уцелевших.

Вальтер полз за лейтенантом.

- Ты! И ты! За мной!

Небольшая штурмовая группа постепенно уходила из сектора обстрела.

- Слушаем меня! Как зовут?

- Рядовой первого класса Вальтер Бирхофф, герр лейтенант!

- Отлично! Сдай гранаты.

- Э...

- Быстро! Добирайся до штаба батальона. Срочно нужна помощь. Выполнять!

Дрожащими руками Бирхофф отдал три "колотушки" одному из солдат. И снова пополз.

А штурмовая группа короткими перебежками бросилась через дорогу, пытаясь зайти в тыл советскому ДОТу.

Да, "Линия Молотова" была оборудована плохо. Очень плохо - ни маскировки, ни нормальных ходов сообщения, ни прикрытых линий снабжения. Так. Коробки посередь поля. Но, сделаны они были на совесть. Если, конечно, совести хватало...

Когда штурмовая группа, пригнувшись, побежала к ДОТу, внезапно заработала тыловая бойница.

Это был не пулемет, не обычная винтовка, но и не пистолет-пулемет...

"Счелк!"

"Счелк!"

"Счелк!"

"Счелк!"

"Счелк!"

Свистяще-челкающий хлыст и... Двое убитых, трое раненых на пыльной украинской дороге.

По ДОТу били все - и минометчики, и стрелки, и автоматчики. Из леса даже выкатили на прямую наводку легкую противотанковую пушку, калибром три и семь десятых сантиметра. Увы. Она смогла только выщербнуть бетон, после чего неутомимый русский пулемет прошелся по расчету орудия.

По кювету Вальтер дополз до спасительного леса. На всякий случай, он пропахал брюхом еще десяток-другой метров и только после этого встал и побежал. Пробежал, правда, не долго. Какой-то майор сбил его подножкой:

- Дезертируем, рядовой?

- Никак нет, герр майор, - утирая разбитый нос. - Я послан в штаб полка командиром взвода.

- Где приказ? - майор хищно раздул ноздри.

- Какой приказ? - не понял Бирхофф.

- Бумажный, ферфлюхте арш !

- Приказ был отдан устно, герр...

Договорить Вальтер не успел. Удар кулака свалил его с ног. А майор, как ни в чем не бывало, развернулся к своей машине:

- Обер-лейтенанта ко мне!

Еще в Хёмнице Вальтер усвоил первую заповедь солдата:

"Где начальство, там беда". Поэтому быстро сделал ноги.

Да уж, первое ранение и от своих...

За поворотом дороги - надо же, когда шел в строю и не заметил этого поворота! - рядовой выскочил на вставшую колонну танков.

Даже звуки боя не перекрывали ор офицеров друг на друга. Все орали на всех. Чем выше звание, тем громче голос, естественно.

Бирхофф растерялся. Нет, приказ есть приказ - но как? Как найти штаб полка в этой неразберихе? И как же хорошо, что у русских не летает авиация...

А танки были странными.

Как любой нормальный шютце, Бирхофф прекрасно помнил силуэты бронетехники вермахта и РККА. А вот эти...

Плавные обводы, смешная маленькая башня, огромная высота... Эти фыркающие монстры словно вынырнули из картинок про Великую Войну. Ага... А вот и какой-то танковый оберст...

Набравшись смелости, Бирхофф шагнул к полковнику:

- Герр оберст, рядовой первого класса шестьдесят четвертого мотопехотного полка шестнадцатой мотопехотной бригады шестнадцатой танковой дивизии! Разрешите обратиться!

Полковник изумленно повернулся к Вальтеру:

- Новобранец?

- Так точно! - проорал Бирхофф, вытягиваясь стрункой. - Герр оберст. Герр лейтенант просит помощи! Взвод попал в засаду.

- Не ори, - отмахнулся полковник. - Беги обратно, скажи будет помощь.

И отвернулся к странным танкам.

Вальтер тоскливо посмотрел назад. Возвращаться ему не хотелось... Но... Вперед, Вальтер. Только вперед.

Моторы взревели.

Четыре танка дернулись с места, аккуратно съезжая в лес: дорога была забита остановленной техникой.

Вальтер не знал, да и знать не мог, что встреченные им танки были огромной редкостью на Восточном фронте. Вот ветераны французской кампании их точно бы узнали.

Французские "Шары".

Летчики, пикировавшие в прошлом году над полями Иль-де-Франсе, рассказывали, что сверху B-1 bis похожи на надувные игрушки. Но сколько этих летчиков... Германское командование, никогда не пренебрегавшее трофеями, реквизировало доставшееся добро и часть французов переоборудовали огнеметами. Сам огнемет воткнули в круглую башню вместо куцей пушчонки, а бак для горючей смеси поставили на корму, обшив его тридцатимиллиметровыми броневыми плитами. Получился Panzerkampfwagen B-2(f). Толстая броня позволяла "Шарам" подобраться на минимальное расстояние к укрепленным огневым точкам противника и выпустить струю пламени с тридцати метров. Смешное, но страшное оружие.

К июню сорок первого их было готово двадцать пять штук. Из них четыре оказались в нужном, для взвода Вальтера, месте.

Танки ползли медленно, с грохотом роняя деревья. И так неторопливые - двадцать шесть километров в час по шоссе - в лесу они двигались совсем тяжело.

Шютце Бирхофф бежал рядом, с любопытством поглядывая на французов.

А дальше было обычная работа. Танки выползли на открытое пространство, разошлись веером вокруг ДОТа, выцелили амбразуры...

Странно, но сидевшие в ДОТе большевики не прекратили огонь. Пулеметчик даже дал несколько очередей по бронированным гигантам, видимо стараясь попасть по приборам наблюдения. Но потом снова переключился на залегшую пехоту.

Что французам пулемет? В умелых руках этот танк превращался в чудо-оружие. В мае прошлого года капитан французской армии Пьер Бийот умудрился уничтожить две "четверки" и одиннадцать "троек", не считая разной мелочи вроде противотанкового орудия и нескольких грузовиков. При этом "Шар" получил сто сорок попаданий и ни один снаряд не пробил толстокожего мастодонта.

А теперь во французских танках сидели немецкие танкисты. Лучшие в мире! Куда там русскому пулеметчику... Самым разумным решением было бы прекратить огонь и сдаться. Но русские никогда не отличались рациональным мышлением. А, может быть, за спиной пулеметчика сидел комиссар с наганом? Одно слово: фанатики.

Вальтер, наблюдая за действиями танков, даже забыл об опасности и приподнялся на локтях. Русский снайпер немедленно заметил шевеление на кромке леса и выстрелил. Но пуля лишь по касательной задела стальной шлем. Бирхофф немедленно прижался к земле. Прижался и пропустил момент атаки огнеметных танков. А зрелище было потрясающим: струи пламени, выброшенные под огромным давлением, оранжево-красным облаком охватили бетонную коробку, ворвались внутрь ДОТа и... Пулемет бил еще несколько секунд. Сгорая, русский солдат продолжал вести бой. Еще одна струя, потом еще одна...

Патроны еще рвались внутри, когда немецкие солдаты стали собирать раненых и убитых. Первых потащили в тыл, к застрявшим где-то санитарным автобусам, вторых сложили в стороне от дороги, накрыв плащ-палатками. Вечером их закопает в украинскую землю похоронная команда. Поставит березовые кресты и повесит на них каски. После войны здесь непременно поставят памятник солдатам, павшим за свободу Европы. Но это будет потом, а пока надо снова идти на Восток. Чтобы победить.

Иначе зачем все это?

А в ДОТ пусть трофейная команда лезет. После работы огнеметов нормальным солдатам там делать нечего. Разве что поблевать на обугленные останки.

25 июня 1941 года. Штаб 16 танковой дивизии. Радзехов.

Жара стояла африканская. Офицеры, включая и генералов дивизии, щеголяли в домашних шортах: не изнывать же в сукне? И сам Хубе давно сменил фуражку на пилотку. Солдаты же просто разделись до трусов на привале.

Дивизия стояла на месте, не продвинувшись за день ни на метр. Тылы ушедшей в прорыв 11 танковой забили центральную панцерштрассе. Первая танковая группа шла по трем шоссе. Гигантская пробка длиной в шестьдесят километров не давала подтянуть второй эшелон. Солдаты были довольны, а вот аристократы на офицерских должностях ворчали. Шел третий день войны и мелкие стычки на границе не обеспечивали Железных Крестов, желательно с бриллиантами.

Штабистов же волновали другие проблемы. Самой малой было небо. Русская авиация не тревожила тылы наступающих войск. От нее страдали на передовой. На совещании у Вернера Кемпфа, командующего 38 моторизованным корпусом, генерал-майор Людвиг Крювель, командир одиннадцатой, отметил, что дивизия подвергается атакам с воздуха до восьмидесяти раз в день. Даже если он и преувеличивает в два раза, число все равно огромное. Если бы русские нанесли удар по этой огромной пробке, они бы сорвали весь план наступления.

Десяткам тысяч солдат требовалось продовольствие, тысячам орудий - снаряды, сотням танков и тягачей - бензин.

Другой проблемой была абсолютная непредсказуемость русских. Хубе никак не мог понять логику их действий. Сначала они, не считаясь с потерями, атаковали какой-нибудь участок, создавая кризис на флангах прорыва, сбивали германские войска с позиции, а потом спокойно уходили куда-то обратно. Уходили, чтобы через несколько часов вернуться и снова атаковать эти же самые позиции. Хубе предполагал, что высшее командование у большевиков просто находится в растерянности и не знает, что делать. По сведениям разведки, здесь. Во Львовском выступе сконцентрированы достаточно мощные бронетанковые силы: три или четыре механизированных корпуса. Если бы русские сконцентрировали их и ударили, по примеру немцев, в одном месте, то вполне могли разгромить Первую танковую группу.

Однако, вместо мощного нокаута они предпочитали чувствительные, но слабые тычки пальцами в разные стороны.

Они напоминали Гансу-Валентину сильного, но пьяного, и к тому же, с завязанными глазами боксера без перчаток.

А сила у русских была. Днем штаб дивизии приехал осматривать поле боя. Здесь, в Радзехове, позавчера столкнулись передовые отряды 11 дивизии с русскими танками. Докладывали что-то невероятное, что, мол, немецкие противотанковые орудия и пушки даже "четверок" не пробивали броню каких-то большевистских монстров.

Противоядие нашли очень быстро. Коллегам пришлось развернуть в горизонт зенитную артиллерию. И те справились. Под Раздеховым осталось двенадцать новейших русских танков. Как прошляпила разведка новое оружие?

Потери соседей тоже были велики: только безвозвратно передовой отряд 11 дивизии потерял сразу семь штук. Еще двенадцать подлежали различному ремонту.

Согласно отчету, с которым ознакомились во время совещания, русские танкисты вели бой отчаянно. Даже поврежденные и горящие машины продолжали стрелять.

Приехав на поле боя, Хубе был поражен.

Такого у панцерваффе не было.

Средний танк, коих сгорело десять штук, восхищал самим дизайном. Горелые, некоторые без башен, даже в таком состоянии они производили какое-то иррациональное ощущение скорости, мощи, напора. Казалось, что они вот-вот дернутся и, грозно рыча моторами, снова пойдут вперед. Генерал отметил весьма интересный наклон брони. Стало понятно, почему снаряды отскакивали от танков противника. Но и стала понятна тактика борьбы с ними. Большая часть "Т-34", а именно так называли эти танки пленные, была поражена в ходовую часть противотанкистами. После чего зенитчики уже спокойно расстреливали неподвижную цель. Впрочем, как уверял Крювель, "ахт-ахты" били русских на расстоянии и в километр. А вот панцерам приходилось сближаться хотя бы на четыреста метров. А это уже пистолетный бой. Танки с танками не воюют, это понятно. Но русские не знают элементарных правил современного боя и с этим придется считаться.

А второй танк просто потряс. Огромный гигант, запрыгнуть на гусеничную полку которого однорукий генерал смог лишь с помощью адъютанта, ужасал своей силищей. 7,6 сантиметровое его орудие могло пробить любой танк вермахта практически на любой дистанции.

"Клим Ворошилов"...

Идеальный танк поддержки пехоты или прорыва укрепленных линий обороны. Да, если бы у вермахта были такие танки... Остается надеяться, что в Берлине сделают соответствующие выводы. А еще надеяться, что у русских таких танков мало. И еще надеться на то, что русские ими пользоваться просто не умеют.

Что, собственно, и показал бой под Радзеховым. Русские пошли в атаку без артиллерийской поддержки, с минимальным пехотным прикрытием, без авиации.

А современный бой - это умелое и слаженное взаимодействие разных родов войск.

Танк хорош на оперативном просторе. Он перерезает коммуникации противника, громит тылы, сеет панику. Но хорошо подготовленная противотанковая оборона остановит любой танк, если он движется без поддержки пехоты.

Танк слеп. Он не видит свою спину. Достаточно обездвижить его - и все. Минуты его жизни сочтены. Танк не может бороться с гаубицами и минометами: они закрыты для него. Танк мишень для пикировщика. Танк надо грамотно использовать.

Русские использовали неграмотно: наткнулись на неразведанную оборону. И поплатились за это. Русскую неграмотность необходимо срочно использовать.

Поэтому, когда на совещании в штабе корпуса 16 танковой дивизии было приказано сформировать кампфгруппу и следующим утром выдвинуться к Дубно, Хубе поступил следующим образом:

Мотострелковый полк полковника Вагнера был усилен истребительно-противотанковым батальоном, двумя танковыми батальонами, а так же саперами и зенитной артиллерией. Кампфгруппа "Вагнер", по имени командира, должна была прибыть в Дубно к девяти утра следующего дня.

Вечером же пришел приказ от фельдмаршала фон Рунштедта:

"Противник, учитывая его численность, боевой дух, упорство, а также, вероятно, и уровень руководства, является во всех отношениях серьезным врагом. Победа над ним должна достигаться не за счет маневра, а, в отличие от кампании в Польше и на Западе, в первую очередь в ходе боя - огнем. Несомненно, еще предстоит кризис в общем ходе приграничного сражения. Сражение достигнет своей кульминации только с вступлением в бой последних выдвигающихся резервов противника, которое ожидается к 28 июня"

И немцы жестоко просчитались...

26 июня 1941 года. Окрестности Дубно. Панцершютце Макс Штайнер. Шютце Вальтер Бирхофф.

Штайнер никогда не думал, что быть танкистом это такая нудная работа. Постоянное копание в двигателе, возня с бензином, проверка проводки, радио. У самого Макса работы было меньше. За всю кампанию "четверка" так и не сделала ни одного выстрела. Потому только для вида проверить боезапас, и можно, вроде бы, отдыхать...

Но нет. Опять пришлось делать самую грязную работу. А именно опять мыть с мылом гусеницы. Зачем, спрашивается? А ни зачем. Это порядок. Германский порядок.

- Порядок, это когда ты не обсуждаешь, а выполняешь приказ. Зачем и почему: не твоего ума дело, - еще в учебной части рявкали фельдфебели. - Ты идеальный механизм! И вверенное тебе оружие тоже должно быть идеальным. Лечь! Встать! Лечь! Встать! Лечь...

От воспоминания Штайнера аж передернуло. Нет, на войне все же легче.

Вечером же и заправили машину.

Жрал, кстати, панцер много, канистру за канистрой. А это, между прочим, 470 литров. Почти полтонны. Только вот хватало не надолго. Максимальная дальность хода по шоссе - двести километров. По грунтовке всего сто тридцать. А по пересеченной местности и того меньше - всего сотня. Поэтому при любой возможности заправлять и заправлять. Триста прожорливых лошадей надо кормить.

И заправляли. Всем экипажем, естественно: один сгружает канистру с грузовика, другой принимает на земле и несет к танку, третий подает на гусеничную полку, четвертый передает пятому, который уже и заливает в ненасытные горловины баков.

Макса, как самого молодого, поставили вторым. Уже на десятой ходке руки стали ныть. И Макс забурчал на тему того, что грузовик могли бы подогнать поближе.

Мюллер ему очень быстро объяснил причину, ткнув пальцем в синее небо.

- Держи! - протянул вонючую канистру Макс. - Но какая авиация? Русских гоняют только так. Они нас и не бомбили ни разу.

- Не болтай. Тащи еще пива.

- Какого пива?

- Бензинового, твою мать. У нашей малышки большое брюхо.

Еще и жара... А на жаре бензин быстрее испаряется. И воняет. Так воняет, что чертики пляшут в глазах.

- Давай, давай... И запомни, Штайнер. Если ты позволишь себе расслабиться один раз, то ты расслабишься и в другой. И в тот другой раз, когда ты будешь несобран, именно в этот раз прилетят птички и насерют тебе взрывчаткой на башку. Примерно так, - и задница Мюллера дала залп.

- Аршлос, Мюллер! Ты так всю дивизию угробишь! - рявкнул Брандт. - Подавай скорее!

- Я и подаю...

- И подавай!

- И подаю...

А Зингер гоготнул:

- Мюллер, не серют, а срут! Деревенщина ты вестфальская.

- Я и сеть деревенщина из Вестфалии. И ты тоже. И все мы.

- Э нет, - покачал головой Зингер. - Я не деревенщина. Я из города.

- Конечно. На весь город три дома, две улицы и кирха.

- И гаштет, попрошу!

- А бордель?

- Чего нет, того нет!

- Значит, деревня.

- Сражен вашей логикой, герр обергефрайтер! Вам надо было поступать в университет Мюнстера.

- Ты там учился, Зингер? - подал голос Кёллер.

- Ага. На физическом факультете.

- Слышь, физик-теоретик, ручками практикуйся!

- Яволь, ручками!

К вечеру Штайнер так замотался, что готов был рухнуть спать прямо на землю. Но безжалостный командир заставил его переодеться, после чего всем экипажем танкисты ушли мыться на мелкую безымянную речку.

Ночь прошла без сновидений. Просто вот проваливаешься в черную яму...

А утром Макс проснулся под ругань командира.

Брандт всегда ложился позже всех и вставал раньше всех.

Но обычно он не ругался. И что же случилось?

Оказалось, что танки пойдут колонной, прицепив противотанковые орудия. А на самой броне разместят пехоту.

- Твою мать, я не таксист! У нас что, грузовики для пехоты кончились? Какого черта тут происходит?

- Командир, ты что разорался как монашенка после первого раза? - зевнул Зингер.

- С шоссе сворачиваем и идем вдоль него. Тащим на себе все пехотное и артиллерийское барахло.

- Бордель какой-то... Надо было на бухгалтера учиться. Сейчас сидел бы в тылу и пересчитывал ящики с вином.

- Хватит зевать!

- Ладно, ладно, командир. Не ори. Ты как моя бывшая теща.

- Зингер, ты женат был? - удивился Кёллер.

- Нет, но ведь женюсь? А потом разведусь. Следовательно, моя будущая теща, одновременно, является и бывшей.

- Хе, хе... Философ недоделанный, - хихикнул Мюллер.

- А зачем тебе жениться, если ты собираешься разводиться? - не понял Штайнер.

- Мужчина должен пройти через все циклы своего развития, - важно сказал Зингер и скрылся в танке. Через минуту высунулся:

- Вот ты, Макс, только личинка мужчины. Ты не трахался, не женился, не разводился и не заработал кучу рейхсмарок.

- А ты?

- Я уже трахался. Остальное все после войны. Поэтому я военная куколка мужчины, которая скоро станет гражданской бабочкой. А ты личинка. Просто личинка.

- Хватить пи... трындеть, Зингер! - заорал Брандт.

- А у меня работа такая! - обиделся Зингер и нырнул в нутро танка.

- А ты, Мюллер, хватит бздеть! В танке дышать нечем будет!

- А не надо было гороховым супом кормить вчера, - флегматично ответил водитель, жуя травинку.

- Не нервничай, командир, - Кёллер положил руку на плечо Брандта. - Все нормально, остынь.

- Не люблю, когда чужие люди мою красавицу трогают, - буркнул Брандт.

Из люка снова появилась башка радиста:

- Вот поэтому я и разведусь.

- А ты женись не на шлюхе из "Союза немецких девушек", - не поворачиваясь, сказал Мюллер.

- А что, другие есть в этом нашем рейхе? - от удивления Зингер аж рот раскрыл.

Брандт сплюнул и походкой вразвалочку удалился в сторону ротного командования. Принимать пехтуру.

- Чего это он? - тихонечко, почти шепотом спросил Штайнер.

- Бой сегодня будет, - ответил Мюллер, глядя в небо. По щеке его полз муравей.

- Как он знает?

- Чует...

Командир вернулся быстро.

За ним тащилось отделение пехотинцев.

- По местам!

Мюллер зло сплюнул и полез на свое место. Макс полез было на свое место, через боковой люк башни, уже закинул ногу на полку, как получил ощутимый удар по заднице.

- Какого! - мгновенно обернулся заряжающий. - Вальтер?

Вальтер Бирхофф тихо улыбался, глядя на школьного друга:

- Вот, прикомандировали...

- Вот здорово!

- Штайнер, не тормози! - заорал Брандт. - По местам!

- Я одноклассника встретил, командир! - повернулся Штайнер.

- Панцершютце! Займите место!

- Яволь, герр унтерфельдфебель! - когда командир переходил на официальный тон, лучше было не спорить.

Макс нырнул на свое место, успев подмигнуть Вальтеру. Тот, улыбнувшись, кивнул в ответ: "Мол, потом поговорим..." .

Брандт забрался на башню:

- Так, пехтура, слушаем меня внимательно. Это вам не спальный вагон. Тряска будет будь здоров. Держитесь крепко за любые выступающие места как девки за хрен. Кто свалится - останавливаться не будем. Догоняйте как сможете, если под гусеницы не попадете. Смотреть по сторонам во все глаза. Любое шевеление в кустах - стреляйте сразу. Если начнется бой или, не дай Бог, бомбежка, сразу прыгайте и подальше от меня. Во время боя отсекать пехоту. Понятно?

- Слышь, фельдфебель...

- Унтерфельдфебель Брандт, ты кто какой, унтер-офицер?

- Слышь, фельдфебель, ты на своих парней ори. А на своих я, обершютце Ковальски, орать буду.

Брандт помолчал, смерив презрительным взглядом младшего по званию, но равного по должности пехотинца:

- Не зли меня, Ковальски. По местам!

- Давайте, парни, оседлайте эту каракатицу.

Штайнер высунулся из бокового люка:

- Вальтер, давай сюда!

Загрохотали кованые сапоги по броне:

- Как ты, Макс?

- Да нормально, а ты...

Договорить Бирхофф не успел. Танк взревел мотором, чихнув черным дымом, дернулся и пополз вперед. Разговаривать стало совершенно невозможно.

Штайнер подмигнул другу и посмотрел вперед: колонна двинулась. Впереди шла такая же "четверочка", но она еще тащила на буксире пушку противотанкистов, а на броне расчет.

"Мюллеру придется внимательно следить за дистанцией..." - подумал заряжающий.

А Вальтер ничего не думал. Он просто старался держаться и глазел по сторонам. Красиво...

Правда, красиво.

Боже, как это было давно... Год назад...

- Валли, а ты меня нарисуешь?

- Нарисую, Урс. Обязательно нарисую. Но чуть позже.

- А почему не сейчас?

- У меня плохо получаются лица. А твое так прекрасно, что я не могу его испортить своими кривыми руками.

- Перестань, Вальтер! Ты еще долго здесь?

- Хочу закончить пейзаж.

- Меня ждет Макс...

- У вас свидание?

- Нет, мы просто пойдем в кафе-мороженое, а потом...

- А потом?

- Он обещал мне показать тайный ход в летний кинотеатр! Сегодня будут показывать "Девушку моей мечты"! Представляешь?

- Я ее вижу перед собой. Зачем мне представлять ее?

- Вальтер! Я же просила! А почему ты рисуешь углем, а не красками?

- Урс, понимаешь... Краски это имитация мира. Уголь это аллюзия мира.

- Я не понимаю... Пойдем с нами?

- Нет. Я не люблю кино, ты же знаешь.

- Почему?

- Потому что кино это краска. А настоящее оно из угля...

Танк тряхнуло и Вальтер едва не слетел с полки.

- Спишь, что ли? - заорал, перекрывая грохот мотора, Ковальски. Его назначили новым командиром отделения вместо погибшего фельдфебеля. Назначению Ковальски особо рад не был, а потому отрывался на камрадах.

Вальтер глянул под ноги: сочно-черные куски земли тряслись, словно желе на жующих их гусеницах танка. Бирхофф густо плюнул на гусеницу. Плевок повис на дергающейся травинке и медленно пополз вперед.

Стрелок посмотрел вперед. Танки, один за другим, сползали в овражек с пологими берегами, перемешивали грязь ручейка на дне, выползали на другой берег и один за другим скрывались в густом, солнечно-золотом поле пшеницы.

- Держаться крепче!

Танк слегка наклонился, медленно пополз вниз...

Вальтер еще раз плюнул, попав, на этот раз в ручеек. Потянулся было за флягой... И тут танк взревел, дернулся, поднимаясь по склону. Бирхов обеими руками вцепился в какой-то выступ на башне. Из люка опять высунулся Макс и показал ему большой палец.

От пыли и жары пересохло в горле. Потому, как только танк выполз на пшеничное поле, Вальтер, поправив карабин за плечом, снова схватился за фляжку. Снял черный колпачок... Танк опять дернулся и колпачок вылетел из руки, пропав под гусеницами.

Вот тебе и порча военного имущества.

Бирхофф опасливо посмотрел на командира отделения. В учебке за такое отсношали бы весь взвод, если не роту. Ковальски же просто не заметил, вглядываясь в безбрежную золотую даль.

Вальтер открутил пробку и обхватил губами горлышко. Вот оно, счастье-то...

Ну и жара. Можно и в обморок упасть. Хорошо, что хоть каски не заставили одеть. Хлоп! И в обморок.

И впрямь, хлопнуло! Это у кого-то бутылка в ранце перегрелась?

- Алярм!

Что-то ударило по затылку и Вальтер полетел вниз, растопырив руки как птица.

- Какого... - земля приблизилась внезапно и доорать Вальтер не успел, со всей дури ткнувшись лицом в планету. Потом быстро перевернулся.

Со всех сторон загрохотало.

Пехота попрыгала с танков, сами же танки, кроме головной "тройки", резко прибавили в скорости, расходясь "елочкой". Головная же задымила.

Вальтер привстал, но тут же снова упал. Танк, на котором он только что ехал и мечтал, глухо выстрелил куда-то в сторону солнца.

- Отделение! За мной! - заорал Ковальски.

- Что происходит?? - крикнул в ответ кто-то невидимый.

- Русские атакуют!

- Где? Я ни черта не вижу из-за этой проклятой пшеницы!

- За танком, перебежками! Пулеметчики, за мной, остальные по левую сторону!

Нормально, нормально! Все нормально! Все как учили, боевым порядком... Твою мать, где противник? Куда стрелять? Вальтер передернул затвор.

Краем глаза Бирхофф увидел, как артиллеристы сноровисто отцепили свое орудие и сбросили с кормы танка ящики со снарядами. Затем же, покатили свое орудие за панцерами.

Мать твою, ни хрена не видно!

Пригнувшись, Бирхофф побежал за танком со своей стороны, настороженно водя стволом карабина из стороны в сторону.

Вот сейчас русский выскочит...

За спиной захлопали минометы батальона. Теплым воздухом обдал пронесшийся над головой снаряд. Кто? Откуда? Где?

Пшеница кончилась внезапно. Вальтер буквально выскочил из нее и...

Боже ты мой!

От горизонта до горизонта прямо на Бирхоффа неслись сотни, нет, тысячи русских танков.

От неожиданности шютце остановился и замер. Взрыв сбил его с ног, забарабанив сухими комками земли по каске. Еще один, и еще...

Где-то забил пулемет и тут же поперхнулся близким разрывом. Рявкнуло орудие почти над головой. Вальтер приподнялся. Ага. А вот и наши.

- Бирхофф! Назад! - Вальтер обернулся. Его за ногу дергал Ковальски. По щеке его стекала кровь.

- Куда назад?

- В пшеницу, быстро! Шнель!

Два пехотинца быстро нырнули в заросли.

- Ранен, герр унтер-офицер?

- Нет, расчет к черту накрыло! Где твой фланг?

- Не знаю, - растерялся Бирхофф.

- Что?

- Не знаю!

- Что-что?

Грохот очередного разрыва оборвал разговор.

Два солдата опять ткнулись лицом в землю.

- Смотри! - Ковальски ткнул Вальтера в плечо.

Русские танки начали гореть один за другим. Они словно спотыкались на бегу, нелепо сворачивая башни.

Немецкие противотанкисты просто расстреливали их, прячась в поле пшеницы. Доживших добивали, глухими рявками и сами панцеры. Тем не менее, русские продолжали ползти вперед, плюясь огнем. Им оставалось проползти еще полкилометра, чтобы начать давить стрелков. Впрочем, даже горящие русские танки продолжали вести огонь, пока не взрывались боекомплекты...

- А где пехота? - заорал командир отделения.

- Что? - заорал в ответ Бирхофф.

- Где русская пехота?

Вальтер пожал плечами. Да, русские танки шли одни. Странно...

Опять рявкнул танк Штайнера: еще один русский вспыхнул. Густой черный столб дыма как палец смерти потянулся к белому от жары небу.

Постепенно загорались, один за другим, и немцы. Но меньше, гораздо меньше... Да, русские опростоволосились.

Они атаковали без пехоты, без поддержки артиллерии, да еще выскакивая снизу вверх через речку... Зачем?

Вальтер приподнялся на локтях. Посмотрел направо - ага, Макс спокойно себе отстреливает русские танки. Налево - еще один панцер время от времени долбит атакующих русских...

Взрыв! И медленно-медленно башня танка приподнимается в воздух на огненно-черном столбе.

Второй!

На поле боя выползли новые бронированные бойцы.

Даже издалека было видно, что это не угловатые легкие танки Советов, как их... "Т-26", что ли? Нет, эти были другими...

Танк Штайнера, довернув башню, неторопливо выстрелил по новому противнику.

- Ты это видел? - вытаращил глаза Ковальски.

Немецкий танк попал в русского. Но тот даже не дрогнул. Болванка просто ударила по округлой башне и, вполне видимая, черной черточкой взлетела в зенит. Рикошет?

Русский остановился, нащупывая длинным стволом противника. Длинным, по сравнению с окурком "Т-4", не говоря уже о тонкой писюльке "Т-3".

Панцер выстрелил еще раз. И...

Опять рикошет??

Танк Штайнера дернулся назад и вовремя. Большевик выстрелил и промазал.

Русская болванка с визгом пронеслась над головами пехотинцев.

Ковальски вытащил свисток и отчаянно засвистел в него три раза. Может, кто из отделения еще жив?

Панцер опять рявкнул, целясь на этот раз ниже, по гусеницам русского. Но бронебойный снаряд пролетел чуть левее приземистого корпуса неуязвимого большевика. Тот неторопливо, словно зная о своей неуязвимости, чуть дернулся вперед.

Затявкали противотанковые орудия.

По русским попадали. Отчетливо было видно, как снаряды высекают гроздья искр из советской брони. Иногда монстры даже останавливались. Но это было только в тех случаях, если немецкие снаряды рвали им гусеницы. Тогда, как ни в чем не бывало, большевистские чудища, продолжали вести огонь с места, сметая одно за другим немецкие расчеты ПТО. Пулеметы же их били по залегшей в пшенице пехоте.

Ковальски свистнул еще раз.

Наконец, заросли зашевелились. Бирхофф перевернулся на спину, выставив перед собой карабин...

- Свои, свои... - зачастил ошалевший санитар, тащивший на спине раненого солдата. Забинтованно-окровавленная голова того шаталась из стороны в сторону. С другой стороны, подполз не менее ошалевший стрелок из другого отделения. Вроде бы из другого...

- Отходим к чертям, - скомандовал Ковальски. - Это не наше дело. Пусть тут толстожопые разбираются.

Пехотинцы, с радостью подчинившись приказу унтер-офицера, поползли в тыл, уже не увидев, как из-за бугра выползли другие русские монстры. Еще больше в размерах. И, слава Иисусу, всего пять штук.

Зато их увидел наводчик Кёллер:

- Доннерветтернохайнмаль, командир! Надо отходить!

- Без паники, Кёллер! Бронебойный!

Кулак под нос Штайнеру: он без связи. Штайнер и без кулака сообразил какой надо. В этом бою фугасные оказались не нужны. Выстрел! Пороховые газы волной пронеслись по обоим отделениям. Звенит гильза на полу.

- Командир, я опять попал! Твою мать. Опять рикошет! Командир, они нас крестят! Что за хрень, командир?

- Назад, Мюллер, назад! Бегом!

Рывок рычагов. Хитрый, разворотом, прыжок назад. Три земляных фонтана точно на том месте, где только что стоял "Т-4".

Выстрел в ответ. Почти мимо... Потому что один из неведомых гигантов, проехав еще несколько метров, все же остановился и замер, не подавая признаков жизни.

26 июня 1941 года. Взгляд сверху.

Ни пехота, в панике отползавшая назад, ни ошалевшие артиллеристы, бросавшие свои бесполезные орудия, ни удивленные танкисты не знали и знать не могли, что их атаковала лишь часть русских танков восьмого мехкорпуса.

Лишь часть...

Остальные стояли вдоль пыльных украинских дорог. Без топлива, без боеприпасов.

Совершившие четырехдневный марш, советские танки просто ломались. Тылы не поспевали за рвущейся в бой ударной силой РККА. Не было ни рембатов, ни грузовиков с боеприпасами, ни цистерн с горючим. Ничего этого не было. А если и было, то уже догорало под ударами люфтваффе. Корпусная артиллерия... Тягачи "Комсомолец" и "Сталинец", со своей скоростью в шесть километров в час, просто не успевали за приказами. А тягачей было так мало...

Но часть танков все же дошла до шоссе Сокаль-Дубно. Дошла и, пожертвовав в отчаянной атаке легкими танками, перерезала его.

Рвущаяся к Житомиру 11 танковая дивизия 1 танковой группы фон Клейста осталась без снабжения.

Горела пшеница. Горели, вперемешку, советские и немецкие танки, горели грузовики и санитарные автобусы. Черный дым застил небо.

Назревала катастрофа.

Но для кого?

Шел пятый день войны.

26 июня 1941 года. Панцершютце Макс Штайнер.

Блевать, блевать!

Штайнер буквально выпал на землю и его немедленно вырвало. Впрочем, не только его. Покачивало Мюллера, красноглазый Кёллер схватился за голову, Зингер беспрерывно матерился, зажав уши, Брандт тряс головой, словно пес, вынырнувший из реки.

- Проклятье, что это было? - захрипел Зингер.

Макс ответил ему очередным приступом рвоты.

Пороховые, мать их, газы. Вкусно пахнут только на учениях.

- Командиров экипажей на совещание! - пробежал, не останавливаясь, адъютант комбата. Лицо его было черно от сажи.

- Шлюхииии, - простонал Брандт. Но выпрямился и, пошатываясь, пошел куда-то. Потом остановился:

- А где командир-то?

Ответа не было. Адъютант уже умчался.

- Ферфлюхте... Штайнер, собери гильзы, - и Брандт поплелся куда-то. Ну, ему виднее, куда...

- Нет, ты это видел? - подал голос Кёллер, упав на траву.

- Ага, - ответил Мюллер.

Зингер кивнул, а Штайнер промолчал.

- Я по нему раз пять врезал. Ни хера. Что это было?

Молчание. Молчание и стоны.

- Если у русских этих чудовищ будет в два раза больше - нам конец.

- Нам уже конец, Ханс. Я так думаю. Ты видел, как птошники колотили в русскую бронированную дверь?

- Клаус... Кажется, я с тобой согласен. У нас есть что выпить?

- У меня есть, - подал голос Зингер. - Кальвадос кто будет?

- Я! - в один голос почти крикнул экипаж. - Ты где его взял?

- Хе! Берег для первого боя. Отметить, так сказать.

- Да уж... Праздничек... Если таких зверюг у русских много - нам хана, - буркнул наводчик.

- Не ссы бензином, Кёллер. Помню, во Франции мы на ихние "Сомуа" наткнулись. Так я тебе вот что скажу. Наши зенитчики развернули свои "ахт-ахты" в горизонталь и раскурочили лягушатников в железный капут. Думаю, они и здесь не подкачают. Запомни, танки с танками не воюют. Если снова наткнемся на монстров - просто делаем ноги, обходим и рвемся дальше. Понятно?

- Угу... Это и напрягает...

- Подъем! - вернувшийся командир дышал как кузнечный мех. - По местам. Вперед идем.

- Одни? - вытаращил глаза Зингер.

- Да. Вместе с отделением пехоты.

- Там что, горшки с дерьмом вместо голов? Какой вперед?

- Надо вытащить русский подбитый танк. Мюллер, справишься?

- Кхм... Надо подумать... А посмотреть бы на него еще раз...

- Зингер, Келлер, остаетесь здесь. Штайнер, Мюллер, за мной, - отрывисто рявкнул Брандт.

Макс пожал плечами: за мной так за мной. Хотя, честно говоря, возвращаться на поле боя не очень хотелось.

Немного подняло настроение то, что пехотным отделением оказались знакомцы: Бирхофф тоже пошел в разведку вместе с Ковальски.

- Слушай, командир, там же русские. Как мы этот танк вытащим? На виду самом? - ворчал мехвод.

- Русские отошли.

- Да? - удивились все.

- Да. Дошли до шоссе, развернулись и ушли обратно.

- Нахрена? - утер пилоткой лоб Ковальски.

- У них спроси.

- Это они что-то затевают. Это они с виду такие простые. А так хитрожопая нация. Азиатская. Все славяне такие. Ковальски, это тебя не касается.

Пехотинец только фыркнул.

- Пригнитесь, на всякий случай.

Небо застилало черным дымом. Казалось, горела сама земля. Время от времени бахали снаряды и раздавалась беспорядочная стрельба. Это рвались боекомплекты в горящих танках.

- Вот он! - крикнул Мюллер, указывая на гигантскую тушу русского танка, слегка повернувшего башню.

У Штайнера мурашки по коже побежали от его вида.

- Да точно... - Брандт снял бинокль и стал разглядывать будущий трофей, время от времени комментируя:

- Видимых повреждений нет... Гусеницы не сбиты, вроде бы... Не горит... признаков жизни не подает... Скорее всего, большевики его бросили.

- Почему? - спросил Бирхофф.

- Что?

- Почему бросили, если он целый?

- Пехота... - презрительно сплюнул Мюллер.

- Может, мотор заглох, может трансмиссия полетела, может орудие заклинило. Это ж танк, а не винтовка! - торопливо пояснил товарищу Штайнер.

Командир экипажа продолжал размышлять вслух:

- Хотя, с другой стороны, люки закрыты... Убило их там всех, что ли?

- Надеюсь, - хмыкнул Мюллер.

- Ковальски, что думаешь? - коротко бросил Брандт, не отрываясь от бинокля.

- Дай глянуть, - попросил командир отделения.

- На...

Теперь пехотинец стал рассматривать горящее поле. Но его интересовал не столько и не только танк, сколько местность вокруг.

- Смотри... Мои парни залягут вон в тех воронках, чуть подальше русского танка. Оттуда прикроем. Ты быстро сдавай задом, цепляй его и тащи. Мы тихонечко будем прикрывать. Но если Советы начнут бить артиллерией, мы сделаем ноги.

- Вряд ли, - задумчиво сказал Брандт.

- Почему?

- Они в атаку пошли без поддержки. У них нет артиллерии.

- Или они с ходу атаковали, не дожидаясь подхода.

- Или так. Но другого выхода у нас нет.

- Это точно... Мюллер, осилишь эту скотину на буксире?

- Должен, - уверенно ответил мехвод. Он верил в свою "четверочку".

- Тогда возвращаемся.

Через полчаса приготовления были закончены. Заряжающий, радист и наводчик сели за башню, на моторное отделение. Им надо было установить буксировочные троса. Быстро установить. Очень быстро.

Осторожно двигаясь вперед, время от времени поводя коротким стволом по сторонам, "Т-4" приближался к русскому брошенному танку.

По бокам, так же осторожно, пригибаясь, перебежками шла пехота.

Советы молчали. Ни одного выстрела с их стороны. Ни одного шевеления. Только дымок по кромке леса, на том берегу небольшой речки. Неужели ушли?

Штайнер напряженно вглядывался вперед, высунувшись из-за башни. На голове Максе красовался стальной шлем, который он позаимствовал у одного из убитых. Наконец, "четверка" приблизилась к брошенному русскому великану. Да, точно и гусеницы на месте, и люки закрыты. Впрочем, может они через нижний люк выбрались?

"Четверка" остановилась в пяти метрах от русского. Зингер, Кёллер и Штайнер спрыгнули на сухую, взрыхленную войной землю.

- Давайте, тащите, я барабан крутить буду, - крикнул радист.

Буксировочные тросы, коих было две штуки, наматывались на барабаны, размещавшиеся по обе стороны от верхней лобовой плиты корпуса.

Так... Конец на плечо и бежать.

Приближаться было страшно. Казалось, что курсовой пулемет противника вот-вот оживет и шевельнется. Но нет. Ничего не происходило. Зацепить...

И Штайнер, спотыкаясь, побежал за вторым тросом.

- Готово!

Брандт, высунувшись по пояс из командирского люка, махнул своим танкистам рукой:

- В сторону! И за буксировкой следите. Нормально закрепил?

Вместо ответа Кёллер показал большой палец. Брандт кивнул и скрылся в башне.

"Четверка" дернулась.

Тросы постепенно натянулись, словно струна на гитаре: едва-едва и зазвенят.

Русский стоял как вкопанный.

Оно и понятно - вон какая толстая машина. "Четверка" выглядела рядом с русским как-то... Как Гретель рядом с людоедом.

"Четверка" взревела "Майбахом", выпустив очередной клуб вонючего сизого дыма.

Есть! Русский танк сдвинулся на сантиметр, другой...

- Пошел гулять Октоберфест! - заорал Зингер, замахав пилоткой.

Дело немного осложнялось тем, что большевика приходилось тянуть чуть в горку. Но ничего. Немецкий двигатель явно побеждал советского тяжеловеса.

Пехотинцы унтер-офицера Ковальски время от времени бросали любопытные взгляды на буксировку трофея, но не забывали следить за лесом, откуда несколько часов назад выскочили в атаку Советы.

Постепенно "четверка" набирала скорость, таща за собой большевистский танк, медленно, но верно поднимаясь по уклону поля.

Внезапно русский ожил.

Он взревел мотором, и дернулся назад, словно оглушенный дикий зверь, почувствовавший страх несвободы.

Черный дым его труб смешался в воздухе с синим немецким. Жутко заскрипел металл, натянулись тросы.

Башню русский не повернул. Видимо, заклинило. А в немецком танке некому было подать снаряд и навести орудие.

Немец взревел, из-под его гусениц взлетела грязь.

Русский ответил упрямым рычанием.

Штайнер замер, глядя на невиданное перетягивание каната.

Русский оказался сильнее. Гусеницы немецкого танка буквально скользили по земле.

Рычащий большевик тащил за собой нечаянную добычу.

Штайнер вскочил и бросился было к танку, но его за ногу схватил пехотинец:

- Лежи, дурак!

В этот момент советский танк повернул башню. Его орудие уставилось в лоб немцу.

- Гранатен! - заорал унтер-офицер Ковальски и первым метнул в гиганта гранату с длинной ручкой.

Та, неслышно за грохотом моторов, ударилась о башню, отскочила и несильным хлопком взорвалась на земле. Вторая, брошенная уже удачнее, взорвалась на гусеничной полке и... И ничего.

- По гусеницам! По гусеницам его! - закричал Кёллер.

Бирхофф отцепил яйцевидную гранату и метнул ее в русского, стараясь попасть на гусеницу. Однако, она лишь ударилась о каток и опять отскочила.

Русский, тем временем, набирал ход, таща за собой упрямую "четверку".

- Почему Брандт не стреляет? - заорал Зингер.

Пехотинцы от отчаяния открыли огонь из карабинов и пулемета по русскому. Но что ему были пули, если гранаты его взять не смогли?

В конце концов, не выдержали нервы у немецкого командира. Он открыл люк и буквально вылетел из танка. Через боковой люк выскочил и Мюллер.

Набирая скорость, русский потащил опустевшую "четверку" в сторону леса, откуда так и не донеслось ни одного выстрела.

Пехота продолжала стрелять по танку, но большевик не обращал никакого внимания на пули, высекающие из брони искры.

- Ферфлюхте швайне... - пробормотал побледневший Зингер. - Как же с ними воевать?

26 июня вечер. Штаб кампфгруппы "Вагнер".

- Мы слушаем вас, унтерфельдфебель Брандт.

Перед импровизированным, из снарядных ящиков составленным столом, накрытым какой-то простынею, стоял бывший командир танка Вилли Брандт. Бывший, потому как танка у него больше не было. А экипаж стоял в сторонке. Смотрел он себе под ноги:

- Выполняя приказ, наш экипаж, действуя совместно с отделением унтер-офицера Ковальски, попытался эвакуировать с поля боя тяжелый русский танк неизвестной марки. При попытке буксирования, танк ожил. После чего, использовав превосходство в силе двигателя и массе, начал тащить наш танк в свою сторону. Осознав, что мощности нашего танка не хватит, я приказал экипажу покинуть машину...

- Почему вы не открыли огонь и не уничтожили русский танк?

- Нас в танке было двое. Я и водитель, обергефрайтер Клаус Мюллер.

- Где были остальные?

- Они занимались подготовкой к буксировке, затем заняли позиции вместе с пехотой.

- Унтер-офицер Ковальски!

- Я!

- Вы подтверждаете это?

- Яволь! - вытянулся пехотинец во фрунт.

Трое офицеров за столом переглянулись и зашептались о чем-то.

- Обергефрайтер Мюллер!

- Я!

- У трибунала есть вопросы к вам. Почему вы не пытались маневрировать? Порвать тросы, например?

- Я пытался, господа офицеры. Я делал рывки, подавая вперед, потом резко сдавая назад. Однако, буксировочные концы отлично держали на разрыв. К тому же, я боялся повредить трансмиссию. Буквально пару дней назад, мы встали у самой границы. Ремонтникам пришлось перебрать коробку передач. "Т-4" достаточно нежный танк, ежели насчет рывков вы. "Тройка" надежнее...

- То есть, для эвакуации русского лучше подошла бы "тройка"?

- Не думаю. Если у нас мощи двигателя не хватило, то "тройке" куда?

- На сколько, по вашему мнению, сильнее этот русский танк?

Мюллер задумался, машинально почесал нос, потом резко одернулся:

- Думаю, на двести-двести пятьдесят лошадей, герр оберст. Уж больно легко он меня потащил. Я ничего не мог сделать.

- Почему русский не стал стрелять по вам?

- Хм... Хороший вопрос... Ой! Сначала я предполагал, что у него нет экипажа. Однако, после того, как русский дернулся, я понял, что его экипаж просто временно потерял сознание. Знаете, я его близко разглядел. На нем было более десятка отметин от попаданий снарядов в лобовую броню. Ни один из наших снарядов его не пробил , но, поверьте... Это очень неприятно, когда по башне стучат и стучат снаряды. Обычно я после боя плохо слышу. Иногда бывает, что на секунду в глазах темнеет. Думаю, их оглушило. А когда мы их дергать начали, они постепенно приходить в себя стали. А потом решили к себе наш панцер перетащить. Знали же, сколько у них сил. Думаю, знают сколько и у нас табунов. Ой. Лошадей. Потому и не стреляли.

- Так, так, так... - задумчиво постучал карандашом по столу председатель трибунала. - Ковальски! Опишите действия своего отделения.

Ко столу подошел унтер-офицер. Почесав начавшую пробиваться рыжую щетину, пожал плечами:

- Заняли позиции согласно намеченному совместно с обергефрайтером Брандтом плану. Русские не появлялись. Когда советский танк начал двигаться, мы открыли по нему огонь. Однако гранаты типа М-24 и М-39 не нанесли никакого ущерба. Одна из гранат прямо на гусенице разорвалась. И ничего. Что мы могли сделать?

- Почему вы не предприняли попытки разорвать тросы?

- Как? - изумился Ковальски. - Не, мы в этом не понимаем. Наше дело пехоту противника отсечь. У нас и средств противотанковых никаких нет в отделении. А эти в натяг друг другу шли. Как я тросы сниму? Ножом, что ли их резать?

Офицеры опять зашептались друг с другом.

Шептались долго.

Потом, объявив, что суд удаляется на совещание, отошли в кусты покурить.

Через вечерние сумерки виднелись красные угольки папирос, слышался тихий хохоток и бульканье фляжек.

Минут через пять трибунал вернулся на место.

Оберст Вагнер неторопливо докурил, потушил папиросу о каблук и притоптал в землю:

- Унтерфельдфебель Брандт!

- Я... - угрюмо ответил командир экипажа.

- За бегство с поля боя и оставление вверенного вам оружия, а также за невыполнение приказа в боевой обстановке, вы должны заслуженно быть расстрелянным. Однако, учитывая смягчающие обстоятельства, такие как столкновение с неизвестной техникой противника, вы приговариваетесь к пяти годам заключения с возможностью искупления вины в исправительном батальоне группы армий "Юг". ..

Из вечерних сумерек послышался приглушенный голос:

- Ссуки, лучше бы расстреляли...

Брандт стоял поникший, глядя под ноги.

- Это кто там такой умный? - рявкнул Вагнер, вглядываясь в дымчатый полумрак. Ответа, естественно, не было. Оберст продолжил:

- ... в пятьсот шестьдесят первом исправительном батальоне группы армий "Юг" с лишением звания и наград. Приговор обжалованию не подлежит. Заключенный Брандт, вам понятен приговор?

- Да, - тихо ответил бывший унтерфельдфебель.

Двое фельджандармов сковали его наручниками и увели. Остальные разошлись по ночлегам. Больше судебные репрессии никого не коснулись.

Когда экипаж...

Бывший экипаж...

Когда экипаж улегся у костра, Макс вздохнул:

- Хорошо, что не расстреляли.

В ответ буркнул Мюллер:

- Дурак ты, Штайнер. Но ничего, это скоро пройдет.

- Почему?

- На войне или быстро умнеют, или быстро погибают. Естественный отбор.

- А как же Брандт?

- Ты его больше никогда не увидишь. Все. Спать.

Content

Ивакин Алексей Геннадьевич Ich hatt' einen Kameraden (У меня был товарищ)