Развратный роман/The Nameless Novel

Пролог. Геройства глоталки, или Гардеробная Графини

— Господи, хорошо–то как! — воскликнула Графиня в тот миг, когда, осторожно удерживая свою жирную жопу над аскетичным лицом Архиепископа, выхаркнула из глотки выпяченной пизды огромный комок жирных соплей в раззявленный рот полузадушенного священнослужителя.

— Я рад, дочь моя, что ты довольна, — ответил он, проглотив облатку ее эмоций. — Однако мой почтенный пудендум тоже требует внимания…

— …и получит его, отец мой! — сказала леди и, тотчас схватив стержень с пурпурным набалдашником, стала энергично тереть его перпендикулярно длине, увеличивая темп и нажим, а джентльмен все больше распалялся. Но, несмотря на все ее старания, вскоре он изверг небольшую струйку настоящей вязкой спермы, которую Графиня ловко поймала левой ноздрей и втянула через нос с таким же смаком, с каким денди эпохи Регентства нюхали табак.

Язык Архиепископа не оставался все это время без дела, но мысли о епархии постоянно отвлекали духовную особу от более возвышенных обязанностей, и поэтому он сделался вялым.

Задетая таким пренебрежением, Графиня восприняла его как неуважение к своим прелестям, — признаться, изрядно изъеденным сифилисом, — и выпустила ему в рожу пламенный бздех в знак слабого недовольства.

Однако это возымело обратное действие: достойный муж, напротив, почувствовал столь мощный стимул для своих эротических фантазий, что его сморщенный пенис резко подскочил и неожиданно уперся Графине в подбородок, совершенно ошеломив ее.

Заметив, что она лишилась чувств, Архиепископ стал действовать с решимостью и проворством, которые и помогли обычному приходскому священнику добиться нынешней широкой известности и почета. Быстро перевернув ее на спину, он раскрыл ей рот и очень резво проделал ту операцию, к которой обычно прибегал только после завтрака.

Убить собаку можно разными способами, — подумал он, — но экономнее всего — забить ей глотку дерьмом. Так за дело!

Торопливо нашпиговав излишками ее ноздри (накануне Архиепископ плотно поужинал), он вонзил кинжал, весьма удобный в использовании, в ее нутро, а потом засадил свой напряженный и брыкающийся нож для масла в образовавшееся отверстие. Дымящиеся кишки сомкнулись вокруг его обезумевшего члена. Судорожные толчки леди копировали — да что там! — превосходили самые бешеные конвульсии опытнейших куртизанок и преданных домашнему очагу матрон. Архиепископ вознесся на небеса в огненной колеснице, которая поистине была в семь раз горячее обычного. Как только струи кипящего любовного зелья затопили брюшную полость стремительно разлагающейся Графини (стояла сильная жара, а леди уже пару дней страдала внутренней гангреной), как только почтенный и праведный священнослужитель рухнул с воплем, предвещавшим близящееся помешательство, на труп своей жертвы, отдернулась штора, и из–за нее беззаботно выступил репортер Дейли М…[1]. Его орудие все еще свисало из расстегнутых брюк, ведь репортеры не надевают кальсон и не носят носовых платков, и он только что снял напряжение, разрядившись сочной, хоть и вязкой молофьей. Окинув взглядом комнату, он с профессиональной зоркостью заметил различные занятные вещицы, а когда добрый Архиепископ встал и поправил на себе одежду, репортер учтиво поклонился и попросил Его светлость соизволить дать ему интервью. Его светлость сочли повод недостаточным и выразили сомнение, что заметка в светской хронике удовлетворит всем требованиям.

Репортер напомнил ему о системе построчной оплаты.

— Да мне и самому платят посрачно! — возразило духовное лицо, сохранив остроумие даже после столь бурной ночки. — Но я понимаю, о чем вы! — он озорно покосился на нарушенный туалет газетчика. — Можно заказать вам закрытый гульфик? — добавил он, подмигнув. Однако репортер усердно трудился, стенографируя все эти блестящие остроты.

— Приходится как–то выживать, — сказал дейли–м…ец, подняв глаза.

— Не вижу необходимости, — парировал его собеседник с потугой на оригинальность. — Впрочем, — его лицо залила приятная улыбка, а добрые серые глаза загорелись, ведь благодаря собственному остроумию он почти всегда пребывал в хорошем настроении, — не будем говорить обо всем этом больше, нежели приличествует джентльменам. Вероятно, мне трудно было бы объяснить работу респираторного аппарата леди, однако она и сама вряд ли смогла бы описать состояние своей мандели и своего пердильника.

— Пальчики оближешь! — неохотно признал продажный газетчик. — Беспардонно, говнисто, грязно!

— De mortuis nil nisi bonum![2] — вкрадчиво намекнул искуситель.

Репортер запнулся.

— Tuam nasam in meum anum immite![3] — рассмеялся Архиепископ, и журналист удовлетворился, как гг. Понд и Моррелл в гилбертовой балладе[4].

— Вы не потеряете времени зря, — добавил лукавый священнослужитель. — Своим искусным стенографическим почерком вы запишете подлинную историю моей жизни. Мистер Н.к.лс купит эту книгу и кинет вас на деньги: слава и богатство одновременно! А теперь спрячьте–ка своего ваньку–встаньку — позвольте мне, ну пожалуйста! Я вижу чудесный длинный таран со славным твердым шанкром на головке — о да, наверняка, после посещения ватерклозета. Взгляните на язву у меня на ноге — я заполучил ее прямо в соборе! Мы позавтракаем с моими мальчиками, козой и ученым хряком. После чего пойдем взглянуть на верблюда, которого кормят сигарами, а затем я побегу по своим будничным делам. Чтобы скоротать время, вас развлечет парочка блядей, или вы сможете понаблюдать, как мой дворецкий добавляет в чай сливки — единственное развлечение бедняги, ведь я высосал его досуха еще сто лет назад! Ну а потом мы засядем за утренние труды над моими воспоминаниями…

Они–то и составят эту прелестную книгу, предназначенную для тебя, дорогая девочка. А теперь разденься и зажги свечу, откинься в кресле перед зеркалом и попеременно читай или дрочи. Если ты уже взрослая, пусть тебя лижет пес или мужчина, дабы сэкономить твое время и труд (включая родовые муки). Но я хочу, чтобы при чтении ты купалась в океане ебли, и дай–то Бог нам с тобой когда–нибудь встретиться! Ведь у меня полное пузо кипящей эмоциэмульсии, которой я выстрелю в твое двухпенсовое метро, в твою грошовую трубу, в твой ротик или расплещу по твоим сиськам, твоим милым жирным масляным головкам, по розовым бутонам твоих сосков, или куда еще захочешь. И когда я больше не смогу кончать, я буду сосать тебя, пока у тебя не заноет спина и не посинеет вокруг глаз, пока твоя галиманда не воспалится, точь–в–точь как мой рысак, если ты заразишь меня трипаком, и ссать будет так больно, словно втыкают раскаленные иглы, а моя молофья не сможет проходить из–за сужения канала, так что в момент оргазма залупа буквально взорвется… За работу, сучка!

CAPITULUM PRIMUM[5] Сластолюбивые сорванцы, или Секс на селе

— Родом я из Бездны[6], — начал Архиепископ, — и всю жизнь пытался туда вернуться. Как только я оторвался от груди матери, она прижала меня к своему похотнику, и едва меня положили на руки отцу, как его болт оказался между моих младенческих ножек и выпустил струю жирной эссенции в солнечный воздух Рима (где, как тебе, должно быть, известно, я и сделал свой первый вздох). Я был здоровым, хорошо сложенным ребенком: моя пиписька ничем не примечательна, но вот муде поражали выдающейся величиной, а также (как впоследствии выяснилось) количеством и качеством жидкости, которую они способны выделить. В то же время анус, взлелеянный — как ты, возможно, заметил — мудрым честолюбием моей бабки по материнской линии, достигал таких размеров или, точнее, такой эластичности, что туда спокойно въехал бы паровоз Тихоокеанского экспресса, а если бы я стиснул крохотный чирышек сороконожки, от него осталось бы мокрое место. Однажды попался даже один крокодил… (Архиепископ вздохнул и внезапно умолк. Я сочувственно промолчал.)

Хер мой, как я уже намекнул, приводил в отчаяние любящего, но психованного дядю. Тщетно прибегал он ко втираниям ослиного молока, к травяным, магическим и лечебным отварам: все равно пришлось отказаться от неравной борьбы и отнести мой презренный садовый прибор к разряду скорострельного оружия, а не к тяжелой полевой артиллерии, каковую мы надеялись произвести. Скорость и впрямь была изрядная. На большом состязании Молофейного общества за обладание Золотой медалью в 1904 году я сумел удовлетворить не менее двадцати семи дам, не считая показательной дрочки, при которой я потушил четырнадцать свечек за шестнадцать попыток, заняв восьмое место и добившись особого упоминания как единственный представитель духовенства, способный удержать на своем эрегированном копье любви ребенка весом сорок шесть фунтов и тем самым совершить половой акт с завязанными за спиной руками. Бедная кроха! Едва я кончил, она соскочила с моего хорошенько смазанного кукана, и ее тотчас разорвал надвое от развилки до плеч гигантский агрегат лорда Р…и, чья любовь к булочкам с маслом может сравниться лишь с величиной его юлия–цезаря. Это поистине грозное орудие достойно небольшого отступления. Оно свисает до колен, вынуждая владельца вопреки обычаю носить килт. При эрекции благородный обладатель способен вылизать смегму из–под крайней плоти, и леди С…т, которая часто сношалась с ослом (в интересах бактериологов, прежде полагавших, что это животное невосприимчиво к сифилису), заявила в сильных, но изысканных выражениях, что он сущий содомит, доставляющий истинное удовольствие ее маленькой корме. Признайся, что выше похвалы не измыслить!

Но продолжим. Я был здоровым, хорошо сложенным мальчиком, и мое врожденное стойкое чувство морали уберегало меня от искушений, в которые нынче впадает юношество. Крохотный размер моего стручка пресекал все попытки моей пылкожопой няньки, ибо ее раскуроченная лоханка не получала никакого удовольствия, если штуковина была меньше ручки деревенского насоса.

Странно, что мои отношения с крестной матерью (несмотря на ее особый интерес ко мне), несомненно носили непорочный и отстраненный характер. За год я видел ее раз пять, и в этих редких случаях она вела себя крайне холодно. Лишь гораздо позже раскрыл я секрет сей старой развратницы. С ранней юности став рабою всевозможных извращений, она, в конце концов, научилась добиваться оргазма, просто думая о тех людях, с кем даже не была близко знакома. Так, президент Р…т, Э…д VII[7] (невзирая на свою импотенцию), русский царь, египетский хедив и прочие сифачные монархи легко пали жертвами ее назойливой похоти. Malheur![8] На закате дней она подхватила импотенцию от короля Э…да и, поскольку болезнь оказалась трудноизлечимой, до конца жизни была вынуждена утешаться обычной холодной защелкой…

Достань–ка своего лысого отшельника! (Перебил он самого себя.) Растряси его! Отдубась! Зачем тебе коза, сводник, коли ты не можешь ущипнуть за хвост ее старую волосатую мохнатку? Если будешь пай–мальчиком, высосешь устрицы из почечного пудинга. За работу, мальчик мой!

Я с достоинством подчинился, и в следующий миг Архиепископ очутился у меня на спине. Резко схватив меня за волосы одной рукой и вцепившись в грудь другой, своим остроклювым куликом он порвал складки моей сморщенной сраки, не ахти как защищенной полуторамесячными остатками говнища, и с шелестом закипающего чайника начал выкачивать свою брызжущую молофейку.

— Хватит! — заорал я и выдавил увесистую какашку на его клиновидный баклажан. Однако я имел дело с бывшим магистром сексуальной масонерии. Проворно запустив свою искусную закидушку по спирали, он сломил сопротивление и, переложив говно в руку, размазал его мне по лицу — дабы научить хорошим манерам, как он выразился.

Но, несмотря на его ловкость, я все же олицетворял непробиваемую британскую упертость. Вниз по своей порванной прямой кишке я запускал одну какашку за другой, а он сметал их и возобновлял атаку. Вот так диковинная коллизия! Однако ум и сноровка всегда побеждают грубое упрямство, и я прибег к хитрости.

— Архиепископ! — взмолился я, очищая рот от роскошных шматков кала, которыми он так щедро меня обмазывал, — вы остановились на самом интересном месте своего рассказа!

— Сын мой, ты победил! Тщеславие всегда пересиливало во мне даже чистейшие и глубочайшие любовные порывы. Продолжим!

Он грациозно слез с моей спины, предоставив мне самому вытаскивать усталый и взмокший ахтерштевень из джентльменского любовного прохода ласковой козы (о которой, бьюсь об заклад, мои читатели уже забыли, ибо я и сам почти забыл). Архиепископ прокашлялся и начал так:

— Первая реальная сцена страсти, которую я лицезрел, была такова. Как–то раз я остался дома один и, устав от заточения, решил прогуляться по улице. Не успел я отойти далеко, как мое внимание привлекло небольшое здание благотворительной школы из оцинкованного железа. К моему удивлению, дверь оказалась приоткрыта, и я услышал хорошо знакомые интонации проповедника Армии спасения, кричавшего с кафедры: Кто б ты ни был — заходи!

Я увидел, что длинные скамьи в центре зала убраны и заменены матрасами, а на них возлежат многие мои деревенские друзья. Я заметил Алека и Аду, Берти и Бобину, Виктора, Вивьен, Гарри, Герминию, Джона, Дженни, Ездру, Евангелину, Жана, Жаклин, Зино, Зельму, Исаака, Ивонну, Йорика, Йолу, Карла, Клару, Луиса, Лору, Мартина, Мод, Норманна, Нелли, Октавиуса, Ольгу, Питера, Полли, Роберта, Рози, Сэмюеля, Сибил, Томаса, Таис, Ульрика, Урсулу, Фрэнка, Фанни, Хораса, Хильду, Чарльза, Чарити, Шона, Шарлотту, Эдварда, Этель, Юджина и Юну.

— Давайте дурахерачиться! — сказала Фанни хриплым от похоти голосом, искаженным из–за Мартинова щекотильника, натиравшего ей гланды.

Позы были такие:

Алекс засунул средний палец в Адину ловушку для угрей и зажал локтевым сгибом корешок Берти. Он также крепко удерживал в ладони большим пальцем атенеум Виктора. Его указательный палец щекотал Бобинин похотник, а между средним и безымянным вибрировала Гаррина третья нога. Мушмула Вивьен тащилась от его костяшек. С левой рукой дела обстояли аналогично — с заменой имен на Герминию, Джона, Ездру, Дженни, Жана и Жаклин. Зельма с Ивонной вцепились своими раззявленными капустными грядками в обе его лопатки, а Йола и Клара занимались его локтевыми суставами. Зино и Исаак засунули свои барабанные палочки ему в рот, Лора предалась носоебле, тогда как Йорик и Карл имели его под мышками, а Луис и Мартин — за ушами. Мод взяла его баранью ножку, как говорится, в свой карман, ибо ее сифилитичная шахна заглотнула ее целиком. Его анус приютил Нормана, а Октавиус со своим крошечным, хотя и мощным буравчиком наслаждался его пупком. Питер и Роберт содомили его ноги, а Сэмюель и Томас — коленные сгибы. Нелли, Ольге, Полли, Рози и Сибил достались пять пальцев и пятка его левой ступни, а на правой расселись Таис, Урсула, Хильда, Чарити и Шарлотта. Этель и Юна бешено дрочили себя о его чувственные коленные чашечки.

Ульрик, Фрэнк и Хорас оттопыривались по–взрослому между пальцами его левой ноги, а Чарльз, Шон и Эдвард оказывали ту же любезную услугу пальцам правой.

Один лишь Юджин оставался безутешным, но этот нежный и смышленый паренек, сложив ступни вместе, задавал капитальную ебаторию своему перевозбужденному поскребышу.

По команде начался амурный штурм, и по команде же пятьдесят два любовника кончили с одновременным сладострастным воплем.

Неожиданно я обвафлился от всей души. Вот к чему приводит общественное движение! — подумал я, с детства отличаясь остроумием.

— Господи, Галахад, — сказала потом матушка, — как чудесно накрахмалилось твое белье на этой неделе…

CAPITULUM II Жонглирование желе, или Цирк церковнослужителя

— Сын мой, — продолжил почтенный муж, — прежде чем я поведу свой волнующий рассказ дальше, позволь познакомить тебя с ученым хряком. Это животное выдрессировал мой старинный друг лорд Б…, и оно является, пожалуй, самой изысканной жемчужиной моей коллекции. Давай подойдем ближе!

Мы подошли, и скотина, вопреки всем ожиданиям, предоставила мне свой огузок для пристального изучения. Минуту помедлив, хряк громко и недовольно хрюкнул и поковылял к столу, на котором выбрал карточку с надписью: Поцелуй меня в жопу. Я сконфуженно отступил. Тогда это обаятельное животное, по знаку хозяина, взгромоздилось на самую жирную из тех продажных баб, которых Архиепископу нравилось укладывать на пол, и продемонстрировал великолепный мясистый шланг около четырнадцати дюймов длиной. Баба лежала на спине, широко раздвинув и подняв ноги. Одним прыжком скотина засадила свою кувалду в ее податливую киску, аккомпанируя себе на концертино. Похоже, в обоих искусствах хряк был таким докой, что баба под ним начала извиваться от восторга и в исступлении лизать похотливым языком рыло чудища, пока этот откормленный на убой свинтус (экстаз померк уж по краям, как пишет Браунинг о радуге[9]) не подсунул ей желе вместо сока, и наша идеальная пара повалилась на пол в экстазе восхитительного оргазма. Концертино тоже рухнуло, выдавив из себя протяжный, жалобный вздох, из чего помешанный на ономатопее[10] платоник, начитавшийся Корнелия Агриппы[11] и Парацельса[12], наверняка, заключил бы, что инструмент основательно вздрочнул.

Придя в чувство, животное стало подбирать со стола медные таблички: Фетишист, Садист, Мужелюб, Ураноложец и прочие термины из совершенной классификации Джона Аддингтона Саймондса[13]. На Мазохисте баба закричала:

— Это я!

Мастер Свинтус поднял переднюю лапу и шарахнул ее по носу.

— Хорошо–то как! — пробормотала она, когда умная тварь села на задние лапы и сплясала непристойнейший кордакс[14] на ее брюхе, раздутом восьмимесячным младенцем. (Поди, от верблюда, — прошептал Архиепископ, — поживем–увидим.) Поскольку танец, безусловно, оцененный по достоинству, не привел к мгновенному повторному оргазму, хряка осенила блестящая мысль. Он взял табличку с надписью Копрофил. С восторженным воплем будущая мамаша взмолилась, чтобы он вел себя как можно грязнее. Хряк повиновался. Из его мокрого поца с головокружительной скоростью хлынула горячая, пенистая, тугая струя зеленоватой мочи, а из его розовой сраки полились крахмалистые полужидкие фекалии, которые ассоциируются у нас с помойной диетой.

Вонь стояла нестерпимая. Минуты бежали стремительно, а непревзойденный мочевой пузырь нечистого животного семитов и мусульман непрерывно извергал журчащие ручьи. В жадном рту девчушки пенились и вскипали перехлестывающие валы, поскольку ее горло, как она ни старалась (а она изо всех сил пыталась заглотнуть побольше этой слизкой гадости, заметно расширяя просвет), — горло ее оставалось слишком узким для устрашающего потока мочи, которым ее потчевал чересчур услужливый любовник. Ее минжа тоже переливалась через края чемпионского табурета.

— Всю часовню затопили, — прошептал Архиепископ. — Теперь придется проводить дополнительное собрание в сраке.

Разумеется, эта возвышенная девушка сосредоточилась теперь на указанной части тела. Благодаря своему несравненному дару всасывания, которым после многолетней практики и в силу некой врожденной склонности овладела ее прямая кишка, девчурка проглотила бóльшую часть фекалий, ну а всякие неучтенные пустячки застряли в ее пышных и курчавых лобковых волосах. Я не смог сдержать бурный восторг, и мой шип–во–плоти прорвал гульфик: пуговицы были пришиты небрежно, ибо матушка моя чрезмерно распалялась, когда я робко лизал ей случайно оголившийся клитор, а потому не уделяла пристального внимания куда менее пленительным швейным занятиям. Вцепившись в его упругое достоинство, я заорал:

— Дай мне эту жопенцию, о свинья из свиней! Надрессированное животное показало карточку: Чью?

Передо мною встала дилемма. Разумеется, я имел в виду девичью, но, сказав об этом теперь, оскорбил бы и, возможно, даже разъярил того, к кому питал глубокое почтение. С другой стороны, оказав ему благосклонность, я лишил бы себя величайшего удовольствия вылизать говнодырку леди. Так что я вновь пустился на хитрость. Глаза у девушки по–прежнему щипало от едкой урины ее четвероногого друга, и с достаточной уверенностью в своей безнаказанности я указал на собственный шанкр и табличку Мазохист. Хряк подобрал с пола концертино. С глубокой тоской и грустью заиграл он Слишком поздно, или слишком рано, косясь на книжную полку, где стоял трактат о сифилисе: совсем уж явное указание, что единственным доказательством излечения служит повторная инфекция.

Но в Архиепископе проснулось тщеславие: он заметил, что я утратил к нему интерес, а это не входило в его планы. Выскочив на арену, он принялся неистово дрочить, с величайшим проворством хватая сгустки спермы, подбрасывая их, как жонглер, и мало–помалу превращая в сплошной ком. Он не угомонился до тех пор, пока не слепил (за сто восемьдесят два оргазма) семь шаров весом около четырех унций каждый, которые весело крутил в воздухе, а затем с безошибочной точностью зашвыривал в обнаженные капустные грядищи своих бесчисленных подружек.

— Вернемся к нашим мемуарам! — вставая, сказал он с грустной доброй улыбкой. — Что за утомительный труд…

CAPITULUM III Бесталанный банан, или Вина винокура

— Мне было годков семь, — продолжил Архиепископ по завершении волнующей интерлюдии, описанной в предыдущей главе, — когда я впервые получил действительное удовлетворение от любовной страсти, которая с тех пор во многом направляла и вдохновляла меня на жизненном пути. Случилось так, что уже несколько дней мои массивные, тяжеленные муде распухали и набухали от той жидкости, которую мы именуем, сын мой (кобель ты этакий!), молофьей. Если верить автоматическим весам на нашем деревенском вокзале, они тянули аж на восемьдесят три фунта четыре унции, и кабы не удивительная крепость моего организма, не обессиленного даже развратом, я был бы обречен разделить незавидную долю самоанца с элефантиазом мошонки и возить слишком щедрые дары природы перед собой на тележке. К счастью, эта крайняя мера не потребовалась, однако, несмотря ни на что, гигантские мешки со спермой доставляли мне немалые неудобства при игре в футбол и т. п. Поглощенный своей бедой, которую скромность не позволяла мне раскрыть даже родителям, я бродил, нежно сжимая заботливыми руками мошну плодовитости, по парку, принадлежавшему одному из наших местных магнатов — знаменитому производителю старого шотландского виски, а также известному среди венериков любителю пирога с баранинкой. Однако мне суждено было сорвать маску с этого негодяя. Как я вскоре выяснил, он был всего лишь потрепанным распутником, членом Общества пройдох и пронырливым аферистом сомнительнейшего пошиба! В лощине одной из его лесистых долин я случайно наткнулся на этого парня, лакавшего из бутылки мерзкое сивушное масло собственного производства в окружении голых блядей, которые развлекались тем, что терпеливо пытались растормошить его сморщенный скакательный сустав. Но все было тщетно! Вялый–вилли этого неумелого кишкодрала лежал мертвым грузом, несмотря на все их усилия, которых они не щадили. Ни одна даже не сходила до ветру, как говорят лошадники. Позже я узнал, что их жалованье целиком зависело от успеха в этом слишком хлопотном деле. Напрасно выставляли они самые соблазнительные части своей анатомии, напрасно их хорошо смазанные руки и губы, жирные от сливочных либо слизистых выделений товарок, сражались с неумолимым арбитражем Натуры: воин застенчиво прятал главу, и ни одно божество не отменяло страшного приказа, изреченного вполхуя: Досюда, и больше ни пяди! Мое собственное древо жизни, как ты догадываешься, вовсе не страдало от подобного бессилия. Шагнув вперед, я продемонстрировал первой леди его сдержанное достоинство. Эта женщина, оказавшая столь большое влияние на мою последующую жизнь, заслуживает отдельной пары слов. Чистокровная негритянка по происхождению, дешевая профура по профессии, необычайно обворожительная и одухотворенная особа по своему воспитанию, сапфистка и хуесоска по своей наклонности и толстый бочонок из–за болезни — в такой отменный пирог с крольчатинкой я еще никогда не вставлял свой ножик. Более шести футов ростом, она была еще шире в талии — во–первых, из–за водянки, а во–вторых, из–за постоянного присутствия в ее матке пожилых джентльменов, безуспешно пытавшихся отыскать там свои головные уборы.

Ее черные, изъязвленные титьки истекали потом и гноем. Они были громадного размера и бесстыдно торчали из грудной клетки. Пупок ее напоминал крысиную нору, и в его складках ползали странные букашки. Ее продолговатый чирей не поддается никакому описанию. Но в интересах моих читательниц я все же рискну, сын мой. Он зиял, подобно кратеру действующего вулкана: из воспаленного, мясистого отверстия сочился непрерывный поток слизи, и, в довершение иллюзии, его увенчивало легкое облачко дыма, без сомнения, оставленное любовными вафлями последнего побывавшего там джентльмена. Лобковые волосы висели клочьями, а кожа казалась искромсанной вшами и ногтями. Но анус компенсировал сей недостаток: говно, прилипшее к волосам, служило для них прекрасным удобрением, так что в некоторых местах они превышали в длину два фута и завивались волной. Но внутри куна таила в себе больше, чем виднелось снаружи. Несмотря на внешнюю необъятность и нескладность, при первом же взгляде на мой юношеский и вовсе небольшой елдачек, она так сильно сжала тиски своей крысиной ловушки, что впоследствии (как ты еще услышишь) мне с величайшим трудом удалось там разместиться. Тебе не придется долго ждать, ибо, возбужденный сладострастным зрелищем, кое она являла, я набросился на нее со своим кляпом, яко голодный и рыкающий лев. Она поймала меня черными волосатыми руками и начала мягко жевать мои нежные губы и тыкать в них массивными буферами. При этом она всячески закрывала мне доступ к своим тайным прелестям. Тщетно я смазывал порог ее святилища своим юным, полужидким младенческим сочком и тщетно кидался, будто брыкающийся конь, на ее мясистого двустворчатого моллюска. Смех остальных бесил меня, и тогда на помощь мне пришла проницательность, которая всегда меня спасала и сделала таким, каков я есть. Я начал колошматить своими висюльками по ее промежности. Пердежная канонада свидетельствовала о мощнейшем утробном волнении, кое моя атака не могла не произвести в водяночных кишках сей леди: ее минутное расслабление, секундная опрометчивая передышка — и звонкий шлепок моего мальчишеского пузика о ее шелудивый венерин холмик возвестил о том, что я воспользовался недосмотром, в котором она раскаялась очень скоро. Но амурная победа досталась мне слишком дорого. Зажатый в тисках гипертрофированного констриктора пизденки, я не мог теперь пошевелить нижней частью тела, а мои отныне бесполезные яйца беспомощно болтались на своем кронштейне. Гнет ее вшивого, но опытного поддувала доставлял мне жуткие мучения: ведь нельзя было даже двинуться, для того чтобы вызвать семяизвержение, на которое я возлагал все надежды. Однако не зря же я учился в Горной школе! (Я думал, вам тогда было не больше семи, — ввернул я, но он, похоже, не расслышал.) Ухватив ее бидоны за сосцы, — что оказалось невероятно удобно, — я начал раскачиваться из стороны в сторону, причем обворожительная, хоть и неученая девчонка даже не подозревала о цели моих действий. Через пару секунд мои увесистые яйца вновь забарабанили по ее уже ослабшему калтычку, а я тем временем собирался с силами перед колоссальным поединком, возбуждаясь от чувственной природы схватки. В конце концов, мне улыбнулась удача: мохнатая муфта ослабила свое мучительное давление, и одним рывком кипящего тапиокового пудинга я спустил добрых восемьдесят фунтов в ее гардеробную, утопив при этом трех ни в чем неповинных престарелых джентльменов и служанку, присматривавшую за их шляпами и тростями. Это намного превышало вместимость леди: внутреннее давление такого количества жидкости уравновесило натиск ее подуставшего индийского каучуконоса, так что я успел не спеша поебаться четырнадцать раз подряд и кинуть еще одну сухопутную палку, на что и рассчитывал изначально. Под восторженные возгласы всего собрания я вынул взмокший банан из ее разверзшейся сальной дырки, а затем, отсалютовав шляпой и карикатурно поклонившись всей честной компании, ретировался. Полагаю, ты признаешь, что я по справедливости снискал себе доспехи на ратном поле.

— Вас посвятили в рыцари? — дерзнул я спросить, видя, что он молчит.

— Увы, говнососик, — добродушно ответил священнослужитель, — но зато я подцепил чертовский сифак!

CAPITULUM IV Закавыка Королевы, или Страницы дневника о моей жизни в Шотландии

— Вскоре после событий, которые я столь вычурно описал в предыдущей главе, — продолжил Архиепископ, — я стал единственным подлунным средством спасения ценного члена общества. У производителя виски было много знакомых в горной Шотландии, и рассказ о моем подвиге, без сомнения, оживил не одну хмурую сырую ночку в этой тоскливейшей из стран. Как бы то ни было, однажды отец вернулся из своей конторы в ужасном волнении, размахивая телеграммой. От страха он сдрочил целых четыре раза подряд, дабы унять свои чувства, и вот какова была новость, которая при чтении показалась скучной и бесцветной, словно писюнчик младенца–альбиноса. Телеграмма гласила: Нетрудоспособен связи переутомлением Б.лм.р.л[15] принудительный набор Вы способны помочь Величество жаждет будущее Империи в опасности. Браун. Телеграмму прислал знаменитый Джон Браун![16]

Отец мой был человеком дела: уже через двенадцать часов в ворота Б.лм.р.ла меня впустил последний уцелевший из некогда галантного 72–го полка. Г.рд.нс полностью вымер за день до этого, а Ч.рн.й Д.з.р[17], сохранив верность до самого конца, с трудом протянул до утра. В королевскую опочивальню меня не провели, а, скорее, приволокли отчаявшиеся фрейлины. У постели П… У…[18] с упрямым героизмом, отвагой и мужеством вздымал в последнем усилии свой причудливо истатуированный бобомет на ошеломительную мандятину Императорской ебарьши. Строгие, бледнолицые доктора — единственные непотрепанные самцы в радиусе сотни миль — с тревогой выпускали ежечасные бюллетени. Телеграф изнемогал: войска устремились на Север, мистер Б…к мобилизовал свой Армейский корпус, но одно лишь воображение пустобреха не могло утешить высокопоставленную страдалицу — ей нужна была крепкая мозговая кость, точнее, целая уйма таких костей!

Я подковылял к постели — не забудь, мне еще не было и восьми! Неторопливо закинув ногу на пропитанную виски груду жира, которую бритты величают своей К…ой[19], я возгласил: Пора! и приступил к делу. Моя мальчишеская затычечка плохо подходила для склизкой, рыхлой дырищи вспученной монархини, но Любовь всегда отыщет путь, и главный лейб–медик поспешно привязал мое клиновидное заострение к выпяченному, отвислому похотнику царственной пациентки. Десять минут спустя он смог возвестить ликующей толпе, что температура больше не поднимается и — слава Господу! — Англия вправе благодарить презираемого дотоле французика за восстановленное здоровье нимфоманки. Весть облетела всю страну, и люди вновь вздохнули свободно. Но исход еще долго оставался под сомнением. Сколь бережно расходовал я тот бурный молофейный поток, который с такой безудержной щедростью расточал своей первой любви — водяночной негритоске! По капле выдавливал я любовную эссенцию в облегающую плотскую ловушку, ебля за еблей скупо делился запасами своего мальчишеского пестика, час за часом протекали в яростных, героических усилиях, а жар почти не спадал… Кризис так и не минул! На следующее утро в одиннадцать часов крики ура возвестили о прибытии Ш…х гв…в[20], которые отвязали меня, дабы я выпил и закусил, пока обреченный полк заполнит брешь. Однако передышка была недолгой. Трижды за день с грохотом вламывались кавалерийские полки, и трижды их трупы — кони и люди вперемешку — скатывались по мраморной лестнице. К семи вечера я понадобился снова. Меня бесила эта ирония судьбы: детскую мою фантазию пленил труп гвардейца, а королевство Англия могло смело катиться к чертовой бабушке! Уж лучше бы я был привязан ремешком к киверу мертвеца, вместо того чтобы целую неделю ковыряться в самой царственной щели христианского мира. Но я сдержал слово и вернулся к опостылевшему занятию. Это продолжалось около месяца (я слышал, как главный лейб–медик шептался с немецким послом, который рискнул пойти на разведку со своим мейстером–иоганном–четвергом, или шнобелем, как он сам его окрестил, закованным из предосторожности в прочный стальной футляр) — Джон Браун сдался дней через десять и с тех пор лишь разводил в отчаянии руками, а по его щекам струился пот.

О да, бесспорно, вся надежда была только на меня. С юга доходили страшные известия: один из лучших полков не подчинился приказу двигаться на север, а другой бросил оружие и побежал врассыпную. Третий же был так изнурен кутежами с золотой молодежью, околачивающейся в найтсбриджских барах, что консилиум матрон, осмотрев воинов, постановил: спешно отправлять их на север — значит, понапрасну тратить деньги на дорогу, да еще и подавать нации лживые надежды. Настал мой звездный час!

К счастью, я оказался на высоте. Целыми часами мои сногсшибательные муде извергали волокнистые поллюции в ненасытный лохматый сейф жарожопой блядины. Целыми ночами (с краткими перерывами на отряд констеблей или военно–морской контингент) наяривал я на этой дряблой волынке, но семилетний мальчик никак не мог совладать с чемпионкой мира по свежеванию дрынов! Неблагодарный рот жадно проглатывал все мои тайные запасы вафлей и просил, вопил, визжал: Еще! На утро шестнадцатого дня я ослабел, а страдалица, хотя и чуток поостыла, по–прежнему не унималась. Волосы лейб–медика, поседевшие еще в первую неделю, теперь выпадали клочьями. Смрад множества непогребенных трупов становился несносным. Мои некогда упруго отвисавшие сумки устало осели на нижнюю половину императорской шлицы, и лишь верные фрейлины, поддерживая и раскачивая мое туловище, помогали мне выполнять священный долг. Еби меня! — хрипло шептала пропахшая джином картофельная яма вечно голодной суверенки. Я завинчивал свой тающий на глазах щекотильник в глубь пирога с гусиными потрохами, но перспективы обескураживали. Откровенно говоря (и медики прочитали эту мрачную мысль у меня в глазах), я должен был посмотреть правде в лицо и признать, что через каких–то пару часов труп мой рухнет в тот самый пролом, куда уже провалилось столько храбрецов. Ибо я решил не отступать, даже если сама леди сжалится надо мной. Впрочем, она была непреклонна. Сальные, пухлые руки прижимали меня к вздутому пузу, по бокам разбухших, зловонных доек свисал жир, а черные соски воспалялись от похоти и алкоголя. Колючая лобковая шерсть царапала мой мальчишеский животик, а обвафленный штуцер все плотнее насаживался на мой изнывающий рычажок. Поэтому я выполнял свою чертову работенку из последних сил и хуебошил под девизом дух всегда бодр, но плоть слаба, словно уже через минуту выложу последний козырь, опасаясь не погасить долги до Страшного суда, как писал Браунинг.

Короче говоря, я продолжал устало кожемячить.

Все это время Императр.ца подкреплялась обильными возлияниями виски (которое стояло в бочках высоко у нее над головой и стекало по трубочкам в ее царственный хавальник, по тому же принципу, по какому впрыскивается соляной раствор). Но, полагаю, из–за неистовых пароксизмов и механического воздействия бесконечных подъемов и опусканий, желудок у нее расстроился, и я получил столь желанную передышку, пока леди рвало на постель целыми квартами ядовитой желчи и спирта. Почти час она тужилась и напрягалась, испуская гнилостные газы и рыгая, как страдающая поносом свиноматка, а по бокам ее буферов стекал гнойный пот. Но вскоре она вновь была готова к бою, и, похоже, невольное воздержание так ее раззадорило, что я усомнился в своей конечной выгоде от сего перерыва.

Как насчет горячего компресса от ирландской зубной боли? — шепнул я ненасытной широкожопой барухе. Блядство! — вздохнула она. — Заткни хлебало, растопырь уретру и продолжай щекотить дупло, усек? (Даю тебе слово, я промолчал больше трех дней.) Общеизвестно, что в самый разгар оживленной салотерки спорить с бабой бесполезно. Так что я продолжал настырно дрючить. Тщетно ломал я себе голову, пытаясь отыскать какой–нибудь заменитель утомляющего порева, но лейб–медик предупредил меня, что любой совет будет принят в штыки. Ее Величество, — пояснил он, — следует почитать превыше всего: даже ради спасения жизни, защиты великой империи или народного счастья она ни на миг не снизойдет до какой–нибудь противоестественной практики вроде тех, что вы предлагаете. Знаю, у нее на службе погибло множество лошадей, но могу удостоверить, что в тот момент наша высокопоставленная пациентка была не в состоянии отличить наездника от скакуна. Ей нужна была живая колбаска на ужин — да побольше подливки! Самое страшное уже позади, причем во многом благодаря вашим великодушным стараниям, и я умоляю вас продолжать, а не оскорблять наш английский слух и развращать наш английский ум практичными, но неуместными советами деградировавшего иноземца. Сейчас она еще способна понимать нашу речь, поэтому придержите язык: заявляя, будто не видите морального отличия между использованием лошади и автомобиля, вы можете схлопотать строжайший выговор от театрального цензора или, возможно, даже Лондонского муниципального совета, если к тому времени ваши услуги будут уже не столь необходимы. Как ученый я также вынужден напомнить вам, что при нынешнем состоянии нашей науки мы пока не знаем, каким образом автомобиль способен воспроизводить собственный род. Так он вещал, пока я приходовал дымящуюся устрицеловку. Пошла уже третья неделя с тех пор, как пал последний отряд, пришедший на выручку, и теперь свободнорожденная душа Англии восстала с оружием в руках против незаконного и деспотического требования, предъявленного ее мужеству. (Хорошо обладать гигантской силой, — сказал Джордж У…м, — но деспотично пользоваться ею в гигантских масштабах.) Кроме того, пробудился спортивный инстинкт нации, которая единогласно решила (как выразила это благородное чувство всего общества Розовая[21]) стать в сторонке и понаблюдать, как будет выкручиваться лягушатник. Словом, по выражению сладкоголосого певца Израилева[22], я слабел, но не сдавался (ведь я был еще мальчонкой), как вдруг дворец огласился разъяренным воплем, похожим на рык голодного тигра. Сметая любое сопротивление (хоть оно и было пассивным, ибо служанки просто не успевали уйти с дороги), в комнату ворвалась темная гигантская гора мускулов. Несмотря на лигатуру, меня сорвали с мерзкого насеста и, невзирая на мой нежный возраст, швырнули на пол, а затем с ревом, похожим на грохот вселенной в предсмертной агонии, огромный волосатый кишкодер ринулся в разверстую пропасть, которую омаровая верша ненасытной гвельфки распахнула пред его яростной похотью. Тотчас струя вязкого младенческого сочка хлынула из освободившего конца моего счастливого лындика, и вопль непристойной похабщины из пьяного, обкончанного рта императорской жополомши известил мои отключающиеся органы чувств о том, что работа моя завершена. Уже теряя сознание, я все–таки спасся от полного поражения и страшного позора. Джон Браун вернулся к своей бабе…

— И баба приняла его! — фыркнул Архиепископ в заключение исторического раздела своих мемуаров, при изложении коего я так возбудился, что мне приходилось несколько раз умолять об одолжении прекрасную священнослужителеву козу, чей конгениальный мешочек для студня позволил мне выразить на практике солидарность с этим рассказом.

— Пошли! — крикнул Архиепископ — Прогуляемся к верблюду. Моя срака жаждет глотка́ кончины столь же неистово, как флит–стритские гло́тки — двойного скотча.

Отмечу лишь в завершение главы, что Ее величество всегда ценила мою услужливость: именно ей обязан я вступлением на духовное поприще и тем завидным положением, которое, несмотря на иностранное происхождение, имею честь в сей области занимать. Однако мой пердильник сгорает от тоски по писеньке, и я вижу, что у Хасана (как я зову дорогого зверька) стояк размером с Пизанскую башню. Пошли — я отсосу у тебя по пути.

CAPITULUM V Аппендикс Короля

— Странное дело, — продолжил Архиепископ, пробираясь сквозь груды навоза, которыми преданный верблюд усеял пол, — ни один поэт еще не воспел по достоинству страсть, что с таким приторным великолепием расцветает меж кораблем пустыни и бедуином. Лейла, сладкопиздая ниггерская шалава, восприявшая мои первые вафли, как я уже рассказал в III–й главе, вдоволь насмотрелась подобных вещей, когда Нианза увез ее из дома, дабы она обслуживала пороки Джорджа Г…на[23] в Хартуме. Она видела, как Месрур, знаменитый евнух Махди, сломал безволосые пиздушки шестидесяти целок, не утратив при этом эрекции. Она присутствовала, когда Зулейка, королева Судана, как ее именовали, вызвалась отсосать и проглотить молофью у пятидесяти семи мужиков в первый час и у семидесяти двух во второй, когда она, так сказать, войдет в раж. Увы, всей Европе известно предательство, которое стоило ей жизни. В третий час в ее проворные уста уткнулся переодетый бесславный Селим ибн Харун. Как ты знаешь, сей полководец, стремясь к утехам, но не желая производить потомства, просверлил дырочку у основания своей спасательной дубинки, дабы оттуда вытекал животворный кефир. Разумеется, когда несчастная Зулейка подергала его вибрирующий камертон и обнаружила, что, несмотря на все ее старания, сок так и не выступил, она вскрикнула и лишилась чувств, заподозрив колдовство. С большим трудом придя в себя, она ухватилась за муде предателя и продолжила. Целых три с половиной минуты сосала она изо всех сил, после чего он зашатался, упал и испустил дух. Зулейка отомстила за себя. Но, вопреки всей ее обходительности, Эмир был непреклонен. Ты обязалась оприходовать больше полусотни хуев в час, — сказал он, — но потерпела неудачу. Наказание тебе известно. Несчастная женщина тяжело вздохнула и обреченно промолчала. Евнухи забили ее переднее и заднее рисовые поля целой горой зерен и с помощью искусных клизм с кипящей водой заставили рис разбухнуть. В решающий момент евнухи отошли в сторону, и когда с воплем ста тысяч страдающих бесов кишки бедной женщины лопнули, она скончалась в страшных муках.

— Пересказ этой сладострастной сцены, — сказал Архиепископ, — всегда трогает меня до слез. Взгляни! — Его клиновидный фаллос вновь стал объектом блестяще продуманной и великолепно исполненной дрочки. — Да! — подытожил эмоциональный священнослужитель, — она насмотрелась такого, что если бы сии картины выгравировать иглой в уголках глаз, это послужило бы предостережением тем, кого еще можно предостеречь. Она наблюдала, как семьдесят восемь дервишей насиловали Джорджа Г.рд.на[24] в семьдесят восемь ран, нанесенных копьем. Ее вадемекум трепетал под похотливой скалкой сэра Г…та С…та[25] на пыльной площади Абу–Клеа: она держала на своих черных коленях голову умирающего героя и приняла последнюю кончину, которую тот спустил по эту сторону небес в ее вместительную ротяру. Она единственная отомстила Араби–Паше, выставив на поле брани Тель–эль–Кебира свою пизду и за одну ночь заразив сифаком одиннадцать тысяч томми. Она была ветеранкой, что встала на рассвете у статуи Мемнона и своим мелодичным пердежом заглушила пение легендарной скульптуры. Некоронованная Императрица человечества, падаль для миллионов жеребцов — она была моей любовью, моей непорочной голубкой! Именно мне, простому мальчонке–содомиту с Бискайского залива, эта несравненная сорвиголова дарила брызжущую слизь своей прямой кишки и склизкие выделения своего нагнетательного насоса, а также гладкий от молофьи немой оракул — свою раздутую картофельную яму.

Мне, лишь мне одному — смачные утренние минеты!

Лишь мне — перепихоны, усиливающие аппетит перед завтраком! Лишь мне — послеобеденная содомия, а также грудные и подмышечные утехи, которыми поглощены мудрецы с пяти часов дня до самого ужина. Лишь мне — несказанные вечерние и ночные восторги! Ах, ебля, как ты отрадна!

Сладостна ты поутру,

Или когда уберут

Ленч; наконец, ввечеру —

Слаще всего![26]

Но я отвлекся. Страсть дикого бедуина к своему неутомимому скакуну — поистине тема для самого возвышенного из поэтов. Вот, — грациозным взмахом руки он показал на верблюда Хасана и, с бесподобной ловкостью направив его громадный таран в свое геморроидальное, свищеватое очко, засосал внутрь, — верблюд. Посмотри, с какой радостью ныряет он в мой говнопровод! Как энергично его любовные мочки бьются о мою задницу! Как он достреливает своим шотландским бульоном аж до самой ободочной кишки! — Кстати, я тебе не рассказывал, как к…ь А…и[27] проворонил собственную коронацию? — Я покачал головой и кончиком тимошки. — Дело было так, — продолжил Архиепископ, пока верблюд по–прежнему играл роль капитана Шоу (тип, скорее, свободного, нежели подавляемого любовника), отправляя пенистые сливки, похожие на рекламу палочек для бритья, в дымящиеся кишки восторженного целибатника. — Как тебе известно, к…ь Э…д[28], в бытность П…м У…м[29], предавался всевозможным порокам. Впрочем, нет! Хотя затычки Фреда А…ра[30] и многих других обследовали все трещинки его естественных отверстий, все оспинки его червивой плоти, все жировые складки его тучного тела, блаженство короля оказывалось под угрозой, его вера в справедливый миропорядок колебалась, а сама его душа пускалась в новую сомнительную затею, стоило ему хоть на миг представить (продолжай, Хасан!), что Провидению больше нечего ему предложить.

Однажды весной в В.ндз.ре[31] миссис Артур П…т[32] принимала ванну из липкой спермы… нет, не самого П…та и даже не к…я! Ты спросишь, чей же? Липкой спермы Клохтуна — Человека–штопора.

Человеку–штопору, совсем недавно увенчанному имперскими лаврами, велели явиться к к…ю. Если он такое выделывает своим телом, чего он только не вытворит своим хером! — подумала остроумная бабенка, достойная ученица Иммануила Канта. Мысль у нее не расходилась с делом, и уже через час после выступления гусиные потроха Клохтуна ввинчивались во всенародно обожаемую пиздядину великосветской давалки. Впрочем, его обходительность была небеспочвенна. Скажи своему старому разине, — молвил он, когда ее исступленная страсть была утолена, — что я могу доставить ему новые восхитительные ощущения, какие ему и не снились! Доставь их мне, душа моя! — вскричала распутная Молль Наабортаж. Ни в коем разе, — возразил эксперт, — ты не сможешь вставать дня три, а то и больше: такое вот сильное удовольствие. Это завело ее пуще прежнего, и, видя, что она закричит караул, если он не согласится (ты должен понять, дорогой, как важно всякому в моем положении иметь возможность сделать это в любой момент — все свидетели в сборе, нельзя упускать шанс!), он отказался от неравной борьбы, и уникальное выступление Клохтуна, Человека–штопора, началось.

Жаргончик сего удивительного человека заслуживает старательного описания, но я так устал диктовать эту говенную книжонку и так хочу отдаться целиком сей прелестной твари, целиком отдавшейся мне, что придется тебе довольствоваться лишь поверхностным знакомством. Он обладал всеми свойствами ложноножки амебы. Раскрой своего Маршалла–Херста[33] и прочитай про амебу: мне известно о ней ровно столько же.

Мало–помалу он вдвигал свой прибор в трепещущую полость бона–робы — одновременно спереди и с тыла. Матка вскоре заполнилась, но исполинское щупальце коварного Клохтуна втискивалось в волосатую сраку целых полтора часа, пока не заполнило сальные кишки до отказа. Ощупывая темноту невероятно чувствительным и безупречно натренированным орудием, он, в конце концов, наткнулся на аппендикс леди, сладострастно вставил в его узкое отверстие и спустил туда свое любовное пойло.

Кончившая анонимка лишилась чувств от наслаждения, а осмотрительный Клохтун ретировался, но был спешно вызван в королевские покои три дня спустя, когда миссис Артур доложила о находке своему благодетелю.

Короче говоря, к…я так пленила Клохтунова ебля аппендикса, что он стал заниматься ею круглые сутки. Государственные дела оказались в загоне, и когда раболепный сановник осмелился напомнить о предстоящей коронации, монарх ответствовал: Коронацию — в жопу! Сие выражение шокировало стыдливого англичанина и навредило популярности к…я в нонконформистских кругах. Тогда его лейб–медики пошли на рискованный шаг.

Пока царственный больной пребывал в исступленном трансе, вызванном поллюциями Клохтуна, врачи усыпили его хлороформом и удалили тот озорной мешочек, который чуть было не сгубил кобургскую буханку[34]. Когда к…ю сообщили об утрате, ярость его была ужасна, но длительное выздоровление, воздержание и укрепляющие средства вызвали появление стояка (или его подобия) посреди скукожившейся анатомии. Леди Б…к[35], тыча в рожу величавыми рулонами своего кисета, окончательно завоевала суверена. К…ь вновь улыбнулся — Англия была спасена! Но ответствуй, к…а А…а[36]: честно ли по отношению к тем людям, которые подняли поникший краник твоего царственного супруга из преждевременной могилы, вламываться, садиться верхом на уже стоячего кожемяку дряхлого монарха, ловить его своей седой, чахлой, слизистой, холодной и затхлой подвальной дверцей и яростными толчками тощих ягодиц высвобождать жирный фонтан — тем более что ты никогда не добилась бы этого одним лишь честным давлением своего дряблого протекающего колодца–близ–швальборо? Нет, хоть ты и королева, честный человек осудит тебя прямо в лицо. Стоячок–то ведь принадлежал леди Б…к, а глотать сексуальный соус должен был Т…з[37], но ты, надменная и себялюбивая баба, подсунула вместо ее ведра с дегтем свое сморщенное дикое яблочко и, как неисправимая скупердяйка, завладела его прерогативой, дабы пережевывать ее на досуге вместе со своими фаворитами — грязными падальщиками, которых жажда золота все еще побуждает запускать свои незадачливые курощупы в тот паршивый утиный пруд, что к…а А…и зовет своим личным Парадизом…

Архиепископ захлебнулся от восторга.

Насаженный на Хасанов прибор и поддерживаемый зубами рассвирепевшего зверя, он потерял сознание, но верблюжья колбасина продолжала забрызгивать свищи пузырящейся сраки, и с долгими, равномерными качками корабль пустыни упоенно предавался своему пленительному занятию.

— Ну, это на всю ночь, — сказал приятный голосок у меня за спиной. Обернувшись, я увидел Лейлу — грудастую бланкетку его детства.

— Пошли со мной, — добавила она, — я еще могу выиграть у тебя в трахтарарах.

Она заметила мою нерешительность, но плевок, угодивший в левый глаз, убедил меня, что ее желание действительно вызвано моими прелестями. Я тоже плюнул в нее, и жирный сгусток сполз в открытую язву, перечеркивавшую левую щеку, включая нос и половину губы. Она притянула меня к себе и измазала мне рот гноем. В каком–то исступлении она загрузила меня в свою обвафленную хваталку и ринулась в спальню — наверняка для того, чтобы посвятить меня в тайны любви, известные лишь этим похабным булочкам с маслом, не считая, конечно же, вас, мои нежные девочки, читающие эту книгу. Не правда ли?

CAPITULUM VI Тетушкина терка, или Жжение от жопокляпов

— Сдается мне, — сказала Лейла, как только ее сковорода отпустила мою сосиску, поджаренную как раз в меру, — мы восстановим самочувствие твоего приунывшего горлопана, если глянем хотя бы одним глазком на игрища Архиепископа. — После бурной ночки с верблюдом он наверняка спит, — возразил я, поскольку уже наступило утро, а искусный плавильный тигель знойножопой прошмандовки всю ночь удерживал мою железяку на одном уровне, не позволяя хоть разок перелиться через край.

— Только не он! — ухмыльнулась она. — Сейчас он — со своей почтенной теткой, как он ласково кличет ее: самой похотливой старухой на свете! Сущая хуеглотка! Огонь, а не лярва! Пошли, сам все увидишь.

Мы прошли в соседнюю комнату, где седовласая престарелая охотница за крайней плотью как раз заглатывала обильный, приторный манный пудинг, стекавший из только что вздроченной любилки племянника.

Два резвых пацана усердно набивали ее кошелку последними номерами Дейли М…, и я наконец–то раскрыл секрет нашего ненормального тиража.

Когда запасы этой газеты были исчерпаны, мальцы перешли к Санди С…д[38] и особенно мерзкому печатному органу — Гуд У…з[39].

Таково было ее главное удовольствие и временный отдых от политического водоворота.

Облизнув обвислые, морщинистые губы, она выплюнула липкие остатки племянниковых выделений в рожу своему последнему любовнику — шотландскому миссионеру обрюзгшего, спившегося типа и приступила к излюбленному рассказу о том, как ее избирали дамой–членом Верховного совета П… Лиги.

— Опустим несущественные подробности, — начала она. — Скажу только, что компания обезумевших от похоти потаскух во главе с Маркизой раздела меня донага и высекла. Мое непогрешимое чувство собственности заставило протестовать против столь бессмысленного нападения, но все было напрасно. Целая толпа девок и баб ухватилась за мой клитор…

(Я только теперь заметил его. То, что я принял поначалу за моток веревки, на котором она сидела, медленно поднялось и размоталось. Это и правда был клитор! Любовный бугорок — слишком бледный термин, скорее уж фалда фантастической фашины, если воспользоваться непогрешимым выражением С.нб.рна. Но любые слова бессильны — то было стоячее чудо Природы.)

…клитор, который, как вы скоро поймете, достигает девяноста семи ярдов, двух футов и трех четвертей дюйма в длину (всю жизнь скорблю о том, что он так и не добрался до стоярдовой отметки!), и, выстроившись в ряд, они начали дрочить и сосать его, будто сумасшедшие. Как видите, я могу сворачивать и разворачивать его по своему желанию, могу завернуться в него и даже повеситься на нем, если мне вдруг взбредет в голову. Я окунула его в патоку и устроила пикник в воскресной школе, который дети запомнят надолго — все они заразились трипаком! Я вымазала его птичьим клеем и поймала рекордное число орлов. Я одновременно дрючила восемь питонов. Я… Но к чему хвастаться? — благочестиво потупилась она. — Ведь это же милость Божья! Так что во славу Его я все же продолжу. С его помощью я взбиралась на самые неприступные скалы: Миттледжи–Грат горы Эйгер, северный склон Маттергорна и восточный склон Зиналь–Ротгорна[40], хотя его последние пятьдесят футов не дались даже несравненному Блетцерштоху. Все вершины пали ниц пред неустрашимой ловкостью, с какой я забрасывала наверх его чувствительный конец, а затем с большими трудами подтягивалась сама. Благодаря ему я спасла жизнь доблестным британским морякам, когда шлюпка перевернулась, а ракетную установку заклинило: в самый разгар ужасного шторма я зашвырнула его на борт терпящего бедствие судна и поддерживала его на плаву несколько часов, пока благодарные матросы добирались до суши в ведрах. Я даже, — продолжила она застенчиво, — получала некоторое удовлетворение чувственного характера от его использования. Но только не от П… Лиги! Они набросились, как коршуны, и чуть не изорвали несчастную старую шишечку в клочья. Женщины–консерваторы — самые назойливые мегеры, клянусь жизнью!..

— Но довольно о выборах! — она оборвала свой рассказ так же внезапно, как и начала, поскольку была женщиной недалекого ума, а беспробудное пьянство еще сильнее подточило ее недоразвитый интеллект. — Давайте чуток поебемся! Обвафлимся и кончим! Почему ты не лижешь меня, Берти? Напихай еще больше клочьев, Гарри! А вы, Архиепископ, не могли бы нацедить мне полный рот своего усладительного пудинга?..

Но я достаточно всего насмотрелся. Благодаря Лейлиной ладони и зрелищу сладострастной оргии мой ослабленный леденец полностью оклемался, и с похотливым воплем я набросился на ее вечно распахнутую соусницу. Архиепископ с его развращенной старой теткой отошли на задний план, как только ватерклозет моей черномазой шмохи окатил меня струями гноя и прочей бурды, сжав в своих изумительных объятиях старину–слизняка.

Ах, девочки, как же грандиозно она еблась! Если вы проявите хотя бы тысячную долю такого же внимания к своим любовникам, вам никогда не придется искать мясистого мандомера, для того чтобы он сделал вам ребеночка или искупал вас в страстном океане стерилизованной молофьи.

Позже я узнал от Архиепископа, что Почтенная тетка была особой в своем роде достопримечательной. Именно ей пришло в голову взять полный уэбстеровский словарь и стереть там названия всех предметов, которые нельзя засунуть в ее соломенный домик либо потереть или обвернуть вокруг ее чудесного клиторка. Затем она настойчиво и добросовестно прошлась по всему полученному списку. Спустя долгие годы тяжелого и неутомимого труда она смогла объявить о своем эпохальном выводе (философы догадывались об этом и раньше, но не сумели доказать истинно научными методами): для ебли идеально подходит хуй, а язык — наилучшее средство для минета во всем мире. Ее классические изыскания вдохновили целую плеяду других естествоиспытателей на решение сходных проблем и тем самым подтолкнули лучшие умы современной цивилизации на исследование бездонных тайн, не дающих покоя нашему ничтожному интеллекту и нашим затуманенным сифилитическим мозгам. Отступление получилось длинным, но, полагаю, весьма поучительным. В следующей главе мы обязательно вернемся к рассказу о молодости Архиепископа и его романтических отношениях с С…и Б…с и дрочащими фотографами из Латинского квартала.

CAPITULUM VII Дрочащие фотографы, или Секреты страсти

— Лишь единожды, — продолжил Архиепископ, ни капли не изнуренный своими предшествующими трудами, — я ненадолго сошел с того духовного поприща, кое раскрыла предо мною доброта К…ы. Однако ограничения, связанные с учебой, поначалу были для меня столь же утомительны, как и для Фра Липпо Липпи в бессмертной поэме Браунинга, так что Искусство показалось мне все–таки неким компромиссом. Претворив свои мысли в дело, я вскоре очутился в Париже и снял квартиру в грязном подвальчике квартала Монпарнас. Моими соседями были фотографы: один, по имени Л…и, называл себя художником, а его партнер Г…с кичился своими деловыми способностями. Л…и был сыном пастора — некогда широко известного в Англии шарлатана, а мать, в отвращении от того, что родился мальчик, воспитывала его как девочку, насколько ей это удавалось. Он даже спал с ней до восемнадцати лет — о последствиях нетрудно догадаться.

Г…с был сопливым говнюком. Л…и носил длинные волосы, никогда не мылся и редко брился. Его снимки были ниже всякой критики, ну а манеры… Мерзкая парочка подлых маленьких скунсов!

На чердаке того же здания жила С…и Б…с, общая давалка всего квартала и живая иллюстрация Евклидовой теоремы о том, что Дыра всегда больше своей Четверти. То была грязная рваножопая мастерица с примесью ниггерской крови, проступавшей сквозь ее низовое белое происхождение. Она выкуривала целую уйму сигарет в день, а по ее гнилым зубам и смраду изо рта можно было изучать ее биографию. Она раздвигала тощие ноги перед всяким палаточным колышком, который могла заграбастать и силой затащить в свою вшивую, сифилитическую пихальню. Она долго была мокрощелкой Л…и, а теперь стала делить его с Г…с. Правда, они преимущественно дрочили, ибо штын из капустного кочана С…и был слишком резок даже для нюха Л…и, так что их корешки вряд ли могли как следует встать. Надеюсь, я больше никогда не увижу и не понюхаю образцы подобных червячков, и полагаю, ты простишь меня за то, что оскверняю твой слух столь тошнотворным вздором, хотя ты и журналист. (Могу поручиться за правдивость описания, поскольку прекрасно знаю эту свинью и мог бы вставить любого из трех лишь в порнографическую книгу. — Ред.) Мои художественные штудии продвигались очень медленно, так как бóльшую часть времени я отводил роману со Стивеном Джимсоном, к которому обращена Ода (см. ниже)[41]. Сей юноша обладал необычайной способностью находить содомитов в самых невероятных местах. Во время краткой прогулки по бульвару он опознавал собратьев по гомосексуальному пороку примерно в девяноста пяти процентах прохожих.

Он обретал счастье, лишь когда отыскивал сраку, в которой мог тотчас укрыться от холодного окружающего мира. Ему хотелось всегда знать, что по мановению его пальца тысячи девятидюймовых пушек сбегутся, дабы прозондировать коричневую трещину малютки Стиви. Я любил его шершавое симпатичное лицо; с великим пылом сосал его красивый, перетружденный карамельный жгут; выкачивал жидкое, но приторное семя из его головки; барахтался в чернильнице его очка. Я смешивал свою изобильную молофью с его не менее роскошным говнищем — словом, мы любили друг друга.

Счастливые деньки пролетали слишком быстрой чередой за взаимной мастурбацией, беспримесной содомией и всеми прочими изысками преуспевающего педераста.

Даже сейчас я вздрагиваю при сладостном воспоминании о тех счастливых беззаботных днях. Мой шип, моя веселая махонькая писечка, мой дэви–привереда, мой напористый бычок в чайной чашке, мой отрадный мешочек фокусника всегда был готов запердолить в гнилушкино дупло и хорошенечко прочистить дымоход. Но теперь… — Он внезапно умолк и пустил немую слезу. Потянувшись к горшочку с медом (под коим я разумею здесь натуральную банку из подлинного фарфора с сахаристым продуктом самой настоящей пчелы), он окунул свой нильнизитандо в глюкозную массу, а затем вынул и, откинувшись назад, устало пожевал женьшень, одновременно остудив горло крепкой настойкой кантарид на старом бренди. — Теперь я уж не тот, что прежде, — проворчал он. — Эти воспоминания молодости расслабляют меня. После визита графини (будь неладна ее терка!) я еще больше ослаб и сомневаюсь, что даже Лейла смогла бы растормошить старый затвор хотя бы на час.

К тому времени мухи облепили копошащейся массой его мужественный старший член: они были похожи на могильных червей, откормленных женскими глазами. Опечаленная душа приободрилась, и капитан стой–смирно вновь стал самим собой.

— Отличный метод, — пояснил Архиепископ. — Как я выяснил, он помогает даже в наиболее запущенных случаях. Когда путана и профура отработают весь свой грязный репертуар, когда хабара и хавыра махнут рукой, а флика и фоска презрительно плюнут на эту штуковину, тогда Вельзевул придет на помощь, а праотец Авраам поверит в небылицы про Исаака. Раз уж ко мне вернулись силы, я попрошу тебя приютить меня в своем дерьмохранилище и спою тебе прекрасные песенки о временах моей молодости.

Не дождавшись ответа, он вскочил мне на спину, и зловонная залупа заебисто–загребущего засранца заерзала в моем зудящем заду.

CAPITULUM VIII Игры с надгробием, или Покойник и поп

Нет уж, не стану я приводить тех песен, что пел Архиепископ. Не годятся они для ваших нежных ушек, девочки мои! Напрасно вы обнажаете животики и ласкаете себя, истекая слизью и гноем, а ваши забитые навозом клистирные трубки хором поют мне прямо в уши, благодаря за мой аромат. Нет, говорю вам, я непреклонен, как сталь! Можете корчиться в самых разнузданных позах, можете крепко обнимать моего малинового воробышка, пока он не защебечет и не взлетит стрелой в голубые божьи небеса, но я НИКОГДА не стану развращать вас этими оскорбительными, греховными песенками. Я не приведу ни слова, ни звука, от которых покраснела бы даже самая скромная женщина, — никогда не приму я участия в растлении хотя бы одной непорочной детской души. Пизды, я защищу вас! Прочь, болты! Не приближайтесь к невинным девочкам и женщинам, для которых я пишу эту книгу благопристойных изречений набожного светила Церкви. Так что давайте закроем глаза на временную неучтивость праведного старца и простим его, ведь он виноват лишь в том, что родился во времена, когда народ был не столь разборчив! И давайте позволим ему вернуться к тихой, не богатой событиями автобиографии, коей он до сих пор так приятно и безобидно нас развлекал.

Вы позволите — позволите ли вы, грошовые хлюпалки? Что ж, девчонки навсегда останутся девчонками. Даже Адам совершил первородный грех из–за сущего пустяка… О, если вы будете так сосать, я просто с ума сойду… Перестаньте, ради бога! Вот вам песня.

Песенка Архиепископа

Я драл ее лоханку

И дрючил передок,

Сандалил запеканку,

Дербанил пирожок.

Пердолил ее пчелку,

Манилку семенил,

Чекрыжил голощелку,

Болтом по ней водил.

Имел ее в корыто,

Взбирался на друшляк,

И шуровал открыто

В парилке мой елдак.

Я трахал ее киску

И ставил ей пистон,

Давал сосать ириску,

Вступал в перепихон.

Кидал за палкой палку,

Оладушек порол,

Впендюривал ей скалку,

Насаживал на кол.

Запаривал кукана

И дуло шлифовал,

Вафлями из банана

По штуцеру пулял.

Я в ножички игрался,

Зондировал дупло

И с пудингом сношался

Всем чирышкам назло!

Я чистил сковородку,

Прожаривал стручок,

Натягивал пилотку

На свой большой крючок.

Коптил ее селедку

И колбасу вставлял,

Топырил посередке,

В лохматый сейф вдувал.

Чесал ее кошелку,

Пихал в дырищу кляп,

Скреб пестиком ей челку,

Чтоб шомпол не ослаб.

Приходовал пердильник,

Вонялку бороздил,

Но бравый щекотильник

В мохнатку угодил.

Вы поняли, наверно,

Кто будущий отец, —

И скорбь его безмерна…

Тут песенке — конец!

Ну вот, а теперь оставьте меня в покое, и я продолжу рассказ Архиепископа.

Почему столь сладкие деньки не могут длиться вечно? Ах, Джимсон! О, божественный маэстро со своей оперой Оранж–Пико! При страстной мысли о твоем дорогом говносборнике мои кальсоны по–прежнему заливает сливочный эликсир бессмертия. Но все кончилось, причем трагично. Беспечный юнец слишком близко подпустил к себе С…и Б…с, и ее дыхание сгубило его (что случилось бы с любым другим существом, стоящим на эволюционной лестнице чуть выше Л…и или Г…са, а уж они–то защищены своим беспробудным пьянством). С разбитым сердцем и ментулой, повисшей, точно плакучая ива (хоть она больше и не плакала), покидал я то, что осталось от Стиви. Я даже попробовал расквитаться с воровкой Смертью! Набросился на любимый труп и содомил его денно и нощно. К тому времени я уже возмужал и полностью превзошел свою же ребяческую возню с королевской соусницей распущенной правительницы Э…да. По мере разложения (а вонь была ужасная, поскольку заквасочка С…и пропитала всю его тушу), я бешено забивал свой гузнотер в появляющиеся дырки, словно в безумной надежде запрудить рокочущую реку проклятой пагубы и погибели. Больше недели я и впрямь прилагал для этого все силы. Пациент в действительности набрал вес. Но время — всегда на стороне выносливых. На вторую неделю я с трудом сохранял горизонтальное положение, на третью он неуклонно сдавал позиции, на четвертую — рассыпался подо мной на куски, а на пятую я прилежно и добросовестно пердолил эти куски один за другим, но все — без толку. Пользуясь бессмертными словами По, Стивен Джимсон превратился в полужидкую, отвратительную, гниющую массу[42]. Даже не думай, будто мое чувство было ослаблено столь ничтожным обстоятельством! Нет, уверяю тебя! Клянусь на сей священной реликвии, — он достал кусок Истинной Закидушки с трипперной каплей святой Магдалины и благоговейно облобызал его, — что на этом возлюбленном теле не осталось ни пяди, которую по–хорошему еще можно было бы раздербанить. Пока эта масса сохраняла хоть какую–то вязкость, я драл ее не по–детски. Но вскоре она застыла, и я поневоле отступил. Однако моя любовь к родному Стиви была так велика, что я пропорол дырку в его надгробной плите и целых полгода ни на миг не покидал этого освященного клочка земли. Тем не менее, мое духовное начальство вскоре вставило мне палку в колеса. Я оставался бы на могиле и поныне, если бы мне не напомнили, что меня ждет великая карьера и что негоже для мужчины — тем паче христианина! — допускать, чтобы личная скорбь, как бы глубока она ни была, затмевала наш долг пред этой прекрасной жизнью. Тщетно возражал я, что для меня не осталось в мире никакой красоты, а единственный мой долг — перед мертвым возлюбленным. Но иезуит был хитер. Во имя этого долга, — настаивал он, — ты не можешь извлечь свою медную палицу из мемориального камня, но если ты ее не вытащишь, я непременно отрублю ее, причем сию же минуту, черт возьми! Я не собираюсь торчать здесь целый день: у меня дома петличка заждалась моего букетика. Только не так блядски быстро, мистер, прошу вас! — взмолился я. — Ведь у каждой медали есть две стороны. Отрубите, если сможете! Он тотчас поднял меч и нанес яростный удар у самого корня моей кропильницы, однако оружие переломилось. О нет, я вовсе не хвастаюсь твердостью своего бессрочного арендатора! Напомню тебе следующий научно доказанный факт (см. исследования Герберта Джэксона): если пустить струю воды с достаточной скоростью, она станет прочной, словно сталь. Все эти месяцы непрерывной содомии без отдыха или передышки я практически не сбавлял своего трахального темпа. Но по–настоящему велик лишь тот, кто в победный час навязывает разумные условия перемирия, а вовсе не тот, кто оскорбляет и доводит до отчаяния противника, возможно, уже готового пойти на обоюдовыгодный компромисс.

— Пойдемте, святой отец! — обратился я к изумленному священнику. — В жопе еще остались самые отменные какашки.

Таким было мое нежное прощание со Стивеном Джимсоном.

Но Лейла, подбежавшая меня обнять, впервые в жизни потерпела неудачу. Семь дней сражалась она с моим длиномером, точно Палинур[43] с волнами, но у нее так ничего и не вышло. Я побил все рекорды в беге на долгую дистанцию и нуждался в отдыхе. Даже роскошный таз моей юношеской зазнобы не сумел меня возбудить: раз уж реакция началась, остановить ее ничто не в силах. На восьмой день Лейла откинулась навзничь с усталым, протяжным воем, а на двадцать шестой она очнулась и попробовала еще. На сей раз ее усилия увенчались успехом: три капельки драгоценной жидкости просочились в ее хлебало и разбередили язвы у нее во рту. Я снова стал мужчиной.

О, как неисповедимы пути Господни! Из этих–то трех капелек появились на свет трое моих сыновей! Едкое пламя моей расточительности вызвало раздражение Лейлиного язычка, она закашлялась и выплюнула их. Три капельки упали, соответственно, в раздувшиеся птичьи гнездышки трех монастырских профураток, которые случайно дрочили поблизости, нисколько не опасаясь грядущих последствий! Однако Немезида настигла их! Все до одной зачали и родили сыновей, которых назвали Иисусами, полагая, что рядом не было ни единого мужика. Забывшись в любовном трансе, они даже не подозревали о том, что коварные сперматозоиды попа́дали, точно мячики, на афродизиачные теннисные корты их эдемских садов.

О том, как я обрюхатил саму Лейлу, о наших шалостях во время ее беременности и своем веселье на ее родах (никакого сравнения с Месячным пойлом, которого я тоже еще коснусь!) — обо всем этом я расскажу тебе, как только справлю нужду. Ведь я уже восьмидесятилетний старик, и ты должен побаловать меня целой шеренгой тепленьких зародышей и сифачных дырок, которые капеллан только что доставил к моему утреннему представлению.

CAPITULUM IX Зад и зуд, или Манеры модистки

— Секрет Лейлиной любви ко мне, — сказал добрый старичок, вынимая свою взмокшую неваляшку из шестимесячного козленка, испорченного зондом, и вставляя ее в еще теплые внутренности мертворожденного младенца, — кроется в ее пристрастии к быстрым и точным повторам любовного акта. Именно это я способен был ей обеспечить, как ты можешь судить по моему предыдущему рассказу, и мы жили в полной гармонии. Каждый месяц, когда у нее наступали регулы, я с особым вожделением упивался кровавой трясиной ее самого ценного телесного органа. Я мог бы днями валяться, взгромоздив ее бессловесную обжору на свой аристократический нос, и пережевывать тягучую, вязкую, клейкую слизь, которая вытекала из ее кровоточащих причинных частей. Вкус не поддается описанию — ты должен попробовать сам, чтобы оценить его по достоинству, ибо он превыше всяких похвал. (Ах, пройдоха! Я вижу, ты уже готов!)

Часы пролетали незаметно за этим восхитительным занятием, причем сама она лизала мой хвост огромным языком (таким большим, что она могла даже облизать себе нос) и теребя пальцами мои сливочные сырки. Время от времени она отрывала язык от моей любовной стрелы и запускала его в мою коричневую, морщинистую вонялку, наполняя меня приятнейшими ощущениями. Для разнообразия мы иногда составляли зверушку с двумя спинами, и я закачивал гадкую мужскую грязцу в ее вместительное молочное ведро или не менее гостеприимный навозоразбрасыватель.

Порой я подцеплял дьявольский трипак. Мой незадачливый жоподер скручивался в трубочку и начинал напоминать, скорее, рога Ovis Poli[44], нежели обычную отмычку спокойного и порядочного духовного лица. Но даже сама стриктура принесла свою пользу. Задержка семяизвержения, в котором состоит все Искусство и Таинство жанжаренья и пердоленья, значительно облегчилась благодаря естественному сужению уретры: когда я кончал, это больше походило на извержение Мон–Пеле[45], чем на убогую поповскую поллюцию средь мясного рынка. Мало того, едкий сок нездоровых выделений возбуждал потрепанную сливную трубу моей задорной Флиртины Всем–дам гораздо сильнее, нежели обычный младенческий супчик. Ее оргазм напоминал корчи мужика в белой горячке, подыхающего от стрихнина, столбняка и укуса гремучей змеи одновременно, а не облегчение простодушной, хотя и резвожопой христианочки, трущейся нямкой о больное горло священнослужителя.

С подлинным искусством оттягивала она заключительный взрыв до последнего момента, а затем, с воплем, который едва сдерживался моим гландоскребом в ее заплесневелом хлебале, извергала многоразличные секреции: блевотину, затхлую и тухлую кончину, говно, предваряемое сумерками пердящих богов, и всем прочим в одном экстатическом выбросе, рассчитанном на то, чтобы околдовать мир возвышенной жопоженственностью. Тем самым она получала физиологическое облечение, которое представляется нашим современным научным философам излишним оправданием игры в ножички.

Все это напоминало, скорее, Войну миров, нежели приземленный перепихон передка знатной дамы, ушедшей в загул.

Впрочем, она была не только выдающимся андрогином, но и превосходным флагеллантом: даже если бы это было не так, я все равно упомянул бы, во–первых, из уважения к даме (разве джентльмен пожелает останавливаться на недостатках безупречной во всех других отношениях особы?), а во–вторых, чтобы английские дворянчики не расхотели покупать твою книжку — точь–в–точь как английская община Парижа осталась бы равнодушной к его чарам, не водись там содомии.

Итак, вот краткое описание эротической сцены данного характера, в старом испытанном стиле Мэри Уилсон.

Для начала вскользь упомянем прекрасную модистку, слывшую строгой, но в действительности весьма похотливую, и двенадцатилетнюю девочку с совершенно безволосой щелкой, слывшую похотливой, но в действительности весьма строгую, а также ее школьную учительницу — тридцатилетнюю женщину с жопенью что твой паровой каток, пизденью что твой сланцевый карьер, и клиторищем что твой лорд Пенрин (по слухам, он простоял целых семь лет, невзирая на требования рабочего[46]). Девочку они положили в неудобном положении на стул, и мы с Лейлой с пугающей похотью в глазах стали наблюдать за этим сладострастным зрелищем. Затем учительница обратилась к маленькой жертве с такими словами: Ну что, нахальная сучка, хочешь? Хочешь? Возбужденная до безумия этой эротической фразой, она неистово задрала свои нижние юбки и обнажила великолепную розу. Петушок, кудахтавший, точно курочка, откладывал туда яичко всякий раз, когда она об этом подумывала, что случалось около 67 854–х раз в минуту. Она схватила розгу и ударила девочку по з.дн.це. О–го–го, как здорово! Да! — почти завопила она, подкрепляя каждое слово жестоким ударом, который (уж так она распалилась) чаще всего попадал точно в цель, а страдалица напрасно молила о пощаде и обещала больше никогда так не делать. — Тварь! Я буду сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь, да, сечь — сечь — сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь тебя, пока не хлынет кровь! Утомившись, она подрочила и ушла, предоставив уже кровоточащую попку девочки модистке, которая вставила одной рукой пиздотык в свою лавочку, а другой схватила страшное орудие пытки. Ах, какая попка! — воскликнула она. — Как приятно ее пороть! Какой славный задок! Я должна — хочу — могу — буду — могла бы, хотела бы, должна была бы сечь ее. Она одно временно исчерпала запас вспомогательных глаголов и ресурсы вспомогательного пиздотыка (купленного во Вспомогательных товарах), и отброшенный годмише праздно упал на пол. Позвольте мне, мадам! — сказал я, впервые выступив вперед. Благодарю вас, святой отец! — ответила она, и я просунул свою папистскую грушу в ее фруктовую корзину. Тогда модистка принялась за дело, и розга блеснула в воздухе.

Над девушкой взмывала розга,

Поблескивая в тучах грозно, —

Темнело в глубине очко,

Когда с напором океана,

Она, вступая в схватку рьяно,

Разверстое хлестала О! —

как чуть было не обмолвился в стихах Вальтер Скотт. Ах! — завопила она в полнейшем восторге неистовой похоти. — Я буду сечь — сечь сечь сечь — сечь сечь — сечь сечь — сечь — сечь — сечь — сечь сечь — сечь — сечь сечь сечь — сечь сечь — сечь — сечь сечь сечь сечь — сечь — сечь сечь — сечь — сечь сечь сечь — сечь — сечь сечь сечь сечь сечь сечь — сечь — сечь сечь — сечь сечь — сечь — сечь — сечь — сечь сечь сечь тебя, любимая. (Обращаю внимание знатоков бичевания на ритмические различия между нею и элегантной школьной учительницей.) Это продолжалось так долго и однообразно, что, наверное, будет лучше, если ты попросишь своих читателей возвращаться к началу всякий раз, как только им понадобится вызвать требуемую эрекцию, — по песенному принципу, — а потом кончать, словно в заключение последнего куплета.

Ребенка уже развязали и позволили ему вымыть свое израненное седалище, пока элегантная учительница и легкомысленная модистка сидели на роскошной софе и восстанавливали растраченные силы вином и пирожными, беседуя о прошлых приключениях и воображая новые сладострастно–соблазнительные сцены.

Однако мой собственный опыт был намного серьезнее. На мой взгляд, бичевание — лишь насмешка, если жертва при нем выживает. Когда я достиг совершеннолетия, отец решил устроить настоящий пир. Его многочисленные чернокожие рабы (да, знаю, дружище Г…мс…т, ты думаешь, что я лгу, но хотя к моменту моего рождения отец мой жил во Франции, потом он купил плантацию в Вест–Индии, и, как послушный сын, я отправился туда на веселое празднование), его многочисленные чернокожие рабы, как я только что сказал (да ты парень не промах, я тоже знаю, что рабство отменено в большинстве стран Вест–Индии, но мой отец жил на секретном острове, который даже не нанесен на карту и защищен от посторонних глаз туманами, вызванными беспрестанным пердежом его моряцкого населения), его многочисленные чернокожие рабы (надеюсь, теперь–то все ясно?) незадолго до этого составили разветвленный и потаенный заговор: они условились срать мимо кадок с мелассой, тем самым лишая своего хозяина продуктов старательно разработанной им диеты, состоящей из отходов сахарного тростника. Поэтому он решил, что их наказание должно послужить уроком для всего острова, и в то же время собрался отметить мое совершеннолетие в соответствии со столь благоприятным моментом.

Вероятно, ты считаешь, что этому стоит посвятить целую главу и отдельную— беременности Лейлы. Тогда я прервусь и уделю часок–другой пузочесанию и мандогребству с какой–нибудь из свободных дырок, пока ты настучишь все то, что я уже рассказал.

CAPITULUM X Семейные сношения

— Под широкой верандой фамильного особняка выстроились в ряд рабы. Надсмотрщики с длинными пастушескими бичами и могучими жесткими елдаками стерегли их, изредка утоляя похоть в дымящихся негритянских жопах. Отец и матушка вышли с сестрой и со мной и, не теряя зря времени, заняли позы для тех услад, что составляют основу семейного уклада во всем мире. Поскольку это был мой день рождения, я находился посередке. Я лежал на спине, подняв ноги, пока симпатичный живчик отца буравил мою сочную задницу, а центральная борозда матушки нанизывалась на мой плужок. Сестра оседлала мою голову, и сладкий соус стекал с ее цветной капустки прямиком мне в рот. Благодаря искусному расположению зеркал мы наблюдали за всем происходящим, и по знаку отца главный надсмотрщик вывел вперед пухловатую девчонку с совершенно белой кожей. Она громко завопила, моля о пощаде, но это было бесполезно. Ее вмиг привязали к треугольнику, и похотливый негр начал отхватывать плеткой огромные шматки мяса с ее спины. Мы бредили в унисон под ее вопли, а затем наши семейные фонтаны одновременно брызнули пенистыми струями сладострастия.

Прежде чем бабенка отключилась, надсмотрщик приказал остановиться. Она была молодая, скромная девушка, и по его сигналу на нее набросились трое здоровенных негров. Не обращая внимания на ее крики и слезы, они засандалили свои вонючие жопооткрывашки в ее нежную киску, говнощелку и хрупкий ротик соответственно. Последнему амбалу не повезло: агонизирующая девчонка вцепилась зубами в его затычку и поранила ее. С сатанинским ревом чернокожий дикарь вырвал ей зубы голыми руками, удерживая ее за волосы, и вновь засадил свою сальную пробку в ее варежку, тем самым отчасти подавив жалобные крики и чуть не задушив ее, а пару секунд спустя его бурлящее–блаженное бланманже хлынуло пенящимся потоком ей в глотку. В тот же миг парочка на противоположном конце затопила ей кишки, сломав перегородку и превратив нежные внутренности незадачливой девчушки в океан страданий, поскольку все, с чем соприкасалась их едкая, ядовитая слизь, начинало разлагаться. Девица лишилась чувств. В бешенстве отец подскочил и принялся хлестать ее плеткой по окровавленному лицу, но все было тщетно. Его начали отговаривать. Когда она очнулась, он заорал, набил ей живот кайенским перцем и оставил на палящем солнце! Следующим привели десятилетнего мальчика, и матушка, взяв иглу и тонкую серебряную проволоку, так туго зашила ему уретру, что через нее не могло просочиться ни капельки жидкости. Затем она схватила его юный смычок и множеством чувственных прикосновений пробудила у паренька желание, при этом саму ее обслуживала вереница рабов, которые своими пылкими блудодеями разоряли ее кустистое гнездо. На мучения бедного мальчонки страшно было смотреть, но эротическая фантазия матушки не ведала границ. Примерно через час после начала что–то внутри у него не выдержало, и вместе с ужасным воплем, который матушка слушала с горделивой довольной улыбкой, ласково целуя мальчишеские губы, изо рта у него хлынула кровь: он скончался в муках.

Теперь пришла пора и моей сестре выбрать для себя забаву. Ее похотливый взгляд остановился на красивом чистокровном негре с великолепным торсом. Подозвав к себе, она одарила его пламенным взором, тотчас очаровавшим беднягу. Сестра озорно обнажила свою смуглянку–бесс, и боязливая тростина парня приподняла прелестную головку. Сестра позвала на помощь, завопив, что раб хочет ее изнасиловать. Надсмотрщик, нередко присутствовавший на подобных развлечениях, взмахнул палкой и сильно ударил по преступному посоху, который сразу же поник. Хохотушка продолжала флиртовать, пока оскорбление не повторялось, а за ним опять следовало наказание. Она подходила все ближе, кружась в восхитительном танце, а жестокая трость вновь и вновь обрушивалась на домкрат вопящего раба. Подойдя еще ближе, она щекотала волшебным язычком чувствительный пудинг, тот неизменно вставал, а надсмотрщик укладывал его искусным ударом. Будешь знать, как пялиться на хозяйку, мерзавец! — кричала она, ластясь своим разгоряченным родимым пятном к измочаленному брюховспарывателю. В конце концов, несмотря на все свое искусство, она больше не могла поднять поникшую головку, превратившуюся в бесформенное месиво. Припав нежным ротиком к окровавленному кончику, она с беспредельной похотью принялась жевать и глотать промежностный пудинг вопящего негра. В завершение трапезы она зверски укусила его волосатые подвески и заглотнула их с острейшим наслаждением. Не удовлетворившись зрелищем учиненных страданий, сестра приказала проткнуть его ягодицы металлическими крюками и раздвинуть их, после чего вбила клин ему в очко, так что сломался таз. С адским хохотом она подписала вольную и вручила ее негру.

К тому времени ее страсти достигли горячечного накала. Сестру мог удовлетворить, как минимум, осел. К счастью, во дворе стоял жеребец, которого привели и поставили в позу. Мало–помалу он прокладывал путь в ее огненную пещеру гармонии, а леди, разрываясь между экстазом и агонией, кончала снова и снова.

Теперь следовало подумать о моих собственных желаниях. Я выбрал следующую комбинацию: одному рабу туго зашили очко и накормили его кротоновым маслом, другого обсыпали сахаром и вываляли в муравейнике, а третьему я выпустил кишки и заставил его съесть их, пока они еще дымились. Четвертого и пятую — мужа и жену — я запер и кормил их собственными детьми, а затем друг другом, всячески увеча их, но не лишая жизни.

Все эти сладострастные приказы вскружили мне голову, и хохмы ради я обезглавливал других рабов и затыкал им трахеи своим пунцовым шомполом, пока остальные по очереди меня содомили. Я не мог оторваться от сей восхитительной забавы до самой ночи, когда отец воскликнул, громко загоготав: Клянусь Господними мудями, Галахад, уже некому будет приготовить ужин!

Однако моя сестрица была не только красива и добра, но еще и умна. Надсмотрщики разожгли из палок костер, и вскоре она пожарила отменное ниггерское мясцо. Вместо супа она подала нам жеребцовое желе из своего замусоренного кукушкиного гнезда, вместо рыбы — превосходное блюдо из соскобов старых негритянских махерок, на первое — кучу яиц в говенном соусе, а также груду требухи и вкуснейшую зобную железу, вместо овощей — желудки наших жертв (объедение под стать Ковент–Гардену[47], ведь питались они исключительно дарами земли), ну а на смену блюд — прекрасное бедро. На десерт она обнесла нас своей собственной земляничной поляной, а пряности с той же легкостью были извлечены из ее ароматной прямой кишки.

Она ссала белым вином, кончала ликером и потчевала нас красненьким почище бургундского: редчайшая удача — как раз в то утро у нее начались месячные!

Ах, как же хорошо мы поужинали, сынок!

Но зачем подробно останавливаться на той ночи? Вчетвером улегшись в постель, мы заливали одну простыню за другой. Даже Лейла не смогла бы вызвать у меня хотя бы доли того экстаза, что я испытал благодаря сестре и матери, которые постарались справить мне воистину славные именины, особенно когда отец — чистейшей души человек! — пришел им на подмогу по своей грубовато–добродушной староанглийской привычке.

Э–эх!..

CAPITULUM XI Коллапс казуиста, или Апофеоз Архиепископа, а также Роды уродов

— Когда церковная карьера вновь вырвала меня из объятий сопротивлявшейся семьи, какое грустное то было расставание! Прощайте, солнечные брега Таинственного острова в Карибском море! Прощай, прелестная лоханка моей очаровательной сестрицы! Прощайте, кровосмесительный камелек моей матушки и огнедышащий вулкан моего мужественного родителя! Быть может, никогда больше не увижу я ваши милые лица и никогда не сыграю на ваших блаженных охотничьих угодьях в пузощупа…

С тяжелым сердцем отправился я в путь и после приятного, хоть и не богатого событиями плавания вновь ступил на английскую землю. Оказалось, что на смену моей брошюрке Пизды: пара способов, как их ебсти, которая привлекла благосклонное внимание всех слоев общества, пришла пространная, но, на мой взгляд, нудная монография турецкого муллы под названием Сраки: пара мыслей о том, как их лизать.

Стол моей библиотеки (тогда я уже стал ебукингемским викарием) был буквально завален посланиями от различных церковных сановников, включая самого Папу римского, призывавших меня направить все силы на подготовку контрудара и развенчать самонадеянного еретика. Я подчинился и публично вызвал его на состязание в Альберт–холле[48]: он должен был доказать на практике свой догмат, а я — свой. Басурманин отказался, что само по себе было уже победой. Когда следующей весной я выпустил монументальный Трактат о вершинах и впадинах, где исчерпывающе излагался весь предмет, мулла вновь впал в заслуженную опалу и, тщетно попытавшись задобрить Фортуну поэмой о кулинарном использовании плацент, кою ожидала судьба мертворожденного младенца, отказался от неравного поединка и позволил затрахать себя в жопу до смерти в главном хаммаме Константинополя.

В знак одобрения моей службы Папа назначил меня на жирное епископское креслице, с правом свободного пользования всеми хористами в округе. Но я отлынивал от работы иными способами, ведь Лейла по–прежнему была со мной, а ты ведь знаешь по собственному опыту: сто́ит ей хоть разок заманить твоего отца–исповедника в свою изумительную западню, и очень непросто будет оттуда выбраться.

Дело было так. Англичане все еще высаживались нескончаемой чередой на солнечные берега Нидерландов, когда моя девятисотая на тот час сливочная поллюция прогрохотала, подобно волне, разбиваясь живым фонтаном. Обычно мы торжественно отмечали эту поллюцию, поскольку ее наступление знаменовало скорое завершение сезона томатного соуса. Несмотря на все мои усилия, мне никогда не удавалось добиться тысячи. Полагаю, девятьсот — это своего рода физиологический предел, так сказать, для одного подхода. В лучшие мои времена цифры были такими:

0–100,

83 мин

101–200,

78 мин

201–300,

57 мин

301–400,

59 мин

401–500,

68 мин

(Потерял время в самый разгар:

приспичило ссать.)

501–600,

54 мин

601–700,

60 мин

701–800,

79 мин

801–900,

93 мин

901–1000,

266 мин

1001–1100,

793 мин

Бросил в отвращении.

Ты спросишь, почему Лейлиных месячных не хватало на тысячу, если, судя по цифрам, это занимало всего 14 часов 57 минут? Дело в том, что она была своеобразно устроена в этом отношении. Ее так называемые месячные наступали через каждые четыре дня и длились не более двенадцати часов. Поэтому я всегда срезался примерно на 925–м разе.

Вся мудрость сего природного установления вскоре прояснится.

Желательность рождения еще одной Лейлы окрылила (если воспользоваться метафорой) органы размножения вшивобороздчатой барачной шмары. Так что дальнейшие факты не должны вызывать удивления у истинного ученого.

Как я уже сказал, мы отметили девятисотую палку кратким, но радостным гимном во славу Господа, сотворившего нас, и я на минуту вытащил свою взмокшую колбасину, чтобы вытереть досуха (ничто так не отравляет игру в повара и бабульку, как повышенная скользкость дамской яйцебойки), а когда вернул ее в ножны, девчушка настолько прибалдела, что на секунду забыла о защите от нежелательной беременности. С этой целью она всегда сокращала мышцы вагины в двух местах: в районе вульвы (дабы зажать церемониймейстера) и возле матки (чтобы оплодотворяющая жидкость, или, как она любила называть ее, орудийная смазка не успела сделать свое черное дело). Оставшееся пространство, превосходившее Пещеры Кентукки, в сезон отводилось под уборную, а в остальное время — под общественный сральник для чудесной коллекции червячков и прочих рептилий, с которыми она никогда не расставалась. В частности, у нее был один ленточный червь (славный парень, я хорошо его помню: с интеллектом, как у Ньютона, и хвостом, похожим на зубочистку); она его просто обожала. Так что никакой опасности не было. Но в тот раз она расслабилась, и моя меласса, или мой детородный пудинг, если ты предпочитаешь это выражение, просочился в ее утробу, она зачала и тридцать шесть дней спустя нарожала целую ораву спиногрызов. Напрасно стоял я подле кровати, заебывая каждого до смерти, как только он появлялся на свет, и отбрасывая в сторону. Я был бессилен. Не буду подробно останавливаться на этой мучительной теме: достаточно сказать, что в действительности родились не менее ста семидесяти пяти штук (как назло все девочки, с обезьяньей и улиточной примесью по материнской линии — я давно подозревал об изменах, хоть и не мог их доказать), и наша репутация была бы погублена, кабы не хитрость и находчивость, которые всегда выручали меня в самых трудных и неблагоприятных ситуациях. Я подкупил камердинера Папы, чтобы он спрятал их в ночном горшке Его святейшества, и, решив, что к нему вернулась белая горячка, понтифик отдал распоряжение мгновенно их уничтожить. Когда же он проведал о шутке, его гнев сменился радостью оттого, что хотя бы на сей раз обошлось без D.T.[49] Осознав весь комизм положения, он рассмеялся и назначил меня архиепископом. Так Господь творит чудеса и обращает мнимое зло к добру.

Мне хотелось бы остановиться поподробнее на приятных воспоминаниях о Лейлином поддувале, каким оно было в краткий период беременности. Представь себе, как ее сальный животик вздымается при одной мысли о ебле, как твой двадцать первый палец постоянно щекочут бесчисленные пальчики множества зародышей, как ее наполняет странная слизь, и ты уносишься в страну блаженных грез, которые не описать в словах! Да уж, чудесное было времечко… Но послушай, паренек, эти разговоры отвлекают меня от архиепископских обязанностей. Сегодня после обеда у меня встреча с епископами, которых необходимо выебать. Наверняка, тебе хватит материала на целую книгу. Советую сматывать удочку и подлечить свой шанкр. Уверен, что ты ничего не расскажешь о маленькой неприятности с Графиней, и надеюсь еще увидеться с тобой в скором времени — тогда–то я и продолжу рассказ о своей жизни. Оревуар, и прощай! Да благословит и сохранит тебя Господь! Да призрит Он на тебя светлым ликом Своим и дарует тебе покой — ныне и присно, аминь!

Он перекрестился, плюнул мне в левый глаз и кончил в правый, а затем с изысканной учтивостью проводил до двери. У ворот он запечатлел нежный поцелуй на моем очке и на прощанье деловито вздрочнул мой усталый черепан.

Я отключился: от великого церковнослужителя осталось лишь воспоминание.

Словарик синонимов и фраз из развратного романа

Анус:

вонялка, гнилушкино дупло, говнодырка, говнопровод, говносборник, дерьмохранилище, жопа, жопенция, жопень, зад, задница, задок, клистирная трубка, коричневая трещина, корма, любовный проход, навозоразбрасыватель, очко, пердильник, попка, прямая кишка, седалище, срака, чайная чашка.

Вагина:

бессловесная обжора, бона–роба, булочка с маслом, вадемекум, ватерклозет, ведро с дегтем, волынка, вульва, галиманда, гардеробная, голощелка, грошовая труба, дамская яйцебойка, двустворчатый моллюск, двухпенсовое метро, дикое яблочко, друшляк, дупло, дырка, дырища, закидушка, западня, запеканка, земляничная поляна, индийский каучуконос, калтычок, камелек, капустная грядка, капустный кочан, картофельная яма, кисет, киска, кобургская буханка, колодец–при–швальборо, корыто, кошелка, крысиная ловушка, кукушкино гнездо, куна, кустистое гнездо, лавочка, ловушка для угрей, лоханка, лохматый сейф, манда, мандель, мандятина, манилка, махерка, мешочек для студня, минжа, мокрощелка, молочное ведро, мохнатая муфта, мохнатка, мохнатый сейф, мушмула, нагнетательный насос, ножны, нямка, огненная пещера гармонии, оладушек, омаровая верша, парилка, передок, петличка, пизда, пизденка, пиздень, пилотка, пирог с баранинкой, пирог с гусиными потрохами, пирог с крольчатинкой, пирожок, пихальня, плавильный тигель, плотская ловушка, подвальная дверца, поддувало, почечный пудинг, продолговатый чирей, пролом, птичье гнездышко, рисовое поле, роза, сальная дырка, сковорода, сливная труба, смуглянка–бесс, соломенный домик, соусница, теннисный корт, терка, устрицеловка, утиный пруд, фруктовая корзина, хваталка, хлюпалка, цветная капустка, центральная борозда, часовня, шахна, шлица, штуцер, щелка, щель, эдемский сад.

Груди:

бидоны, буфера, дойки, масляные головки, сиськи, титьки.

Женские выделения:

заквасочка, облатка, сопли.

Клитор:

любовный бугорок, похотник, фалда фантастической фашины, шишечка.

Мастурбация:

дрочить.

Мошонка:

висюльки, любовные мочки, мошна плодовитости, муде, подвески, сливочные сырки, сумки, яйца.

Мужские выделения:

бурлящее–блаженное бланманже, вафли, детородный пудинг, желе, жеребцовое желе, живой фонтан, жирный фонтан, кефир, кончина, кончить, любовная эссенция, любовное зелье, любовное пойло, любовные вафли, манный пудинг, меласса, младенческий супчик, молофья, мужская грязца, обвафлиться, орудийная смазка, подливка, поллюция, сексуальный соус, сливки, сливочный эликсир бессмертия, сок, сочок, сперма, спустить, усладительный пудинг, шотландский бульон, эмоциэмульсия.

Оргазм:

огненная колесница.

Пенис:

агрегат, атенеум, ахтерштевень, баклажан, банан, барабанная палочка, баранья ножка, бессрочный арендатор, блудодей, бобомет, болт, брюховспарыватель, букетик, буравчик, бычок, ванька–встанька, вибрирующий камертон, вялый–вилли, гландоскреб, горлопан, гузнотер, гусиные потроха, двадцать первый палец, девятидюймовая пушка, длиномер, домкрат, достоинство, древо жизни, дрын, дэви–привереда, елдак, елдачек, железяка, живчик, жоподер, жопооткрывашка, затвор, затычечка, затычка, ириска, капитан стой–смирно, карамельный жгут, кивер, кинжал, кишкодер, кляп, кожемяка, колбаса, колбасина, копье любви, корешок, краник, кронштейн, кропильница, кувалда, кукан, кулик, курощуп, леденец, лындик, лысый отшельник, любилка, любовная стрела, малиновый воробышек, мандомер, медная палица, мейстер–иоганн–четверг, ментула, мешочек фокусника, мозговая кость, мужественный старший член, неваляшка, нильнизитандо, нож для масла, ножик, огнедышащий вулкан, орудие, отец–исповедник, отмычка, палаточный колышек, папистская груша, пестик, петушок, пиписька, писенька, писечка, писюнчик, плужок, поскребыш, посох, похотливая скалка, поц, прибор, промежностный пудинг, пудендум, пунцовый шомпол, рысак, рычажок, садовый прибор, сальная пробка, скакательный сустав, смычок, сосиска, спасательная дубинка, средний палец, старина–слизняк, стержень с пурпурным набалдашником, стручок, тапиоковый пудинг, таран, тимошка, третья нога, тростина, фаллос, хвост, хер, хуй, церемониймейстер, червячок, черепан, чирышек, чувствительный пудинг, шип, шип–во–плоти, шланг, шнобель, штуковина, щекотильник, щупальце, юлий–цезарь.

Половой акт:

вдувать, впендюривать, дербанить, драть по–взрослому, дрючить, дурахерачиться, ебатория, ебаться, ебля, ебсти, жанжарить, засаживать, зондировать, игра в ножички, игра в повара и бабульку, игра в пузощупа, иметь, кинуть сухопутную палку, кожемячить, коптить селедку, мандогребство, насаживать на кол, натягивать, наяривать, оттопыриваться, палка, пердолить, перепихон, порево, пороть, приходовать, пропаривать, прочистить дымоход, пузочесание, салотерка, сандалить, семенить, сношаться, содомия, ставить пистон, топырить, трахаться, трахтарарах, хуебошить, чекрыжить, чесать кошелку, шлифовать дуло, шуровать, щекотить дупло.

Эрекция:

ирландская зубная боль, стояк.

Примечания

1

Дейли Мейл. — Прим. ред. англ. изд.

2

О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

3

Засунь свой нос мне в жопу (лат.).

4

Уильям Швенк Гилберт (1836–1911) — английский драматург, автор пародий и юмористических стихов, опубликованных в сборниках Баллады Бэба (1869) и Новые баллады Бэба (1873) и позднее объединенных в один том под названием Песни савояра (1898). — Прим. пер.

5

Глава первая (лат.).

6

Бездна — обиталище развоплотившихся душ грешников, ожидающих воскрешения. Упоминается в притче о бесах (Лк 8:26–36). — Прим. пер.

7

Президент Теодор Рузвельт (1858–1919) и король Эдуард VII (1841–1910). Оба находились у власти в 1904 г. — Прим. ред. англ. изд.

8

Вот беда! (фр.).

9

Из поэмы Р. Браунинга Сочельник и Пасха (Christmas–Eve and Easter–Day, 1850). — Прим. пер.

10

Звукоподражание. — Прим. пер.

11

Корнелий Генрих Агриппа Неттесхеймский (1486–1535) — немецкий врач и философ, теоретик оккультизма. В 1524 г. — лейб–медик матери короля Франциска I в Лионе, в 1528 г. — историограф Маргариты Австрийской, наместницы Нидерландов. Основные сочинения: О недостоверности и тщете всех наук и искусств (1530), Оккультная философия (в 3–х книгах, 1530–1533). — Прим. пер.

12

Ауреол Теофраст Парацельс (наст. имя Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Хохенхейм) (1493–1541) — швейцарский философ, естествоиспытатель и врач, получивший прозвище Лютер в медицине. Наиболее полно и систематизировано изложил т.н. оккультную пневматологию. Основные сочинения: Оккультная философия, Толкование 30 магических фигур и др. — Прим. пер.

13

Джон Аддингтон Саймондс (1840–1893) — английский писатель, автор знаменитых Мемуаров, где описана гомосексуальность в привилегированных школах викторианской Англии. — Прим. пер.

14

В древней аттической комедии пляска хора, изображавшая состояние пьяного, а также обозначение всякого непристойного танца. — Прим. пер.

15

Балморал — небольшой замок королевы Виктории в Дисайде, Шотландия. — Прим. ред. англ. изд.

16

Джон Браун (1826–1883) — скорее, друг, нежели слуга королевы Виктории. См. Tom Cullen, The Empress Brown (1969) и E. P. Tisdall, Queen Victoria's Private Life 1837–1901 (1961). — Прим. ред. англ. изд.

17

Черный Дозор. — Прим. ред. англ. изд.

18

Принц Уэльский, позднее правил под именем короля Эдуарда VII. — Прим. ред. англ. изд.

19

Королева Виктория (1819–1901). — Прим. ред. англ. изд.

20

Шотландские гвардейцы. — Прим. ред. англ. изд.

21

Спортинг Таймс — английская газета, прозванная в народе Розовой по оттенку бумаги. — Прим. ред. англ. изд.

22

Царь Давид. — Прим. пер.

23

Чарльз Джордж Гордон (1833–1885) — британский генерал, погибший при взятии Хартума. — Прим. ред. англ. изд.

24

Джордж Гордон был убит копьем, затем его обезглавили, а голову принесли в лагерь Махди. — Прим. ред. англ. изд.

25

Сэр Герберт Стюарт (1843–1885), отразил атаку арабов под Абу–Клеа, но три дня спустя был смертельно ранен. — Прим. ред. англ. изд.

26

Из Оды трубке английского поэта и пародиста Чарльза Стюарта Кэлверли (1831–1884). — Прим. пер.

27

Король Англии. — Прим. ред. англ. изд.

28

Король Эдуард VII. — Прим. ред. англ. изд.

29

Принц Уэльский. — Прим. ред. англ. изд.

30

Похоже, здесь скрыто имя некоего Фреда Артура, которого так и не удалось идентифицировать. — Прим. ред. англ. изд.

31

Виндзорский дворец. — Прим. ред. англ. изд.

32

Леди Мэри Пейджет (1865–1919) — жена сэра Артура Генри Фицроя Пейджета (1851–1928). — Прим. ред. англ. изд.

33

Артур Милнз Маршалл и Герберт Херст — авторы Практической зоологии для юношества (1892). — Прим. пер.

34

Поразительно, но эта история основана на реальном факте. 24 июня 1902 г., за два дня до коронации, король Эдуард VII внезапно заболел, и ему поставили диагноз перитифилит (современный аппендицит). Фредерик Тривз (см. ниже примечание к этой главе) прооперировал его, и коронация Эдуарда состоялась в августе того же года. За услугу, оказанную королю, Тривзу был пожалован титул баронета. — Прим. ред. англ. изд.

35

Леди Брук, Фрэнсис Ивлин Гревилл, графиня Уорвикская (1861–1938). Была членом кружка Дома Мальборо, который сформировался вокруг Принца Уэльского в ответ на ограничение светской жизни при дворе королевы Виктории. — Прим. ред. англ. изд.

36

Королева Александра (1844–1925) — супруга короля Эдуарда VII. Кроули безжалостно высмеял ее в Оде на рождение Александры (ок. 1909), частным образом опубликованной в Париже под псевдонимом Офелия Кокс (так звали легендарную английскую проститутку). Впоследствии весь тираж книги был якобы уничтожен британской таможней на основании непристойности и государственной измены. — Прим. ред. англ. изд.

37

Сэр Фредерик Тривз (1853–1923) — бакалавр хирургии и старший лейб–медик королей Эдуарда VII и Георга V. Специализировался в анатомии брюшной полости. — Прим. ред. англ. изд.

38

Санди Стренд энд Хоум Мэгэзин. — Прим. ред. англ. изд.

39

Гуд Уордз энд Санди Компенион. — Прим. ред. англ. изд.

40

Альпийские горные вершины, покоренные самим Кроули. — Прим. пер.

41

См. Стефанос в Бромокниге [стихотворный раздел сборника Подснежники из сада викария]. — Прим. ред. англ. изд.

42

См. Правда о том, что случилось с мистером Вальдемаром. — Прим. ред. англ. изд.

43

Кормчий корабля Энея. — Прим. ред. англ. изд.

44

Качкар, или горный баран (лат.). — Прим. пер.

45

Мон–Пеле (Лысая Гора) — вулкан в северной части о. Мартиника (Малые Антильские о–ва). — Прим. пер.

46

Джордж Шолто Гордо Дуглас–Пеннант, 2–й барон Пенрин (1836–1907) — владелец сланцевого карьера Пенрин в Северном Уэльсе. В 1897 г. подавил забастовку рабочих, получившую международный резонанс. — Прим. пер.

47

Королевский театр в Лондоне. — Прим. пер.

48

Королевский Альберт–Холл искусств и наук — концертный зал в Лондоне, подарок королеве Виктории от ее мужа, принца–консорта Альберта. — Прим. пер.

49

Delirium Tremens (лат. белая горячка). — Прим. ред. англ. изд.

Content

Развратный роман/The Nameless Novel

Пролог. Геройства глоталки, или Гардеробная Графини

CAPITULUM PRIMUM Сластолюбивые сорванцы, или Секс на селе

CAPITULUM II Жонглирование желе, или Цирк церковнослужителя

CAPITULUM III Бесталанный банан, или Вина винокура

CAPITULUM IV Закавыка Королевы, или Страницы дневника о моей жизни в Шотландии

CAPITULUM V Аппендикс Короля

CAPITULUM VI Тетушкина терка, или Жжение от жопокляпов

CAPITULUM VII Дрочащие фотографы, или Секреты страсти

CAPITULUM VIII Игры с надгробием, или Покойник и поп

Песенка Архиепископа

CAPITULUM IX Зад и зуд, или Манеры модистки

CAPITULUM X Семейные сношения

CAPITULUM XI Коллапс казуиста, или Апофеоз Архиепископа, а также Роды уродов

Словарик синонимов и фраз из развратного романа

Примечания