Виктор Косенков

МИГРАНТЫ

Посвящается моей жене.

Без нее эта книга была бы невозможна.

Вечером в темноте

Детей ведут из детского сада домой.

Ян Каплинский (эстонский поэт)

Было темно и очень холодно. Игорь Морозов с трудом разлепил глаза. Застонал. Нутро сжалось в спазме, желудок будто бы подпрыгнул к горлу. Судорожно сглотнув, Игорь перевернулся на живот и сумел кое-как приподняться на локтях. Тут его и вырвало мутной жижей.

Игорь точно помнил, как вечером наливался в баре, пропивал законную премию, выданную бригаде, с которой он колымил в Финке. До следующего объекта было три дня. Часть ребят осталась в Турку, здраво рассудив, что мотаться в Таллин[1] — только деньги зря тратить. А Игорю вот втемяшилось в голову: домой, и все тут. Ну да никто и не возражал. Подсобник, не бригадир. Даже если к началу не успеет вернуться, не велика беда. Морозов добрался до Хельсинки, там сел на паром и первым делом забурился в кабак, на верхнюю палубу. Пил Jack Daniel's, шиковал.

При воспоминании о выпивке кишки снова скрутило. На этот раз Игорь сдержался.

Он с трудом отполз в сторону, стукнулся головой о какой-то хлам на полу. В темноте захрустело. Сквозь гул в ушах Игорь слышал чьи-то голоса, крики, кажется, плач, но все это доносилось издалека, будто бы через вату. Голова гудела.

«Что они там мне намешали? — Он привалился спиной к стене, протер глаза. Поднимая руку, зацепился за гвоздь. Жилетка легко треснула и разъехалась по шву в подмышке. — Почему темно?»

Он хорошо помнил, как пил, как палуба стала крениться больше обычного. В тот момент Игорь направился в туалет. Со второй попытки попал в кабинку. С третьей попал в унитаз. А потом… Потом закрыл глаза. Открыл глаза. И оказался тут. В темноте, на холодном полу.

— Э-э-эй! — позвал Игорь.

Получилось негромко, голос был хриплый, сухой. Очень хотелось пить.

Словно в ответ издалека снова донеслись неясные голоса. Кто-то кричал. Кажется, плакала женщина.

Вопли, стоны, громыхание.

— Что происходит? — крикнул Игорь. Голова отозвалась такой болью, что некоторое время он ничего не соображал.

Но постепенно дурнота начала отступать. Глаза привыкли к темноте. Игорь обнаружил, что через отверстие в потолке проникает тусклый свет.

Весь пол был завален каким-то сухим хламом, трухой, кусками пластика. Знакомый до боли по стройкам гипсокартон разбух, покрылся густой плесенью и от любого прикосновения вываливался ломкими грязными кусками.

«Где я?»

В голове плясали сцены из фильма «Пила». Сейчас загорится экран, и страшная харя скажет что-нибудь жуткое… Абсурдный домысел подпитывала темнота, черные потеки на стенах и, главное, то, что он совершенно не помнил, как здесь очутился.

Не падал, головой не бился. Пил, конечно, но не столько же…

Никакой экран не загорался. Страх и оцепенение начали потихоньку проходить.

На всякий случай Игорь ощупал себя, но никаких наручников, ошейников, механизмов не обнаружил. Из одежды на нем осталась только сетчатая майка из синтетики и ветхие, расползающиеся штаны. Любимая кожаная жилетка с множеством карманов была еще ничего, но нитки сгнили, и швы местами разъехались. На поясе болталась сумочка с документами. Пластиковый ремень был единственной полностью сохранившейся деталью гардероба.

Игорь с трудом открыл закисшую молнию и обнаружил, что от паспорта осталась только ламинированная часть. Зато пластиковая ID-карта, выдававшаяся в Эстонии как документ, была почти как новенькая.

Порывшись в сумочке, Игорь выудил кошелек и мобильник, покрывшийся скользкой противной плесенью.

— Вот дрянь…

Морозов вытер руку об пол, но телефон выбрасывать не стал, просто отложил. Вещица ценная, да и номеров на симке столько, что и не упомнишь все. Не в блокнот же записывать, как делал покойный отец.

Из кошелька высыпались мелочью с пяток евро. Бумажные деньги слиплись в единый ком. Слава богу, их было не много, но с тридцатником пришлось расстаться. Банковские карточки Игорь аккуратно вытянул и обернул целлофановым пакетом. Зарплату педантичные европейцы переводили на счет.

— Сколько я тут провалялся? — спросил сам у себя Игорь. — Бригадир уроет, если что…

Он поднялся на ноги и обнаружил, что пол наклонен под углом, потому дверцы туалетных кабинок распахнуты и болтаются на полусгнивших петлях. Внутри кабинок черными зевами торчали унитазы.

Осторожно подойдя к двери, Игорь подергал ручку. Дверь дрогнула. На той стороне что-то заскрипело, бухнуло. Игорь дернул снова, но створка встала как влитая. Тогда он напрягся и потянул. Изогнутая ручка вдруг хрустнула и вылетела из двери.

Игорь с грохотом рухнул на пол.

— Черт!

Вскочив, Морозов принялся барабанить кулаками в заклинившую дверь.

— Люди! Помогите! Кто-нибудь! Эй!

Никто не отозвался. То ли его не было слышно, то ли помощи ждать было неоткуда.

— Да где же я?! Эй! Кто-нибудь!

На грудь навалилось тяжкое, гадкое чувство. Сдавило горло. На миг почудилось, что не хватает воздуха.

Игорь оттянул ворот майки. Ему показалось, что стены комнаты сдвигаются…

Чтобы хоть как-то успокоиться, он зажмурился и сосчитал до двадцати.

Отпустило.

«Ты же строитель, думай… — Морозов стал исследовать помещение, в котором очутился. Он прощупал стены, дверной косяк, долго пытался что-то разглядеть через дырку в потолке, но, кроме крохотного кусочка голубого неба, не увидел ничего. — Да что же это? Должен быть выход!»

Или не должен?

Игорь не знал. Дикий страх очутиться в ловушке какого-нибудь маньяка овладел им с новой силой.

Морозов заметался из угла в угол. Несколько раз оскользнулся на плесени и упал. Попробовал забраться на унитаз, но рухнул, едва не свернул шею и окончательно разодрал штаны. Увидел под потолком черное, заросшее грязной пылью вентиляционное отверстие. Когда-то, видимо, к нему вели гофрированные трубы. Теперь от фольги остались только воспоминания, а каркас ржавой пружиной свешивался с направляющих подвесного потолка.

Несмотря на то, что помещение мало походило на приличный, хотя и изрядно загаженный финнами, корабельный сортир, Морозову казалось, что он на том же пароме, на котором и был. Никуда чудесным образом не перенесся, не был украден маньяком или инопланетянами. Место было прежнее.

Но почему все вокруг такое ветхое, ржавое, хрупкое?

«Может быть, это трюм, или какой-то контейнер? Но как, как я в нем оказался?»

— Ты же строитель, строитель… — повторял Игорь, ощупывая стены.

На самом деле, строителем он не был. То есть, работал в этой области, мотаясь с объекта на объект, но никогда специально не учился. Умел многое понемногу: сооружать черновую кладку, мешать раствор, собирать деревянные конструкции под чутким руководством бригадира, класть плитку. Ну и, конечно, подай-принеси. Девяносто процентов работы на стройке — переноска тяжестей с места на место. Это могут все, но заставлять таскать ведра с раствором высокооплачиваемого каменщика — слишком расточительно. Поэтому на любой сколько-нибудь солидной стройке есть подсобник. Человек, который умеет многое, но по чуть-чуть. Таскает ведра, брусья, доски, мастерит опалубки, устанавливает «леса». Словом делает все для того, чтобы профессионал мог спокойно работать.

Таким подсобником Игорь Морозов и был. Нельзя сказать, что много получал, но в целом на жизнь хватало.

Раньше, до кризиса, дела на стройке вообще шли хорошо: трудяг не хватало, зарплаты росли, а рабочий день уменьшился до приличных восьми часов. На стройку ломились все, кто не сумел найти себя в других сферах. Потом мировые рынки обвалились, строительство в Эстонии встало. Люди, как пчелы в улье, принялись собираться в рои, то есть в бригады, и улетать на заработок туда, где все еще была работа. В более благополучные и стабильные страны. В Финляндию, в Швецию. В Россию ехали меньше, побаивались «кидалова».

Пробиться в одиночку на скандинавский рынок было непросто, но Игорю повезло. Последний его прораб — мужик дельный, в возрасте — подхватил молодого, прежде всего потому, что тот неплохо знал английский. Так Морозов попал на странную должность: кем-то между простым подсобником и переводчиком. Это положительно сказалось на зарплате.

Так что полноценным строителем Игорь не был. Но кое-что знал. Например, что внутренние перегородки бывают сделаны из металлического каркаса и гипсокартона. И такую стену ничего не стоит пробить ногой или даже кулаком.

Игорь забарабанил по стенам, легко раскалывая сыпучий, набравший воды гипсокартон. Почерневший гипс отваливался кусками, с гулким стуком падая на пол. Игорь разодрал руку о торчавший из каркаса шуруп, отшатнулся от висящих пучком проводов, опасаясь удара током…

Увы. За слоем гипсокартона обнаружилась сталь. Железная коробка, в которой оказался Игорь, не желала его отпускать.

Выдохшись, Морозов сел на пол.

Сильно хотелось есть. От поднявшейся в воздух пыли драло горло. Игорь чувствовал себя несчастным и раздавленным.

Привычка носить наручные часы у населения выветрилась с приходом мобильных телефонов. Но мобилка не работала. Аккумулятор не пойми почему покрылся слоем белесых кристаллов, и теперь Игорь не мог даже сказать, сколько времени он просидел вот так у стены, жалея себя. Да и был ли в точном времени какой-нибудь толк? Наверное, никакого.

Свет, проникающий через дырку в потолке, начал меркнуть, и Игорь, наконец, снова взялся за дело. Теперь он попытался с помощью куска каркаса расковырять часть косяка, чтобы добраться до спрятанных петель. Точного понимания того, что будет, когда он до них доберется, у Игоря не было. Но ему казалось, что таким образом он сможет разблокировать створку.

Пластиковая обшивка косяка поддавалась плохо. Жестяной каркас был весьма паршивым инструментом, постоянно гнулся и резал руки. Измазав кровью лицо, дверь и стены, Морозов все же ухитрился проковырять небольшую дырочку, в которую можно было засунуть палец. Но не более.

К тому времени уже совсем стемнело.

Он вновь посидел на полу, привалившись спиной к двери. Спать не хотелось. Затем подобрался к потолочной дыре и попытался разглядеть звезды. Но, увы, на светлом в это время года небе их почти не было видно.

Утомившись от безделья, Игорь снова вернулся к работе. Стал практически вслепую расцарапывать косяк. Он работал с упорством фанатика. Ощупывая пальцем получившееся отверстие, с радостью ощущал там что-то холодное. Железо! Дверные петли! Ощущение близкой победы придавало сил.

В конце концов, Игорю удалось засунуть под пластик руку, и он принялся раскачивать пластик, стараясь выдрать его из креплений. Рывок! Еще рывок!..

Морозов упал на пол вместе с вывороченным куском рамы. Радостно крикнув, он поднялся и бросился обратно к двери, ощупывая ее поверхность и стараясь определить масштаб успеха.

Но его ждало разочарование.

Дверь уходила под край стальной плиты, которая образовывала несущую стену. Петли были надежно спрятаны в стенной нише. Игорь яростно замолотил в дверь кулаками, нецензурно завопил, брызжа слюной.

Остановился.

Тишина. Никто не отозвался на его крики, не пришел на помощь.

Он был один.

В голове глупо крутилось: опоили, заперли неизвестно где. Кто? Какие-нибудь маньяки, уроды, инопланетяне, кто угодно! Чья-то злая воля!

Надо было выбираться, любой ценой, но выбираться из этого мерзкого места, где уже будто бы не хватает воздуха, где стены давят со всех сторон!

В очередной раз Игорь опустился на пол. Обхватил голову руками. Зажмурился, стараясь удержать истерику на том пороге, за которым начинается безумие.

Через некоторое время стало легче. Морозов, все еще не открывая глаз, пополз вперед. Он полз до тех пор, пока не уперся головой в угол. Там и остался лежать. Одинокий, без понимания происходящего, измученный страхом. Вскоре, Морозову удалось уснуть…

Разбудили его крики птиц. Где-то наверху чайки отчаянно спорили из-за чего-то важного в их жизни. Скорее всего, из-за еды.

В желудке у Игоря урчало.

Некоторое время он просто лежал, пытаясь сообразить, где находится. Постепенно в памяти всплыл вчерашний день, и отчаяние навалилось с новой силой.

Игорь застонал и поднялся на ноги.

Теперь он исследовал помещение методично, тщательно, обшаривая каждый угол, каждый закуток. Свернул все три унитаза, в надежде найти какое-нибудь слабое место. Составив унитазы в пирамиду, добрался до дыры в потолке, но сумел просунуть в нее только руку. Потом скользкий фаянс поехал под ногой, Игорь с грохотом упал на пол и больно ушибся.

Шли часы.

Морозов не оставлял попыток. Он раз за разом, снова и снова дергал дверь, ощупывал каждую заклепку. В голове роились «дельные» мысли о том, что будь у него хотя бы плохонькая аккумуляторная дрель, он выбрался бы отсюда в два счета. Не говоря уж про такую полезную во всех отношениях штуку как болгарка.

Вспомнился смотренный еще черт знает в какие времена сериал про секретного агента Макгайвера, где мужик с прикольной старомодной прической выбирался из разных трудных ситуаций при помощи всякой подручной ерунды вроде шариковой ручки или зеркальца из женской пудреницы.

Периодически Игорь кричал и звал на помощь. Бил ногами в звонкую металлическую стену, надеясь, что кто-нибудь услышит. Утешал себя басней про двух лягушек, попавших в молоко…

Но потом снова пришел вечер. И на Игоря навалилась жуткая тоска.

Он лежал под дырой в потолке, бездумно глядя на кусочек неба, наливавшийся густой синевой. Помимо голода его теперь мучила жажда. Губы потрескались, гортань горела. Морозов оборвал все трубы в комнате, но не добыл ни капли воды.

Ночью стало прохладней, и на стенках выступил конденсат. Обнаружив это, Игорь начал слизывать капли с железа. Это оказалось ужасно невкусно, но выбора не было. Кое-как утолив жажду, Морозов заснул…

Проснулся среди ночи от немыслимого грохота.

Поначалу Игорь подумал, что ему приснилось, но через минуту грохот повторился. Пол отозвался дрожью. Где-то в темноте металл заскрежетал о металл. От отвратительного звука проснулись и загорланили чайки. Морозов забился в дальний угол.

Когда все стихло, он на четвереньках подполз к двери и принялся колотить в нее, зовя сорванным хриплым голосом:

— Помогите! Помогите!

Но тишину ночи больше ничто не нарушало. Птицы успокоились.

Стремительно терявший силы и устававший с каждым разом все быстрее и быстрее, Игорь заснул прямо у двери.

На следующий день Морозов не вставал. Он лежал в углу, прислушиваясь к крикам птиц и шуму волн.

— А все-таки я в порту. — Говорить вслух было приятно. Звук собственного голоса успокаивал. — Волны шумят. Значит, в порту. И на корабле. Потому что тут не туалет, а гальюн.

Игорь говорил много, временами нес чушь, иногда повторял одни и те же слова. Спутанное сознание уже не могло контролировать речь.

Иногда, в минуты просветления, Морозов строил планы, как выбраться из той ловушки, в которую угодил. Один другого фантастичней.

Звал кого-то по имени: не то Федора, не то Марка… Хотя уже не мог точно припомнить, кто это был. Единственное осмысленное действие, которое он мог совершать, это слизывание конденсата со стен по ночам. Днем Игорь спал, а ночью ползал, постанывая, вдоль стен.

Сколько прошло дней, он не знал: сбился со счету. Должно быть, много.

Страх, жажда и голод подточили его сознание. Игорь галлюцинировал. Ему грезилась вода, реки, озера в которых он плавал, нырял, пил и пил холодную свежую воду…

Когда за дверью загрохотало, створка задергалась и отворилась, Морозов был фактически без сознания. Мир воспринимался, как из-под толщи воды.

Запомнился только густой мужской баритон:

— А тут что за херня? Японский городовой…

А потом — ничего. Пустота, туман.

Из этого «ничего», из тумана, изредка появлялись чьи-то руки с алюминиевой ложкой, в которой была жирная, соленая вода. Бульон.

Морозов пил его жадно, давился, кашлял.

Тогда из тумана появлялась салфетка. И чей-то голос бубнил:

— Спокойно ты, не трясись, дурак… Разлил.

Так продолжалось какое-то время. Опять же — сколько точно, дней или недель, Игорь сказать не мог. Он с трудом осознавал себя…

Но в какой-то момент бред кончился. Как-то резко, внезапно, словно кто-то решил: всё, хватит.

Морозов проснулся.

Его разбудило солнце. Нахальный и жаркий луч долбил прямо в глаза, пробивался сквозь закрытые веки, окрашивая мир в ярко-красный цвет.

Игорь болезненно нахмурился, недовольно заворчал, повернулся на бок и только потом открыл глаза.

Рядом с лицом лежала мятая, закопченная консервная банка, а чуть дальше стоял большой наглый баклан и с интересом рассматривал Морозова круглыми желтыми глазами.

— Пшёл… — просипел Игорь. Закашлялся.

Птица улетела. Морозов уперся ладонями в железный пол и сел. Закружилась голова. Чтобы унять стук в висках, Игорь зажмурился, выровнял дыхание. Густо пахло морем, наперебой орали чайки.

Когда перед глазами перестали плавать цветные круги, Морозов огляделся. Он лежал на палубе все того же парома, под драным, выцветшим тентом с едва различимой надписью «Кока-кола». Ноги его были укутаны в брезентовый плащ. Рядом были рассыпаны угли и обгоревшие дрова. Валялся перевернутый армейский котелок, на линялых боках которого еще угадывалась зеленая краска. Еще дальше стоял деревянный шезлонг, и на нем, держа в руке погасшую сигару и задрав в небо острый клин бороды, сидел мертвый мужик.

То, что мужик мертв, Игорь понял сразу.

Ну и еще один баклан, примостившийся у мужика на лице и что-то сосредоточенно там клюющий, выглядел вполне убедительно.

— Твою мать… — выдохнул Морозов. — Твою мать.

Баклан посмотрел на Игоря, наклонил голову и, мотнув испачканным клювом, тяжело взмыл в воздух. Сытая, видимо, была птица.

Морозов осторожно поднялся на ноги. Колени чуть дрожали, но стоял он твердо. Сделал несколько шагов к телу, потом увидел лицо, точнее то, что от него осталось, и резко отвернулся. Замутило. С трудом подавив рвотные позывы, Игорь огляделся.

Помимо небольшого кострища, котелка и хвороста, на палубе обнаружилось большое количество пустых бутылок, откатившихся к одному борту. Напитки мужчина потреблял крепкие и, что интересно, дорогие. Коньяк, виски. Водочные бутылки были редкостью. Рядом с шезлонгом лежали серебристые футлярчики от сигар. Видно, жил мужик на широкую ногу. Единственное, чего Игорь не обнаружил, это еды. Несколько пустых упаковок с растворимым супом, какой-то засохший до каменного состояния коржик, которым побрезговали даже чайки, и все. Как-то это не очень сочеталось с дорогими бутылками и сигарами.

Больше на палубе не нашлось ничего. Игорь осторожно вернулся к телу.

Одет покойный был странновато. В одну лишь белую болоньевую куртку и такие же штаны. Голый волосатый живот торчал из разъехавшейся молнии куртки.

Смотреть на труп было неприятно. Игорь брезгливо, не касаясь тела, охлопал места, где должны были быть карманы, но ничего не обнаружил. Кошелька, документов, телефона не нашлось. Игорь обратил внимание, что левую руку мужик крепко прижал к груди. Мертвые пальцы впились в ткань куртки. Именно из-за этого молния на одежде и разъехалась… Сердце?

По другую сторону от шезлонга стояла бутылка с бумажкой внутри.

Подцепить записку пальцем и вытащить не получилось. Игорь, отвернувшись, хлопнул бутылку о ржавый поручень. Осколки разлетелись в разные стороны. С крыши, хлопая крыльями, с возмущенными криками взлетели несколько чаек.

Аккуратно свернутая бумажка оказалась довольно большой. Она была плотно исчиркана чем-то черным, скорее всего, маленьким угольком. Записка писалась не за один раз и более всего напоминала дневники.

Тому, кто меня найдет.

Меня зовут Анатолий Куприянов. Если это кому-то нужно.

Наверное, я уже умер. Или при смерти. У меня больное сердце. Лекарств нет. Да и оставаться долго в этом грёбаном мире я не собираюсь. Мне удалось захапать местный дьюти-фри. Так что остаток жизни проведу, как в раю. Только жрать нечего. Зато много выпивки.

За едой надо идти в город. А там все хуже и хуже. Сначала я, как и все, туда ломанулся, но, слава богу, хватило ума вернуться. Хотя какой тут бог?.. И есть ли он? Не знаю. Скоро проверю, жаль рассказать не смогу.

На корабле нашел какого-то парня, заваленного в гальюне. Он там чуть богу душу не отдал. Парень, если ты это читаешь, привет тебе!

Тут можно жить. Входы на корабль я завалил. Какие-то хмыри ползают по порту, но на корабли не суются. Боятся. Я их понимаю. По ночам кричу страшно. И бросаю за борт всякий хлам. Очень хочется есть. Много курю. Как здорово, что сигары сохранились. Это чудо!

Ребят! Жрать чаек можно. Но на вкус — гадость. Зато если сразу не стошнит, то терпимо. Запасы воды кончаются. Ну да ничего, у меня еще есть виски. Кстати, рыбы в порту — тьма. Хоть сапогом черпай. Где б еще взять сапог? А лучше удочку с наживкой! Ха-ха.

Сердце шалит. Больно так, что сил нет…

Вроде отпустило. Так помру и главного не напишу.

Думал тут, почему это все произошло. За что? Кто виноват?

Так и не понял.

Никто не виноват, наверное. Как всегда. Или все мы. А когда все, так вроде и никто. Главное — понять, зачем это все. Это очень важно — понять. Может быть, нам, людям, это как второй шанс. Или как предупреждение? Или еще что-то. Жалко, я не увижу, чем все кончится. И не узнаю, что это вообще было.

Ну вот, снова сердце…

Ах да, вот еще что. Вышло все вот как… Я очнулся, все вокруг сломанное, корабль на пирс налетел и застрял. Воды нахлебался и сел. Борта как труха. Все старое, ржавое. Ни хрена не работает. Не понятно, как это случилось.

Больше писать не могу. Кажется, конец.

Бортмеханик второго разряда Анатолий Куприянов.

P.S. Парень… держись там. В ящике тебе сюрприз. Всё.

Игорь опустил записку и посмотрел на мертвеца. Борода клином, татуировка на руке. Солнышко да имя ТОЛЯ.

Вот тебе приехали…

Бортмеханика Морозов уложил на пол и завернул в тент. Мужик уже порядком окоченел. Вроде, по морским обычаям, полагалось сбросить покойника за борт, но у Игоря не повернулась рука. Он обложил Куприянова всем, чем смог: стульями, снятой с петель дверью, обломками шкафа. Получилось подобие саркофага. Птицы, по крайней мере, не доберутся.

И только после этого Игорь посмотрел на берег…

Вообще, это было странно. Он очнулся, прочитал записку, упаковал тело, и так ни разу за все это время не посмотрел за борт. Будто порта и не существовало вовсе. Где-то в подсознании Морозов знал, что там есть Таллин с его знакомым до отвращения профилем. Башни, шпили, новомодные высотки — образ, растиражированный в миллионах туристических открыток, значков и плакатов. Каждый раз, возвращаясь домой, Игорь видел эту картину. Красиво, да. Правда, когда живешь в этом всю свою жизнь, прелесть теряется.

Нет, конечно, город никуда не пропал. Но…

Наверное, теперь архитекторы, протестовавшие против застройки центра, были довольны. Из башен-высоток осталась только гостиница «Олимпия», построенная еще во времена СССР. Остальные новостройки торчали подобно гнилым, почерневшим зубам. Частично обрушившиеся, с выпирающими остриями строительных ферм и арматуры. Старая часть города выглядела лучше, хотя из церковных шпилей прилично сохранился только один: Нигулисте. Церковь Олевисте лишилась крыши, видимо во время пожара, а что произошло с Домским собором, отсюда было не разглядеть.

В порту ничего особо не изменилось. Разве что у терминала обвалилась крыша, и повсюду росли молоденькие деревца. В трещинах на асфальте зеленела трава.

— Что за… — прошептал Морозов. — Что за хрень?

Он обернулся к самопальному саркофагу, словно ожидая ответа от мертвого бортмеханика. Но тот уже свое отмучился: кроме записки и кучи пустых бутылок ничего после себя не оставил.

Игорь вспомнил, что ему приготовлен сюрприз. В каком-то ящике.

Огляделся.

Ничего похожего рядом не наблюдалось…

Игорь долго рыскал по палубе, вскрывал большие шкафы, где хранились спас-жилеты и круги, противопожарный инвентарь, ведра, топоры, несколько пластиковых баллонов с пресной водой… Но ничего хотя бы отдаленно напоминающего «сюрприз» не находилось. Морозов спустился вниз, прошел по гулким коридорам, но шарить в каютах не решился. Точнее, сунулся в одну и тут же рванул обратно. На черном, покрытом плесенью полу лежала мумия. Сгнившие, наполовину рассыпавшиеся человеческие останки. Больше Игорь в каюты не лез. По лестницам он спускался все ниже и ниже, с опаской заглядывая в темные коридоры. Остановился лишь тогда, когда увидел что ступеньки следующего пролета уходят в воду.

Все нижние палубы были затоплены. Может быть, вместе с людьми, которые там находились. Игорь вспомнил, как в первые минуты после пробуждения слышал чьи-то крики… Люди были. Совершенно точно. Наверное, многие спаслись. Но кто-то наверняка остался на этом пароме. Навсегда.

Сюда, на нижнюю площадку, свет через пробитую крышу уже почти не проникал. В коридорах было темно. Вода, колыхавшаяся рядом, казалось черной.

В этот момент Игорь понял, что он один. Один на корабле, где в каютах лежат мертвецы, расползаются черной гнилью по полу…

Стало страшно. Показалось, что кто-то смотрит на него оттуда, из колышущейся тьмы. Смотрит. Тянет пальцы, холодные, белые, как живот угря, скользкие…

Игорь бросился наверх, часто дыша и стараясь не споткнуться. Вырвавшись на свежий воздух, он упал на палубу, хватая воздух ртом.

— Фу ты, черт! Фу ты… Напридумывал себе, черт знает чего.

Морозов усмехнулся через силу, но по спине все еще бегали холодные мурашки. Казалось, будто там, в темноте пустых коридоров, действительно кто-то был…

В этот момент, лежа на палубе, он и увидел тот ящик, о котором говорилось в записке. Под шезлонгом темнела небольшая фанерная коробка, вроде посылочной.

— А я-то, дурак, искал…

Игорь откинул шезлонг, не без труда оторвал крышку с коробки. На дне, в груде шелухи, лежала фигуристая бутылка коньяка. Hennessy ХО. И пачка растворимых суповых химикалий. Двенадцать кубиков.

Вот и весь сюрприз от бортмеханика Анатолия Куприянова.

— Самое время, — пробормотал Морозов и откупорил бутылку.

Приложился из горла.

Коньяк был душистый, крепкий и показался густым, как сироп. От первого же глотка закружилась голова. Игорь подошел к борту и снова посмотрел на Таллин. Ничего не поменялось, видение не развеялось, как дым. Все было по-прежнему.

Город. Изуродованный, постаревший, полуразрушенный.

— Война, что ли? — Игорь продолжал разговаривать сам с собой. Думать вслух казалось очень естественным делом. — Да какая война… Сколько я там провалялся? Неделю, две? А тут уж камня на камне не осталось.

Он вдруг понял, что напрочь потерял ощущение времени.

Сколько он просидел взаперти? Сколько сейчас часов? Какой день недели? Игорь не знал. Телефон не работал, часов нигде не было. Можно, конечно, спуститься вниз, найти там календарь или какой-нибудь хронометр…

При мысли о том, что придется снова лезть в сумрак мертвого корабля, Игоря передернуло. Впрочем… Был ли сейчас хоть какой-то смысл в точных датах и числах? Гораздо важнее казалось решить, что же делать дальше. Куда идти? Что искать?

— В конце концов, если что-то случилось… — Игорь посмотрел. Поправился: — Когда что-то случается, то обязательно полиция должна быть, скорая, спасатели. Не может же быть, что все умерли. Вон… механик, тоже не сразу…

Ему вспомнился фильм, где какой-то герой очнулся в пустом городе, совсем один. Почему, отчего? Объяснено не было.

Фильмов-катастроф Игорь помнил довольно много, потому что любил этот жанр. Занятно было ассоциировать себя с человеком, который оказался в пустом городе или среди зомби. Был в этом мотив избранничества. Однако сейчас, становилось жутко при мысли о том, что все те люди с которыми он раньше был знаком, выпивал, ругался, любил их или терпеть не мог, сейчас куда-то пропали или того хуже…

Игорь снова приложился к бутылке.

— Что делать-то?

Солнце клонилось к закату. Нужно было что-то решать. Бакланы вновь осмелели: садились рядом, нагло орали, по-базарному хлопали крыльями.

— На хрен пойдите! — крикнул Морозов, махнув рукой. — А ну-ка вон отсюда…

Его быстро развезло. Ослабевший за время голодовки организм, воспринимал каждый глоток алкоголя как оглушающий удар по голове.

Краем затухающего сознания Игорь понял, что, при всем желании, спуститься в город не сможет. Тогда он добрался до кучи оранжевых спас-жилетов, которые сам же выкинул на палубу, пока искал «сюрприз», и зарылся в них.

Как заснул, не заметил…

В ночи кто-то кричал. Пронзительно и страшно. Морозов сквозь пьяный угар пытался вскочить, но не смог. Тело не повиновалось. Было плохо, мутило. А в летних сумерках кто-то надрывно верещал, как подстреленный заяц. Кричал и кричал, кричал и кричал, надрываясь…

Проснулся Игорь с дикой головной болью. Этого, конечно, следовало ожидать, но уж больно башка разламывалась. Всем его вчерашним ужином был растворимый супчик, да и тот почти всухомятку. А коньяка он успел наглотаться немало.

Некоторое время Морозов сидел, привалившись к борту, и дышал морским воздухом. Было довольно прохладно. Небо затянуло серой хмарью, с моря дул сырой неприятный ветер. Если б не похмелье, Игорь, наверное, уже бы убрался с корабля. Делать тут было совершенно нечего. Но удивительным образом именно плохая погода и удерживала его на месте. Казалось, что ветер сдувает головную боль в сторону, вместе с выдыхаемыми парами алкоголя.

Во рту было сухо. Игорь за раз выхлебал почти половину баллона воды.

Он попытался вспомнить и понять: реальными были ночные вопли или показалось? Может, какие-то железки терлись одна о другую? Вон их сколько висит…

Ответа не было.

Постепенно отпустило. Похмелье осталось, но голова уже так не раскалывалась.

Игорь встал, размялся, доплелся до борта, помочился. И тут заметил, что на бетонном основании пирса что-то… расплескано? Он прищурился. С высоты парома казалось, что по пирсу растеклась красная краска. Вчера ее не было, Морозов помнил это совершенно точно.

В памяти моментально всплыли ночные крики. Сложив два и два, Игорь с содроганием понял: вовсе это не краска.

Теперь картина выходила совсем уж дурная.

Город в руинах, корабль — ржавая развалина. Жратвы нет. Связь не работает. А пока он спал, тут, возможно, кого-то убили.

— Ребята, что ж вообще делается-то? — спросил Игорь у бакланов, чувствуя, как подступает новая волна отчаяния.

Птицы с гомоном заметались над водой. То ли что-то нашли, то ли просто, от общей птичьей дурости.

— Погано. — Морозов снова сел. Попытался упорядочить мысли. — Надо Ленку найти. Ленку. Она точно знает. Она ж дома была. Она должна знать, что здесь случилось, пока я в Финке был.

Лена была его девушкой. Двадцати пяти лет — высокая, крепкая, крашеная блондинка. Она нравилась Игорю потому, что у нее всегда был свой взгляд на жизнь. Лена часто могла высказать то, что Игорь не мог понять или не мог оформить в слова. Одним словом, она была умная блондинка.

Раньше у Игоря уже была семья.

Но жена уехала за границу, пять лет назад. То ли в Германию, то ли в Австрию. Уехала, оставив ему ребенка-четырехлетку и долги. Оттуда, из-за границы, Игорю пришли бумаги на развод. Ему, конечно, как отцу-одиночке все сочувствовали и помогали, даже бывшая теща, которая мучилась угрызениями совести из-за того, что так дурно воспитала дочку.

Может быть, из-за этой всесторонней помощи и поддержки толковый отец из Игоря так и не вышел. Своих родителей он давно уже схоронил, а самому почувствовать себя папой как-то… не получалось.

Сын, Андрюшка, большую часть времени проводил у своей бабушки, тещи Игоря. Лена мальчишку любила, таскалась с ним везде. Но когда Морозов уезжал на работу, Андрюшка жил у бабушки. Это было надежно.

Поэтому Игорь в первую очередь и вспомнил про Лену. Во-первых, о ребенке он не тосковал, и во-вторых, чего волноваться, он же с бабушкой. А теща была, что называется — кремень.

Лена жила в старом районе города — Копли. Зеленые улицы, старые деревья, такие же старые хрущевки и еще более древние дома постройки начала двадцатого века. Квартиры с печным отоплением. Несколько уцелевших после Перестройки заводов. Когда-то, в девяностые, этот район был сложным, потому что, по большому счету, был русским. Потом как-то все успокоилось. Одни бандиты перестреляли других. Наступило равновесие, и теперь по улицам Копли можно было без опаски гулять даже ночью. Подросшая гопота теперь промышляла в другом районе. Тоже, что интересно, русскоязычном.

Спускаясь вниз по лестницам, Игорь прикидывал, как ему проще всего добраться до Ленкиной улицы. Лезть через темные переходы и коридорчики было страшно. Конечно, не так как вчера, но все же… Поэтому Морозов разговаривал сам с собой, бормоча под нос.

— Сяду на единицу и — до упора. Совсем рядом же. Через терминал, а там и выберусь.

Тут ему пришло в голову, что трамвай номер один, та самая «единица» на которую он хотел сесть, чтобы ехать до упора, может и не ходить. Да и вообще, с транспортом при таком странном раскладе в городе может быть плохо.

— Ничего, частника поймаю… Хотя, какой частник! Денег нет, один черт. Пешочком пройдусь. Главное, ни на кого не нарваться. А там, как разберусь, в полицию заявлю. Про бортмеханика расскажу, про пирс… Пусть разбираются.

Он с трудом сумел открыть дверь. Все входы и выходы с парома были завалены, как и было написано в посмертной записке. Бортмеханик постарался на славу. Каким образом этот сердечник умудрился натаскать таких тяжелых вещей, осталось загадкой.

Наконец, Игорь выбрался наружу. Спрыгнул с покосившейся, уходящей в беспокойную воду лестницы, шлепнулся в лужу. Резиновые сапоги, подобранные на корабле, были великоваты и уже начали натирать пятки. Брезентовый плащ намок и сделался тяжелым, но снимать его Игорь не стал.

Наполовину затопленный терминал, через который Морозову пришлось пробираться, был в аварийном состоянии. Игорь помнил его крепким, надежным, а сейчас казалось, что эта рухлядь готова обрушиться в любой момент. От обвалившейся крыши остались только решетчатые фермы арматуры. Через щель в полу, прямо в центре зала, проросла березка. С потолка свешивались длинные языки лишайника или вьюнка — толком было не разобрать. Стены зияли прорехами, из которых неряшливо торчала черно-зеленая вата утеплителя. Всё вокруг было завалено хламом: кресла, распахнутые чемоданы, неведомо как тут оказавшийся электропогрузчик, врезавшийся в пустую стойку кафешки.

На всякий случай Игорь пошарил в этом бардаке, но ничего дельного не нашел. Зато едва не порезался о стеклянные осколки.

Выбравшись на улицу, Морозов увидел огромную автомобильную свалку. По-другому это назвать было трудно. Машины стояли повсюду. Ржавые, с просевшими колесами. Некоторые с выбитыми стеклами. Игорь отметил, что большинство автомобилей так или иначе пережили столкновение. Либо с другими такими же машинами, либо с домами и фонарными столбами.

— Похоже, попутка отменяется, — пробормотал Морозов. — И полиция в ближайшее время — тоже.

Второе, на что он обратил внимание, была трава.

Трава росла повсюду. Мостовая с бледной разметкой и щербатым бордюром, теперь была едва различима. Огромные зеленые кляксы будто расползлись по дороге, как вирус.

Глядя на все это, Игорю начало казаться, что покойный бортмеханик был не так уж и неправ, запершись на корабле с грудой выпивки и едва живым «собутыльником».

— Ничего… Ничего-ничего. Как-нибудь, — прошептал Морозов.

Выбравшись из развалин порта, он обнаружил ржавые, едва заметные в зелени клевера трамвайные рельсы. В принципе, Игорю нужно было идти именно по ним, но любопытство тянуло в Старый город, где дома сохранились. В ту его часть, которая почти не менялась еще со средних веков.

Те дома и бастионы из плитняка казались оплотом порядка и цивилизации в этом сошедшем с ума городе. Быть может, там найдутся хоть какие-то ответы на бесчисленное число вопросов?

Игорь принял решение и быстро зашагал в Старый город.

Между камнями брусчатки тоже росла трава. Однако того разрушительного эффекта, как на асфальте она не производила. Улицы лишь немного утратили свой изначальный облик, будто какой-то художник чуть смазал их зеленой краской, растерев ее пальцем. Старые стены, сложенные из плитняка, серые с глубокими швами и трещинами, почти полностью сохранились. Они стояли так не одно столетие и были предметом туристической гордости Таллина. В некоторых местах башни полностью скрылись под переплетением плюща, из сырых мест, куда не заглядывало солнце, поднимался густой мох. Но в целом стены и улицы остались прежними. Гораздо хуже было с домами, покрытыми штукатуркой. Смесь песка, цемента и извести практически полностью обсыпалась, обнажив кладку или деревянную решетку. Почти нигде не осталось целых окон. Только редкие стекла торчали осколками, да в стрельчатых проемах сгоревшей церкви Олевисте, через буйство дикого винограда, просматривались куски разбитого витража.

Еще одна особенность неприятно поразила Игоря. Двери во многих домах были выставлены. От витрин туристических магазинчиков, торговавших разномастной и по большому счету никому не нужной ерундой, остались одни обломки. Складывалось впечатление, что кто-то с особой ненавистью вытаскивал на мостовую деревянную утварь, остатки одежды, керамику и топтал получившиеся кучи. Некоторые магазины не так давно были уничтожены пожарами: в воздухе тревожно и гадко пахло гарью.

Нигде не было видно людей, но явственно читались следы их недавнего пребывания здесь. И это пугало, сильно пугало.

Игорь несколько раз забирался в старые магазинчики, но ничего, кроме крысиного помета на полках, разбитых витрин и исковерканных холодильников, не обнаружил. Тут кто-то побывал до него. И, судя по всему, не раз.

Лезть в жилые дома Морозов не решился. То ли из-за неясного предубеждения, то ли из-за суеверного страха. Осыпающиеся остовы с черными провалами окон выглядели жутко.

Иногда из развалин доносились шорохи, тихий скрип и хруст. Игорь прижимался к стене. Прислушивался. Пару раз Морозов пробовал кричать, звать кого-то, но голос предательски дрожал, и от этого становилось еще страшнее.

В конечном итоге он уперся в баррикаду. Поперек улицы была навалена высокая, едва ли не до второго этажа, пирамида из всякого старья. Облезлые диваны, ржавые газовые плиты, вывороченные из мостовой булыжники, бордюрный камень.

Морозов осторожно приблизился. Из щелей торчали длинные, остро заточенные колья. Перед баррикадой целая россыпь битого стекла.

Не зная, что делать, Игорь остановился. Не пройти. Перелезать через эти завалы опасно. Того и гляди поскользнешься да насадишься на какой-нибудь кол, как бабочка на булавку.

— Эй… — негромко позвал Игорь. — Есть кто живой?

Где-то за баррикадой посыпались мелкие камушки. Толи под чьей-то ногой, то ли сами по себе, то ли сдвинутые ветром.

— Эй! — уже громче позвал Морозов.

По ушам ударил резкий свист. Эхом прокатился по улице, отразился от стен, втянулся в пустые черные окна.

От неожиданности Игорь оскользнулся на куске стекла, но равновесие удержал. Бросился бежать, петляя как заяц. Без оглядки, со всех ног.

За ним никто не погнался. Никто не крикнул в спину. Но страх преследовал Морозова, как опытный погонщик. Игорь чудом не заплутал в переулках. Вскоре, запыхавшись, он выбежал из Морских ворот Старого города, оставив за спиной бастион Толстая Маргарита с провалившейся крышей.

Прыгнул в кусты и упал на траву, чтоб перевести дыхание.

В городе происходило что-то немыслимое. Что именно и почему, Морозов не знал. Да и не особо хотел знать.

Возникла зыбкая догадка, скорее даже, ощущение, что кто-то могущественный, огромный и жестокий, погрузил его, а может быть, и всех людей на Земле, в сон на черт знает сколько лет. А потом разбудил. Пинком. Выкинул в мир, который уже привык жить без человека.

От этой мысли в грудь вполз совсем уж первобытный, необъяснимый, дикий страх. Несмотря на то, что Игорь уже перевел дух, сердце заколотилось с новой силой, затрепыхалось в груди перепуганным зверем.

Морозов поднялся, выбрел на старые трамвайные рельсы. Трава практически полностью скрывала пути, однако идти здесь было сравнительно легко. То тут, то там проглядывали ржавые железяки, так что ориентироваться было легко.

Игорь неожиданно понял, что не помнит названий некоторых улиц. Таблички давным-давно упали и истлели, часть домов обветшала и обрушилась, часть была изуродована настолько, что узнать их было очень трудно. От резиденции «Ильмарине», которая при Советском Союзе была машиностроительным заводом, остались одни руины. Стадион, расположенный неподалеку, густо порос молодыми, но уже крепкими липами.

Все было незнакомым. Диким.

Давно, когда у Игоря и Лены был, как говорится, конфетно-цветочный период, Морозов, ночью возвращаясь от девушки, проходил эти пути за пару часов. От начала до конца. Сейчас он двигался медленно. Осторожно. Постоянно озираясь и глядя под ноги, словно боясь наступить на гадюку или провалиться в заброшенный колодец.

Колодцы, к слову, встречались. На дороге там и тут темнели разверстые пасти канализационных люков. Кому понадобилось выдирать чугунные крышки? Для чего? Неизвестно.

К одному из таких люков Игорь подошел, чтобы заглянуть вглубь, но от дыры так пахнуло тухлятиной, что Морозов шарахнулся прочь и больше к колодцам не совался.

Добравшись до железнодорожного вокзала, Игорь остановился и прилег в кустах. Постарался рассмотреть, что происходит в развалинах. На первый взгляд, никакого движения не наблюдалось, но при этом было заметно: кто-то успел там поработать. Крыши у здания вокзала не было, как и у многих домов. Но весь мусор — обломки, камни, стекла — был вынесен наружу и свален таким образом, чтобы образовывать вал вокруг уцелевших стен. Сгоревший остов привокзальной гостиницы также был укреплен: по верху черных стен шел самопальный частокол.

Тут жили люди.

Игорь не стал переть напролом по трамвайным путям, что проходили совсем рядом с вокзалом, а обошел укрепления стороной, по рассыпавшимся кварталам, где когда-то стояли старые дома. От многих остались только печные трубы. Единственной уцелевшей постройкой оказался бывший райком комсомола: квадратное здание с выбитыми окнами и раскуроченными решеткам.

Обойдя вокзал, Игорь вернулся на трамвайные пути.

Вздрогнул от неожиданности. Замер.

Ей было лет одиннадцать. Вместо одежды на девочке висел рваный «балахон» из полиэтилена, в прорехах которого виднелось голое тело. Девочка рылась в куче хлама.

Морозов переступил с ноги на ногу. Он не собирался пугать девочку, но под ботинком предательски хрустнул камень…

Девочка мигом упала в траву, перекатилась, подхватила палку и замерла, зло глядя на Игоря.

— Тихо, тихо. — Он выставил вперед руки. — Все нормально…

Под полиэтиленом вздымалась худая грудь, волосы девчонки, когда-то светлые, свалялись и теперь походили на сантехническую паклю. Босые грязные ноги были напряжены: видимо, она в любой момент была готова задать стрекача.

— Я ничего тебе не сделаю! — Игорь медленно развел руки в стороны. — Только не кричи…

— Mine perse![2] — выплюнула девочка и нырнула в дыру в старом заборе.

Загрохотало, посыпалась кирпичная крошка. Игорь осторожно подошел ближе, заглянул в отверстие, но там уже никого не было.

— Вот и поговорили, — пробормотал он. Потом громко позвал: — Эй, ты! Где родители?

Никто не ответил.

— Они что тут, одичали? — хмыкнул Морозов себе под нос.

Кто «они», Игорь не знал. Просто рассуждал вслух.

Странное поведение девочки ему совершенно не понравилось. Сводя воедино происшествие в порту, баррикады и укрепления на улицах, разграбленные магазины, получалось, что закон и порядок в городе, а то и во всей стране, рухнули. На гражданскую войну, впрочем, это не было похоже. Происходящее, скорее, напоминало… одичание.

Игорь присел в траву около дыры в заборе, куда сбежала девочка, и открыл бутылку с остатками коньяка. Хлебнул, но, припомнив, как резко его развезло в прошлый раз, тут же закупорил.

— Что же ты там искала? — нахмурился Игорь, глядя на хлам, в котором рылась девочка.

Он поднялся и подошел к разбросанному барахлу.

Какие-то вещи девочка успела отложить в аккуратную кучку: видимо, собиралась забрать с собой. Что-то отшвырнула подальше.

В аккуратной кучке обнаружились пластиковая расческа без половины зубьев, выцветший лоскут ткани и позеленевшая от плесени кукла Барби. Вот и все детское богатство.

Морозов не стал трогать отложенное. Разворошил ногой большую кучу, выдернул оттуда желтый кусок пластика и с одной стороны красную машинку…

А ведь точно! Раньше здесь стоял ларек с игрушками. Девчонка искала то, что когда-то казалось ей очень важным. И она ценила эти вещи даже сейчас, в жутком, исковерканном мире. Гребешок, тряпки, куклы…

Игорь автоматически — сам не осознавая: зачем? — сунул в карман машинку. Двинулся дальше. Странная, одичавшая девочка убежала, ей уже не помочь. К тому же, похоже, что она лучше него ориентируется в ситуации.

Тут с самим собой бы разобраться.

Шагая по бывшим рельсам вглубь района, Игорь поглядывал по сторонам.

Единственной территорией, не так обильно поросшей зеленью, оказалась промзона. Там, где тонны щебенки были залиты сотнями литров масла, бензина, солярки, трава, кустарник и деревья принимались плохо. За сгнившим забором торчали верхушки ржавых железнодорожных цистерн и сухогрузов. На мосту замерла выцветшая и облупившаяся электричка. Откуда-то издалека доносился тоскливый скрип железа. Впереди, за обветшавшим, но все еще крепким зданием бывшего завода «Стандарт», виднелись остатки дизельного локомотива, ушедшего в сторону на развилке и жестко въехавшего в состав, стоящий на соседних путях. Будто диспетчер вовремя не перевел стрелку.

Мертво и страшно. А еще очень необычно…

Напрашивались странные аналогии.

Паром, на котором он пришел в себя, стоял в порту. Но не так, как должен был стоять — пришвартованный, с протянутыми причальными трапами. Корабль словно бы насадился на бетонные ограждения, получил пробоину, наглотался воды и плотно сел на дно.

Два поезда столкнулись, будто автоматика подвела, диспетчер не заметил неверно переключенной стрелки, а машинист даже и не подумал затормозить.

Паром.

Поезда…

Корабль словно бы лишился капитана и, возможно, всей команды. И вошел в порт. В прямом смысле слова.

Машинист дизельного локомотива не затормозил, хотя наверняка мог бы: судя по картине столкновения, скорость была небольшая.

Не доглядели? Ни машинист, ни диспетчер, ни капитан? Вряд ли. Столько совпадений за раз не бывает.

Получалось, что люди… выключались.

От посетившей догадки Игоря прошиб озноб.

А что если и правда: люди не умирали, а именно выключались, как вскипевшие электрочайники. Щелк! И нет человека. А потом кто-то нажимает на кнопку: бац! И человека возвращают на то место, где был, и он снова открывает глаза. А пока он спал…

Морозов притормозил. Посмотрел вокруг по-новому.

Если допустить, что его сумасшедшее предположение верно, все выглядит уже намного осмысленней и логичней. Получается, что люди то ли исчезли неведомо куда, то ли выключились. А мир все то время, пока они где-то пропадали, жил, двигался, зарастал зеленью, ломался.

Правда, это никак не объясняло хаоса, который происходил вокруг сейчас. Полуголые нищие девочки, разграбленные магазины, баррикады…

Словно и не было многих лет порядка, государства, главенствующей роли закона.

— Как будто одичали, — повторил Игорь.

В голове с новой силой закружили вопросы. Даже если предположить, что все население Эстонии куда-то делось, почему же, вернувшись, люди не постарались устроить все по-прежнему? Или там, где они все были, произошло тотальное отупение и озверение?

— Одичали, — в третий раз повторил Морозов и поймал себя на том, что повторяется. — Надо поискать еду.

Он помнил, что неподалеку, возле трамвайных путей, раньше был продуктовый магазинчик. На первом этаже дома. Чем черт не шутит, а ну как там осталось чего. Не могли же враз обезумевшие эстоноземельцы все разграбить.

Игорь поискал глазами нужный дом и, свернув с трамвайных путей, направился к магазинчику. Голод уже всерьез тянул в желудке и быстро отбирал силы. На работе он привык терпеть, когда хотелось есть. Экономил, да и времени не всегда хватало, чтобы нормально пообедать. Один раз за смену перекусил, хорошо. Вечером макарон с тушенкой навернул — вообще порядок. Но сейчас слабый заряд, который он получил от растворимого супа, иссяк окончательно. Во что бы то ни стало, нужно было поесть…

Запах Морозов почувствовал, еще не дойдя до дверей. Поначалу сладковато-терпкий, смутно знакомый, ненавязчивый. Но, как только Морозов распахнул покосившиеся створки, вонь тошнотворной волной ударила в нос.

Игорь попятился. Из-за двери метнулась серой тенью крыса. Согнув руку в локте и прикрыв нос, Морозов осторожно зашел внутрь.

То, что он увидел, ударило по нервам, как молот по наковальне. Желудок подпрыгнул к самому горлу. Морозов зажмурился, пережидая спазм. Потом медленно открыл глаза, стараясь дышать мелко и редко.

Под потолком, раздувшись и источая зловоние, висел труп. Наверное, хозяин лавки или продавец. На мертвеце болтались ошметки белого фартука. По углам шныряли взбудораженные появлением незнакомца крысы.

Для прожорливых грызунов пришел праздник. После стольких лет вернулись люди, а значит… вернулась еда.

Мертвец едва заметно покачивался. Он висел к Игорю спиной, за что Морозов был ему даже по-своему признателен.

В другой ситуации одного этого зрелища было бы достаточно, чтоб бежать из магазинчика куда глаза глядят. Но не теперь. Теперь у Игоря был мотив: он зверски хотел есть. А на полках магазина он заметил подернувшиеся плесенью, но не лопнувшие цилиндры. Консервы.

Рот наполнился слюной, несмотря на жуткую вонь и омерзительный вид.

На полках стояли пирамиды из банок. Этикетки давным-давно облезли, но сами жестянки, судя по всему, выдержали проверку временем.

Игорь пошел вперед, споткнулся о валяющийся табурет, упал, вскочил, зажимая нос. Отчаянно хотелось дышать, вдохнуть полной грудью, но он понимал, чем это может кончиться, и изо всех сил сдерживался!

Морозов прихватил столько банок, сколько сумел. Нагрузил их, как поленья, на сгиб руки, выскочил на улицу и только тут позволил себе глубоко вдохнуть. Вонь дернула в ноздри, будто не хотела отпускать. Игорь отбежал от магазинчика, кинул банки на траву и задышал часто-часто, выгоняя запах.

Когда более-менее полегчало, он стал суетливо перебирать консервы. Ножа-то не было. Чем открыть? О железку?

На одной из банок мелькнул лепесток «ключа». Морозов, не раздумывая, потянул…

С негромким хлопком крышка отскочила в сторону. Игорь резко выдохнул и отбросил банку подальше: от ее содержимого воняло не многим лучше, чем от покойника.

Сразу он не обратил внимания, зато теперь, приглядевшись, заметил, что все банки немного вздулись на основаниях. Странно, что те, на которых был «ключ», вообще не взорвались.

В голову противным призраком втекло полузабытое слово «бутулизм».

— Черт! — крикнул Морозов и швырнул банку в витрину магазина. Чудом сохранившееся стекло побежало трещинами и с хрустом осыпалось на траву. Среди осколков мелькнуло упитанное серое тельце. — Черт вас всех дери!

Игорь встал, пнул от досады банки. У одной от удара лопнула крышка, и вонючая жижа брызнула на траву.

Морозов некоторое время собирался с духом, затем несколько раз глубоко вздохнул, прикрыл нос и снова вернулся в магазин.

Суеверно стараясь не поворачиваться к покачивающемуся трупу продавца спиной, Игорь залез за ветхий прилавок. Все полки были пусты. На том месте, где когда-то стояли пакеты с крупами, теперь лежала труха и мышиный помет. Соль большим окаменевшим комом лежала на полу. А может, это была не соль, а сода или еще что-то похожее?

Разбираться Морозов не стал, консервные банки больше не трогал. Забравшись в тускло освещенную из притолочного окошка подсобку, он шарахнулся от холодильника со стеклянной дверью. Что там когда-то лежало, выяснять не хотелось. Было видно, что тут побывали до него. Но, скорее всего, висельник отпугивал грабителей, поэтому выносили, что попадалось под руку, тщательно не искали.

Но сейчас Игорю нужно было поесть. Голод сделал его терпеливым.

Подсобку Морозов обследовал методично и тщательно, ведь здесь могло сохраниться что-то, ускользнувшее от взгляда предыдущих посетителей.

И действительно!

Усилия Игоря были вознаграждены. Перекопав кучу хлама, он обнаружил пластиковый ящик, с одной стороны прогрызенный мышами. Разодрал. Внутри среди помета, пуха, птичьих косточек и прочего убранства мышиной квартирки, нашлись несколько пачек быстрорастворимых супов. Вермишель и борщ. Плюс два «бомж-пакета» с сушеными макаронами. Отчего их не сожрали вездесущие грызуны, было не ясно. То ли не успели, став добычей более крупного хищника, то ли не унюхали, то ли побрезговали. Говорят же, что многое из того, что ест современный человек, животное обходит стороной. Боится отравиться.

В придачу к найденному на верхней полке обнаружилась пачка чипсов. Наверное, их не заметили последние магазинные визитеры.

Воодушевленный, Игорь снова облазил весь магазин, нашел заваленный рухнувшими полками люк в подвал, но там было темно. Да и, кажется, воды по пояс. Зато под прилавком нашлась большая бутылка с минералкой.

На этом Игорь решил поиски закончить. Найденное добро он сложил все в тот же пластиковый ящик и вытащил на улицу. Не желая торчать на виду перед разгромленным магазином, Морозов отошел подальше. Поймал себя на том, что воровато озирается. Несмотря на царивший вокруг кошмар, он никак не мог отделаться от ощущения, что, обыскивая магазин, делает что-то незаконное, неправильное, за что его могут наказать.

Кто? Игорь не знал.

Греть было не на чем, поэтому Морозов развел суповую основу в холодной воде и долго мешал этот раствор палочкой. Ссохшиеся кусочки не желали размачиваться, плавали на поверхности. Жир всплыл крупными желтыми пятнами. В другое время Морозов вылил бы эту мерзость к чертовой матери. Но сейчас выбирать не приходилось.

Игорь выхлебал жидкость, тщательно пережевал твердую, колючую вермишель. Желудок яростно заурчал. Морозов открыл чипсы.

Густо запахло луком. От плоских кругляшей осталась лишь труха, но он и ей был рад.

Наконец, отбросив пустой пакет, он запил все водой и растянулся на траве. Над головой, клекоча, кружили птицы.

Пришла мысль, что еще совсем недавно понятие о счастье включало в себя новую машину, свою, а не съемную, квартиру, большой телевизор и приличную зарплату. А сейчас все это выглядело никому не нужной шелухой. Да и само понимание счастья резко изменилось: сыт, жив — уже хорошо.

Отдохнув, Игорь поднялся, взял ящик под мышку и пошел дальше. Солнце уже клонилось к закату, и, несмотря на белые ночи, Морозову совершенно не улыбалось остаться ночью на улице. Нужно было искать место для ночлега.

И оно вскоре нашлось. Когда вокруг так много разрушенных, брошенных зданий, подобрать себе приют несложно. Игорь выбрал хрущевку, что одиноко стояла на краю большого старого пожарища. Морозов припоминал, что где-то там, среди обуглившихся остовов, была котельная. Видимо, от нее и полыхнуло. Среди серо-черного поля торчало несколько живых деревьев, но густой травы и кустарника не было.

У хрущевки, в которой остановился Игорь, было два достоинства: частично сохранилась крыша и не до конца обрушилась лестница. Привыкший скакать по «лесам», Морозов легко забрался на третий этаж и соорудил себе убежище на ночь из обломков старой мебели и тряпья. К краю лестницы Игорь придвинул большой древний телевизор. Еще чуть ли не ламповый, в крепком фанерном корпусе. В случае чего, можно было легко обрушить зомбоящик вниз. Мало ли какие психи могут пожаловать.

Впрочем, людей вокруг вроде бы и не было. Лишь косвенные свидетельства человеческого присутствия: баррикады, разграбленные магазины, следы крови, трупы. Но живых, кроме странной девочки, Игорь не видел. В голове навязчиво вертелась мысль о том, что все эти завалы, погромы и убийства могли совершить вовсе и не люди, а какие-то иные существа. Зомби? Пришельцы? Образы, подсаженные в сознание заботливыми ребятами из Голливуда, никак не хотели уходить. И с наступлением сумерек становились только явственней.

А что если «они» активизируются ночью? А что если это какие-то совсем уж инфернальные существа, вроде вампиров? И без толку объяснять взбесившейся фантазии, что вампиров не существует, а ходячие мертвецы встречаются только в кино. Когда приходит ночь, страхи, даже самые дурные, берут верх.

Морозову стало совсем не по себе.

Он, замерев в своем логове, прислушивался к шорохам, к скрипу разболтавшегося кровельного железа на ветру, к шелесту деревьев.

— Ну и ну, — прошептал Игорь, вглядываясь в полумрак за оконным проемом. — Взрослый же человек.

Но страшно было до одури.

Он зажал в руках ножку от стула и напряженно смотрел в серый сумрак эстонской белой ночи.

Игорь просидел так час или около того. Но затем усталость взяла свое, и он забылся беспокойным сном. Провалился в него, как в мутную воду. Мрачные образы поплыли где-то рядом, легко касаясь сознания своими холодными щупальцами. Заставляя даже во сне вздрагивать…

Морозов пришел в себя от истошного крика. Он дернулся, уперся в стену рукой и сбил на себя остатки цветастого ковра. Запутался в пыльной ткани. Вскочив, наконец, на ноги, Игорь метнулся в сторону, налетел в полумраке на хлипкий стол, упал, больно ушиб колено.

А из темноты снова донеслись крики, и теперь стало ясно: не приснилось! Орала женщина.

Боль в колене привела Игоря в чувство. Он покрепче сжал ножку от стула и выбежал на лестничную клетку. Оттуда рванул к провалу, где когда-то была вторая половина дома. Притормозил.

Сердце бешено колотилось в груди.

Морозов осторожно выглянул за край. Внизу метались тени.

— Держи ее! — рыкнул мужской голос. — Держи, падла! Уйдет!

Женские крики не стихали.

Одна из теней упала. Кажется, прижала руки к лицу.

— А, тварь! Глаза!

— Коля, козел ты, мать твою!

Жертва вырвалась и дернула прочь через пустырь. Из-за дома следом за ней выбежали трое.

— Упустим, Коля, урод ты!

Трое поскакали следом за женщиной и скоро догнали ее. Раздался визг. Женщину сбили наземь и долго пинали. Коля — тот, кому едва не выцарапали глаза, — ковыляя, спешил к месту расправы.

Игорь прикусил губу, заметался на своем этаже, не зная, что делать.

С одной стороны, надо было хоть как-то помочь женщине.

С другой стороны… а с другой стороны, было очень страшно. И мужиков там было достаточно, чтоб Морозова укатать, и тетка была не знакомая. А ну как это какие-нибудь семейные дела? Чего лезть-то? Да и что он может сделать?

Но грызла, грызла изнутри совесть. Билось в груди что-то, кричащее: ты же человек! Убивают же!

Игорь в отчаянии упал на пол, стиснул до скрежета зубы и зажал уши ладонями, чтобы не слышать хрипов и нового звука: довольного хэкания.

Женщина, наконец, перестала орать. Притихли и мужики. Они что-то деловито делали там с телом…

Через некоторое время Игорь поднялся. Шатало, словно он был пьяный. Отошел от края, бросив через плечо чумной взгляд.

Морозов оперся на что-то и едва не сверзился вниз. Опора ушла из-под руки и тяжело рухнула в темноту. Через мгновение, показавшееся Морозову невероятно долгим, старый ламповый телевизор хрястнул и загрохотал по ступеням лестницы.

— Э, мужики, тс-с-с, — донеслось снизу, когда громыхание стихло.

Игорь замер.

Теперь сердце колотилось у самого горла. По спине побежали мурашки. Казалось, даже волосы на голове зашевелились.

Внизу послышался сдавленный шепот. Что говорили, разобрать не получилось. Хрустнула щебенка под ботинками. Уже у самой лестницы.

Кто-то шикнул.

— Да тут без шума не пройдешь, — громче ответил другой голос.

— Не топай как слон-то!

— Эй, кто там есть? Выходи! — крикнули с улицы.

Игорь даже дышать перестал.

— Серый, что там?

— Телик упал.

— Откуда?

— Вот оттуда, с лестницы.

— Э! Слышь, выходи! — снова позвали снизу. — Не тронем, вылазь!

Игорь молчал, застыв, как изваяние, и редко-редко дыша. В руке он крепко сжимал свое дурацкое орудие. Мысли в голове метались одна другой дурнее.

Ответить? Сдаться? А ну как не тронут… В банду возьмут, с ними пойду… Или заорать, что нас тут много? Может, не сунутся. Сбросить еще что-нибудь?

Морозов поискал глазами хоть какую-нибудь в меру массивную вещь, но ничего подходящего рядом не было. В дальней комнате валялись остатки стола, но что от них толку?

Сознание того, что он из безучастного свидетеля может запросто стать следующей жертвой, пугало до онемения в скулах.

— Да нет там никого. Толстый в прошлый раз чуть ноги не переломал. Там лестница худая… Кто полезет?

— Я проверю.

По лестнице зашуршали шаги.

Игорь стиснул зубы и до боли сжал кулак, чтобы не сорваться с места.

Хрустнули камушки.

Еще ближе. Еще…

Надсадно заскрипела арматура. Морозов вспомнил, как пролезал по торчащим из бетона штырям. Опасное место…

Он осторожно, маленькими шажками, подкрался к краю лестничного пролета, спрятался за выступ стены. Старая штукатурка с шумом обсыпалась вниз.

Сердце пропустило удар.

Зачем рыпнулся? Ну зачем?..

Шаги на лестнице замерли.

— Ну, что там?

— Да черт знает… Тут, блин, сыпется все уже… Стремно.

— Ползи-ползи. А то засел там какой-нибудь хрен.

— Ну и что? Засел. Мало ли, кто тут засел… Светает уже. Территория чужая, валить надо. И так из-за этой сучки завязли.

— Лезь давай, умник!

Шаги послышались снова. Осторожные, едва слышные. Но арматура опять угрожающе заскрипела. Игорю показалось, что он мельком увидел в полумраке чье-то лицо. Деревяшка в руке сделалась скользкой от пота.

Арматура скрипнула. Что-то упало.

— На хрен! Нет там никого. Тебе надо, Маркел, ты и лазай. Туда фиг заберешься!

— Ну, смотри.

Шаги стали удаляться. Еще пару раз что-то упало, хрустнуло и после того внизу все стихло. Сердце стало биться ровнее, одеревеневшие ноги стали ватными, чуть не подогнулись…

До самого рассвета Игорь не спал, сторожил лестницу. Но больше до наступления утра ничего не произошло.

Когда рассвело, Морозов осторожно спустился вниз.

Следов ночного преступления было немного. Только кровь. В подъезде и на пустыре. Там, где лежала женщина. Тела на этом месте не оказалось.

Игорь перехватил дубинку и поспешно убрался с жуткого пустыря. Прочь, прочь отсюда, от этого зверского кошмара…

Ночь отступила, оставив после себя не только мрачные тени из беспокойных снов, но и вполне реальные жертвы. Зато теперь было ясно наверняка: люди в городе были.

Когда опасный пустырь остался позади, Морозова слегка отпустило. Вернулись усталость и голод. Трамвайные рельсы кончились, в трещинах на асфальте густо росла трава. Местность вокруг все больше напоминала лес. Ветхие дома виднелись там и тут сквозь кустарник и кроны деревьев, но Морозов никак не мог понять, где находится. Может быть, виной всему был шок от пережитого ночью, может быть, переутомление.

Игорь понял, что заблудился. Это звучало смешно. В родном городе, в знакомом районе… Заблудился. Среди деревьев, мощного подлеска, высокой некошеной травы.

И рельсы пропали.

— Трамвай дальше не идет… — прошептал Морозов и сел под дерево. — Чертовщина.

В животе протяжно заурчало.

— Война войной, а обед по расписанию… — пробормотал он и только тут понял, что забыл все припасы там, на третьем этаже. И коньяк, и сухие супы…

В кармане плаща остался только мятый «бомж-пакет». Ни воды, ни супов. Отлично!

Возвращаться назад?

Игорь покачал головой. Нет. Назад ему не хотелось совершенно.

— Приехали.

Он с хрустом разорвал пакет и стал, крупинка по крупинке, есть сухие, обезвоженные макароны. Гадость…

Содержимое вкусовых пакетиков он всухомятку употреблять не решился: высыпал в траву. Черт с ними.

Игорь дожевывал травянистые, безвкусные волокна, когда в траве, как раз там, куда он сыпанул золотистый порошок, зашебуршало. Морозов напрягся, ожидая увидеть змею, но из зелени выглянула острая серая мордочка и глазки-бусинки.

Игорь не ожидал от себя такой молниеносной реакции. Дубинка, казалось, сама прыгнула ему в руку. Удар!

Крыса подскочила, но тут же упала на траву с разбитой головой.

Это получилось рефлекторно. У Морозова не было намерения убивать животное. Он даже не знал, что теперь делать с тельцем зверька…

Но внутри уже что-то сработало само по себе.

Некоторое время Игорь смотрел на тушку. Потом осторожно, двумя пальцами поднял мертвую крысу за хвост.

Нет, он не испытывал брезгливости. Да и вообще от чрезмерного чистоплюйства был избавлен. Но мысль, которая пришла Игорю в голову ему совершенно не понравилась.

Мясо.

Он держал в руках мясо. Добычу. Еду. Именно этой идеей, пусть несознательной, объяснялась быстрая реакция и то, как легко Морозов, прежде никогда не убивавший животных, прибил крысу. Организм сам решал за него, что лучше, а что хуже. Рядом была пища, и инстинкты требовали: бери, ешь!

Для рассудка же эта перспектива была отвратительна. Будь то птица: утка или голубь… Но крыса! С ее мерзким голым хвостом, с ее похожими на человеческие руки лапками. К тому же, некстати вспомнилось, что крысы в средние века были разносчиками чумы.

Игорь осторожно поднес трупик к лицу и втянул воздух. Пахло как в сыром подвале.

А еще — кровью.

И от этого запаха у Морозова во рту непроизвольно собралась слюна.

— Дичаем… — пробормотал он, сглатывая. — Что ж мне ее… сырую? Без соли?

Он вспомнил, что в лавке с висельником видел соль, хоть и слипшуюся в единый ком, но все же… Что ей сделается? Соль она и в Африке соль.

Но это означало — возвращаться. Во-первых, в дурную лавку, где разлагающийся труп смердел на всю округу, во-вторых, через страшный пустырь. Можно было, конечно, в обход…

Игорь оборвал эту мысль.

— Да что я ее, жрать, что ль, собрался?

Он откинул тушку в сторону.

— Шкуру еще надо содрать… — сквозь зубы процедил Морозов, тщательно вытирая руки. — Нечем. Даже ножа нет.

Он вспомнил, что в далекой Финляндии остался в его потрепанной робе классный строительный нож. С широким и острым как бритва лезвием. Плексигласовая рукоятка удобно ложилась в ладонь, даже в воде не тонула! Как-то раз напарник Морозова уронил нож в ливневую канализацию. Нашли легко.

— Да. Жалко.

Игорь высыпал оставшиеся макароны в рот, с натугой захрустел и в очередной раз огляделся.

Деревья… Будто и не в Таллине.

Нет, конечно, столица Эстонии всегда была местом зеленым и экологически чистым — не Марду какой-нибудь и не Кунда, где стоял целлюлозный завод и от вони можно было задохнуться. Но деревья и парки в Таллине были разбиты с эстонской аккуратностью. В них нельзя было заблудиться.

Морозов припомнил, как давным-давно, когда еще был жив отец, он ездил с ним к родне, в Брянск. И тамошний родич, то ли дядька, то ли еще кто, стращал молодого Игоря тем, что в центральном брянском парке в годы войны прятались партизаны. На отца эти истории не производили впечатления, его больше волновала пивная: он с европейской непривычки маялся похмельем, оставшимся после давешней бурной родственной встречи. А вот Игорь запомнил. Уж очень его поразили деревья, которые он по малолетству не мог обхватить. И то, что дорожек как таковых не было. А главное, его удивила тетенька, собиравшая в парке, посреди города, грибы.

В Таллине ничего подобного не было, и быть не могло по определению. В советские годы маленькая Европа держала марку. Да и места откровенно не хватало. Не размахнешься с парками, одним словом.

Оттого еще более странной казалась буйная растительность, выросшая посреди города.

И главное, рельсы-то где? Вроде бы он по ним шел…

Игорь встал и побрел к ближайшим развалинам. Перелез через упавший, вывороченный с корнем ясень, обошел колючий кустарник, взобрался на гору кирпича и битого шифера. Прикинул расположение фундамента. Получалось, что там, на другой стороне развалин, должна была быть улица. На уцелевшей части стены угадывалась арка подъезда. Морозов осторожно, чтобы не оступиться, преодолел руины и стал внимательно изучать углы здания.

Где-то тут, по логике, должна быть табличка с названием улицы. По ней можно сориентироваться.

Увы. Ничего подобного Игорь не обнаружил. Зато среди мусора нашел предмет, который заставил Морозова ненадолго забыть обо всем.

Нож!

Небольшой, ладонь в длину, грязный, но не ржавый, с хищно задранным носиком, наподобие финки. Простенькая пластиковая рукоятка была поцарапана, в одном месте сколота, но неплохо сохранилась.

— А вот это удачно! Ой как удачно!

Игорь подбросил нож, перекинул из ладони с ладонь.

— Нержавейка.

Сказать по правде, нож имел совершенно кухонно-самопальный вид. Этим, наверное, и объяснялось его «нержавеечное» происхождение и странная финкоподобная форма лезвия. Видимо, выточил его какой-нибудь местный дядя Петя. Или дядя Ваня, что сути не меняло. С советского времени тут осталось много заводов, которые с началом Перестройки были начисто распроданы, а то и вовсе снесены. Слесари же остались, промышляя кто чем в новой, незнакомой для них жизни.

Игорь сунул нож в карман и неожиданно вспомнил про крысу. Он вернулся и попытался найти тушку. Не удалось. Труп крысы исчез. То ли утащили не слишком брезгливые сородичи, то ли кто покрупней.

Игорь вздохнул, но не сильно расстроился. Найденный нож перевешивал любые потери.

В надежде выйти на дорогу, Игорь начал бродить по округе, все дальше и дальше уходя от развалин. В конце концов, он вышел к обветшавшей, но почти полностью сохранившейся часовне. Высокий, изогнутый клен пророс сквозь здание, поднявшись над крышей и раскинув над ней зеленый полог кроны.

— Живые и мертвые… — прошептал Морозов.

Кладбищенский парк — место, где с восемнадцатого века хоронили моряков, — разросся до неузнаваемого состояния, одичал, превратился в лес. Почва, благодаря старым могилам, тут всегда была добротная…

— Как же это я такого кругаля дал?

Игорь огляделся. Получалось, что он в какой-то момент потерял направление и ушел от трамвайных путей в сторону. Эти места он помнил плохо, потому что обычно гулял с девушками в старом городе, на Вышгороде, где было больше романтики и всяких красивостей. А на старом кладбище… какая к черту романтика?

Игорь на глазок прикинул направление и пошел в ту сторону, где, как ему казалось, раньше проходила дорога.

Скоро деревья поредели, идти стало легче, и Игорь выбрел на потрескавшийся, белесый асфальт. Под фальшиво легкомысленным, солнечным небом тихо догнивали остатки трамвайной остановки.

В целом, разрушений здесь было меньше. Зелени тоже. Деревья и кустарники не сумели сильно разрастись. Трава, как в центре города, торчала там и тут, взламывала асфальт, но не сплошным ковром, а клочками. На некоторых домах неплохо сохранились крыши.

Игорь обратил внимание, что некоторые окна заколочены. И, судя по всему, совсем недавно.

Люди…

Морозов задумался.

Что делать? Кричать? Звать кого-то?

Возможно.

Но для чего? Спросить дорогу? Узнать, что произошло?

Так дорогу он и сам знает, а что произошло… Почему-то ему казалось, что на этот вопрос вряд ли кто сумеет внятно ответить.

С другой стороны, он уже столько времени не видел людей…

Хотя нет. Стоп.

Людей он как раз видел. Совсем недавно. Этой ночью. И снова встречаться с ними не имел никакого желания.

Странный все-таки зверь человек. И с себе подобными ему плохо, и в одиночестве жизни никакой нет.

И все-таки любопытство пересилило. Кричать и привлекать к себе внимание Игорь не стал, но в подъезд, стараясь не шуметь, зашел.

Тут жили. Лестницы были очищены от мусора и ссыпавшейся штукатурки. Побитые кирпичи и прочий хлам, лежали аккуратными кучками. На нижних этажах двери квартир были либо распахнуты, либо вовсе отсутствовали.

В них Морозов соваться не стал. Он поднялся выше, на третий этаж, потому что именно на нем еще с улицы приметил забитые окна.

Здесь двери всех четырех квартир были заперты.

Игорь потоптался в нерешительности и, собравшись с духом, постучал в дверь с кривым облезлым номером «9».

Секунда, другая. Тихо.

Морозов занес было руку, чтобы стукнуть повторно, но в квартире послышались шаркающие шаги.

— Какого надо? — донесся из-за двери глухой старческий голос.

— Я… Меня…

Игорь осекся. Нахмурился. В самом деле: какого надо-то?

Сказал, наконец:

— Меня Игорем зовут.

— И что с того? Сплясать? Пшел отсюда! Уходи! А то собаку спущу!

— А где все-то?

— Ой, нечего паясничать, а! Жрать тут нечего. Всё! Давай, шевели копытами! Вали-вали!

— Да я не жрать, я не понимаю ничего…

— А я понимаю? Справочное бюро, прям.

— Я на корабле проснулся. А тут черт-те что творится… Да откройте!

— Пошел в жопу, морячок! На корабле он проснулся… А я тут проснулся. И что с того? Сто лет в квартире прожил, и ничего. И еще проживу. Пошли вы все! Понял? Не вытащишь меня! Так сиплому вашему и передай. Не вытащишь. Не пойду никуда. Дурачка нашли? Сами вы кретины безмозглые…

Старик еще долго брызгал желчью. Морозов не уходил, просто слушал. Молча. В этом было какое-то странное удовольствие: слышать хоть и бранную, но человеческую речь.

Наконец, дед замолчал.

Наступила тишина.

— Эй, — через минуту снова подал голос старик. — Ты там еще?

— Это ты, дед, там. А я тут.

— Тут он… Ты вот что, морячок, ты в «двенадцатую» постучись.

— Куда?

— Напротив!

Игорь оглянулся.

— С клеенкой, что ли?

— Ага, ага. С ней, с клеенкой.

Обитая поблекшей клеенкой дверь выглядела вполне надежно. Правда, номера на ней не сохранилось.

Игорь подошел. Постучал.

Отозвались почти сразу.

— Чего надо?

Голос был женский. Резкий и звонкий.

— Да я… Меня Игорем зовут.

— И что?

Разговор грозил пойти по тому же сценарию, что со стариком из «девятой».

— Я поговорить хочу. Узнать, что происходит?

— В «девятую» стукнись. Там тебе скажут.

— А пошла ты в задницу, Машка! Дурой ты была, дурой и осталась!

Игорь вздрогнул и обернулся на громкий голос. Успел увидеть, как захлопывается дверь «девятой» квартиры. Хитрый дедок умудрился бесшумно открыть дверь и подначить соседку.

— Ах ты, старый пердун! — яростно заорала тетка из «двенадцатой». — Зараза!

Дед за дверью хрипло захохотал и тут же закашлялся.

— А ты потаскуха старая! — отозвался он, прочистив горло. — Старая, старая! И мужик от тебя ушел! Вот так!

— Я тебе шарики оторву! — вскипела женщина.

— А силенок-то хватит?..

Игорь плюнул и пошел вниз.

— Эй, морячок! Морячок! — ударил в спину крик старика. — Стукни к ней еще, а? Пожрать дам.

— Смотри не подавись… — Женский голос Игорь уже едва расслышал.

Морозов убрался со скандального этажа, вышел из дома и отошел от подъезда. Задрал голову и посмотрел на окна жилых квартир. В одном из окон качнулась целлофановая занавеска. Видимо, кто-то из жильцов следил за происходящим на улице.

— Психи, — пробормотал Игорь и вернулся к скелету трамвайной остановки.

Идти оставалось недолго.

В этом районе обжитые дома встречались все чаще. Людей по-прежнему заметно не было, но следы их присутствия явственно читались. Мусор лежал кучами, а не как попало, многие деревья были срублены, осколки стекла не торчали из рам кривыми зубами. Кто-то пытался, пока еще робко, наводить здесь порядок. Но опасливо, не в открытую. Словно боялся чего-то.

Возле одного из подъездов Игорь увидел висящие на проволоке серые шкурки и с содроганием вспомнил про убитую крысу.

Соваться в чужие дома он больше не рисковал, но чувствовал пристальное внимание к себе. Будто кто-то постоянно наблюдал за ним.

Морозов шел осторожно: не торопясь, но и не скрываясь.

И через два квартала он, наконец, встретил людей…

Игорь остановился.

Трое мужиков, одетых во что попало, стояли посреди улицы. Позы у всех были расслабленные, даже слегка развязные, наполненные той уверенностью, с которой гопники обычно обкладывают свою жертву.

Мужики молча разглядывали Игоря. Он в переговоры вступать не спешил, стараясь угадать, что произойдет дальше.

«Неужели прикурить попросят? — пришла непрошеная мысль. — Жаль, мобильник на пароме остался…»

Первым подал голос тот, что был постарше.

— Ты чей? Откуда тут?

— Я Игорь, — просто ответил Морозов. — А чей — не знаю пока. Я с парома только-только…

— С какого-такого парома? — перебил старший.

— Из Финки.

— Не понял… Это что, паромы, типа, ходят?

— Не знаю. Может, и ходят. Тот, где я очнулся, в пирс уже врос…

— А, ну понятно. Ты, типа, новенький?

— Ребят, — не выдержал Игорь, — я вообще ничего не понимаю. Новенький-старенький… Я к бабе своей иду! Очухался на пароме, кругом черт-те что!

— И чего ты на пароме так и торчал все это время?

— Застрял я там. Потом меня мужик один вытащил да выходил. Я без сознания провалялся…

Морозов вдруг понял, что он не знает точно, сколько пробыл без сознания.

— А бабу твою как звать? — прищурился второй, одетый в старую брезентовую штормовку.

— Ленка Малахова. А что?

Мужики переглянулись.

— А живет она где?

— А вам зачем?

— Надо, раз спрашиваем. Чего, адреса не знаешь?

— Знаю. На Калури она живет. Что дальше-то?

— Ладно, — махнул рукой тот, что был постарше. — Давай, проходи. Только учти: тут у нас, типа, порядок. Если шухер какой подымешь, пеняй на себя. Таких тут не любят. Понятно?

— Понятно, — кивнул Игорь.

— И вот еще что… — Старший нахмурился. — Ты на Калури не ходи. Нет там больше ничего. Одна рухлядь. Если баба твоя жива, то в школе, наверное. Школу-то знаешь тутошнюю?

— Я не местный. Я с Ласнамяе[3] вообще-то… Так-то территорию знаю, в общем и целом. Но где там школа, или еще что… — Морозов пожал плечами.

— Найдешь. Школа большая, сохранилась хорошо. Давай, дуй…

И мужики ушли с дороги, скрылись за домом. Игорь успел подметить, что у каждого за пояс были заткнуты солидные тесаки.

«Местная полиция, что ли?» — подумал Морозов, торопливо двигаясь дальше. В сознание моментально втекло основательно забытое слово «дружинник».

По мере продвижения вглубь района люди стали встречаться все чаще.

Тут сохранилось подобие нормальной жизни. Старики грелись на солнце у заросших подъездов. На растянутых проволоках сушились тряпки: белье — не белье, одежда — не одежда. Окна жилых квартир были либо заделаны наглухо, либо, к удивлению Игоря, сияли вымытыми стеклами. В этом квартале сохранилось много оконных стекол. Дома, в основном, выстояли. У многих уцелела даже крыша, хотя Морозов как-то раз участвовал в капитальном ремонте такой хрущевки и своими глазами видел балки, которые составляли основу крыши. Паршивые были балки, гнилые. С них постоянно сыпалась желтоватая труха.

Дорогу, с оглядкой на общий фон разрухи, можно было назвать чистой. Судя по всему, жильцы самостоятельно убирали территорию, чего здесь не случалось, наверное, с советских времен. Крупных деревьев в неположенных местах почти не осталось: с зеленью тут боролись усердно. Если не обращать внимания на редкие развалины, можно было сказать, что в этом районе город похож на город.

Встречалось немало молодых мужчин. Хмурых, заросших, каких-то… неустроенных. Они сидели небольшими группками на пнях, о чем-то разговаривали вполголоса и замолкали, когда Игорь подходил ближе. Практически у каждого было при себе оружие. Дубины, топоры, ножи. Но ни одного огнестрела. С одной стороны — странно и нелогично: в Эстонии можно было вполне официально купить пистолет. С другой — если все вокруг так обветшало, то и огнестрельное оружие наверняка пришло в негодность.

Люди людьми, общество обществом, а все равно было неуютно. Слишком пристальные взгляды в спину, слишком хмурые взгляды исподлобья в лицо. Тут и в обычное время было не слишком ласково, а сейчас…

Впрочем, Лене тут нравилось. Она говорила, что Игорь слишком предвзято на все смотрит.

Через некоторое время Морозов добрался до школы. Пройти мимо нее и не заметить действительно было сложно. От морского побережья район словно бы отгородился густым лесом и развалинами. Что тут произошло, черт его знает, но дома, стоявшие близко к морю, были разрушены практически полностью: из-за деревьев виднелись лишь груды строительного мусора. Школа же сохранилась очень хорошо, только некоторые лопнувшие окна портили общую картину.

Около школы Игоря снова остановили дружинники с тесаками.

— Кто такой? — поинтересовался мускулистый мужик в полосатом тельнике.

— Игорь я, Морозов. Лену Малахову ищу. Мне сказали, тут она…

— Может, и тут. А сам откуда?

— Да я уж рассказывал, — нахмурился Игорь.

— А ты повтори. Глядишь, не развалишься.

Мужик говорил спокойно, без эмоций, совершенно не меняясь в лице. То и дело оценивающе окидывал взглядом Игоря, словно что-то прикидывал.

— Очнулся на пароме, застрял там. Мне мужик один помог. С того света вытащил, можно сказать. Я только вчера более-менее очухался и на берег смог выбраться. Вот и все. Еще вопросы есть?

Морозов вдруг понял, что ответил резко, раздраженно.

— А ты не кипятись. Мы тут таких враз успокаиваем. — Мужик сплюнул. Его голос показался Игорю смутно знакомым. — Может, и есть вопросы. Спросим — ответишь. Никуда не денешься. Значит, все время на корабле был. Хм. И как выбрался?

— Говорю же, помог мне мужик один.

— А он с тобой, что ли?

— Нет. Помер он. Сердце у него слабое оказалось.

Дружинники неторопливо, без суеты окружили Игоря.

Погано. Если навалятся, пикнуть не успеет…

— Эк не повезло-то, — с иронией покачал головой мускулистый мужик. — Сердце. Болеть тут не с руки, это да. А сам-то ты, чего же… откуда?

— С Финки я вернулся. Работал там. Ребят, чего за проблемы-то?

— Строитель, что ли? — проигнорировал мужик вопрос Игоря.

— Ну, типа того.

— А к-как через город-то прошел? — слегка заикаясь, поинтересовались из-за спины.

Морозов обернулся. Там стоял лысый бугай.

— Как… Шел-шел и прошел. На трамвае приехал.

— Сюда смотри. — Мужик в тельнике дернул Игоря за рукав, разворачивая к себе. — И что, никого не встретил?

— Почему никого? Девку какую-то. Да висельника…

Позади дружинников возникло шевеление. В темноте дверного проема показалась опухшая физиономия. Мелькнула и пропала. Игорь вздрогнул. Он успел заметить, что поперек лица у мужика пролегали четыре глубокие красные борозды, а один глаз был замотан грязной тряпицей. Раны были свежие.

— Какого висельника?

— Да в магазине, повесился мужик. Я внутрь забрался…

— Чего нашел?

— Ни черта не нашел.

— Есть хочешь?

— Не, — соврал Игорь. — Спасибо, позавтракал.

— Это чем же?

— А крысу прибил, да поел. Чего еще рассказать?

Мускулистый лидер переглянулся с остальными дружинниками.

Некоторые вразнобой пожали плечами: черт его знает, мол.

— Ладно. Я Маркел. У нас тут порядок. Баб обижать нельзя. Все по согласию, так что, если какой шухер наведешь, разговор короткий будет. Мы в другие районы не суемся, и к нам чужих не пускаем. За тобой присмотрим… Еду тут каждый сам добывает, как может. Но если что, помогаем. Своих не бросим. Понятно?

— Понятно, — кивнул Игорь.

Вранье насчет «других районов» он отметил, но виду не показал. Больно подозрительно смотрел на него этот мускулистый Маркел, да и рожа, мелькнувшая в дверях, навеяла неприятные ассоциации.

— Типа, добро пожаловать, — протокольно осклабился Маркел. Игорь заставил себя вернуть улыбку. Дружинники, не сводя с него глаз, отвалили в сторону.

— Погодите, — окрикнул Игорь. — А Ленка-то Малахова где? Жива?

Лысый бугай безразлично махнул рукой в сторону темного подъезда:

— Там спрашивай…

В школе Игорь Лену не обнаружил. Спрашивая у всех подряд, Морозов, наконец, наткнулся на тетку, которая послала его к колодцу, куда Лена вроде как недавно ушла. В школе было много бодрствующих женщин, мужчины же, в основном, спали на матрасах и набитых травой тюфяках. Судя по неплохому вооружению, они тоже были дружинниками. Рядом с караульным находился целый арсенал: ухоженные тесаки, заточенные арматурины и даже короткие копья. В воздухе стоял тяжелый запах мужских тел.

— Армия, — пробормотал Игорь, осторожно пробираясь между спящими.

Женщины жили в бывших классах, тоже сообща. Они сновали туда-сюда, суетились по хозяйству: носили ведра, стирали, мыли, резали, натирали. Вокруг царил дух большой казармы, где у всех есть дело, и где, одновременно, всем на всё плевать.

Что-то неестественное почудилось во всей этой жизни. На короткий миг Игорю показалось, что цвета изменились, поблекли, что спящие уже и не спят вовсе, а давно умерли — просто никто не удосужился их вынести, похоронить…

Морозов тряхнул головой, отгоняя наваждение. Ну и чушь в башку лезет!

Пытаясь выбраться из душных коридоров, Игорь сам не заметил, как потерял направление. Его занесло в темный закоулок на лестнице, где густо воняло чудовищной смесью мочи и гнилых опилок. Двое с пиками резко выступили из закутка на свет.

Морозов замер.

— А чего верхние этажи? Заперты? — спросил он, кивнув на угадывающуюся в полумраке дверь с массивным засовом.

— Резерв, — важно ответил веснушчатый парень, перехватив пику.

— А чего все на первом этаже ютятся? Жилья, что ли, нет?

— Всё есть. А там резерв. Вали давай, а то шухер подымем.

— Как к колодцу пройти? Мне там человека найти надо.

— Новенький? — уточнил второй парень, подозрительно глядя на Игоря.

— Вроде того.

— Вон туда, направо, там во двор выйдешь и найдешь свой колодец. Заходи со стороны котельной, а то вода разлилась. — Парень гыгыкнул, веснушчатый тоже усмехнулся. — По-другому только вплавь.

— Понял, спасибо.

Игорь, озираясь, пошел в указанном направлении и через пару поворотов действительно нашел выход.

Часовые не соврали: на заднем дворе школы растеклось порядочно. Из канализационного люка били мутные ключи, собирались в ручьи и стекали в огромную лужу. Женщины таскали воду в подвал, пригибаясь у низкой двери и громыхая ведрами на кургузой лестнице.

В груди приятно сжалось.

— Ленка! — крикнул Игорь, вертя головой. — Ленка!

Он не сразу увидел ее, не сразу выглядел среди других, одетых как попало, растрепанных и запыхавшихся баб. Она сама обернулась на зов.

Бухнула ведра на землю, вода прозрачным фонтаном брызнула в разные стороны. Развернулась и с криком «Игорёшка!» бросилась к Морозову, сдирая на ходу с головы платок.

Разлетелись на ветру светлые волосы, и Игоря будто кипятком обдало. В горле образовался комок, глаза защипало, сердце заколотилось часто и сильно.

— Ленка!

Он схватил ее, поднял в воздух, закружил, едва не оскользнувшись, замер, осторожно поставил на землю. Прижал к себе, как самое драгоценное сокровище.

— Игорёша, Игорёша… — зашептала Лена. — Миленький! Игорёша! Господи! Худой какой…

Она бормотала еще что-то свое, бабье, бессмысленное и нелепое в этом кривом, в единый миг состарившемся мире, а он прижимал ее к себе и слушал, как колотятся сердца. Совсем рядом, почти в унисон. Сильно и часто.

Наконец Лена замолчала. Постояла немного, выравнивая дыхание, аккуратно отстранила его, шепнула «Погоди» и опрометью кинулась обратно. К ведрам. Но остальные бабы замахали на нее руками: иди, мол, иди! Только одна тетка, крупная и толстая, подошла, глянула недовольно. Лена что-то ей сказала, та сморщилась, но потом тоже махнула рукой и пинком опрокинула одно из ведер. Сердито выругалась.

Лена вернулась, взяла Игоря за руку и потащила прочь.

— Что это за баба рожу корчила?

— Старшая это, Игорёша, старшая. Потом объясню! Пойдем!

— Да куда ты меня тащишь?

— Дурак! — Она вдруг развернулась, обхватила его за шею и впилась губами в губы. — Игорёша! Дурак ты какой, господи…

И снова потащила.

В подвал.

Шуганула молодежь, а затем просто и бесхитростно отдалась ему, со всей страстью изголодавшейся, отчаявшейся, перепуганной женщины. Они разделили друг с другом весь накопившийся страх, все переживания, весь сладостный восторг от долгожданной встречи. Разделили все, что билось в их сердцах.

Жгуче. Поровну. Без остатка…

После этого они выбрались наружу и долго сидели под одиноко стоящей стеной, на солнышке. Молчали. Лена по-кошачьи щурилась, Игорь, прикрыв глаза наблюдал за ней. В теле была нега и расслабленность. Даже голод, ставший во все эти дни постоянным спутником Морозова, отступил.

Лена потянулась, провела по волосам Игоря. От ладони шла прохлада, но прикосновение получилось не отстраненным, а нежным.

— Где ж ты был все это время?

Морозов улыбнулся.

— Кажется, только это и интересует всех окружающих. Уже устал объяснять.

— Да ладно. Расскажи еще раз.

— Паром. Туалет. Заклинило дверь. Если б не тамошний бортмеханик, кранты мне. Потом тебя искал. Ты как?

— Ох… — Лена вздохнула. — Жуть была такая, что и вспоминать не хочется. Тошно. Сейчас как-то отлегло, а тогда, поначалу…

— Ну и черт с ним, не вспоминай.

— Да ладно. — Она снова вздохнула. — Очнулась в завале. Обломками придавило. Помню, под шифоньером лежу, не вылезти. Страшно было… Орала. Ногти все обломала. А рядом кто-то тоже кричит. Мне еще повезло. Я на пятом этаже была…

— А что случилось-то, кто-нибудь знает? Что говорят у вас тут?

Лена махнула рукой.

— Кто что болтает. Ерунда всякая. Кто про пришельцев несет, кто про какие-то аномалии. Пара психов была, так они подумали, что теперь типа вокруг будут одни живые мертвецы, мол, вирусы, зомби… Сгинули потом где-то.

Игорь хмыкнул и отвернулся. Симптомы были знакомыми.

— А выбралась как?

— Откопали. Многие друг друга откапывали. Мне повезло. Катьку вытаскивали, так ногу сломали. Маму я не нашла, видимо погибла. Она ж на первом этаже была, а дом как карточный сложился. — Лена помолчала. — Жуткое дело было. А вокруг чертовщина, если одним словом. Когда я из дома выбралась, гляжу, кругом кошмар. Лес. Все кричат. Ночью собаки напали…

— Собаки?

— Да. Большая стая. А огня у нас, очнувшихся, не было. Друг к другу жались, палками отбивались. Катьку твари… насмерть загрызли.

— Погоди, Лен. Собаки на людей же не нападают вроде…

— Да черт его знает, Игорёша. — Между бровей у Лены пролегла глубокая морщина. Игорь пожалел, что начал этот разговор. — Собаки… Собаки, это еще ничего. Поначалу все тут на власть надеялись, что спасатели придут, полиция, пожарники… Не пришли. А когда стало ясно, что весь город в таком положении, стали ждать помощи от Евросоюза. Мол, должны же гуманитарку прислать…

— И чего?

Лена печально улыбнулась.

— Глупый ты. Откуда ж помощи взяться, если везде так. — Она кивнула на развалины. — Везде, понимаешь? И пошло-поехало…

— Ну, у вас тут вроде порядок, — попробовал перевести тему Морозов.

Лена махнула рукой.

— Да какой тут порядок. Живем как в кошмаре.

— Ну, не знаю. У вас более-менее нормально.

— Это кажется, что ничего, потому что в других местах еще хуже. Как ты сюда добрался, ума не приложу.

— А что?

— Вокруг погляди. Школу в форт превратили. Гарнизон, часовые. Все как надо. Казарма. Мужики службу несут, вроде как охотятся. А на деле что? Крыс да собак ловят. Голубей, кто проворный. Отбирают все, что есть, у слабых, а то и еще хуже. Думать не хочется. За бульонный кубик убить могут! Это в форте, а что там дальше, так совсем жуть. Психов столько, столько психов… Помнишь дядю Сережу? Ну, Коновалова?

— А, мужик такой в ветровке все бегал.

— Точно. Он самый. Так теперь ему чудится, что все по-прежнему. На углу вон — ларек сохранился. Каждое утро дядя Сережа у прилавка там стоит. Знаешь, чего ждет?

— Чего?

— Когда откроется, чтоб газету купить. У него в доме крыши нет. Он там на верхотуре и живет. Голый уж почти ходит. А все живой… Когда по ночам костры жгут, выходит к огню. Сидит, молчит. Убогий такой, жалкий. И таких тут полно! Те, кто пошустрее, по подвалам прячутся. Понимают. Детей видел?

— Нет, — признался Игорь. Встреченную у кучи хлама одичавшую девчонку он в расчет не принимал.

— Прячут.

— От кого?

Лена не ответила. Некоторое время они сидели молча. Потом она вдруг всплеснула руками, вскочила.

— Игорёша, ты ж голодный поди! Вот я дуреха… Пойдем! У меня ж паек остался… Пойдем! — Она схватила Игоря за руку и потащила за собой.

— Куда? Какой паек?

— Я ж в форте живу, нам паек полагается. Вроде как — от общего котла. За него и работаем… Давай, шевелись!

Она протащила Игоря кружными путями мимо охраны и часовых, в подвал. Но не в тот, куда они спускались в первый раз, а с другой стороны. Там в большом чане что-то булькало.

Пахло супом. Настоящим! Морозов уж и забыл, как пахнет суп! В животе заурчало, рот наполнился слюной.

— Теть Валь? — позвала Лена. — Теть Валь, вы где?

Игорь огляделся. Когда-то здесь был тренажерный зал. В углу валялись ржавые блины от штанги и разобранные брусья. Часть зала была отгорожена большой цветастой тряпкой, на удивление хорошо сохранившейся. Перед тряпкой стоял длинный стол. Грубые алюминиевые миски лежали в большом чане с водой.

За перегородкой послышалось кряхтение. Занавесь колыхнулась, и на свет выбралась могучая тетка.

— Это кто там? — с тяжелым придыханием спросила она.

— Это я, Лена. Теть Валь, ко мне парень пришел. Покормить бы его, а?

— Покормить… А Маркел опять ругаться будет, — проворчала тетя Валя, убирая волосы под косынку.

— Да он и не заметит. Тем более охотники опять ушли, долго еще не вернутся. Ну, теть Валь… Он хороший, он меня нашел. Поздоровайся. — Лена дернула Игоря за рукав. — Это тетя Валя, она поваром у нас.

— Здрасьте, — кивнул Игорь.

Повариха, подслеповато прищурившись и уперев руки в необъятные бока, молча изучала его. Вдоволь наглядевшись, вздохнула.

— Налей ему еды. Вон миски чистые, сейчас покажу…

Она пошла к большим стеллажам, что стояли вдоль стены, но Лена успела раньше.

— Не беспокойтесь, теть Валь, я сама… Вы отдыхайте.

— Ну, сама так сама… А и хорошо, что разбудили. Все одно надо готовить. Скоро набегут, архаровцы Маркеловы. Корми их… Дежурных-то, как всегда, нет. Шляются где попало.

Она говорила тем привычным тоном, каким обычно говорят люди незлые от природы. Ворчала не чтобы поругаться, а так, для острастки.

Лена подхватила большой половник, налила в миску густого парящего варева.

— Ложку возьми.

Игорь подошел к сетке с грудой алюминиевых ложек.

— Откуда это все?

— Из школьной столовой. Там крыша совсем плохая, того и гляди рухнет. Маркел обещал новую поставить.

— Ох, уж обещать он мастер, — хмыкнула повариха.

— Вот. Мы оттуда все сюда перенесли. Только плохо, что со светом тут не очень, — продолжила Лена.

— Вечером с лучинами сидим. — Тетя Валя загремела грязной посудой. — Средневековье какое-то. Дикость.

— Хорошо еще, что огонь есть. — Лена поставила миску на стол. — Ешь давай.

— Уж это точно, — повариха хохотнула. — Как, помню, они маялись. Как зажигали… Ужас. Чистый ужас.

— А как справились-то? — прихлебывая варево из миски, пробубнил Морозов.

— Не подавись, — строго погрозила ему пальцем тетя Валя.

— Тетя Валя у нас повар со стажем. — Лена погладила Игоря по спине. — Так что ты ешь нормально. Потом говорить будешь.

Игорь возражать не стал. Суп был невероятно вкусен.

— Тот же Маркел кремень нашел, только так и справились. А то зажигалки, которые нашлись, выдохлись. Спички отсырели. А откуда еще огонь-то взять? Вот то-то. Нашлись умники: палочку терли. Говорят, мол, древние люди так огонь добывали и мы добудем! Руки натерли только, онанисты проклятые. Потом уже, с кремнем-то, легче пошло. Но света все равно не хватает. Говорила, в столовой надо оставаться, там окна большие. А тут? Что за окошки? Одно названье.

— Нельзя там, — покачала головой Лена. — Там же стекол нет. И потолок худой.

Повариха отмахнулась.

— Да знаю я! Дай поворчать.

Лена заулыбалась, и в темном подвале будто бы стало светлей. Впервые со времени пробуждения Игорь почувствовал себя почти счастливым. Рядом любимая женщина, он сыт, вокруг малознакомые, но все же люди. Живые, нормальные.

В супе плавала какая-то трава, похожая на капусту, и что-то, напоминающее картошку. А еще там плавало мясо! Волокнистое, немного напоминающее говядину. Небольшими кусочками.

— Откуда мясо? — спросил Морозов.

Тетя Валя хмуро глянула на него.

— Откуда-откуда… Оттуда. Будешь много знать, станешь мало есть.

— Да ладно вам, теть Валь. — Лена села рядом, положила голову Игорю на плечо. — Охотники приносят. Ходят по округе, ищут съестное. Что попадется, то и готовим, не до капризов. Тут все так живут. Первое время крысами одними питались. Потом собак стали бить…

— Собак?

— Да. Они сильно поначалу досаждали. Обнаглели совсем. Злые такие. Стаями ходят. А потом мужики собрались… Теперь псы нас даже боятся. В окрестностях их и не видно совсем.

Игорь хмыкнул, но все же поймал на себе пристальный взгляд тети Вали. Но решил, что повариха просто не любит разговоров во время еды.

Суп был вкусный. Но очень не хватало хлеба. Во время работы на разномастных стройках Игорь понял одну простую истину: какой бы ни была еда, она должна быть с хлебом, иначе от нее мало проку. Потому даже пельмени он предпочитал есть с горбушкой черного.

Но сейчас, как сказала Лена, не до капризов…

Через минуту он уже отставил пустую миску и поблагодарил повариху. Потянулся.

— Ленка, с ног валюсь. Где тут можно прикорнуть?

— Эк тебя развезло, — улыбнулась Лена. — Только… здесь тебе нельзя.

Она беспомощно посмотрела на повариху.

— Не-не, тут никак нельзя! — покачала та головой. — Даже и не думай, девонька! Тут не могу. Маркел на ремни порвет, ты его знаешь. Кто не из форта, тот не из форта. Не серчай, но тут не оставлю.

— Ладно-ладно. — Игорь встал. — Я там, где-нибудь…

— Пойдем, найдем тебе место, — сказала Лена. — Спасибо, теть Валь!

Повариха только рукой махнула.

Лена вывела Игоря на улицу, и вместе они вернулись к давешним развалинам. Подыскали более-менее комфортное место, натаскали сухой травы и завалились на эту импровизированную лежанку.

Спину кололи тростинки, мешались комья, но несмотря на это было уютно. Через проломы в потолке проникал солнечный свет, а вместе с ним приятное, умиротворяющее тепло.

— Спи, тут тебя никто не тронет. У нас не принято. — Лена прижалась к Игорю сбоку.

— А у кого принято? — сонно уточнил Морозов.

— Да много тут вокруг всяких, — уклончиво ответила она. — Сбились в стаи, как волки. Да и мы-то не сильно отличаемся. Просто тверже устроились. А так-то все одно, человек человеку…

Она что-то еще говорила, но слова уже слились в однотонный, баюкающий звуковой фон. Сквозь подступающий туман сна сознание выхватило всего несколько фраз:

— Ты спи… Мне работать надо… А то Маркел ругаться станет… Когда проснешься, не ищи меня… Сама найду…

Морозов хотел ответить, но не успел. Уснул…

Проснулся резко, непонятно от чего всполошившись. Мотнул головой, дернулся и тряхнул затекшей рукой. Кончики пальцев закололо.

На дворе стояла ночь. Вокруг царил полумрак.

Морозов потянулся, сел… И понял, что не один. Присутствие чужака вдруг почувствовалось так явно, что по спине пробежал холодок.

Игорь осторожно огляделся и увидел на фоне серого оконного проема темный силуэт. Незнакомец был без верхней одежды: неверный свет, проникающий с улицы, мутно бликовал на голых коленях и плечах. Человек сидел на корточках так естественно, как это умеют только шпана, дикари и обезьяны.

— Здрасьте, — негромко проговорил Морозов.

Человек вздрогнул. Наклонил голову на бок. Свет скользнул по лицу, по-волчьи блеснули глаза.

— Это ваш дом? — спросил Игорь и попробовал бесшумно нашарить свою дубинку.

Гость движение уловил. Пошевелил руками, которые показались в полутьме неестественно длинными. Сверкнул длинный нож с широким лезвием.

Морозов замер. Прошептал:

— Я просто тут сплю. Я новенький.

— Мяса хочешь? — голос низкий и… молодой.

Подросток?

— Есть хочешь? Хочешь есть? Мяса? — забормотал незнакомец. — Мяса, да? Много мяса возьмешь? Хочешь есть? Хочешь? Вкусно. Жевать. Мяса хочешь? Приходи. Мясо есть. Будешь? Вкусно. Жевать. Зубами. Мясо…

Он говорил, как квакал. Не слова, обрывки.

Игорь почувствовал, как на загривке зашевелились волосы. Он прижался спиной к стене, ладонь наконец нащупала дубинку, машинально стиснула ее.

Справа рывком метнулась тень.

Игорь вскрикнул, замахнулся. В лунном свете мелькнул тощий голый зад, и на мгновение стало совсем темно. Когда Морозов развернулся, в проеме уже никого не было.

Сердце бешено колотилось, пульс гулкими ударами бил по ушам.

Кто-то забрался сюда, пока он спал. И черт его знает, чем бы все закончилось, не проснись он вовремя. Почему не напал сразу?

Осторожно, сжимая в руке дубинку, Морозов пробрался к проему, выглянул на улицу. Пухлый месяц освещал траву, кустарник, развалины, школу.

Никого?

Игорь выбрался наружу. Какое-то движение возле школы привлекло его внимание. Он присмотрелся: наверняка разглядеть не удалось, но ему показалось, что кто-то копошится у входа.

Пригибаясь, стараясь держаться в тени кустарника, Морозов подобрался ближе. Чертов пульс продолжал долбить по ушам, не давая сосредоточится.

Их было двое. Совершенно голые, худые подростки усердно ковыряли палками окно в школьный подвал. Вот рама подалась, и один из них ловко, будто много лет тренировался, нырнул внутрь.

Воруют!

Игорь хотел было отползти и поднять шум, но вовремя почуял неладное.

Если бы не запах, наверное, парню удалось бы подобраться вплотную и пустить в дело нож. Но легкий ветерок дул Игорю в спину, и острый запах пота ударил в ноздри, выдал подкрадывающегося человека.

Морозов резко обернулся и встретился взглядом с тем, кто зашел ему за спину…

Большие, широко раскрытые глаза. Волосы грязными прядками спадают на лоб, делая его узким, едва заметным. Мокрые губы, жадные губы. И нож. Тот самый, кухонный…

— Мяса хочешь… — вновь расслышал Морозов алчный шепоток. — Мяса хочешь…

Это был уже не вопрос. Это было утверждение. С кем говорил парень? С Игорем или сам с собой?

— Хочешь… хочешь…

Морозов перехватил дубинку, отвел ее назад для удара. Просипел:

— Не шали, пацан.

Сердце трепыхалось у самого горла. В висках продолжала тяжело бухать кровь.

Парень шагнул вперед. В лунном свете было хорошо видно, как играют под кожей мускулы…

В этот момент в школе кто-то закричал.

Парень вздрогнул, скачками, пригибаясь, бросился в сторону, словно уходя из-под обстрела. Спустя секунду мимо Игоря таким же рваным галопом пронеслись двое подростков, что пробрались в подвал.

Застыв в оцепенении, Морозов смотрел им вслед. От школы уже бежали мужики с факелами.

— А ну лежать!

— Ребят, ребят! — Игорь выставил перед собой руки. — Ребят, я свой!

— Дубинку брось!

Морозов выпустил палку. Ее тут же пинком отшвырнули подальше. В дрожащем свете факелов блестели оскаленные, небритые рожи. Злые, как черти, мужики окружили его со всех сторон.

— Вяжем!

Кто-то подскочил, махнул палкой. Игорь успел уклониться. Но его тут же сбили с ног, несколько раз крепко саданули ногами по бокам, прижали к земле так, что дух чуть не вылетел.

В ноздри ударил густой запах давно немытого тела. Замутило.

Руки заломили за спину. Грубо стянули веревкой. Кто-то коленом надавил на затылок, душа крик. В рот набилась земля.

— Поднимай!

Игоря поставили на ноги и, дергая из стороны в сторону, потащили к школе.

— Мужики! Не я это! — прохрипел Морозов, сплюнув сырые комья.

Ему моментально сунули кулаком в живот. Желание оправдываться на время пропало.

Игоря протащили по коридору. В полумраке кто-то перешептывался, кто-то плакал испуганно, но негромко, метались фигурки женщин… Морозов попытался разглядеть Лену, но в прыгающих отсветах факелов не смог ничего толком разобрать.

Наконец его приволокли в крошечную комнатку, швырнули на пол, пнули напоследок и заперли дверь. Шаги удалились, навалилась тишина.

— Сволочи! — крикнул Игорь в кромешную темноту. Окон здесь не было.

Заелозил ногами, кое-как отполз к стене. Выгнутую под немыслимым углом шею свело, Морозов со стоном уронил голову на пол и ощутил щекой холод кафеля.

Неужто опять туалет?

Сочащиеся кровью губы сами собой разъехались в горькой усмешке.

— Это начинает становится похоже на дурную традицию… — пробормотал он. — Не жизнь, а сплошной сортир.

В темноте время потянулось медленно. Игорь не взялся бы точно сказать, через сколько дверь распахнулась, и в лицо ударил свет, через час или через несколько. Казалось, прошла целая вечность.

Крепкие руки вцепились в Морозова. Он хотел отмахнуться, но получил очередной тычок в бок и решил не дергаться. Его выволокли из каморки, провели коридорами и вывели на улицу.

Глаза начали привыкать, но их все еще резало от непривычно яркого света. Щурясь, Игорь глянул на красноватое солнце, поднимающееся над горизонтом.

Значит, рассвет.

Его снова куда-то погнали. На этот раз не тащили, просто гнали пинками, как скот. Игорь молчал.

В конце концов, Морозова втолкнули в кабинет.

Маркел. Понятно.

Местный заправила сидел за большим столом, сцепив пальцы в замок. Ни дать, ни взять — следователь. Не хватало только пухлого личного дела на столе и писчих принадлежностей.

— Ну, привет.

Игорь не ответил.

— Как мы с тобой быстро встретились, а? — Маркел ухмыльнулся. — Чего молчишь-то?

— А чего говорить? Сначала лупите, потом в кутузку кидаете, а уж потом на разговоры тянете. Я поговорить-то и раньше пытался, так мне чуть башку не проломили. Лучше помолчу.

— Чего ж ты хотел? Являешься неведомо откуда. Про паром какой-то заливаешь. И следующей же ночью повариху режешь. Как прикажешь поступать?

У Морозова екнуло сердце. Повариху? Ту, что суп давала?

— Никого я не резал, — сказал он. — Я спал.

— Да? А ребята тебя возле школы повязали.

— Да не я это! Там трое пацанов было! С ножами, психи конченые! Голые бегают… Я в подвале спал. Они ко мне забрались, бормотали чего-то… Мясо, мол… Чего мясо, какое? Я за ними пошел, думал воруют…

— Эх ты, какой герой получаешься. А чего это они пришли и тебя не тронули?

— Поди у них спроси, — окрысился Игорь.

— Ну-ну. Не борзей. — Маркел потянулся, хрустнул пальцами. — Я сам-то, может, думаю, что ты ни при чем, но выглядит странно. Пришел, черт знает откуда. Живой, почти здоровый. И в ту же ночь — нападение. Согласись, хрень выходит?

Морозов пожал плечами, понимая, что с точки зрения местных — действительно может показаться, что он странный тип.

— Руки развяжите. Пальцы немеют уже…

— Успеется. Мы знаешь что сделаем? Мы сейчас дежурную позовем. А ну как признает она тебя. А то наплел, понимаешь, про голых пацанов… Вдруг ты у нас упырь, а? Что скажешь?

— Зови кого хочешь. Я никого не трогал.

— Ладно. — Маркел встал, прошел по кабинету, открыл дверь и крикнул: — Эй, кто там! Эвелин сюда давайте!

Вернулся, сел, закинул ноги на стол.

Через минуту привели Эвелин — пожилую эстонку, напуганную, с заплаканными глазами.

— Этот? — без предисловий спросил Маркел.

Игорь поморщился, повернулся к женщине. В груди беспокойно сжалось: вдруг ляпнет чего-нибудь не того с перепугу…

— Нет, — покачала головой Эвелин. — Те молодые были, мальчики совсем. И голые.

Она опустила взгляд и густо покраснела.

— Ты точнее посмотри. Может, привиделось в темноте?

— Нет, я точно помню. Они ж Валю, бедняжку, разделали почти. Зарезали. Крови столько… — Эвелин зажмурилась, прижала ладони к лицу, сдерживая слезы.

— Ладно, — вздохнул Маркел. — Иди.

Эстонка ушла.

— Ну вот, видишь. — Маркел остро улыбнулся. — А ты боялся.

— Руки развяжи, — хмуро повторил Игорь.

— Развяжу. Но имей в виду, ты мне все равно не нравишься…

Дверь распахнулась. В комнату вбежала Лена.

— Маркел, отпусти его! Маркел, не дури, говорю тебе! Он ничего не делал! Отпусти! Я его знаю. Ручаюсь за него. Не мог он Валю зарезать!

Она почти кричала, нависнув над грозным Маркелом.

— Тихо, тихо, — он поднял руки. — Налетела. Отпускаю уже. Ошибка вышла… может быть.

Он встал. Лена сделал пару шагов назад, испуганно глядя на Игоря. Маркел подошел сзади, рывком — так, что Морозов застонал — развязал узел. Стянул веревку.

Игорь принялся неуклюже растирать запястья. Колкая боль пульсировала под кожей.

— Я-то отпущу, — вздохнул Маркел, поглядывая на Лену, — а чего Костя скажет, ты знаешь?

— Это мое дело, — коротко и серьезно ответила Лена.

— Твое, твое… Идите. — Маркел махнул рукой. — Но учти, парень, как там тебя звать… Я следить за тобой стану. Если хоть что-нибудь не так пойдет, пеняй на себя.

Когда они с Леной вышли из кабинета, Игорь спросил:

— Что за Костя?

Лена вздохнула.

— Есть тут один. Ухажер.

— То есть?

— Ну что, то есть… — Лена повела его по лестнице вниз, на улицу. — Кушать хочешь?

— Да погоди ты с едой. Что за тема?

— Ну, подкатывал тут один. — Она остановилась на площадке. Мимо прошел мужчина. Он на ходу кивнул Лене и с интересом глянул на Игоря. — А что ты хотел? Тут знаешь, что было? Тут такое было! А мне что? Что баба может в таком кошмаре? Сдохнуть только. Знаешь, сколько таких на улице осталось? Скольких собаки подрали, скольких психи порезали… Не видишь, что делается? Тетю Валю порубили прямо тут!

Лена выдохлась. Бессильно уткнулась Морозову в грудь, заплакала. Игорь вздохнул и обнял ее.

— Ты с ним была, что ли, этой ночью?

Она всхлипнула, не поднимая головы.

— Н-да… — протянул Игорь. — Хреновина.

На улице они сели на бревно и долго молчали. Морозов чувствовал, как солнце пригревает щеку и шею, но внутри было холодно.

— Ты кушать-то будешь? — спросила Лена.

— Что ты пристала с едой с этой… — раздраженно буркнул Игорь.

— Поначалу голодно было, вот и… — Она вздохнула. — Пока всё наладили… Всякое было.

— Вижу я, как вы наладили, — процедил сквозь зубы Морозов, разминая кисти. Руки почти отошли после веревки, но пальцы все еще слушались с трудом. — Чокнутого какого-то начальником поставили.

— Маркел нормальный. Жесткий только. Но как тут по-другому? Сам же видел: люди в зверей превращаются.

— Кто это был?

— Ночью?

— Да.

— Не знаю. Я ведь тебя предупреждала: психи кругом. У нас что-то вроде крепости. Остальные выживают, как могут. Когда стало ясно, что во всем городе так же, как здесь, у многих нервишки не выдержали. Привыкли же по-другому жить. Старики еще ничего, у них закалка, им легче. Кто из деревни, кто дачи держал — они быстрее освоились. А молодым трудно.

— Как эта шпана меня не прирезала… — нахмурился Игорь, вспоминая ночных визитеров. — Не понимаю. Спал же…

Лена странно посмотрела на него, а потом тихо ответила:

— Тощий ты больно, потому и не тронули.

— Дурная шутка. — Морозова передернуло.

Лена промолчала. Потом в третий раз спросила:

— Есть хочешь? Там сейчас без тети Вали бардак, конечно. Но… Кашу сделали. Рисовую.

— Откуда рис?

— Склады. — Лена подсела ближе к Игорю. Положила голову ему на плечо. — Маркел нашел. Знал, где искать. Он портовый…

Морозов обнял ее одной рукой. Лена сильнее прижалась к нему.

— Что же случилось? В целом.

— У нас уже не думают об этом. Кому какое дело? Поначалу искали причину. Кто на бога кивал, мол, за грехи, кто-то на инопланетян.

— А Маркел что?

— Да ничего. Жить, говорит, надо. Как есть жизнь, так и надо. У него забот много — не до размышлений.

— А этот… Костя? Что ж он… Кто он…

Лена вздрогнула.

— Мужик и мужик. Подвернулся… Я и… Жить-то хочется… — Лена вздохнула, и внутри у Игоря опять стало холодно. — Он из охотников. Спозаранку ушел, вернется к вечеру. И так все время. Он хороший, в общем-то. Вечно что-то тащит со своей охоты.

Морозов не ответил. Да и что тут отвечать? Как бы он сам поступил на месте Лены? Он, честно говоря, и не знал.

— Детей жалко… — пробормотала Лена. Потом внезапно вскинула голову и посмотрела на Игоря, будто проснулась. В глазах метнулся страх. — А Андрюшка где?

— Андрюшка… — Игорь сдвинул брови. — С тещей, конечно. Где ж ему еще быть?

— С какой тещей? — прошептала Лена, округляя глаза.

— Как с «какой»? — опешил Морозов. — С Дарьей Тимофеевной. С матерью жены моей… бывшей.

— С какой, к черту, тещей, Игорёша? Откуда ты знаешь, что с ними все хорошо? Вокруг вон что творится…

— Прекрати! — прервал ее Игорь. — Раскудахталась.

— Я?

Лена сверкнула глазами и влепила ему крепкую пощечину. Игорь дернулся, отшатнулся и удивленно уставился на нее.

— Ты что, совсем одурел? — крикнула Лена. Вскочила с бревна. — Ты что, ребенка бросил? С тещей? Да она, может, и не живая уже! Может ее порезали! И его тоже!

— Тихо-тихо… — Игорь выставил вперед ладони. Но страх уже остро шевельнулся в груди.

— Что «тихо»! Что «тихо»! Ты соображаешь вообще? Туда идти надо! Сейчас же!

— Куда идти, Лена? Это другой конец города.

— Вот именно! А ну пошли к Маркелу!

— Чего мне Маркел ваш? — повысил голос Игорь, тоже поднимаясь с бревна. — Экспедицию, что ли, затеет? Не нужен ему никто чужой. Сам я разберусь…

Но Лена уже не слушала Игоря. Она схватила его за руку и бесцеремонно потащила за собой.

Маркел сидел во дворе, ел кашу, шкрябая ложкой по дну миски, и жмурился на солнце. Можно было бы подумать, что он всем доволен, если бы не взгляд — цепкий и холодный.

Лена стала объяснять ему ситуацию. Он слушал. Не перебивая, продолжая щуриться на свет.

Игорю показалось, что Маркел не прерывает ее вовсе не из вежливости, а руководствуясь правилом вроде: «Пусть сами роют себе могилу». Видимо, он был из тех, кто предпочитал выслушивать человека, когда тот сам про себя все рассказывает. А потом использовал сказанное для собственной выгоды. Ведь слова можно легко обернуть и против самого болтуна.

Когда Лена закончила, Маркел отложил миску и вытер губы.

— И чего ты от меня хочешь?

— Да я… — Лена растерялась. Сглотнула. — Ребенка же надо спасти.

— Он не в моей зоне. В Ласнамяе никто из наших не ходил: нам своего района достаточно. Тут все есть. Море, склады, дома почти целые. Даже перезимовать можно, если не высовываться.

— Не высовываться? — хмыкнул Игорь. — Как страус?

Маркел перестал жмуриться. Смерил его взглядом.

— Высунешься, страждущие набегут. Чем их кормить? А зимой? И то, это если по-хорошему. А если по-плохому… Нет, любезные, мне проблемы не нужны. Сочувствую, но никого туда посылать не стану. Ясно?

— Ясно, — ответил Игорь.

— Тогда нас отпусти, — решительно сказала Лена.

Морозов удивился такой постановке фразы. В его понимании и он, и Лена были людьми свободными.

Однако у Маркела на этот счет, по всей видимости, было иное мнение. Он поморщился и протянул:

— Тут ведь такое дело получается… С одной стороны, баба с возу — кобыле легче. С другой… Пока мы на месте сидим, то и к нам никто не суется. А то еще шухер наведут, полезут кому не лень туда-сюда… Мне не нужна такая… — он поискал слово, — миграция.

— Погоди, — нахмурился Игорь. — Мы тебе что, крепостные?

— Крепостные, не крепостные… — Маркел почесал в затылке. — Но те люди, что при мне, должны подчиняться.

— Я не при тебе.

— Тут все при мне. — Маркел посмотрел Игорю в глаза. Как пикой проткнул.

— Маркел. — Лена осторожно присела около него. — Ты ведь мужик разумный, ну сам посуди. Как ты нас тут удержишь? В карцер сунешь? — Она помолчала, потом добавила: — У него ведь там ребенок. Сын.

Маркел вздохнул.

И Морозов понял, каким образом их собираются «удерживать». Неясно было только одно: Маркел сейчас крикнет соратничков или решит все ночью, по-тихому. По спине пробежали мурашки.

— Маркел… — Лена тоже, видимо, поняла.

— Да что ты заладила-то! — Маркел вскочил, зло зыркнул на нее. — Маркел, Маркел… Что я, не понимаю, что ли? Я все понимаю. Мне этот, — он ткнул пальцем в Игоря, — сразу не понравился. Какого он приперся сюда? Чего сразу в Ласнамяе не пошел? Папаша, тоже мне… — Маркел прошелся взад-вперед, остановился. — В общем так, если решите свалить, учтите: назад не пущу. Лишние рты без надобности. Скоро осень, и без того будет сложно, а вы еще ребенка притащите. Нет уж… И ты имей в виду, Лена, это тебе впрок не пойдет. Не пойдет. Помяни мое слово. Сейчас, конечно, время другое. Костян тебе вроде никто, но… этот, — он снова указал на Морозова, — до добра не доведет. На твоем месте я бы подумал. Крепко подумал.

— Ценю заботу, Маркел, — тихо ответила Лена. — Но ты уж прости, лучше я один день с ним, чем всю жизнь тут. Вот так как-то. А Косте скажи… Впрочем, ничего не говори.

Маркел стоял к ним спиной. Игорь чувствовал, что ему неприятен не только сам разговор, но и ситуация, и присутствие Игоря. И что, не будь рядом Лены, все вышло бы совсем по-другому.

— Хочешь идти, иди. Но сейчас. Не откладывай.

— Спасибо, Маркел.

Лена развернулась и пошла к школе. Игорь помедлил всего мгновение, потом двинулся следом.

— Учти, — ударилось в спину, — Костян вернется, я ему запретить ничего не смогу. Мне добрый охотник дороже, чем вы оба.

— Я поняла, — отозвалась Лена, не оборачиваясь.

Ждать у моря погоды они не стали, выдвинулись через четверть часа. Лена собрала нехитрые пожитки: нож, длинную палку, кое-что из еды. Люди к ним особого интереса не проявили.

Кто-то приходит, кто-то уходит. Пока, видимо, вопрос миграции волновал только Маркела. Пока.

Лена взяла на себя роль ведущей. Игорь понимал, что эту местность она знает лучше. Он просто держался рядом, поглядывал по сторонам.

Скоро они покинули территорию, обжитую людьми Маркела. Лена пошла другой дорогой, совсем не той, по которой он добирался сюда.

После парка живых и мертвых они свернули в сторону центрального проспекта и через завалы выбрались на относительно чистую дорогу. Идти стало легче. Приходилось обходить ржавые скелеты машин, но здесь хотя бы не было густых зарослей. Дома тоже сохранились неплохо. И многоэтажки, и здания поменьше.

Игорь чуть не споткнулся об оторванный от легковушки, прогнивший до дыр бампер и снова подстроился под шаг Лены.

— Что теперь?

— Откуда я знаю, ты мужик, тебе решать.

— Слушай. — Морозов остановил ее, взял за локоть и повернул к себе. — Я тебя за собой не тащил. Так что нечего на мне срываться! Ясно?

— Ясно, — буркнула Лена, высвободив локоть.

— Вот и ладно. — Игорь сбавил обороты. — Почему именно этой дорогой пошли?

— Я вообще не знаю, как ты по трамвайному маршруту пробрался. Там вроде как ничья территория, развалины кругом. Наши туда на охоту ходят…

— Видел я их охоту.

— В смысле?

Морозов коротко рассказал о том, что видел ночью из хрущевки. О кричавшей женщине, об одноглазом, которого видел в школе, о том, что слышал, как «охотники» называли имя Маркела. Игорь давно для себя сопоставил все эти факты, но всё не решался озвучить до этого момента.

— Ваши охотнички это были, ваши. Что уж они там отбирали, я не знаю, но женщину они, скорее всего, убили.

Лена закрыла лицо ладонями. Пробормотала:

— Все-таки тетя Валя правду говорила, а я не поверила тогда.

Морозов промолчал.

— Ладно, понятно все. — Она убрала ладони от лица. Глубоко вздохнула, беря себя в руки. — В общем, Костя говорил, что в этом районе спокойно. Магазины кое-какие сохранились, склады. Народ вроде бы тут тихий. Торгуют, кто чем. Здесь опорный пункт полиции был. Ну, помнишь, красного кирпича такой, красивый?

— Не помню. Ты ж знаешь, я тут не ходок был.

— Там меновой рынок устроили. Местные охраняют территорию, люди товаром обмениваются, кто чем.

— Ясно. Пойдем?

— Погоди. Не так все просто. Надо найти Индрека.

— Кто такой?

— Мужик один, в троллейбусе живет. Он, мол, скажет, можно пройти или нет.

— Откуда ты знаешь?

— Костя рассказал… — Лена недовольно поморщилась. — Что?

Игорь не ответил. Просто дождался, когда она пойдет и двинулся следом.

Найти Индрека оказалось просто. Заросший, седой дядька сидел на крыше подернутого ржавчиной, но на удивление неплохо сохранившегося троллейбуса. Машины вокруг были развернуты вплотную друг к другу и ограждали своеобразное жилище подобием забора. Подобия ворот не было.

— Эй! — позвал Игорь, остановившись перед гнилой малолитражкой. — Индрек?

Бородач поднялся на ноги.

Он был совершенно голый. Загорал?

— Вам чего? — Индрек говорил с заметным акцентом и совершенно не стеснялся своей наготы.

— Пройти хотим. Можно?

— А вы откуда?

— Оттуда, — ответила Лена, махнув себе за спину. — Пройти можно, нудист?

Индрек оскалился и потряс причинным местом. Лена вскинула брови и отвела взгляд.

— Налог давайте. У нас налог надо платить.

— Какой еще налог? — спросил Игорь.

— Какой-нибудь, — невозмутимо ответил Индрек.

— Нет у нас ничего. Нам бы пройти, ребенок мой там.

— Меня не касается, — отрезал Индрек. С сарказмом добавил: — Это у меня ничего нет. Видишь? Даже одежды. А у вас есть, точно знаю.

Морозов достал брикет сухой лапши.

— Хочешь?

Индрек присмотрелся. Презрительно скорчился.

— Целый хоть?.. Ну ладно. Закидывай.

Игорь швырнул брикет через малолитражку. Раздался глухой шлепок об асфальт. Индрек с удивительным проворством сиганул за «налогом».

— Маловато! — сообщил он через секунду.

— И столько-то много. Мы пошли… Уговор дороже денег.

Игорь поймал на себе обиженный взор. Старик с укоризной глядел на него через разбитые окна прогнившего салона малолитражки.

— С чего ты взяла, что он пропуска выдает? — шепотом поинтересовался Морозов у Лены.

Та пожала плечами.

— По-моему, он псих, — еще тише сказал Игорь.

— А где ты последний раз нормальных видел? — хмыкнула Лена. — Тут все немного тронутые. А некоторые… много.

— Я нормальный, — насупился Игорь, отходя от малолитражки.

— Серьезно? — Лена впервые за сегодняшний день улыбнулась. — Может, за это я тебя и люблю.

Морозов не нашелся что ответить.

Оставив монументальный троллейбус позади, они пошли дальше, виляя между остовами машин. Здесь их было много. Потрескавшиеся покрышки, смятые кузова, разбитые стекла. И ржавчина, ржавчина, кругом — ржавчина.

Игорь старался глядеть не только под ноги, но и по сторонам.

Тут действительно жили люди. Обживали территорию, которая им досталась. Собирали мусор в кучи, растаскивали кирпичи на стройматериал. Кто-то вскапывал поляны, в которые превратились бывшие газоны. Раскрытые канализационные люки были огорожены досками. На пришлых смотрели с равнодушным интересом: видимо, к чужакам здесь привыкли. Навстречу часто попадались вооруженные молодые люди.

Впрочем, Морозова с Леной никто не останавливал. Некоторые даже вежливо здоровались, кивали.

Они старались идти по центру проспекта, не приближаясь к домам. Мол, мы вас не трогаем, а вы нас не трогайте.

— Давай на рынок заглянем, — предложила Лена.

— Зачем? У нас менять нечего. И денег нет.

— Ну, а мало ли… Ну давай, а?

В Лене, по всей видимости, проснулась женщина, в которую страсть к покупкам вшита генетически. Не важно, что денег нет, не важно, что нет больше магазинов, но пройти мимо рынка оказалось для нее совершенно невозможно.

Игорь покачал головой, но не стал препираться.

— Ладно. Давай глянем.

— Это должно быть там, — указала Лена на примыкающую улицу и свернула на перекрёстке.

Судя по толкучке, рынок действительно был где-то рядом. Разбитые и ржавые машины были сдвинуты к обочине. Несколько раз навстречу Игорю и Лене выходили люди с тачками, попалась даже одна телега. Ее тащили трое крепких мужиков, запряженные, как лошади.

А еще с вхождением в эту человеческую сутолоку росло странное чувство, уже забытое за ужасами нового мира.

Предвкушение! Еще неясное, но все же радостное.

Они оба чувствовали это. Лена на ходу вертела головой по сторонам и тянула за собой Морозова. Игорь едва поспевал за ней.

Тут была жизнь. И она была хороша! Еще немного. Вот-вот…

Они обошли квартал, повернули у высотки направо.

Здание полицейского опорного пункта сохранилось отлично. Уцелели и окна, и решетки на них. Судя по всему, здесь был не только рынок, но что-то вроде центра. Маркел обосновался в школе, а местные ребята выбрали в качестве крепости опорный пункт.

На бывшей парковке, перед зданием, собралась настоящая толпа. За последние несколько дней столько народу в одном месте Игорь не видел ни разу и успел отвыкнуть. Это было так необычно по сравнению с жуткими пустынными улицами, что они с Леной даже остановились, глядя на скопление людей.

— Что, сынок, издалека? — поинтересовался у Морозова вынырнувший неведомо откуда дед. — Ищешь чего?

— Да нет, в общем-то, — пожал плечами Игорь.

— Первый раз здесь?

— Ага.

— Ну пройди, тогда, пройди посмотри.

Дед улыбнулся щербатым ртом. Что-то было в его улыбке нехорошее, но не успел Морозов вглядеться в лицо старика, как Лена утянула его за руку к опорному пункту.

— Пойдем скорей!

Прилавков, в традиционном понимании, тут не было. Все это больше напоминало стихийную барахолку. Товар раскидали на кусках материи, старых занавесках, скатертях, разложенных прямо на земле.

Лена вела Игоря по узким проходам, как по лавке сумасшедшего старьевщика. Тут, наверное, нашлось место всему, что можно было вынуть из-под развалин: годная мебель, уцелевшая одежда, ткани, подсвечники, тарелки, стаканы, даже вазы. Трясущийся то ли с похмелья, то ли по здоровью оборванец продавал аквариум с тремя мышами-полевками. Старухи приставали с подлатанными платьями, джинсой и кожанками. Отдельно стоял солидный мужик с неплохим выбором обуви. Ботинки были разложены на земле. К ним подходили, но не мерили, а только прикладывали подошву снизу к ступне. Мужик, видимо, где-то подломил склад.

Игорь остановил Лену и присмотрелся к кирзовым сапогам. Спросил:

— Почем?

— Видишь, товар вечный. Сносу нет. — Продавец приосанился, сложил руки на груди. — Так что дешево не отдам. Что у тебя есть?

— Да ничего особо нет, — улыбнулся Игорь.

— Чего лапаешь тогда? — окрысился мужик. — Нищета.

Игорь хмыкнул, поставил сапог на место и отошел. Продавец еще долго ругался, сетовал на обнаглевших нищебродов и ворчал в спину.

Лена потянула Морозова дальше, щебеча:

— Ух! Я и не знала, что тут так здорово! Так всего хочется!

— Платить нечем, — хмуро сказал Игорь.

— Не важно. Найдем сына твоего, обживемся и вернемся сюда… Ох!

Она чуть изменилась в лице и кивнула вперед.

Там, над головами людей, виднелась большая вывеска, сделанная из куска вздувшейся фанеры. На ней была нарисована свиная голова и красовалась крупная надпись: «Мясо».

— Ходовой товар, наверное. — Игорь протиснулся поближе. Лена заметно напряглась, но нехотя пошла следом.

Прилавком тут служил широкий стол. За ним возвышался огромный мясницкий пень. И было много мяса. Большие красные ломти лежали на столе-прилавке и на клеенке возле пня. Толстый мужик лениво помахивал веточкой, отгоняя мух.

Рядом топтались покупатели, крутилась пара мальчишек. Но никто не покупал. Сердитая тетка придирчиво рассматривала кость с небольшим куском мяса. В руки не брала, только смотрела.

Позади мясника, за пнем, стоял большой шатер.

Внезапно оттуда раздалось громкое, пронзительное блеяние. Лена взяла Игоря под руку и потянула прочь.

— Пойдем, а то тут язву желудка заработать можно.

— Пойдем.

Они уже развернулись, но тут их окликнули:

— Лена!

Морозов обернулся, мельком отметив растерянное лицо Лены.

К ним шел высокий, бородатый, черноволосый мужик с кудрями, подвязанными веревкой. За ним, лениво раздвигая толпу, плелись еще пятеро. На поясе у бородатого болтался знакомый тесак.

— Костя? — Лена бросила предостерегающий взгляд на Игоря.

— Лена, ты чего здесь? Опасно же. — Костя широко улыбнулся. Зубы у него были белые, большие, крепкие.

— Костя…

— Я, как увидел, не поверил. Мы как раз домой собираемся. Всё, что нужно взяли. Нормально.

Он попытался ее обнять, но она отстранилась.

— Костя…

— Ты чего?

Игорь решил, что теперь самое время вмешаться. Демонстративно взял Лену за руку.

— Пойдем?

— Да, сейчас… — Лена засопела и опустила глаза.

— Не вкурил, — сказал Костя тем тоном, который обычно предвещает драку.

— Понимаешь, Костя… — вздохнула Лена. — Ухожу я. Прости.

На лице Кости промелькнула беспомощная улыбка. Он обернулся к своим товарищам, потом вновь посмотрел на Лену. Перевел взгляд на Игоря. Обратно на Лену.

— Ухожу, — повторила она. — Так надо. Ты хороший. Но не мой.

— А он, значит, твой, — глухо не то спросил, не то сказал Костя.

Лена посмотрела ему в глаза.

— Значит.

— И давно?

— Давно. Задолго до… до того, как все случилось.

Костя вновь просверлил Игоря взглядом. Морозов выдержал.

— Пойдем, — напряженно сказала Лена и потянула Игоря за собой.

Морозов кивнул и двинулся за ней.

Но, как только он отвернулся, за спиной раздался крик, и что-то тяжелое обрушилось ему на спину. От неожиданности Игорь упал на четвереньки и тут же получил удар по почкам. Хороший такой, крепкий! Морозов охнул и кувыркнулся боком. Люди с криками расступились.

Когда Игорь поднял голову, Костя уже несся на него с яростным, раскрасневшимся лицом. Встать Морозов не успевал. Все, что ему удалось, это выставить ногу…

Удачно!

Костя споткнулся, крякнул и рухнул на Игоря сверху. Однако не растерялся: с ходу стал не глядя вбивать кулаки тому в бока. Морозов сжался, подтянул руки к груди и несколько раз сильно ткнул обидчика в челюсть. Особого успеха, впрочем, это не принесло.

— А ну! — рявкнул кто-то над ухом, и Костя слетел с Игоря.

Тут же крепкие руки подхватили Морозова, встряхнули и завернули локти к лопаткам. Изогнувшись, Игорь расслышал, как всхлипывает Лена.

— Я тебя найду! Найду! — надрывался Костя.

Игорь встряхнул головой, осмотрелся. Ситуация на рынке сложилась непростая. Местная охрана — с ножами и дубинками — окружила место стычки. Четверо держали зачинщиков драки, а остальные сдерживали Костину команду. Те что-то кричали и угрожающе размахивали тесаками. Хозяева рынка пока за ножи не хватались.

Перед Игорем встал здоровый бугай, на поясе у которого, судя по истертой рукояти, болталась настоящая антикварная шашка.

— Ну? — спросил бугай. — Что не поделили?

— Михей! Михей, ты меня знаешь! — крикнул Костя. — Ты меня знаешь, Михей! Он мою бабу увел!

— Да? — Бугай Михей насмешливо посмотрел в сторону Кости. — Это которую?

— Он не увел, — вмешалась Лена, прорываясь через оцепление. — Я сама ушла. Я право имею.

— Да? — Михей перевел взгляд на Игоря. — Она сама ушла?

Морозов кивнул.

— Ну и дура, — фыркнул бугай. Было видно, что незнакомец-Игорь ему нравился меньше, чем охотник-Костя. — Дура, но в своем праве. Слышал, Костян?

Костя только зубами заскрежетал.

— Я его прибью!

— Имеешь право, — согласился Михей. — Но не на моей земле. Понятно? Тут без драк. Разборки чинить не позволю никому. Уж тем более из-за баб.

Он смерил взглядом Лену.

— Тощая какая-то. И чего вы из-за нее сцепились?

Ни Игорь, ни Костя не ответили.

— В общем, так, — решил бугай. — Девку с ее хахалем отпускаем сейчас. Костю с его братками — через час. Если узнаю, что вы на моей территории беспредел устроили, не обессудь, Костян. У нас закон. Ну, а все остальное, ты знаешь… Как всегда.

И он подмигнул охотнику. Тот нехорошо оскалился.

— Без обид? — спросил Михей и, не дождавшись ответа, махнул рукой. — Отпускайте молодых. Советую поторопиться.

Его люди плотным кольцом окружили дернувшихся было охотников Кости.

— Ну-ну, ребята, не шалим. — Михей приложил ладони к губам рупором и оглушительно крикнул: — Всё в порядке! Все возвращаются к своим делам!

И, отвернувшись, пошел куда-то в сторону мясной палатки.

Лена подбежала к Игорю. Шмыгая носом, утерла ему лицо. Морозов поморщился и с удивлением посмотрел на следы крови. Это когда же Костя успел ему по физиономии-то насовать?

— Ладно. — Игорь крепко взял Лену за руку. — Пойдем. Не больно уже.

Но она не унималась. Повисла на шее Морозова и расплакалась.

— Ну, ты чего? — Игорь погладил ее по вздрагивающей спине. — Ну всё уже, идти надо.

— Я… боялась… — всхлипывая, выдавила Лена. — Что он… тебя убьет.

— Не убил же. Все нормально. — Игорь потащил ее с рынка. — Пойдем.

— Прости меня… это я, дура… тебя сюда привела…

— Да ладно, всё уже… Зато на людей посмотрели. Пойдем.

Они убрались с территории полицейского опорного пункта, вернулись на проспект. Раньше, в советские годы, эта улица, прямая как стрела, называлась бульваром Карла Маркса. Потом, когда вошла в моду манера переименовывать все и вся, стала именоваться улицей Сыле. Как ее называли нынешние местные жители, Игорь не знал. Скорее всего — никак. Не до названий теперь, живым бы в этом сошедшем с ума Таллине остаться.

Лена довольно быстро пришла в себя. Вытерла слезы, поправила волосы и взяла такой темп, что Игорь теперь едва поспевал за ней.

— Лен, ну куда ты так понеслась?

— Ты что, не слышал? Костя тебя порежет, и меня заодно.

— Да ладно тебе, все-таки взрослый мужик. Должен понимать.

— Кто взрослый? Костя? — Лена фыркнула совсем по-кошачьи. — Псих он. Ты что, не понял, зачем Михей нас раньше выпустил? Боже, какая я дура! На кой ляд потащилась на этот рынок долбаный… Дура!

— А чего выпустил? Все ведь правильно сделал.

— Да это все для того, чтобы Костя нас прирезал не на территории Михея, а где-нибудь в сторонке. Чтоб Михей чистеньким из ситуации вышел. — Она помолчала. Потом добавила тихонько: — Разделают нас на мясной ряд, а потом на тот же рынок и притащат.

— Ты чего городишь? — Игорь сморщился. — Этот твой хахаль, конечно, козел, но не монстр же.

Лена остановилась и обернулась к Игорю. Ее лицо горело, она то и дело нервно прикладывала ладони к щекам.

— Ты что, не понимаешь? Ты совсем-совсем ничего не понимаешь? Ты дурак? Все еще думаешь, в сказку попал?

— Ну, если в сказку, то в страшноватую, — попытался пошутить Игорь.

Лена даже не улыбнулась.

— Нет, ты дурак! Идешь, как по бульвару. Ты не понимаешь, что ли? Мы дичь для них! Добыча, мясо! Очнись, Игорёша! Они нас убьют, убьют и на рынок продадут. В ту самую лавку, на мясо…

У Игоря неприятно заворочалось в груди, к горлу подступил комок. Он все отгонял от себя мысли, все зашторивался, все брезговал, но, видимо, пришла пора взглянуть правде в глаза.

— Человечиной тут все питаются, человечиной, — шепотом продолжила Лена. — Собак жрали поначалу, крыс, птицу. Чаек этих гадких! Рыбу ловить пытались, да не вышло, где ж ее сразу столько возьмешь? А жрать все хотят. Все, понимаешь? Так что осталась одна только жратва: ты да я да мы с тобой. Всё! Все вокруг жрут друг друга. Это не кино, это не сказка. Это ад, Игорёша… Мне тетя Валя намекала, да я не верила, дура. Не могла… И Костя намекал. А я дура. Дура! И таких дур тут много, которые не верят. Или не хотят. Или просто глазки закрывают. Понимаешь?

— Не может быть, чтобы все… — тихо произнес Игорь.

Лена выдохлась. Вздохнула и облокотилась на «форд», на капоте которого еще сохранилась эмблема и остатки синей краски.

— Может, и не все. Но там, где от одного котла питаются, точно. Каннибалы.

— Но ведь можно же рыбу ловить, зверей…

— А кто умеет? — пожала плечами Лена.

— Ну, рыбу-то ловить, всякий может, — нахмурился Морозов.

— Чем? — Лена насмешливо посмотрела на него. — Удочкой? С берега? В море много не наловишь. Был у нас такой рыболов. Крючки даже нашел. Ржавые, гнилые, но всё же. Так и сгинул.

— Сети, — предположил Игорь.

— Лодки, — в тон ответила Лена. — Лодки где? Сгнило все. Это ж Финский залив, у меня отец рыбачил. Я тут все знаю. Мать, бывало, ругалась, когда он селедки этой дурной притаскивал мешок… То же самое с животными: охотиться уметь надо. Чем пользоваться? Луком со стрелами? Много настреляешь? Сначала, когда собаки оборзевшие шастали да зверье разное — кое-как получалось. Палками забивали, топорами. А потом…

— Потом, — эхом отозвался Игорь.

— Потом… осталось только одна добыча, — еле слышно закончила Лена.

— Так что же, я там у вас в столовой… — Морозов почувствовал, как горло сдавило спазмом.

— Не знаю. — Она отвела взгляд. — Точно не знаю. Может, в тот раз что другое… Но бывало, точно.

Она провела ладонями по лицу, широко раскрыла глаза, словно пробуждаясь.

Игорь молчал.

— Ладно, — наконец сказала Лена, — прости. Я что-то наистерила тут. Прости, Игорёша. Пошли скорее, а то не дай бог Костя нас нагонит.

Через час они миновали развалины Макдональдса. Казалось, кто-то умышленно тут все разломал, разбил. Забегаловка превратилась в руины. Из груды битого камня нелепо торчала голова клоуна с выбитым, провалившимся носом. От жуткой бутафорской усмешки бросало в дрожь.

— Вот и всё, — сказала Лена. — Вышли мы с территории Михея, теперь за нас никто ломаного грошика не даст.

— Ты уж совсем не нагнетай. — Игорь взял ее за плечи, легонько встряхнул. — Прорвемся. Ну что, напрямки?

— Как?

Морозов махнул рукой в сторону Длинного Германа.

— Туда.

Лена, поежившись, кивнула. И они пошли.

Древняя средневековая башня, на которой раньше развевался государственный флаг, была все еще самой высокой точкой Старого города. Правда, верхушка ее, площадка с зубцами, обветшала, а флаг давно сгнил, оттого башня казалась обломанным зубом, торчащим в медленно оползающей крепостной стене. Снизу, по каменной кладке, тянулись длинные зеленые щупальца ползучих растений, обвивающие башню почти до самого верха.

Дорога вела под железнодорожный мост. С насыпи свешивались плети дикого винограда, потому туннель теперь походил на пещеру.

Игорь опасался, что в этом полумраке кто-то притаился, но здесь оказалось пусто. В туннеле было сыро, холодно, звонко капала вода.

Выбравшись на другую сторону, они уперлись в перевернутый на бок троллейбус и притормозили.

По правую руку было огромное, начавшее зарастать тонкими деревцами пепелище. Когда-то тут был район старой застройки: деревянные дома. По левую — стояли пустые панельные коробки с мутными окнами. Дальше виднелись развалины. Давным-давно здесь, прямо около гостиницы, был котлован, заброшенный еще с советских времен. На дне его со временем скопилась вода, и в образовавшемся озере поселились утки. Однако за несколько лет до того, как все отключились, местечко ожило. Подвезли технику, залили все бетоном, и стройка пошла. Стремительно поднимались леса, опалубки, росли новые корпуса гостиницы…

Но сейчас почти все вернулось на круги своя. Часть возведенных конструкций рухнула, часть еще стояла. Ржавый кран одиноко согнулся над покосившейся строительной будкой. Из крошащегося бетона обрубленными нервами торчала ржавая арматура.

Сетчатый забор тянулся поперек дороги.

— Несчастливое место, — пробормотал Игорь.

— Везде все одинаково, — вздохнула Лена.

Морозов не ответил. Ему не нравился перевернутый троллейбус. Да и забор, старательно развернутый поперек дороги, тоже выглядел подозрительно. Некстати вспомнилась та баррикада, которую увидел, когда впервые попытался проникнуть в Старый город. Складывалось впечатление, что кто-то всеми силами пытается ограничить проход в центр.

— Давай-ка обогнем. — Морозов кивнул влево.

Лена пожала плечами, и они осторожно двинулись в обход. Однако далеко уйти не успели. С насыпи посыпалась щебенка, камешки дробно застучали по ржавой крыше уткнувшейся в лужу легковушки.

Резко обернувшись, Игорь заметил, как на фоне неба появляется человеческая фигура.

— Пошли-пошли! — Морозов подтолкнул завертевшую головой Лену в спину и перешел на бег.

В спину стукнули крики:

— Вот они! Сюда!

Кто-то азартно и одновременно диковато заулюлюкал.

Продумывать маршрут было некогда. Игорь с Леной нырнули за девятиэтажку, перескочили через упавшее дерево и сломя голову понеслись дворами, давно превратившимися в редколесье.

Тут, наверное, можно было спрятаться, но Игорь понимал: это станет лишь отсрочкой. Нужно было искать убежище надежней, чем кусты, невысокие деревца и трава по пояс. Можно было добраться до второго железнодорожного моста, уйти под него и попробовать затеряться среди старых двухэтажек. Но тот район Морозов знал совсем плохо. Да и что там с мостом — тоже было неясно. Так что пока оставалось только гнать вперед. Там, под стенами Старого города, раньше был парк. Судя по тому, как зарос Таллин, этот парк должен был вообще в джунгли превратиться. Там наверняка можно скрыться от погони…

Лена метнулась влево. Игорь едва успел ее поймать, дернул за руку.

— Куда?

Она что-то неразборчиво обронила на бегу и выровняла траекторию движения.

Сзади кричали, свистели. Охотники заметили их, и теперь счет шел на секунды. Игорь повернул направо, за дом, пересек рощу, посреди которой замерли несколько легковушек. Странно было видеть, как деревья прорастают через развороченные капоты и багажники…

Миновав рощу, Морозов с Леной выскочили на дорогу, протиснулись между двумя столкнувшимися давным-давно грузовиками и оказались на стройке. Забор, который минуту назад встревожил Игоря, оказался насквозь гнилым. Было совершенно непонятно: кому и, главное, зачем понадобилось перетаскивать тяжелые основания стоек.

Работа на стройке приучила Игоря не суетиться на объекте. Наступить на гвоздь или стукнуться головой о торчащий брус опалубки — это полбеды. Тут могли случиться вещи и пострашней. Истории о том, как «один такой же как-то раз бригадира не послушал…», вам может рассказать любой прораб. В деталях. Так что Морозов притормозил, остановил Лену, приложив палец к губам, и пошел первым. Очень осторожно.

Как оказалось, не зря.

Через несколько шагов перед ним возникло темное пятно незакрытого колодца. Из глубины несло сыростью и гнилью. В голову пришла мысль спуститься в эту тьму и затаиться, но, рассудив здраво, Игорь отказался от этой затеи. Во-первых, не факт, что железные скобы-ступени не проржавели и выдержат вес тела, во-вторых, черт его знает, что там в глубине…

Держа Лену за руку, Игорь осторожно повел ее между обвалившихся бетонных перекрытий и ржавых арматурин. Отделка превратилась в труху, с потолка свешивалась паутина проводов.

— Ничего не трогай, — прошептал Морозов.

Они лавировали в холодных лабиринтах комнат. Дверные проемы зияли пустотой, деревянные части были старательно содраны со стен. На дрова? Может быть.

Через минуту они уткнулись в настоящий завал из мебели. Дорогие кожаные диваны валялись со вспоротым нутром поперек коридора.

— Лестница должна быть, — буркнул Морозов, помогая Лене перелезть через громоздкий каркас софы.

Оставив битую мебель позади, они увеличили темп. Крики приближались. В проходе мелькнула человеческая фигура. Игорь присел, потянул за собой Лену, отполз за кучу щебня.

Лена вздрогнула, прижалась к нему.

— Что?

— Там… — Она смотрела в темный, наполовину засыпанный переход. — Может, показалось…

Игорь прищурился, вгляделся. В темноте метнулась быстрая тень. Преследователи? Вряд ли. Те идут с другой стороны. Скорее, кто-то из местных жителей.

— Видела?

— Да.

Если развалины обитаемы — плохо. Судя по всему, люди стремительно зверели, охраняя свою территорию от вторжения любых чужаков. При таком раскладе от любого знакомства ждать хорошего не приходится.

— Пойдем.

Он повел Лену прочь от полузасыпанного перехода.

Скоро им повезло: наткнулись на лестницу. Бетонная заливка кое-где покрошилась, треснула, но все же держала. Перила были выгнуты и местами оторваны от стены.

— Уходим наверх, — решил Игорь. — Осторожно.

— Они внутри! — пролетел по коридорам громкий крик.

Лена поскользнулась на бетонной крошке и едва не упала. Игорь успел ее подхватить. Аккуратно, но сильно толкнул вперед.

— Давай, давай!

Хватаясь за ненадежные перила, они забрались на второй этаж. Следующего лестничного пролета не было. В зияющий провал заглядывало синее небо.

— Вон они! — Снизу мелькнула темная фигура. Захрустели камешки под ботинками. — Сейчас возьмем!

— Твою мать! — выдохнул Игорь, чувствуя, как внутри все сжимается.

Он быстро огляделся. Вправо уходил коридор, слева виднелось большое помещение вроде конференц-зала. Когда-то там случился пожар: следы копоти сохранились на потолке и стенах, на полу валялись железные части столов, кресел, остатки оргтехники.

Опасно. В этой свалке можно запросто ногу распороть.

Нужно было уходить в коридор. По логике, он вел к старым корпусам, тем, что должны были уцелеть…

По лестнице уже грохотали тяжелые шаги. Рядом мелькнула взъерошенная голова…

Если сейчас рвануть в коридор — ударят в спину.

Оставлять неприкрытый тыл нельзя!

Морозов принял решение мгновенно: развернулся, прикрыв собой Лену, и встретил первого преследователя лицом к лицу.

Не ожидавший отпора охотник замешкался. Этого хватило. Игорь лягнул его ногой в живот, а затем изо всех сил толкнул вниз. Мужик охнул и, взмахнув руками, скатился вниз по ступеням. Смотреть на его полет Игорь не стал, дернул по коридору, таща за собой Лену.

На ходу он заглядывал в комнаты. Пусто, пусто, пусто… Редкие обломки, голые стены… Будто кто-то вытащил отсюда все вещи, всю рухлядь…

Коридор резко вильнул влево и оборвался. Игорь едва не застонал от досады: тупик! Но как спасение мелькнула в последней двери лестница.

— Сюда!

Уже заскакивая внутрь, Игорь увидел тень, скользнувшую в темном провале шахты лифта. Снизу раздался дикий крик.

Игорь споткнулся и едва не упал. Лена притормозила, закрыла ладонями уши.

Вопль оборвался.

Морозов снова потянул Лену за собой. Наверх.

— Вперед!

Снизу опять заорали.

Не обращая на это внимания, Игорь волок Лену за собой. Ступенька за ступенькой. Выше. Еще выше! Еще…

Они выскочили на площадку третьего этажа.

Выше!

Четвертый этаж. Выше — тупик. Ступени крошатся, через трещины в потолке капает вода…

Морозов выбил ногой наполовину сгнившую дверь. Доски хрустнули и упали вместе с косяком. Подгоняя Лену, Игорь побежал по коридору.

Гостиница может стать ловушкой, если они не найдут другого выхода! Спрятаться в комнатах можно, но это не решение проблемы: намерения преследователей серьезные, а значит, рано или поздно их найдут.

Игорь нырнул в один из номеров, выглянул в окно.

Внутренний двор. Ни пожарных лестниц, ничего. Внизу уже дежурит кто-то из охотников.

— Костян, на четвертом этаже!

Игорь выругался. Обложили!

— Игорёша… — Испуганные глаза Лены. — Игорёша, если нас поймают…

— Спокойно!

Морозов дошел до конца коридора. Здесь обнаружился еще один лестничный пролет. Лестница вела и вниз, и вверх.

— Сюда, — негромко подозвал он Лену.

На этот раз Игорь не побежал вверх. Он медленно спустился на третий этаж и осторожно, чтобы не попадаться на глаза тем, кто, может быть, поднимается по другой лестнице, перебежал коридор. Там, где обвалилась часть фасада, он нашел то, что искал. Перекрытие одного из номеров просело, образовав эдакую аппарель на второй этаж. Опасно, но лучше чем ничего.

Послышался топот. Крики.

— Давай-ка вот тут попробуем.

Игорь взял Лену за руку и заскользил по бетонному спуску, как на лыжах по снежному склону.

Повезло. Они легко спрыгнули с плиты и мигом отскочили от края. Игорь тихонько вышел из номера, осмотрелся.

На втором этаже было тихо.

— Игорёша… — Пальцы Лены испуганно сжали его ладонь. — Смотри.

Там, куда она указывала, растеклась темная и даже на взгляд липкая лужа. Крови было много. Жуткая клякса расползлась по старому, потрескавшемуся ламинатному паркету, просочилась под плашки.

Игорь замер. В ушах молотил набат пульса.

Сложно было привыкнуть к тому, что в новом, проснувшемся после странного сна мире человеческая жизнь стоила ноль целых ноль десятых. Можно убивать, насиловать, и ничего, ничего за это не будет!

Морозов с трудом представлял себе тот ужас, через который пришлось пройти людям, очнувшимся в этом безумном городе, а не парившимся черт-те сколько в запертом гальюне.

За считанные дни цивилизованный Таллин, тщательно маскирующийся под Европу, превратился в чудовищную клоаку из покореженных человеческих судеб.

Достаточно оказалось закрыть глаза, открыть их и по-новому взглянуть на все вокруг.

Уснуть и проснуться…

Понимание дикости, анархии и всеобщего озверения приходило теперь очень быстро. Вид крови бил по глазам, завораживал, звал…

Игорь заметил, что от кровавой лужи в один из номеров тянется след.

Вид крови шибал не только по глазам, но и по нервам, по трепыхающемуся, как птица в клетке, сердцу, по глубинам сознания и подсознания, из которых всплывали смутные родовые воспоминания далеких предков-охотников…

Будто загипнотизированный, сам не зная зачем, Игорь пошел по темным липким разводам. В номер.

— Игорёша, не надо, — шепнула Лена.

А Морозов все равно продолжил идти, понимая, что ничего хорошего там не увидит. Но что-то толкало его туда, тянуло, словно лживая песня сирены. Игорь чувствовал, что должен зайти в эту страшную комнату. Должен увидеть все как есть, во всех деталях…

И только когда закричала Лена, Морозов вздрогнул и резко обернулся, выставив перед собою нож.

Дергающиеся ноги исчезали в одном из номеров. Проклиная себя, Игорь кинулся следом, ворвался внутрь и заметался в густом полумраке. Окна в номере были чем-то заложены.

Лена яростно верещала в темноте. Видимо царапалась, отбивалась.

Кто-то тяжело, надсадно пыхтел:

— Держи, держи руки!

— Отпустите ее, сволочи!

Морозов замахнулся, но замешкался, бить не стал, опасаясь попасть в Лену. В тот же миг в живот ему ударило что-то твердое, будто лошадь лягнула. От боли он захрипел и согнулся пополам. Его тут же ударили по затылку, да так, что Игорь впечатался лбом в пол. Перед глазами ярко сверкнуло, и наступила долгая звенящая тишина…

Первое, что увидел Игорь, когда открыл глаза, — лицо Кости. Борода того была в крови, рот раскрыт в крике, вместо одного глаза темнело жуткое месиво. Морозов всхлипнул и отшатнулся, но что-то тугое, жесткое и колючее, впилось в шею. Остро резануло болью руки.

Страшная рожа Ленкиного ухажера сдвинулась, приблизилась, не меняя выражения. А потом стремительно ушла в сторону.

Сознание постепенно прояснялось.

Игорь понял, что лежит на полу, руки его связаны за спиной, веревочная петля перехлестывает шею. А Костя… Видимо, мертв… Потому что его, голого и окровавленного, тащит за ногу лохматый бугай, похожий на гориллу…

Бугай отволок тело за стену. Морозов огляделся. Он лежал на бетонном полу, острая каменная крошка впивалась в щеку. Солнечный свет проникал через узкие оконца. Каждое движение отдавалось болью. Наверное, после того как Игорь потерял сознание, его били. И только после этого связали грубой веревкой.

Воняло здесь просто ужасно. То ли тухлятиной, то ли дерьмом.

— Ты смотри, живой, — сказал кто-то за спиной.

Игорь заелозил, стараясь обернуться. Веревка больно сдавила шею.

— Да не дергайся, не дергайся.

Чьи-то руки подняли Морозова, помогли сесть. Голова гудела, но он уже неплохо соображал.

Перед Игорем покачивался, сидя на корточках, неплохо по нынешним временам одетый молодой человек. На парне была синяя майка, пятнистые штаны армейской расцветки «березка» и такая же куртка, накинутая на плечи.

Парень улыбался.

— А мы думали, что ты… того. Накроешься. Почему эти за вами гнались? Бабу, что ль, не поделили? — Парень рассмеялся.

— Вроде того, — просипел Игорь. Закашлялся.

Это еще больше рассмешило собеседника.

— Да ладно? Что, серьезно? Вот так, из-за бабы? Ну дела… — Парень крикнул туда, куда ушел гориллообразный: — Слышь, Казачок! Из-за бабы весь кипеш! А ты ее хотел прибить. Ценная особа!

— Что с ней? — задергался Игорь.

— Да ты не суетись. — Парень хлопнул Морозова по плечу. Игорь охнул. — Больно? Ну, брат, ты сам виноват: влетел, ножом махать начал, а когда тебя вежливо успокоиться попросили, не понял. В драку полез. Ну, кто ж так дела делает?

Про драку Игорь ничего не помнил. Его сознание оборвалось после удара по затылку и тычка лбом в пол.

— Что с ней? — повторил Игорь.

— Да все хорошо, чего ты вертишься. Жива твоя баба, жива. Хорошая девка, только не пойму, чего вы так из-за нее сцепились. Вроде ничего особого: ни сисек, ни задницы. Впрочем, на вкус и на цвет…

Он поднялся и направился к выходу из комнаты.

— Эй! — прохрипел Игорь. — Развяжи!

— А вот это лишнее, — неожиданно серьезно сказал его собеседник. И вышел.

На некоторое время Игорь остался в одиночестве.

Он аккуратно повертел головой, стараясь не слишком растирать и без того саднящую кожу на шее. Толкаясь скрученными ногами, кое-как подобрался ближе к окну, но, увы, это ничего не дало. Рассмотреть что-либо с пола было невозможно, а высвободиться Морозов не смог. Встать тоже. Ноги затекли.

Игорь прекратил бесполезные попытки подняться. Перевернулся на бок.

Он надеялся, что находится все в тех же полуразрушенных корпусах гостиницы. Вряд ли эти ребята оттащили его куда-то далеко. Незачем.

Мысль потянула за собой другую: а для чего он им нужен? Для чего вообще его взяли в плен, но не убили, оставили? Почему напали? Хотели помочь? Тогда зачем связывать? Или они с Леной опять попали в разборки за территорию? До чего ж люди оскотинились…

Минут через десять пришел гориллоподобный Казачок. Присел перед Игорем на корточки. Этот был одет попроще: в одни только ветхие штаны. Широкие плечи, волосатая грудь, мощная челюсть, поросшая короткой, седоватой щетиной. И руки по локоть в крови… Красавец.

Морозов молча смотрел на него, морща нос. От Казачка несло, как от неухоженного коня.

— Ну, чего молчишь? — Голос у Казачка оказался неожиданно высокий, почти фальцет. Но сиплый, сорванный.

— А чего говорить?

— Не знаю, все чего-то говорят.

Казачок пожал плечами и ущипнул Морозова за живот. Больно.

Игорь ойкнул.

— Дохляк. А всё туда же, за бабой. — Казачок улыбнулся. Зубы у него были под стать фигуре: широкие, как корабельные сосны. — Бабы, они мужиков покрепче любят.

— Пить дай, — попросил Морозов.

Бугай хмыкнул, встал и вышел.

— Слышь, Буфер, чего с ним делать? — донесся из соседнего помещения его свистящий фальцет.

Голоса сделались тише. О чем говорили, Игорь не расслышал. В голове все еще шумело, тяжело бухала кровь в ушах.

Вскоре вернулся Казачок. Принес в жестяной кружке воды. Грубо сунул ее Игорю в зубы, дал сделать несколько глотков, щедро облив подбородок и плечо. Потом чуть-чуть ослабил веревки на шее и ногах.

— Дальше чего? — спросил Морозов, облизнув губы.

— Ничего, — лаконично ответил здоровяк и снова ушел.

По ощущениям, Игорь провалялся так несколько часов. Время от времени он ворочался, перекатывался с боку на бок, чтобы окончательно не затечь. В соседних помещениях что-то происходило, кто-то то и дело проходил мимо двери. Несколько раз Морозов мельком видел Казачка и Буфера. Появлялись и исчезали другие, не знакомые люди. Деловитые, сосредоточенные, словно выполняющие важную, изученную до мелочей работу.

Наконец, когда Игорю уже начало казаться, что он не чувствует конечностей, к нему подошли двое. Развязали ноги и, подхватив под мышки, поволокли куда-то. Сам идти Морозов не мог, он едва чувствовал ступни.

На вопросы парни не отвечали.

Затем с него сняли веревки и швырнули в каменный мешок. За спиной хлопнула дверь. Ноги у Игоря тут же подкосились, он рухнул на пол.

— Игорёша!

— Ленка!

Свет в каморку проникал через дыру в потолке. В полутьме Морозов разглядел Лену. Платье на ней было порвано, тело в синяках.

Она подошла, взяла его под руку, помогла сесть и прислонила к стене. Стала растирать запястья и кисти. Игорь застонал от пульсирующей боли.

— Ничего-ничего, пройдет. Сейчас пройдет.

— Да черт с ним… Ты как?

Она отвернулась. Пробормотала:

— У женщин в этом мире есть преимущество.

— Какое? — не сразу понял Морозов.

— Женское, — жестко сказала она и посмотрела ему в глаза.

Он промолчал. Да и что тут скажешь.

— К этому привыкаешь, — беспощадно продолжила Лена. — Как в первобытные времена: дал дубиной по голове, сделал дело, пошел дальше. Если не хочешь, чтобы били по голове… делай выводы.

Игорь снова не ответил.

— Осуждаешь?

— Нет. — Он покачал головой. — Не надо было тебе со мной тащиться.

— Какая разница? — криво улыбнулась Лена. Игорь вздрогнул от этой улыбки. — Что там, что тут — везде одинаково. Думаешь, я за тобой пошла? Нет. Я за мечтой пошла. Ты вернулся, и для меня на какой-то миг все будто бы стало по-прежнему. Вот за этой прошлой жизнью я и пошла.

— Разве это мечта? — прошептал Игорь, осторожно прижимая дрожащей рукой голову Лены к своей груди.

— Не знаю, — тихо ответила она. — Раньше мы так всё ругали. Мол, государство — дрянь. Язык дрянь. Денег нет. Давят, жизни не дают. А сейчас… Сейчас все бы отдала, чтобы туда вернуться.

Игорь в очередной раз промолчал.

— Ты обязательно Андрюшку разыщи. Обязательно, — сказала Лена. — Бабам сейчас тяжело, а уж ребенку совсем плохо. Что из него получится, если ты его не найдешь…

— А если найду? — риторически спросил Морозов, чувствуя, как грудь сковывает холодным страхом перед будущим. — Я ведь тоже, наверное, оскотинюсь. Примкну к какой-нибудь банде, стану глотки рвать. За еду, за женщин, за одежду.

— Нет! — Лена затрясла головой. — Не надо! Не будешь! Не должен… Нельзя так. — В ее тоне проскользнула сухая жестокость. — Уходи. Найдешь Андрюшку, и уходи. Беги отсюда.

— Куда? — грустно усмехнулся Игорь.

— Не знаю. Куда-нибудь. Прочь! Не может быть, чтоб везде так было. Уходи отсюда, беги из этого ада, Игорёша… Обещаешь?

— Обещаю. — Он не видел ее лица. — А ты чего так говоришь, будто со мной не собираешься?

Она дернула плечом.

— Не знаю. Что-то вдруг… Будто я уже все свое прожила.

— Хватит чушь городить.

Игорь осторожно отстранил Лену. Встал, покачиваясь. Ноги еще держали неуверенно.

Он прошелся по каморке туда-сюда.

— Где мы?

— Не знаю.

— А кто тут заправляет, как думаешь?

Лена пожала плечами.

— Не знаю. Мясники какие-нибудь. Сейчас везде только один вид бизнеса: мясом торговать. Спрос, сам понимаешь, рождает предложение. А есть все хотят.

— Есть-то да. — Морозов болезненно поморщился. — Но не может быть, чтоб вокруг одни каннибалы…

— Может. Почему нет?

— Да ну, ерунда. Психов полно, конечно, но не все ж поголовно.

— Тогда для чего им это все?

— За территорию дерутся? — предположил Морозов. Сознание до последнего старалось отвергнуть жуткую реальность.

— Да кому сами по себе эти руины сдались? Территория имеет значение, только если с нее кормиться можно. — Лена помолчала. — Неземной ты какой-то все-таки. Наверное, и жив только поэтому.

Морозов махнул рукой: мол, ладно тебе заливать. Но память тут же услужливо подбросила картинки…

Кровавая клякса в коридоре и разводы на полу… Бугай Казачок деловито волочет труп Кости в соседнюю комнату… Руки по локоть в крови…

Снова подступил животный страх.

Людоедство было чем-то из области самых жутких кинематографических фантазий. Об этом можно было рассуждать, щекоча себе нервы, но оказаться в ситуации, когда человек человеку не только, друг, товарищ и брат, но и пища… Поверить в такое до конца Морозов все еще не мог.

— Всякое же случалось, — то ли для Лены, то ли для самого себя сказал он. — В блокадном Ленинграде люди держались, облика не потеряли. Хотя всякое говорят, но все же…

— Во-первых, и в блокаду по-разному случалось. А во-вторых, тогда люди другие были. Они верили во что-то. Уж не знаю точно, во что, в коммунизм, может? Или в то, что их рано или поздно спасут. Потому и держались, назло врагу. А сейчас? Кто нас спасет? Где коммунизм? Кому вообще нужно, чтобы мы людьми остались? У меня бабка в Ленинграде жила тогда. Так она кремень была! Несгибаемая! Мамка уже… с капитаном завертела, дура. Так и завалилось всё… Нет, Игорёшенька, то люди были, а мы… Я даже и не знаю, кто мы такие. Прижало чуть, и посыпалось с нас труха.

Она закрыла лицо ладонями.

— Выбираться надо, — решительно сказал Игорь, пристально глядя на дверь, словно мог прожечь ее взглядом. — Выбираться.

Позже им принесли еду. Бульон. В деревянных плошках.

Лена взяла миски, одну протянула Игорю, из другой начала есть сама. Молча. Морозов был благодарен ей за эту тишину.

После обеда пришел немногословный Казачок, указал на Лену пальцем и мотнул головой. Пошли, мол.

Игорь выбрал момент, одним прыжком оказался рядом с бугаем, но получил ногой в пах и свалился на пол, хватая ртом воздух. Боль взорвалась внутри, как граната, и ничего с ней невозможно было поделать…

Лену увели. Вернули через несколько часов. Молчаливую, с потемневшим лицом. Разорванное платье едва держалось на худых плечах…

Игорь без слов прижал ее к себе. Так и сидели, пока не принесли ужин — все тот же бульон…

Наступила ночь.

Игорь пытался заснуть, но каждый раз, когда закрывал глаза, вздрагивал от наплывающих образов перепачканного кровью Казачка. Под утро сон все же взял свое, но задремавшая Лена проснулась с криком. Игорь тоже вскочил.

Она потерла лицо грязными ладонями и сказала в никуда:

— Я не умру. Не умру.

Обрывки сна… Образы… Громкий стук сердец…

Утром вернулся Казачок. Принес завтрак. Ухмыльнулся, глядя на Лену, ушел.

Игорь, не чувствуя вкуса, проглотил еду. Нужно было сохранять силы. После завтрака он начал лихорадочно обследовать помещение, чтобы хоть чем-то себя занять. Глухие бетонные стены, крепкая дверь, отверстие параши да дыра в потолке. Морозов попробовал было повиснуть на куске арматуры, что торчал из стены, но ни вырвать его, ни раскачать не получилось. Забраться наверх тоже не удалось.

Лена сидела тихо, а Игорь метался по каменному мешку до самого обеда.

Лену снова увели. Игорь с упорством хищника пытался этому воспрепятствовать, но снова был нещадно избит. Потерял сознание…

В себя пришел от грубого похлопывания по плечу.

Открыл глаза. Дернулся. Тело пронзило болью от побоев.

Рядом Буфер.

— Что, плохо? — риторически спросил парень и улыбнулся. — Ты б не рыпался зря. Ребята здесь без фантазии. И убить могут.

Он помог Игорю сесть. Морозов привалился к стене.

— Я вот чего хотел спросить, — продолжил Буфер, шмыгнув носом. — Ты что думаешь обо всем об этом? Ну, не конкретно про свой случай, а в глобальном плане. Думаешь, все эти перемены — к лучшему? Или наоборот?

Игорь посмотрел Буферу в глаза. Серо-голубые, широко раскрытые, они не отражали ничего.

— Не к лучшему перемены, уж точно, — процедил сквозь зубы Игорь. Отвечать не хотелось, но молчать тоже было тошно.

— А почему?

— Как же… — Игорь даже растерялся от такого вопроса. — Ты вокруг-то посмотри. Чего ж тут хорошего?

— А если дать тебе сейчас еду, помочь дом отстроить и технику завести?

— При чем тут я? Сам сказал, в глобальном плане.

— Ну да, ну да, — покивал Буфер. — Только я вот над чем думаю: если каждому человеку и впрямь вернуть, что ему нужно, в обществе что-то наладится?

— Может быть… Но кто ж вернет?

— Я, к примеру. — Буфер опять покровительственно заулыбался, будто на полном серьезе возомнил себя богом. — Вот тебе что нужно?

— Лена. И свобода, — ответил Игорь. — Отпусти нас.

— Правда? — Улыбка Буфера потускнела. — А что изменится? Вот отпущу я вас, и что дальше?

— Мы уйдем.

— Куда?

— За сыном моим.

Буфер поднял брови.

— Первый раз такой ответ слышу. Это хорошо, что у тебя есть цель. Но… Чем это поможет остальным? Ты скажи, скажи. Я ж не дурака валяю, я понять хочу. Если это действительно так, то вали на все четыре стороны.

Игорь нахмурился. Пристально посмотрел на Буфера и медленно проговорил:

— Ты нас отпусти. Другие узнают о твоей человечности, и, может быть…

Буфер зацокал языком.

— Нет, брат. Ты как-то идеально рассуждаешь. Страшно тебе, вот и городишь ерунду… Сам-то веришь в то, что говоришь?

Игорь сглотнул. Не ответил. Не было смысла ломать комедию.

— Вот то-то и оно. Получается, что если я вас отпущу, то улучшится только ваша личная жизнь. Ну, пацана, может, еще своего найдешь. Да и то, бабушка надвое сказала. — Буфер сделал жест рукой, видя, что Игорь хочет что-то сказать. — Погоди, погоди. Даже если ты не врешь, и у тебя действительно есть сын, даже если ты его найдешь… Что дальше-то? Примкнешь к какой-нибудь банде. Или терпилой станешь, который только тем и озабочен, чтоб пожрать. Или беспредельщиком. Сам убивать будешь или кто-то другой станет убивать с твоего молчаливого согласия. Где перемены? Где улучшение в глобальном плане?

Морозов запрокинул голову, уперся затылком в холодную стену.

Буфер был психом.

— Думаешь, что я тронутый, — словно прочитав его мысли, спросил Буфер. — He-а. Это не я, это ты сумасшедший. Сказать, почему?

— Скажи.

— Ты точно знаешь, что тебя ждет. И ничего не делаешь.

— А что я могу?

— Не знаю. Убить себя, например. Это тоже поступок. — Буфер в который раз улыбнулся. — Или убить меня. Ну или подругу свою хотя бы задушить.

Игорь дернулся, как от пощечины. Напрягся, но тело вновь прострелило болью сразу в нескольких местах…

А Буфер продолжил ронять страшные слова.

— Ты ведь знаешь, что будет. Догадываешься. Точно-точно догадываешься, но поверить все никак не можешь. Так я тебе озвучу. Послушай. Сначала мы тебя будем кормить. Хорошо кормить. А подругу твою — по кругу пускать, пока не надоест. Я в целом баб не очень люблю: от них все беды, сколько мужиков погорело, страшно сказать. Но природе не прикажешь… А потом, когда надоест, мы ее зарежем. Потому что это не товар, а так… обуза. Выгодно ее продать вряд ли получится. А тебя мы все равно будем кормить, чтобы ты хорошенько ожирел. И только потом… — Буфер вновь широко улыбнулся, и Морозов вдруг понял, как он ненавидит эту улыбку. — Что будет потом, ты знаешь. Да. И вот скажи мне, пожалуйста: ну какой смысл в твоем существовании? Ты же ни на что не способен. Ни на самый грошовый поступок. Ты же баран, животное. И если я тебя отпущу, что произойдет? Ничего. Кончишь жизнь так же, только не здесь, а где-нибудь еще. И ведь самое-то грустное то, что ты поймешь это совсем не сразу, а через месячишко. Если выживешь. Но и это тоже ничего не изменит. И ты все равно будешь надеяться на лучшее. Как баран. Будешь надеяться, потому что так положено животному. А ведь все это, — он покрутил пальцем над головой, — и случилось из-за таких, как ты.

Морозов с усмешкой поинтересовался:

— С чего бы?

— А с того. Животных стало слишком много. Всё б вам жрать да размножаться. И гадить. — Буфер брезгливо кивнул в сторону параши. — Загадили все вокруг, вот и кувыркнулся мир с ног на голову. Ясно тебе?

— Ясно, — кивнул Игорь. Какой смысл спорить с психом?

— Ничего тебе не ясно. — Настроение Буфера изменилось. От напускного дружелюбия и фальшивых улыбок не осталось и следа. Он говорил зло, смотрел с презрением. — Я таких, как ты, повидал. Знаешь, как мы таких зовем? Консервы.

— Завтрак туриста, — пробормотал Игорь.

Эта пугающая мысль, да и ситуация вообще, показалась ему вдруг страшно смешной. Страшной и смешной.

Морозов хихикнул. Потом еще раз. Буфер посмотрел на него с легким удивлением. А через несколько секунд Игоря затрясло от истерического смеха. Он хохотал в голос, не таясь и не сдерживаясь.

Наконец, вместе с ним заржал и Буфер.

Парень посмеялся с минуту вместе с Игорем, а затем резко перестал и без особых церемоний избил Морозова ногами. Просто так. Бил больно, но старался не портить «товар». Он явно умел причинять боль и любил это делать. Каждый удар вызывал настоящую вспышку боли, пронзительную и яркую…

Лену привели к вечеру. Она сползла спиной по стене и застыла. Уставилась в одну точку. Игорь сел рядом, осторожно положил ее голову себе на колени. Лена свернулась калачиком и тихо заплакала. Морозов слышал где-то, что женщина легче переживает стресс, если дает волю слезам. Потому не утешал, а только гладил спутанные волосы. Гладил и гладил, как заведенный.

Ночью, когда стемнело, Морозов аккуратно снял с Лены остатки платья. Она что-то пробормотала во сне. Еле слышно, жалобно. Игорь почувствовал, как каменеет лицо и становится трудно дышать. Сердце будто бы поднялось к горлу и заколотилось там, тяжело прогоняя через себя кровь.

Он медленно, чтобы не будить Лену, начал рвать ее платье на длинные, узкие полоски. Ветхая хэбэшка поддавалась легко и почти бесшумно. Сидя в темноте и вслушиваясь в тишину, Игорь складывал полоски вместе, скручивал их в жгутики и, беря по четыре, переплетал друг с другом в нехитрую косичку. Жгутики кончались. Он снова рвал, наращивал, связывая узелками. Снова переплетал… И так почти всю ночь.

Под утро получилась довольно длинная веревка. Игорь долго сворачивал ее кольцами и петлями. Прикладывал в руку так и эдак. В голове, как в пустой пещере, билось сказанное Буфером: «Ты ведь знаешь, что будет… Знаешь… Убить себя… Задушить свою подругу… Это тоже поступок. Убить…»

До самого рассвета он не спал, накручивая на руку веревку. Петли, кольца, петли, кольца…

«Задушить ее… Убить себя… Это тоже поступок».

В предрассветных сумерках на теле Лены четче проглянула ее худоба. Исцарапанная спина, грудь в синяках, ноги… Игорь стащил с себя майку и укрыл ее. Дотронулся до коленки… От прикосновения Лена проснулась. Приподнялась на локте, посмотрела на него внимательно и настороженно.

— Игорь, почему я голая?

— Видишь ли, какое дело… — вздохнул Морозов, не зная как начать. — Ко мне тут приходил один местный козел, пока тебя… пока тебя не было…

…Когда Казачок вошел в камеру, где сидели заключенные, то первое, что он увидел, это метнувшегося на него Игоря.

Гориллоподобный Казачок и не такое видал, поэтому просто швырнул в сторону миски и шваркнул Игоря кулаком в грудь. Удар был страшный. В груди у Морозова что-то хрустнуло. Он отлетел к стене, где и остался лежать.

— Ты что, — пошел на него Казачок, — козел!

Но потом он увидел Лену, которая лежала на полу в откровенной позе, совершенно нагая. Видно, правду говорят, что у мужчин от возбуждения кровь отливает от мозга. У Казачка, человека близкого к природе и потому очень охочего до податливого женского тела, кровь от мозга точно отлила.

Казачок остановился в нерешительности, а Лена добавила томно:

— Ну что же ты… Давай…

Казачок двинулся к ней.

Морозов, наконец, вздохнул после зверского удара и, собрав волю в кулак, поднялся на ноги.

Прежде чем здоровяк что-то понял, Игорь успел много. Он перекинул веревку через горло Казачка, перекрутил, развернулся к нему спиной и дернул что было сил, сгибаясь в поясе.

Если бы это была струна от рояля или хотя бы прочная капроновая нить, из горла Казачка уже хлестала бы кровь. Но сплетенная из обрезков женского платья веревка только с хрустом врезалась в кадык, причинив страшную боль.

Игорь тянул изо всех сил, буквально ломая хрипящего бугая! И Лена, мигом превратившись из податливой шлюхи в адскую фурию, с визгом вцепилась Казачку в лицо, раздирая щеки, лоб и глаза ногтями.

Ослепший и обезумевший от боли Казачок метался, стараясь разорвать душащую его веревку. Он сипел, вырываясь из тех жутких когтистых лап, в которые превратились нежные женские руки. Огромное его тело не желало умирать. На четвереньках он полз к выходу, волоча на себе убивающих его людей. Лишь на пороге сознание, наконец, оставило его. Казачок рухнул, придавив Лену, и обмяк.

Сообразив, что здоровяк больше не двигается, Игорь ухватил его за руку и перевернул. Жутко изуродованное лицо, разбухший, вывалившийся язык…

Лена с отвращением столкнула с себя обмякшее тело.

Морозов быстро обыскал Казачка. Снял с его пояса самодельную дубинку с выпуклыми шляпками крупных гвоздей. Ножа не обнаружилось.

Осознания того, что он только что убил человека, еще не приходило.

Игорь стянул с Казачка одежду и бросил ее Лене.

— Надевай.

— Да я ж в этом утону.

— Лучше чем голой бегать. Подвяжи там, подверни… — сердито сказал он.

Пока Лена справлялась с видавшей виды одеждой, Игорь выглянул наружу. Вправо и влево уходил длинный коридор. Как он и предполагал, их держали в подвале. Вдоль потолка тянулись ржавые трубы и свисали остатки проводов. На бетонных стенах темнели коричневые потеки. Кишка коридора уходила в темноту.

— Темно, — констатировала Лена, высовываясь из-под руки Игоря. Она уже оделась, подвязалась веревкой, той самой, которой Игорь задушил Казачка.

— Скоро глаза должны привыкнуть, — ответил Морозов. Гибкость женской психики приводила Игоря в замешательство. Его самого от пережитого трясло, а Лена выглядела бодро, как кошка, увидавшая в темном углу мышь. — Готова?

Лена кивнула.

Игорь вышел из каморки.

— Меня туда водили, — показала Лена направо. — Там вроде… кают-компании.

— Тогда туда пока не пойдем. Может, в другой стороне выход?

— Может. — Лена пожала плечами и улыбнулась. Заметив эту улыбку, Игорь почувствовал, что успокаивается и даже набирается уверенности.

Стараясь сильно не шуметь, они пошли вдоль стен. Постепенно стало совсем темно, и двигаться пришлось на ощупь.

Игорь вел рукой по холодной бетонной стене. Он нащупывал старые, рыхлые, с облупившейся краской двери. Запертые. Иногда рука ловила воздух в провалах. Что там? Другие коридоры? Возможно. Но, чтобы не заплутать, нужно было идти по одному коридору.

Так они и шли.

Скоро впереди замаячило светлое пятно. Игорь вытащил дубинку.

Когда подошли поближе, стало ясно: свет проникает внутрь через квадратное окно, закрытое решеткой из арматуры. Дальше по коридору потолочные плиты резко опускались и закрывали проход: видимо, дом просел.

Тупик.

Игорь осторожно приблизился к решетке, выглянул наружу.

Окно выходило во внутренний двор. Это была не гостиница, как он предполагал. Судя по всему, их увели куда-то дальше, в сторону железнодорожного вокзала, где стояли вереницей жилые дома. А если так, то надо было только выбраться наружу, пересечь дорогу и уйти в парк. В парке можно затеряться. Пока их хватятся, пока сообразят, куда побежали…

Вот только — решетка.

Морозов пригляделся к прутьям. Следов сварки на арматуре не было. Кто-то просто скрутил их между собой проволокой и заглубил в землю.

Игорь осторожно подергал железку. Та подалась, но неохотно. Он надавил сильнее. Сверху посыпалась каменная крошка. Морозов прислушался, но ничего подозрительного не услышал.

— Спят они, что ли? — пробормотал он.

— Наверное, — шепотом отозвалась Лена. — Я когда ходила, видела. Многие днем спят. И вообще на свет не ходят.

— Почему? — не понял Игорь.

— Упыри потому что, — еще тише сказала она.

— Тьфу ты! — фыркнул Морозов.

Он стал энергично раскручивать проволоку, соединявшую прутья. С трудом, но ему удалось отогнуть три горизонтальных перемычки. С вертикальными получилось больше возни. Судя по всему, их вбивали в землю кувалдой. Но все же у Игоря получилось немного разогнуть центральные арматурины в стороны.

Он медленно высунул голову на улицу.

Это действительно был внутренний двор. Пустой, залитый солнцем и заросший высоченной травой.

— Кажется, никого, — сказал Морозов. — Помоги-ка…

Он уперся ногой, толкнулся изо всех сил и, обдираясь о ржавое железо, выбрался наружу. Следом за ним через раздвинутые прутья ловкой ящеркой выбралась Лена. Игорь помог ей вылезти, и они осторожно отползли в сторону. В тень.

— Где-то тут должна быть арка. Выход на дорогу, а там парк…

Лена молча ткнула пальцем за спину.

Игорь обернулся и сморщился. Когда-то арка стояла как раз на этом месте. Сейчас она была завалена тоннами бетона, каменной крошки и прочего хлама. Пройти можно было либо через первый этаж, взобравшись по строительному мусору, либо в обход.

Игорь завертел головой, стараясь найти другую дорогу. Внутренний двор был чем-то вроде садика, безопасного места, где собирались те, кто жил в этом квартале. В центре чернел след крупного кострища. Несколько больших вертелов, согнутых из арматуры, лежали на больших треногах. В траве торчали грубые скамейки, сколоченные из бревен. Видимо, вечером тут сидели, готовили еду, обменивались новостями. Обычный двор, где собираются люди… И если не знать, чем они занимаются, чем живут, то можно подумать, что все хорошо и правильно. Если не знать, что днем они спят, а ночью выходят на охоту… Как это было бы хорошо — не знать!

Сердце Морозова застучало чаще, когда он понял, для каких целей можно использовать такие большие вертела. Он поднялся на ноги и, не оборачиваясь, бросился к мусорной куче, которая была своеобразной лестницей к окнам первого этажа.

Лена последовала за ним. Они забрались внутрь, оскальзываясь на битой керамической плитке и вполголоса чертыхаясь. Замерли.

Здесь была небольшая кухня со следами евроремонта. На стенах — покосившиеся шкафы с оторванными дверцами, в углу — плита с проломленной панелью, рядом — грязная раковина. Пахло затхлостью.

Казалось, воздух замер, застыл прозрачным желе, через которое просто так не пройти… Через него надо продавливаться, преодолевать упругое сопротивление вязкой массы. Один раз пропустив это желе себе в легкие, избавиться от него, казалось, будет уже невозможно…

Игорь, пошатываясь, выбрался в коридор, оперся о стену с остатками обоев. Перед глазами все плыло.

— Ты чего?

Ленкина прохладная рука легла на шею. От прикосновения Морозов вздрогнул. И наваждение прошло. Просто еще одна грязная, загаженная квартира. Ничего особенного.

Правда, возвращаться в жутковатую кухню не хотелось.

— Нормально, — пробормотал Игорь. — Все нормально.

От кухни шел длинный коридор, заваленный старыми вещами. По правую сторону виднелась открытая дверь. Игорь осторожно заглянул туда, но ничего особого не увидел. Все то же запустение: стены с облезлыми обоями, мусор на полу. Вторая дверь была закрыта, и Морозов не стал ее трогать.

Коридор упирался в большую комнату. Окно ее выходило на другую сторону здания. Тут было сравнительно чисто. В старом серванте стояли пыльные рюмки и бокалы. На полулежал побитый молью ковер, в дырах темнел паркет, хоть и вздувшийся, но все еще целый. Посреди комнаты стоял диван, развернутый к окну.

Игорь застыл, увидев плешивый затылок сидящего на диване человека.

Соблазн ударить по макушке и убежать был велик. Морозов даже машинально перехватил дубинку поудобней, но… бить не стал.

Человек сидел тихо, никого не трогал.

Спит, что ли?

Морозов, едва дыша, обошел диван сбоку. На потертом, сохранившем остатки красного цвета покрывале сидел старик. Он смотрел в окно слепыми бельмастыми глазами. В руках держал палку.

На мгновение Игорю показалось, что старик мертв. Просто тело пока еще сохранилось, лишь духа больше нет…

Старик моргнул. Игорь вздрогнул. Неловко ступил ногой, и паркет под ногой скрипнул.

— Дима? — спросил старик, подслеповато прищурившись.

— Нет, — обронил Игорь. — Дима… Дима занят. Мы пойдем.

— Да-да… — Старик закивал. — Что-то Димочка все занят и занят. Ох уж работа у него. Все занят и занят…

— Мы пойдем.

Старик не слышал Игоря.

— Закрутила его работа эта, — твердил он. — Не жалеет себя совсем. А я сижу тут, один-одинешенек. Хорошо хоть за город переехали. Тут и воздух свежий, и шума меньше…

Старик кивал и кивал головой, как заведенный.

Игорь поманил к себе Лену, она осторожно обошла диван с другой стороны.

— Димочка-то мой — казачок. Лихой парень-то, только занят вечно. Но не бросает, заходит. Не бросает, не бросает…

Игорь повернул ручку окна. Старик замолчал. Прислушался, щурясь.

— Ты что же это?

— Ничего, все хорошо, — пробормотал Игорь.

— Ты что же это, а? — спросил старик громче. — Дима где? Где Димочка?

Старик попытался встать, но Игорь легонько толкнул его в грудь. Тот плюхнулся обратно на диван и в ужасе вытаращил белесые глаза.

— Дима! — надсадно закричал старик. — Димочка!

— Пошли! — крикнул Игорь, распахивая окно.

Вскочил на подоконник, спрыгнул вниз, протянул руки, подхватывая Лену. Оказавшись на земле, они побежали через дорогу. За спиной продолжал голосить старик.

Возле легковушки, давным-давно боднувшей замерший микроавтобус, Игорь притормозил. Развернулся.

— Ты чего? — взволновалась Лена.

Морозов наклонился, подхватил камень и со всей дури метнул его в окно. Зазвенели стекла. Старик заткнулся.

— Гнида твой Дима! Гнида! Понял? — проорал Игорь в навалившейся тишине. Ярость металась внутри него черным призраком, ища выхода. Морозов шумно выдохнул и ввинтил, срывая голос: — Зверюгой жил твой Димочка, зверюгой и сдох!

Схватил Лену за руку и побежал прочь.

Парк Шнелли действительно сильно разросся без ухода. Огромные каштаны и ивы породили множество молодых побегов. Старые сучья рушились, кое-где образуя завалы. Через трухлявые стволы прорастали новые и новые деревья. Тут не осталось дорожек, а пруды, где раньше жили утки и водились карпы, вышли из берегов: нижняя часть парка превратилась в болото.

Игорь и Лена с трудом миновали по твердым кочкам топь, взобрались на вал, где когда-то проходила пешеходная дорожка. Отсюда через переплетение ветвей можно было разглядеть стены Вышгорода.

— Там должна быть лестница, — выдохнула запыхавшаяся Лена. — Наверх.

— У вокзала?

— Нет, раньше… К ресторану ведет. Помнишь?

Игорь помотал головой.

— Пошли. — Лена решительно двинулась по валу.

Игорь пошел за ней, тревожно прислушиваясь. Ему показалось, что сзади доносятся голоса.

— Давай ускоримся, — поторопил он Лену.

Она не ответила, но пошла заметно быстрее. Несколько раз затравленно обернулась. Игорь отметил, как сильно она осунулась за последние сутки, как посерело ее лицо.

— Уйдем, — подбодрил он. — Обязательно уйдем, не бойся.

Лена ничего не сказала, лишь улыбнулась в ответ одними глазами.

Она шла быстро, почти бежала по узкой гряде насыпного холма. Внизу слева зеленели пруды и болото, справа, на обветшавшем спортивном стадионе, буйно рос кустарник. Прорываться через такое заросшее поле…

Додумать Игорь не успел.

Лена решительно нырнула вниз, к кустарнику. Морозов тихо выругался и поспешил за ней. Споткнулся о корень, прокатился пару метров, но сумел опять вскочить на ноги.

— Жив! — подстегнул он себя.

Лена вырвалась вперед. Она не проламывалась через кусты, а ловко их обходила, лавировала, подныривала под ветки. Получалось это у нее до того ловко, что Игорь с трудом поспевал за ней.

Под ногами чавкала слякоть. Ботинки промокли. Дурно пахло гнилой травой. Скоро Морозов понял, что выдыхается. Он начал отставать, хотел было сбавить темп, но испугался, что потеряет Лену. Собрался с силами. Выложился на полную катушку, но в правом боку остро закололо, и он все-таки остановился. Согнулся пополам, тяжело дыша.

Тут же рядом оказалась Лена. Схватила Игоря за руку.

— Идем, Игорёша! Идем! — Морозов поднял голову и поразился, какими большими были ее глаза. Какими испуганными. — Идем! Идем, а!

— Да, — выдохнул он, стараясь унять гул пульса в ушах. — Да-да. Идем.

Превозмогая боль, Морозов пошел за Леной, которой страх придавал сил.

Серая, обсыпавшаяся в некоторых местах стена была все ближе. Нависала над ними. Улетала ввысь и, казалось, подпирала небо.

Дорога начала круто забирать в гору. Теперь приходилось едва ли не карабкаться, цепляясь за корни и кустарник. Зато кончилось мерзкое болото. Стало суше…

Свистнуло. Коротко и зло.

Кусты дернулись, резко распрямились. И шедшая впереди Лена вдруг осела на землю, неловко завалилась на бок.

Тихо и жутко.

— Ленка! — Игорь подбежал к ней, подхватил.

Из правого бока Лены торчала заточенная палка, перепачканная темной-темной кровью.

— Ленка!!!

Она удивленно посмотрела на свою страшную рану. Потом подняла глаза на него. Игорь поразился тому, каким чистым вдруг стало ее лицо. Прозрачным, светлым, словно и не было только что серым от усталости и грызи.

Лена улыбнулась. Несмело, будто извиняясь.

— Игорёша…

Игорь схватил проклятую палку, напрягся, сломал. Подпружиненная ветка, свистнув, ушла вверх. Закачалась над головой красная тряпка. Сигнал! Продуманная ловушка для зверя.

Или для человека.

Какая разница…

Игорь осторожно положил Лену на землю, взялся за сидевший в ее теле остаток кола, но она громко застонала.

— Не надо! Больно… Игорёша…

Кровь была темной. Почти черной. В сознание стукнуло пугающее слово: «печень». И тут же заметались мелкие мыслишки: «Врача! Перевязать! Жгут!»

Что перевязать, куда наложить жгут, где взять врача в этом людоедском городе? Игорь не знал.

Это были лишь панически мыслишки. Ничего больше.

А кровь все текла.

— Игорёшь, ты… — Лена говорила с паузами, глядя на него так, будто умирала не она, а он. С жалостью смотрела. — Ты не плачь, Игорёша. Все хорошо. Так лучше… Не хочу я так жить… Не хочу тут… Ты хороший… Я тебя люблю, Игорёша…

И вдруг в ней словно бы что-то переключили. Медленно текущие слова превратились в поток коротких, резких и отрывистых. Как дыхание мелкого зверька.

Лена заговорила быстро-быстро, сбивчиво, стараясь успеть сказать как можно больше…

— Ты, главное — найди Андрюшку, найди его и увези. Увези отсюда. Нельзя так жить, как они живут. Главное — увези его. И всё. И не плачь, не надо. Увези. Никого нет у тебя. Он маленький. Жалко. Не знала я его толком. Но хороший же. Увези. А меня, меня не бросай, Игорёша! Не бросай. Не хочу, чтоб съели. Не хочу. Обещаешь? Обещай мне, Игорёша! Обещай мне! Обещай, обещай, обещай… Не бросай меня тут! Обещай мне… обещай…

Голос становился все тише и тише.

Внизу отчетливо хрустели кусты. Погоня приближалась.

Морозов закинул слабеющие руки Лены себе на шею, подхватил ставшее вдруг легким, как кукольное, тело, поднялся на ноги.

Лена тихо застонала, но глаз уже не открыла.

— Сейчас… — сипло прошептал Игорь. — Сейчас… Потерпи…

Как он шел вверх и нес Лену, Морозов помнил урывками. Как только не упал? Как не поскользнулся?..

От слез он почти ничего не видел. Сзади кричали, обкладывали с разных сторон.

Игорю повезло. Он не влетел в капкан, не упал и не свернул себе шею. Он нашел лестницу, наполовину просевшую вниз, узкую и неудобную.

Тяжело дыша, Морозов побрел по древним плитам, уходя все выше и выше, отмечая свой путь темными каплями крови. Он был уже на промежуточной площадке, когда снизу закричали:

— Он тут! Тут!

Игорь осторожно положил Лену на камни. Поднялся. Развернулся. Вытащил из-за пояса окованную гвоздями дубинку и спустился на несколько ступеней вниз.

Навстречу уже бежали двуногие существа. Дикари, одетые в лохмотья. Игорь не испытывал к ним ненависти. Лишь невероятное отвращение и брезгливость, какие накатывают на человека, столкнувшегося с клубком опарышей…

Первому Игорь размозжил голову. Удар дубиной пришелся в висок. Существо коротко хрюкнуло и отвалилось в сторону. Ухнуло в зеленую пропасть. Затрещали кусты.

Остальные взвыли, крича что-то на языке, которого Игорь не знал. Да и был ли у них язык? Они же не люди…

Твари.

Следующего Морозов сбил с ног прямым пинком. Он упал на каменные ступени, покатился вниз, мерзко вереща.

Остальные сбились в кучу. Кто-то оскользнулся и съехал вниз. Крупный, злой самец перепрыгнул через тело и кинулся вперед.

Игорь отвел дубинку для удара. За мгновение до прыжка самца он подцепил носком ботинка каменную крошку, и швырнул ее в лицо врагу. Самец зажмурился. Не остановился, но концентрацию потерял. Игорь изо всех сил ударил его ногой в живот.

Потом широким махом дубинкой — по ногам и в голову.

Брызнула кровь.

И твари будто обезумели!

Они полезли на Морозова, размахивая палками и ножами. А Игорь все бил и бил. Не целясь. Наотмашь. Он не служил в армии: в советскую не успел, в эстонскую не взяли. Он плохо дрался: не умел и не любил.

Но сейчас Морозова словно подменили.

Все, что осталось в памяти за неполные три года спортивной секции, все немногое, что сохранилось в рефлексах от редких уличных драк, сейчас вынырнуло, всплыло, как страшный подводный ракетоносец. Игорь дрался не для того, чтобы убить. Ему просто было противно. Ему были тошнотворны касания прущих на него с алчным голодным визгом существ.

Морозов яростно рубил дубинкой направо и налево, пробивая черепа, с хрустом ломая кости. Он несколько раз падал на жесткие ступени, отпихивал тех, кто прыгал на него сверху, снова вставал. Опять падал. Ворочался, как медведь, под собачьей стаей. Потерял дубинку, но успел перехватить чью-то волосатую руку с тесаком. Со всей дури впечатал чужой кулак в камень, выхватил оружие из изуродованных пальцев.

Шаг за шагом Игорь отступал. Драка уже потеряла смысл. От запаха крови дурела голова, холодило в груди…

Когда очередная волна тварей откатилась назад, Морозов вскочил на площадку, где лежала Лена. Тяжело опустился на каменную плиту, исподлобья глядя на тех, кто утаскивал тела вниз, в подлесок нижнего города.

Существа отступали. Хватали поверженных сородичей и, гикая, отходили вниз. Как звери…

Постепенно Игоря начало отпускать. Мутное помешательство, окутавшее сознанием перед дракой, вытекало. На место холодной ярости берсерка приходило опустошение.

Он снова увидел в тварях людей. Гадких, уродливых, но людей. Начал понимать, что они говорят, о чем кричат и почему стонут.

Морозов узнал Буфера. Тот сидел у стены и зажимал рукой ужасную рану на животе. Буфер молчал. Только буравил Игоря полным ненависти взглядом. Его ноги подергивались, словно предчувствуя близкую агонию.

Игорь устало сплюнул розовым.

Буфер откинул голову назад и закрыл глаза. Его люди деловито скидывали мертвых вниз, там их подхватывали другие. Все с опаской посматривали на Игоря.

Морозов вспомнил старинную циничную поговорку: только бизнес, ничего личного. Теперь она могла звучать иначе: просто еда, ничего личного…

Страшно вскрикнул Буфер. Крик перешел в булькающие хрипы. Бывшие подчиненные споро перерезали командиру горло.

Ничего личного…

Потом они ушли. Не оборачиваясь. Игорь больше их не интересовал.

Деловые люди. Или деловые нелюди. Есть ли разница?

Морозов остался лежать на каменной площадке, вместе с женщиной, которую любил. С той, которая по-настоящему любила его.

Из-под Лены натекла большая лужа крови. Тело медленно остывало.

Игорь подполз ближе, сел, привалившись к щербатой кладке, положил голову Лены себе на колени и долго гладил спутанные волосы, бормоча что-то ласковое, успокаивающее. Наверное, на какое-то время он сошел с ума. Разговаривал, спорил с кем-то, но беззлобно, будто бы уговаривая. По лицу безостановочно катились слезы. На свои раны он не обращал внимания. Ушибы, ссадины, рассеченное лицо и глубокая царапина на бедре, заплывший глаз, налившийся кроваво-синей блямбой — все это сейчас было как-то незначительно, несерьезно.

Солнце клонилось к закату, где-то над головой оглушительно орали птицы. С болота тянуло гнилью. А он все сидел и сидел. Говорил, даже пел что-то тихо, как колыбельную. Чуть раскачиваясь, баюкал мертвую женщину…

Морозов пришел в себя только когда начало темнеть.

Он будто очнулся от долгого кошмара. Вздрогнул. Огляделся. Со страхом посмотрел вниз, на лестницу залитую кровью, которая в лучах заходящего солнца казалось черной. Осмотрел себя. Болезненно морщась, ощупал ребра и затекший глаз.

Кружилась голова. То ли от сотрясения, то ли от потери крови, то ли от пережитого стресса.

Игорь с трудом поднялся на ноги, аккуратно подложил под голову Лене камень. Пошатываясь, подошел к краю площадки. Бордюр давным-давно обрушился вниз, в зелень кустарника.

Отсюда можно было прыгнуть. Разбежаться, оттолкнуться ногами посильнее и прыгнуть… Упасть на склон и свернуть себе к черту шею. Это было заманчиво. Уйдет боль. И весь этот мир, полный уродливых чудовищ, тоже пропадет, исчезнет. Это было очень заманчиво, но, увы, делало совершенно бессмысленными все те муки, что пришлось пережить. Все страдания, надежды, всё то, пусть и коротенькое, но счастье, которое было в жизни.

— Я потом, — прошептал Игорь. — Попозже. Ты подожди.

И отошел от края.

Осторожно, словно боясь причинить боль, поднял Лену на руки и понес наверх. Куда? Он не знал. Надеялся найти какое-нибудь место, где можно будет похоронить тело так, чтобы до него не добрались ни животные, ни люди, которые сейчас были значительно хуже животных.

На площадке остались только остывшая кровь и тесак.

Взобравшись наверх, Игорь опустил Лену и упал рядом на брусчатку, проросшую травой. Он долго лежал, глядя в высокое, темно-голубое небо, на котором угадывались первые звезды. В голове было пусто. Страх, который сидел в нем со времени пробуждения на пароме, исчез.

Руки коснулось что-то холодное. Морозов повернул голову и увидел крысу. Грызун испуганно пискнул и серой тенью исчез в подворотне. Игорь вспомнил крысу, которую убил в начале своего путешествия. Усмехнулся. Мог ли он тогда подумать, что с презрением отбрасывая тушку мертвого животного, выбрасывает самое ценное, что есть в этом городе… Еду…

Игорь повернул голову в другую сторону. Лежавшая рядом Лена не мигая смотрела прямо ему в глаза. Спокойно, даже нежно.

Морозов зажмурился.

Подождал, когда угомонится взбесившееся сердце, и встал. Поднял тело и пошел. Медленно. Машинально считая про себя каждый шаг, чтобы не сойти с ума от тоски.

Он шел по узким, петляющим улочкам Вышгорода. Шел и считал про себя шаги.

Тут было меньше разрушений. Старые дома были сложены на совесть. Кое-где отвалилась штукатурка, но известняк лежал давно и плотно. Окна и крыши — не в счет. В некоторых местах виднелись следы пожаров, но прочные стены все равно стояли. Выгорали только современные внутренности.

Иногда можно было увидеть следы деятельности человека. Перегороженные улицы или тусклые огни в окнах.

В такие места Игорь не совался. Не из страха. Просто не хотел пока видеть людей.

Морозов шел куда глаза глядят. Из головы вылетело намерение найти Лене могилу. Он шатался в ночи без цели и смысла, вскинув на плечи мертвое тело и расходуя остатки сил. На него снова опустилось спасительное сумасшествие…

Глядя на редкие освещенные окна и припаркованные у обочины, проросшие травой автомобили, Игорю казалось, что он вернулся в тот бесхитростный Таллин, каким он был когда-то давно. Все, что Морозову довелось пережить за последние дни, казалось дурным кошмаром, сном, который слишком остро отпечатался в памяти. Игорю казалось, что Лена просто спит. Ведь они сидели весь день в ресторане. В том, что около лестницы.

Игорь тихо смеялся, вспоминая давние шутки, которые, казалось, уже навсегда затерялись в уголках памяти. Ему слышался шум пирушек, виделись веселые компании, которые шатались по улицам, пили, кричали и улыбались.

Морозова никто не трогал. Редкие люди, что встречались на его пути, шарахались от его гулкого, далеко летящего жутким эхом смеха, а зверей в городе уже почти не осталось. Съели.

В том радужном мире, что виделся Игорю, Таллин был прежним: красивым, чуть чопорным, разноцветным, полным пьяных туристов и невозмутимых барменов.

А временами сквозь эту мишуру проступал настоящий город — темный и холодный. Жуткий.

Игорь смутно помнил, что стучался в двери, путался в арках и переходах, забредал в узкие тупички, где вдоль стен лежали… Кто?

В голове Игоря все выглядело иначе. Там было светло и хорошо.

Когда силы, наконец, его оставили, он упал. Игорю показалось, что он валится пьяный, хохоча, под девичий визг и смех…

На самом деле он просто рухнул на широкие каменные ступени собора Александра Невского. Подтянул к себе мертвое тело и вцепился в него из последних сил, не желая отпускать.

Потом сознание оставило Морозова окончательно.

Мир погрузился в темноту.

Игорь уже не видел, как дверь храма бесшумно открылась и вниз по ступеням скользнула черная тень…

Поп был худ, имел куцую, торчащую вперед бороденку и водянистые серые глаза. Он был одет, как и полагается, в черную рясу. На узкой груди висел огромный, грубо сделанный металлический крест. Тяжелый и неудобный. Казалось, что этот предмет вырезан автогеном из куска толстой листовой стали. Но в современном мире это было невозможно: вряд ли при церкви был автоген. Поэтому Игорь лишь гадал, откуда взялся крест. Спрашивать было как-то неудобно.

На самом деле, поп был пресвитером. Он был не стар, но выглядел неважно. Ряса висела на нем, как на вешалке: то ли была велика, то ли священник всерьез исхудал.

Впрочем, несмотря на худобу, в жилистом теле скрывалась недюжинная сила. Ведь именно этот человек сумел втащить в собор Игоря вместе с прижатой мертвой хваткой Леной.

Морозова колотило, трясло в лихорадке. Почти сутки он метался в бреду. Поп, которого звали Андрей, давал ему пить что-то кислое, периодически прикладывал ко лбу смоченный холодной водой платок. И молился. Больше он ничего сделать не мог.

Может быть, кто-то на небе услышал голос одинокого пресвитера, а может, организм Морозова оказался сильнее накатившего безумия, но на второй день Игорь открыл глаза.

Он был слаб, но сознание постепенно прояснялось.

Пресвитер не дал ему сразу встать. Принес миску с пюре, от которой Игорь поначалу шарахнулся, как от огня.

— Ты чего? — не понял священник.

— Что там? — хрипло спросил Морозов, кивая на миску.

— А, пустое, — вздохнул поп. — Травки разные. Курочку бы хорошо, да где ж ее, милую, возьмешь? Но ты ешь всё одно. В тебе сил-то и нету совсем.

Игорь настороженно пригляделся к миске, взял ее в руки и с опаской попробовал зеленую кашицу. Нельзя сказать, что это было вкусно. Но зато там не было мяса.

Не доев, Морозов вздрогнул. Отставил миску.

— Где Лена?

Он попытался встать. Священник его остановил.

— Погоди ты!

— Девушка со мной была… Где она?

— Так ведь… — По лицу священника пробежала тень. — Умерла она, страдалец. Умерла.

Игорь прерывисто вздохнул. Кивнул.

— Знаю. Тело где?

— А тебе зачем, позволь спросить?

— Похоронить, — тихо ответил Морозов.

— Вот оно как. — Поп пригладил бороденку. — Тогда, стало быть, я верно поступил. Пойдем-ка…

Он помог Игорю подняться и повел его в полумраке собора.

— В этой жизни ведь как бывает, — говорил священник, пока Морозов медленно, неуверенно переставлял ноги, — грешит человек, грешит, не задумывается. А потом, в последнюю минуту, посмотрит на дела свои, да такой его ужас обуяет, такое раскаяние. На все он готов, чтобы вину свою искупить, чтобы сделать все как надо, как должно. Что тут сказать-то? Кто ж такого осудит? А безгрешных нет. Не бывает так, чтобы жил-жил, а греха миновал. Так что про это и спрашивать не буду. Грешен и сам… А уж женщине-то вдвойне сложно греха избегнуть, природа ее такая.

Он толкнул большие двери, те отворились со скрипом.

В прошлой жизни Игорь бывал здесь нечасто. Он был когда-то крещен, но, как и большинство современных людей, не придавал этому особого значения. Заходил в храм больше из любопытства, нежели по велению души. Ему запомнилась вся эта позолота, богатый орнамент, иконы в красивых окладах. Тут всегда было странно и спокойно. Пахло ладаном, горели свечи, толкался народ: туристы и верующие. Перед храмом вели свой нехитрый бизнес нищие…

Так было раньше.

Сейчас все изменилось.

Морозов даже остановился, недоуменно оглядываясь.

— Удивляешься, — хмыкнул поп. — Вот так… Всё растащили. Чего ради? — Священник показал в угол: — Я вон там очнулся. Настоятель тоже. Он пытался сначала людей удержать, успокоить… Убили его.

— Настоятеля?

— Его, родимого. Ночью пришли и убили. Потом иконы потащили. Оклады выдирали. Тех, кто не убежал, били смертно… Ох, вандалы. Я в подвалах прятался. Не нашли.

— Повезло, — тихо сказал Игорь.

— Какое там! Это промысел божий. Наказано мне за грехи мои службу церковную нести, просвещать дикарей, со злом бороться. — Поп необычным, каким-то домашним жестом погладил царапины на стене. — При чем тут везение? Все по воле Божьей. Испытание суровое. — Он помолчал. Затем добавил: — А из икон… вот только ее и сохранили.

В центре храмового зала на подставке стояла икона Божьей матери. Перед ней теплилась свечка. Рядом же стоял гроб, в котором лежала Лена.

Игорь подошел к ней, дотронулся до лица. Кожа была холодна.

— Пока ты без сознания был, я по ней молитвы читал, за душу ее грешную, значит. — Священник подошел сзади совсем неслышно. Спросил с искренней наивностью: — Она ведь хорошая была женщина, да?

— Самая лучшая, — ответил Игорь, не отрывая от Лены взгляда. — Самая лучшая.

— Я так и подумал, иначе чего ж ты за нее держался-то так. И то, что ты похоронить ее хочешь, тоже хорошее дело. Нынче бросают покойников где попало… А это не по-христиански, нехорошо так. Дикость. Варварство…

Священник еще что-то говорил, вроде как проповедь, что-то про грехи, про тьму, что «опустилась», про последние дни, но Игорь не слушал. Он просто смотрел на свою женщину. Ту, которая ушла, но будет ждать его где-то там, на другой стороне, за гранью. Обязательно будет ждать. Уже ждет. И дождется… Он совершенно точно это знал.

— …гроб-то я сам сколотил. Для себя берег, но вот, видишь, как пригодился… Значит, мне не срок еще. Значит, не искупил еще.

Игорь вздрогнул.

— Что?

— Я говорю, поскольку родственник ты ее, то тебе решать. Хочешь, в саду зароем. Там земля, конечно, не сахар, но все братья там лежат. Вроде как святая земля. А если не хочешь, так — где в другом месте…

— Нет, в саду.

Поп кивнул.

— Это правильно. Только тогда поторапливаться надо. Все ж лето… — Он сочувственно посмотрел на Игоря.

— Да-да, — ответил Морозов. — Конечно.

С могилкой управились только к вечеру. Копали долго, тяжелая слежавшаяся земля поддавалась с трудом. То и дело попадались корни, которые надо было перерубать. Для этой цели опытный священник принес ржавый пожарный топорик. Лопата была одна, рыли по очереди. Несмотря на худобу, поп был жилист, махал черенком как заведенный, и Игорь, который уставал быстрее, с некоторым стыдом передавал ему лопату.

Они очень старались, но яма получилась неглубокой. Правда, достаточной, чтобы звери не добрались. Да и зверей-то в городе почти не осталось, кроме человека. А этот хищник предпочитает свежее мясо.

После того, как гроб опустили в могилу, священник отчитал положенную в таких случаях молитву. Игорь сам забрасывал яму землей, хотя было тяжело, голова кружилась. Горсть за горстью, взмах за взмахом.

Закончил он уже в сумерках.

Отец Андрей принес полбутылки кагора. Смущенно улыбнулся:

— В подвалах-то осталось. Хотя вроде и негоже, а все ж помянуть надо. Только с посудой плохо. Вот, что не унесли, то и использую. — Он поставил на стол большую серебряную чашу, налил до половины и пояснил: — Мне не жалко, просто много нельзя: спьянимся быстро.

Игорь кивнул.

Когда они умолкали, в храме становилось тихо. Удивительно, оглушительно тихо. И по-прежнему пахло ладаном и воском. Горело несколько свечек.

Поп поднял чашу, перекрестился на икону, вздохнул и отпил пару глотков. Протянул Игорю.

— Давай, страдалец. Пей. Средство древнее, немного можно.

Кагор был сладким и крепким. В голове практически сразу зашумело… И ледяной комок в груди вдруг остро уколол, бросился к лицу, в глаза, поплыл, потек холодными каплями…

— Ты плачь, плачь, — кивнул отец Андрей. — Я лицо духовное, меня стесняться нечего. В былое-то время тут знаешь сколько люда разного слезами заливалось. Ой, страсть! И придет, и крестится да плачет, плачет да крестится. Чего, спрашиваю, милый, случилось? А он только денежки сует свои, да плачет, плачет… Вот оно как. Не в радость богатство. Это в девяностые годы было. Народ тогда хоть и злой был, но чистый более-менее. Потом таких вовсе не стало… Придет, бывало, свечку ткнет, будто палку, крест положит да и на выход. Торопится. Куда бежит? От кого?

Отец Андрей хлебнул вина. Крякнул, протянул чашу Игорю и ушел за алтарь. Через четверть часа вернулся, неся в миске распаренный соленый горох.

— Вот, покушать придумал, — пробормотал священник. — Посадки сделал, да не знаю, вызреет ли к осени. Поднялись росточки-то… А полезная штука — этот горох. Белка больше чем в мясе, вот как. Чудом сохранился, чудом. Ты давай, кушай. — Отец Андрей простодушно улыбнулся, показывая темным пальцем на блюдо. — С серебра едим. Настоятеля нашего так и трясли: где, говорят, золото да серебро прячешь? К чему им? Вот ты скажи, к чему? — Он махнул рукой в сторону дверей. — Вот что там сейчас злато? К чему оно там? Ан нет! Брали, тащили… Изверги. Упыри.

После этих слов он испуганно обернулся и поглядел в окно, словно ждал, что грабители услышали его брань и вот-вот вернутся.

— Как же вы живете тут? — спросил Игорь, жуя мучнистый — невкусный, но полезный — горох. — Убийства же кругом, дикость.

— Истинно так, — подхватил отец Андрей последнюю мысль, игнорируя вопрос. — Варварство, тьма. Гоги и Магоги. Вот они откуда вышли-то, вот откуда! — Он стукнул себя в грудь. — Из сердец наших вышли народы эти, из сердец наших алчных да холодных. Вышли и поработили наши умы, вот что страшно. Тьма пришла, да не откуда-то, а из нас самих.

— Ну, а храм как же? Неужели не трогают?

Отец Андрей пожал плечами.

— В первые дни, конечно, грабили. Алтарь жгли. А потом… Видишь как, стороной обходят. — Он приблизился к Игорю и сказал доверительно: — Я думаю, усовестились.

— Вряд ли.

— А я все же думаю так. Хотя и понимаю, что наивно, но всё ж. В душу человеческую нельзя не верить. Она тогда умереть может совсем, а это же против Божьего промысла преступление. Усовестились. Как есть. Страшные времена-то, страшные. Куда человеку податься? Кому душу открыть? Кто один-единственный простить может? Вот так-то. Только в Боге спасение их…

— А вы, значит, полагаете, что это все по его воле произошло? Вся эта… — Игорь попробовал найти слово, но не смог. Только рукой махнул вокруг себя: мол, посмотри сам.

— Я над этим думал, но только ответа не нашел, — смутился отец Андрей. — Мир наш кончился, это правда. В ужас и кровь погружаемся. Конец света? Может, и конец. Всадник Бледный… Глад… Мор… Третий ангел протрубил… Тьма…

Он бормотал все тише и тише, погружаясь в себя. Его губы продолжали шевелиться, но слов уже не было слышно. Глаза отца Андрея сделались стеклянными.

Дергать священника Игорь не решился. И без того было ясно, что тот испытал невероятный кризис веры, столкнувшись с ужасом реальности. Сыпать соль на его раны было совершенно лишней жестокостью.

В то, что весь этот кошмар делается по велению Господа, Морозов не верил. Произошедшее было человеческим. Слишком человеческим: дурным, гадким и отвратительным. Может быть, какое-нибудь новое оружие? Или эксперимент? Очередная дрянь! Дрянь пошлая и дурная. Игорь полагал, что Господь-бог мог бы придумать что-нибудь более впечатляющее и масштабное. А тут… Одним словом, в причинах катастрофы Морозов был более чем уверен: что-то наше, людское. Зато в тех испытаниях, которые выпадали на долю каждого конкретного человека, очутившегося в мясорубке, было что-то от Божьей воли. Но говорить об этом с отцом Андреем казалось не с руки.

И вскоре Игорь понял — почему…

Священник помотал головой, вздрогнул, прокашлялся.

— Что-то засиделись…

Игорь кивнул.

— Спать пора, — решил отец Андрей. — Что делать-то собираешься, страдалец?

— Делать? — Игорь поднял голову, посмотрел на теряющийся в темноте купол храма. Где-то там, потертое и потускневшее, скрывалось изображение неба. В этом было что-то таинственное, будто намек на какое-то движение, жизнь, о которой ничего не знаешь. — Сына найду. А там видно будет.

— Сына? Сына это хорошо, — задумчиво произнес поп. — А если чего, так возвращайся: вместе полегче будет. Как-нибудь зиму перебедуем, а там весна, глядишь…

Он оборвал фразу. Замер, прислушиваясь.

Игорь увидел, как глаза священника опять становятся странными, остекленевшими.

— Слышишь? — страшно прошептал отец Андрей. — Ты слышишь?

Морозов прислушался, но сначала ничего, кроме звенящей тишины и легчайшего потрескивания свечек, не услышал. Но затем… Действительно был какой-то звук. Игорь застыл, напрягся.

Это были шаги. Но не в храме, а на улице. Там, снаружи, на площади кто-то ходил. Не один, и не двое.

Много людей.

— Слышишь? — крикнул отец Андрей, хватая Игоря за плечи. — Ты слышишь?

— Тихо, тихо… — Игорь аккуратно отвел руки священника в стороны. — Ну, ходит кто-то, так что же?

— Это не «кто-то», — прошептал отец Андрей в лицо Морозову. Игорь поразился, каким безумным сделался его взгляд. — Это не «кто-то»! Это они ходят. Они ходят! Они бродят. Ногами топочут. Несут, несут красное мясо своему господину! — Священник прижал ладони к лицу и забормотал ритмично, будто заклинание: — Красное мясо своему господину. Не свинину. Не говядину. Тащат людскую убоину. Шерстью покрыты, чумазы и не мыты. Черные руки у них трясутся, злые глаза по сторонам косятся, лицом нетопыри, а наделе упыри… Упыри!

От громкого крика, усиленного пустым пространством храма, Игорь вздрогнул. Попытался вскочить, но не удержался — упал на спину.

А отец Андрей завопил:

— Упыри! Упыри!

Подскочил, забегал по темному залу. В черных развевающихся одеждах, он в этот момент больше напоминал призрака, чем человека.

— Упыри! Упыри! Упыри!

Поп притормозил. Нырнул за колонну, с натугой выволок оттуда большую бронзовую рынду и принялся колотить в нее обрезком арматуры. От дикого грохота Игорь заткнул ладонями уши. Но даже так, сквозь разрывающий душу звон доносились вопли отца Андрея:

— Господь пасетъ мя, и ничтоже мя лишить. Душу мою обрати, настави мя на стези правды, имене ради своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла. Не убоюся зла! Не убоюся зла! Не убоюся!

Эти крики, звон и грохот сводили с ума! Лишали последней возможности думать…

Священник бросил рынду и подскочил к Игорю. Схватил его за локти и, глядя безумными глазами в самую душу, закричал:

— Иди! Иди со мной, чадо! И покажу тебе долину смертной тени! Зло покажу, дабы мог ты отличить свет от тьмы! Иди со мной!

И он поволок обалдевшего Игоря к выходу. Легко — откуда только силы взялись? — откинул тяжелый засов, распахнул двери так, будто раскрывал створки адских врат. Откуда-то в руках пресвитера очутилась длинная палка, которой он погрозил во мрак.

— Упыри! Упыри! Не убоюсь я!

Ветер развевал его одежды и трепал волосы, безумные глаза смотрели в темноту.

— Смотри! — крикнул он, указывая посохом в ночь.

Испуганный Игорь глянул в указанном направлении и… обмер.

По площади суетливо двигались черные тени.

— Кровопийцы! Маммоне поклоняетесь! Асмодея тешите! От бесовского причащаетесь! Не убоюсь я зла и господина вашего не убоюсь! Ибо он прах пред ликом Господа моего!

Игорь в ужасе отступил в глубь церкви.

Черные тени метнулись в сторону здания парламента, которое стояло напротив храма, через площадь. Игорь видел, как эти люди-тени тащат тяжелые длинные свертки. Странно, но ни один из них не напал на обезумевшего священника, не крикнул ему ничего в ответ. Они, словно стыдясь своего дела, быстро уходили внутрь высокой арки бывшего губернаторского дома…

В то, что это действительно упыри или демоны, Игорь, несколько отошедший от первого шока, конечно, не верил. Но и называть этих существ людьми после всего пережитого и увиденного — тоже язык не поворачивался.

Для отца Андрея, сознание которого пошатнулось в первые дни катаклизма, это были упыри, вурдалаки и кровопийцы…

Интересно было то, что банда людоедов поселилась в здании, где когда-то заседал парламент.

— Вурдалаки! Упыри! Бесы! — надрывался на ступенях храма отец Андрей. Вдруг его голос надломился. Худая фигура покачнулась. Игорь кинулся к нему и подхватил падающего священника под мышки. — Упыри…

Морозов отволок пресвитера внутрь храма, запер дверь. Налил вина в чашу, поднес к бледным губам святого отца. Тот отпил, сморщился, мотнул головой и допил остатки. Сел.

— Сухого бы, кисленького, — выдохнул священник уже совсем другим голосом. Видимо, его отпустило.

— Где взять? Скажите, я принесу.

— Да где ж возьмешь-то? Нету. Кагора полные подвалы. А кисленького нет. Веришь-нет, о кисленьком скучаю. Ф-фух… — Он виновато посмотрел на Игоря. — Что, напугал?

— Есть маленько.

— Тут всякое бывает… Не могу я. Как услышу их… — Его передернуло. — Когда первый раз увидел, драться полез. Посохом бил. Думал, пришибут. Ан нет! Не отвечают. Будто боятся меня… Упыри и есть… Дверь-то закрыл?

— Да.

— Правильно. Поутру придут, стоять будут на ступеньках, смотреть… Ироды.

— Так, может, войти хотят? Покаяться… — предположил Игорь.

— Я тоже так думал. — Отец Андрей кивнул на чашу: плесни, мол. Морозов налил. — Не хотят. Упыри они, понимаешь? Они это… ну… мертвецов туда несут. А утром обратно разбегаются.

— В парламент несут?

— В парламент. В зал для заседаний. Это у них вроде как обряд такой… Я ходил… — Священника снова передернуло. — Страшно там. И вонь. В каждом кресле — по покойнику… Жуть… Упыри. Упыри же… — Он прижал ладони к щекам. — За грехи… За грехи наши, за тяжкие, за грехи… Ох…

Игорь заметил, что пресвитер плачет. Хотел было подбодрить, даже руку протянул, но понял, что не знает — как.

Так они и сидели: плачущий священник и потерявшийся в жутком мире страдалец. А тишина всё звенела, разбиваемая легчайшим потрескиванием догорающих свечек.

Заснули только под утро, уговорив до конца бутылку кагора…

Когда Игорь проснулся, отца Андрея рядом не было.

Очень хотелось пить. Перед глазами плавали цветные пятна, но голова не болела. Солнечные лучи проникали через цветные окна, раскрашивали храм удивительными красками. Не понаслышке зная, что такое похмелье, Морозов осторожно перевернулся на спину.

Высоко над головой, там, куда уходили колонны, на храмовом куполе, были нарисованы ангелы и старцы. Через потускневшую краску и потрескавшуюся штукатурку они смотрели на Игоря — бесстрастно, с едва различимой укоризной.

Морозов поморгал, перевернулся на живот и встал. Сначала на четвереньки, потом в полный рост.

Двери в храм были распахнуты. На полу стояла серебряная посудина с водой, которую Игорь сначала не приметил. Никак отец Андрей озаботился.

Морозов попил, умылся остатками воды и вышел наружу. Прищурил один глаз, второй прикрыл ладонью как козырьком.

Священник сидел на ступеньках, жмурясь на солнце.

— Как спалось? — поинтересовался он.

— Бывало хуже. — Игорь сел рядом.

— Я напугал тебя давеча, ты уж прости дурака. — Он вздохнул. — Припадки у меня бывают.

— Ерунда, — усмехнулся Морозов. — По сравнению с остальным — ерунда.

Священник посмотрел на него с грустью.

— Глаз не болит?

Игорь осторожно потрогал лицо. Опухлость спала, осталась только тупая боль. Он ощупал тело. Болело. Где от побоев, где от долгого лежания на твердом полу. Остро постукивали пульсом рассечения, заботливо забинтованные отцом Андреем.

— Ничего. Жить можно. Не фонтан, конечно, но что ж…

Пресвитер покивал.

— Уйти хочешь?

Игорь промолчал.

— Понимаю. Жаль.

— У меня сын. Найти надо.

— А дальше?

Морозов тяжело вздохнул.

— А дальше? — повторил священник.

— Не знаю я, — ответил Игорь. Он понимал, что святой отец интересовался не от праздного любопытства. От одиночества. — Не знаю. Нельзя тут оставаться. Вон что делается… — Он махнул рукой на парламент. — Отсюда уходить надо, а куда — не знаю. Кто-то говорил, что, мол, сейчас везде одно и то же.

Отец Андрей не ответил Он рассеянно улыбался, глядя на залитую солнцем площадь, такую яркую сейчас и такую страшную несколько часов назад, ночью.

— Хотите, вместе пойдем? — предложил Игорь.

Священник покачал головой.

— Нельзя мне уходить. Один я тут остался, больше некому… Крест на мне тяжкий, да и грехи уйти не дадут. Такова уж воля Божья. И этих… — он кивнул через площадь, — кто ж вразумит?

— Упырей?

— Это ночью они упыри. А утром приходят, смотрят. Так глядят, что будто в самую душу… Читать им буду Писание. Как думаешь, поймут?

Игорь пожал плечами, встал.

— Погоди. — Отец Андрей поднялся следом. — Вот, возьми-ка.

В его руке оказался узелок из белой ткани.

— Что это?

— В дорожку тебе собрал. Кагора бутылочка, горох. Травки кое-какие, бинты, воды баклажка. Всё сгодится. Ты бери, бери, у меня еще есть… Баклажка удобная, с ремешком… — Отец Андрей помялся. Было видно, что ему страшно не хочется отпускать Игоря. В конце концов, вздохнул и решительно протянул длинную палку, с которой ночью выскакивал на улицу. — Вот. Это тоже возьми.

— Не. Оружия не надо, — сказал Игорь. — И без того натворил уже дел.

— Это посох. Страннический, — улыбнулся отец Андрей и вдруг порывисто обнял Игоря. Хлопнул по спине, отстранился, размашисто перекрестил. — Иди, страдалец. Иди.

Не найдя что ответить, Игорь повернулся и, не оборачиваясь, пошел прочь.

Вперед, из темной ночи в солнечный день…

Почти весь центр города лежал в руинах. Новомодные небоскребы, которые строились с большим шумом, пафосом и традиционным попилом бюджета, торчали подгнившими зубами. Железные фермы, как кости проступали сквозь раскрошившийся бетон, мусор, штукатурка и стекло пыльной коркой погребли под собой автомобили и людей, парковки и магазины. Не выстояла и гостиница «Виру», выстроенная еще в советское время. Огромная ее махина сползла вниз, на одноименную площадь, а рядом осыпался, как трухлявая коробка, бывший Дом Быта, превращенный в отель Tallinn — пристанище алкоголиков и ворья. С провалившейся крышей стоял посреди этого разорения старый серый корпус торгового центра «Каубамая».

Игорь с удивлением обнаружил незасыпанный вход в подземный автобусный терминал. Но соваться в его темные, поросшие плесенью и мхом недра, не решился.

Тут было малолюдно. Видимо, уцелевшие жители ушли на окраины. В развалинах продуктового магазина жило несколько собак. При приближении Игоря они оскалились, взъерошили шерсть на загривке, но не напали.

Около старой каланчи с потрескавшейся башней Морозов наткнулся на засыпанную пожарную машину. Огромный Man уперся носом в старенький «Газ», практически расплющил его. В кабине желтели кости. Череп озорно скалился через приоткрытую дверь.

Дальше зеленел Полицейский парк.

Игорь с трудом перебрался через завал и уселся на теплую, нагретую солнцем крышу пожарки. Железо просело под его весом, но выдержало.

В ближайшем доме, в окне первого этажа мелькнула тень.

Игорь всмотрелся, но движения больше не повторялось. Он разложил на железе узелок, кинул в рот несколько горошин и разжевал, не чувствуя вкуса. Запил водой. Желудок протестующе заурчал, но это было уже привычно: голод стал верным, крайне надоедливым спутником. Горох был паршивой едой, сил давал мало, но та альтернатива, которую нашли растительной пище обезумевшие горожане, внушала омерзение и ужас.

В окне напротив вновь мелькнуло. Показалось милое женское лицо. Светловолосая незнакомка осторожно, будто зверек, рассматривала Игоря, готовая моментально исчезнуть при первых признаках опасности. Морозов равнодушно жевал, глядя на эту бледную тень в чужом окне.

Осмелев, девушка подошла ближе.

Игорь видел, как жадно она смотрит, как ищет глазами, как пробует понять…

— Горох. — Он высыпал на ладонь несколько горошин. — Хочешь?

Девушка шарахнулась, но уже скоро ее лицо снова показалась в проеме. Она подошла вплотную к подоконнику.

Худая.

— Что ты ешь? — спросила она. В голосе угадывался легкий акцент.

— Горох. Соленый горох.

— Вкусно?

— Нет, — покачал головой Игорь. — Но полезно. Хочешь?

Она кивнула. Потом подумала и сделала, по ее мнению, выгодное предложение:

— Хочешь, сиськи покажу?

Игорь почувствовал, что кровь отлила от лица. Окаменели скулы.

Он оторвал кусочек белой тряпицы, завернул горсть горошин, завязал узелок. Собрал свои вещи, молча спрыгнул вниз, подошел к окну.

Девушка отступила. Предупредила:

— У меня тут оружие есть.

Игорь молча закинул на подоконник узелок с горохом и пошел в сторону парка.

— Эй! — крикнула девушка вслед. — Ты куда? Постой!

Игорь не ответил.

Не обернулся.

Парк оказался непростым препятствием. Разросшиеся деревья стремительно отвоевывали себе место у дряхлеющего города. Остовы домов постепенно врастали в землю, становясь частью леса. Идти через переплетение ветвей кустарника было трудно…

Игорь добрался до «канавы» — самой короткой и прямой дороги, проходящей через весь восточный район города — уже к вечеру.

Про это шоссе чего только не говорили в свое время. И что планировалось тут когда-то таллинское метро, и что хотели пускать по дну огромной траншеи скоростной трамвай. Кто-то даже пускал слухи о тайных убежищах. Но от всех реальных и надуманных прожектов остались только четырехрядное шоссе и система мостов. «Канаву» регулярно подтапливало, зимой заваливало снегом, а летом наносило ветошь и пыль, и все же она оставалась одной из неофициальных таллинских достопримечательностей.

Сейчас, в лучах заходящего солнца, «канава» напоминала темный овраг. Посреди трассы, на зеленой полосе, тянулись к свету высокие ясени. Опутанные травами и диким виноградом известняковые стены опускались в тень. Впереди стоял обрушившись двумя центральными пролетами первый мост. Дальше Игорь отсюда не видел.

Идти в сумерках по «канаве» было боязно. Морозов хорошо помнил, как однажды «бэха» соседа влетела на полном ходу в открытый канализационный люк. Провалиться в такую штуку в темноте — раз плюнуть.

Морозов решил заночевать, а утром продолжить путь. Он осмотрелся, нашел подходящие заросли кустарника и, предварительно пошуровав там посохом, забрался в них. Нагнул ветки таким образом, чтобы они на них можно было лечь, устроил подобие спального места. Игорь поужинал горохом с водой и, закинув под голову узелок, заснул.

После смерти Лены им владело равнодушие. Было все равно, что есть, где спать. Осталась только цель. Нужно было найти ребенка. Даже не потому, что Игорь вдруг остро почувствовал отцовский долг, а потому, что это удерживало его в уродливом мире. У многих других такого цепляющего фактора не было. Перебираясь через городские завалы, Морозов видел то, что осталось от таких людей. Мертвые тела, пустые глазницы. Толстые вороны. Среди самоубийц было немало висельников. Обмотав веревкой шею, люди выбрасывались из окон. На радость птицам. В этих раздувшихся на солнце телах Игорь с каким-то извращенно-сладостным фатализмом видел свое будущее. Открыто он не признавался себе в этом, но все же понимал: все, что ему осталось в жизни — найти сына. Где-то глубоко внутри сидела пугающая мысль: ребенок уже мертв. А значит… Давным-давно он читал в какой-то приключенческой книжке, что если затянуть эшафотный узел за ухом, то от резкого рывка ломается шея, и смерть становится не такой мучительной, как кажется. Нужно было просто дойти до дома, все выяснить. Игорь предполагал, что завтра уже доберется до нужного места. А голод… Голод можно и перетерпеть.

Он спал без сновидений. Просто провалился в тьму, и всё. Изредка сквозь сон слышал комариный писк, но далеко-далеко, как через вату…

Посреди ночи Игорь вздрогнул и резко поднялся, ошалело озираясь.

«Где я? Где?..»

Понимание пришло через несколько долгих секунд.

Шумел ветвями прохладный ветерок, шелестел высокой травой, шуршал в «канаве».

Игорь приподнялся. Сердце бешено колотилось в груди.

«Кто-то кричал? Может, я сам во сне? Или почуди…»

В темноте завизжала женщина.

Морозова вскочил, как ужаленный. Выставил посох перед собой, завертел головой. Кричали сзади, откуда он пришел. Но рядом!

Игорь осторожно выбрался из кустов, остановился в нерешительности. Пока он топтался на месте, женщина завопила снова, теперь уже совсем близко.

Морозов резко выдохнул и кинулся на крик. Выскочил на поляну, притормозил.

По земле, сцепившись в клубок, катались трое. Два человека исступленно молотили третьего палками, пытаясь попасть по лицу. Не в голову, а именно по лицу! И дрались как-то нелепо: жестоко, злобно, но неумело. Жертва визжала, изворачивалась, выставляла перед собой ладони со скрюченными пальцами — видимо, пыталась выцарапать глаза обидчикам…

— Эй! — гаркнул Игорь, замахиваясь посохом.

Он не хотел бить. Но ведь двое на одного… на одну… И все же бить он не стал. Прицелился и, как штыком, ткнул концом палки в темную фигуру. Толчок получился приличный. Драка распалась, жертва откатилась в сторону, мигом поднялась, чуть присела, выставила перед собой руки.

И только тут до Игоря дошло: все трое — женщины.

Две бабы метелили третью!

— Вы чего? — выкрикнул он, теряясь. — Д-дуры!

— Больше всех надо? — вопросом ответила та, в которую Морозов ткнул посохом. Она прижимала руку к ребрам. — Скотина!

— Да я… — Игорь отступил на шаг.

— Вот и вали отсюда!

Морозов сделал еще один шаг назад. Тем временем растрепанная жертва потасовки боком-боком подобралась ближе к Игорю.

— Я с тобой.

— И не думай! — грубо обронил Морозов. — Мне попутчики не нужны.

— Зато мне нужны.

Голос показался Игорю знакомым.

— Что дашь?

— Сиськи покажу.

— Ага… — Морозов хмыкнул. — Горох понравился?

— Дерьмо твой горох, — зло ответила девушка. — Сучки меня убьют, если не поможешь…

— С чего бы?

— Она воровка! — крикнула вторая нападавшая. — Украла у нас!

— Что украла? — нахмурился Игорь. Он схватил девушку за руку и тряхнул. — Что украла, спрашиваю?

— Вот! — взвизгнула та и вытащила из-за пазухи холщовый мешок.

— Ваше?

— Да!

— Так забирайте и катитесь к чертовой матери!

Морозов швырнул девицам мешок и, развернувшись, зашагал прочь.

— Стой… — Девушка побежала за ним. — Зачем ты им отдал? Ты идиот, что ли? Ты чего наделал? Слышишь? Я с тобой разговариваю!

Она бежала следом, пытаясь ухватить Игоря за рукав, но у нее не получалось. Наконец, Морозов остановился. Обернулся.

— Что там было?

— Супы там были, идиот! Кнорра пять пачек! — Она ударила его кулачком в грудь.

Игорь прикинул. Пять пачек растворимой бурды. По нынешним меркам — довольно ценно.

— Они б тебя прибили.

— Не прибили б, если бы помог! Давай вернемся, а! Они ж не ушли еще далеко! Ты ж мужик, дашь сучкам по балде и заберем супы! Я поделюсь. Половину отдам.

Морозов покачал головой.

— Я тебе отдамся потом! Хочешь?

— Дура!

Игорь сплюнул и пошел дальше.

— Импотент! — стукнулось в спину.

Морозов не обернулся, только вздохнул. Забрался в кусты, поднял узелок и, сердито грохоча посохом, пошел вниз. В «канаву».

В предутренних сумерках быстро идти не получалось. Солнце всё медлило за горизонтом: разливало красную зарю, стреляло поверх низких туч первыми резкими лучами, но никак не желало показываться.

Игорь пробрался через завалы и миновал мост. Справа, на фоне светлеющего неба, высились почти целые многоэтажки, а левый склон наглухо зарос зеленью. Над «канавой» нависали кроны высоких деревьев. При этом дорога была на удивление ровной — лишь вездесущая трава, взломавшая асфальт, заставляла глядеть под ноги, чтобы не споткнуться. На пути попадались машины. Старые, ржавые, битые. В некоторых серели человеческие останки.

В какой-то миг все люди словно заснули… Словно их кто-то отключил, повыдергивал из сети, как шумные пылесосы или перегревшиеся кофеварки… А неуправляемая более машина цивилизации еще некоторое время мчалась по инерции, ломая все на своем пути, разрушаясь и теряя детали. Потом остановилась и она. Внутри этой адской машины гибли люди, но не было никого, кто позаботился бы о них…

Это жуткое четырехрядное шоссе олицетворяло теперь собой весь город. А может, всю страну? Или… Или целиком всю Землю.

Планету, покрытую лесами и обломками.

Планету, засыпанную трупами и костями.

Планету, усеянную искрами возрождающейся разумной жизни: теми, которым довелось проснуться в новом мире — растерянными, голодными, недоверчивыми, злыми хищниками вида homo sapiens.

Игоря прошиб озноб.

«Неужели, правда, за грехи какие нам такое? — с содроганием подумал он, глядя на замершее, словно в янтаре, шоссе. — Но в чем смысл? Зачем нужно наказание, которое нельзя понять? Или… нам только предстоит разобраться в том, что же произошло?»

Следом в голову втекла другая мысль, холодная и ясная: «Впереди — только это».

Мертвая техника, гнилые кости и трава.

Дорога через тлен и смерть.

По спине опять пробежали мурашки. Но выбора не было. Другой возможности добраться до цели Игорь не видел.

Только по этой длинной проклятой дороге через просыпающийся, как гигантское чудовище, мир…

Помня о канализации, Морозов шел медленно, прощупывал дорогу впереди себя посохом. Впрочем, по заваленной автомобильным хламом трассе быстро двигаться так и так не получалось.

Вскоре он достиг второго моста. Этой конструкции повезло меньше. Мост напряженно просел вниз, словно сопротивляясь разрушению, но было видно: стоять ему осталось уже не долго. Проломив перила, с моста слетел грузовик Volvo. Он уперся в дорожное полотно расплющенной кабиной, да так и остался стоять наискосок. На ребрах кузова трепыхались остатки материи. Приближаться к машине Игорь побоялся: казалось, она может рухнуть в любой момент.

По неосторожности Морозов умудрился соскользнуть в бойкий ручей, который широко разлился по остаткам асфальта. Ручей тек под уклон, к центру города.

Выбравшись на сухое место и отряхнув штанины, Игорь огляделся. Он даже не сразу понял, что оказался на местном карьере, куда, будучи еще ребенком, неоднократно сбегал от родителей. Чаша карьера переполнилась водой, которая потихоньку уходила в «канаву». Видимо, именно этот поток и стал причиной обрушения моста, подмыл опоры.

На то чтобы перебраться через обломки, ушло немало времени. Когда Морозов, наконец, спрыгнул на другую сторону, уже окончательно рассвело.

Здесь, запруженное обломками камня и остовами машин, набралось уже целое озерцо. Его пришлось обходить, прыгая по валунам. Расчетливо и неторопливо он сигал с камня на камень, отдыхал и перескакивал на следующий. И на следующий…

Примериваясь к очередному валуну, Морозов почувствовал, что не один на этом водохранилище. Ощущение пришло буквально за секунду до того, как позади вскрикнули, и раздался всплеск. Затем бултыхание и ругань.

Игорь вздохнул, обернулся. Перепрыгнул на несколько камней назад. Присел на корточки перед сердитой мокрой девушкой, выбравшейся из воды.

— Ну и какого лешего ты за мной поперлась?

— Да что ты, важный! Надо мне больно за тобой тащиться. Я по своим делам иду.

— А, ну ладно… — Игорь встал и развернулся. — Пока-пока.

— Э! — позвала девушка. — Э, погоди ж…

Сзади произошел очередной бултых. Брызги долетели до шеи Морозова. Он усмехнулся и перепрыгнул на следующий валун.

— Да помоги вылезти! Идиот!

Игорь перебрался на следующий валун. А потом на следующий. И на следующий…

Девушка нагнала его только у третьего моста.

— Ты! Э, ты! Что, помочь не мог? — задиристо поинтересовалась она.

— Один раз помог уже, — ответил Игорь, не сбавляя шага.

— А. Помог, да, один раз. Хватит, типа? — Она на ходу выжимала платье. — Или ты за «спасибо» работаешь? А?

— Ты наглая, — констатировал Игорь.

— Это плохо?

Игорь промолчал.

Девушка не отставала.

— А ты вялый, — запоздало передразнила она. — Ты всегда такой вялый?

— Не всегда.

— О. А я думала всегда. А оружия чего не носишь? Или палкой этой всех колотишь?

— Это не палка, это посох.

— Надо же, — саркастически протянула девушка. — А ты, типа, спецназ? Или там карате, кун-фу? Джеки Чан, типа?

— Нет.

Она чуть забежала вперед, заглянула Морозову в лицо.

— А может, ты головой ударился?

— Отстань.

— Вот и поговорили. — Некоторое время она топала молча. Потом сообщила: — Меня Полиной зовут.

Игорь снова промолчал.

— А ты куда идешь? — не унималась она.

— Никуда.

— Да ладно заливать! Я знаю, куда ты идешь.

— Надо же.

— Ага. Ты к Врачу идешь. Угадала?

— Нет. Что за врач?

Полина посопела.

— Ты не местный, что ль?

Игорь ответил не сразу.

— Меня долго не было. Тут.

— О как! — обрадовалась девушка. — Круто. Так ты не знаешь ничего… А где был?

— Знаю я всё, — сердито отозвался Игорь. — Вокруг не люди, а павианы. За бульонный кубик глаза выцарапать готовы.

— Ой-ой-ой… — фыркнула Полина. — Сам-то что, лучше?

Игорь покачал головой.

— Не лучше.

Четвертый мост практически полностью уцелел. Только висели обломки перил, вышибленных рухнувшим вниз микроавтобусом. На мосту Игорь заметил вооруженных копьями людей. Двое мужчин лениво проводили его взглядом, но даже не окликнули.

Может, «канава» — что-то вроде демилитаризованной зоны?

Чуть дальше по верхнему краю бродили еще несколько человек. Они что-то искали в зарослях. Грибы? Ягоды?

Полина не обращала на людей никакого внимания. Ее больше занимал Игорь.

— Так ты откуда сам-то?

— Из Финки.

— Опа. А там чего? Там как?

— Не знаю.

— Не поняла.

— Я на пароме очнулся, — нехотя объяснил Морозов. — Застрял там на несколько дней. А когда выбрался, понял, что лучше б не выбирался. Вон тут как всё…

Он выразительно посмотрел кругом.

— А-а… — разочарованно протянула девушка. — Я думала, у фиников по-другому. Думала, может, их не тронуло…

— Что тронуло?

— Ну, катастрофа. — Она повторила жест Игоря. — Всё это.

— Не. — Морозов покачал головой. — Так везде.

— Тебе-то откуда знать?

— Если б только у нас, пришла бы помощь. А уже какой день — ни помощи, ни вестей. Ниоткуда.

— Неправда, — легкомысленно ответила Полина. — Ты же везде не был. Значит, наверняка знать не можешь. Я вот слышала, что в России все нормально.

— Где слышала?

— Люди говорят. — Она пожала плечами. — Типа.

— Кто-то там был?

— Ну… Георг говорит, что знает парня, который оттуда пришел. Как-то даже имя его называл, да я не помню сейчас, не то Валян, не то Стасян… Как-то так. Из-под Питера вроде пришел. Так там, говорит, все в норме. Даже машины есть.

— Какие машины… Ты вокруг глянь!

— Это ж здесь, у нас. А там, говорят, все по-другому.

— А чего этот твой Валян-Стасян сюда пришел тогда, если там хорошо?

— Ой, слушай, — устало протянула Полина, — ну какой же ты зануда. Ужас просто! Не веришь и не надо. Я вот точно туда подамся.

Игорь только хмыкнул в ответ. Подастся она. На чем, интересно?

Они приблизились к большой развязке. Хорошо сохранившийся пятый мост был перегорожен серьезной баррикадой. Возле нагромождения скучали люди. Охрана.

Игорь притормозил.

— Что это?

— Что-что… — Полина ушла вперед. — Граница тут, типа.

— Какая граница? — догоняя, уточнил он.

— Ну, не поделили чего-то. Там, — она махнула направо, — свободная зона. А напротив… тоже вроде как свободная.

— А баррикада тогда зачем?

— Да не знаю я! Не дрейфь, пройдем без проблем. По «канаве» можно.

Игорь с сомнением покачал головой. Перехватил поудобнее посох.

— А все-таки ты куда идешь? — Полина легкомысленно пнула попавшийся под ноги осколок кости. Тот с глухим стуком ускакал под машину. — К Врачу?

— Что за врач?

— Да есть один. — Девушка неопределенно ухмыльнулась. — Хороший мужик в целом, но стукнутый слегка. У него целый отряд набрался. Все… стукнутые.

— Почему?

— Людей лечат. В конце «канавы» открыли приют. Больницу, типа. Смешно, правда? — Она заглянула Морозову в лицо, но ответа не дождалась. Хмыкнула и продолжила: — Их не трогает никто. Как достопримечательность.

— Молодцы, — задумчиво произнес Игорь, обходя остов грузовика.

— Да какие молодцы? Идиоты. Сейчас время такое, что не лечить надо, а жить-выживать. А хочешь жить, умей вертеться.

В ее словах Игорю послышалось что-то смутно знакомое. Что-то, слышанное давным-давно, шут знает сколько лет назад. Когда он еще школу не кончил, так говорили многие, даже учителя. «Такое сейчас время…» «Хочешь жить, умей вертеться…» «Нужно устраиваться…» Эти нехитрые в своей гнусности истины звучали на каждом углу в агонизирующей стране, которой больше нет, и никто тогда совершенно не понимал, куда эти слова приведут. Всем хотелось жить-выживать. И не просто, а хорошо. Всем хотелось, чтобы лохом оказался сосед. Всем хотелось устроиться так, чтобы шмотки, чтобы жрачка, чтобы баблос был зеленый, а тачила обязательно «бэха». И чтобы уважали, боялись. И кинулись тогда, помнится, все устраиваться: кто к туркам челночить, кто челноков «держать». Потому что «такое сейчас время» и «надо вертеться».

Морозов потом тоже, как умел, крутился и устраивался. Возил из России по мелочи какие-то полулегальные таблетки и металл. Пришло время — попался. Вывернулся удачно, по возрасту. Родители ругались и кричали про институт, но трубить там пять лет было лень. Да и «такое время» тоже не позволяло расслабиться. А там умер отец, заболела мать…

Сейчас «такое время» повторялось, только с поправкой на случившуюся хреновину. И снова нужно было вертеться, если хочешь жить-выживать. Устраиваться. А ведь под этой немудреной вывеской оскотиниться проще всего.

Теперь было, конечно, не до «бэх» и баблосов. Зато жрачка по-прежнему плотно держала лидерство: заставляла человечков крутиться и окончательно вбивала их в дикость.

«Канава» пошла вверх, и через полсотни метров их остановили. Четверо.

— А ну, тормози. Разогнались…

— Что, не узнал? — нагло брякнула Полина, выступая вперед.

— Тебя черт лысый только не узнает, — огрызнулся лысый мужик в кожаной куртке. — Вали давай… Хотя, стой-ка. Это что за тип?

Полина смерила Морозова взглядом. Вынесла вердикт:

— Со мной.

— Тоже под Георгом, что ли?

— Тоже…

— Я сам по себе, — встрял Морозов.

Лысый повернулся к нему.

— Руки подними, боец.

Морозов поднял руки. Его быстро и по-деловому обыскали. Развязали узелок. Глазки патрульных загорелись, когда они увидели кагор.

— А это… Нельзя с этим…

— Э! — тут же вынырнула из-под локтя Полина. — Что за беспредел? Отнимать нельзя. Не по понятиям.

— Много ты понимаешь, — окрысился лысый.

— Нельзя, — уперто повторила Полина. — Я Георгу скажу, что вы тут честных путников кидаете.

— Вот сучка бешеная… — начал лысый, но Полина его перебила.

— Он мне помог! И вообще, он вроде Врача, такой же блаженный. Не по понятиям таких кидать. Я Георгу скажу.

— Вертел я твоего Георга… — Лысый продемонстрировал, на чем и каким образом он вертел Георга. Но узелок запахнул, бутылку вернул. — Вали давай. Но учти, мы тут порядок держим.

— Где-то я это уже слышал, — пробормотал Игорь, проходя.

Когда патрульные остались позади, он кивнул Полине:

— Спасибо.

— Идиот, — констатировала она спокойно. — Сказал бы, что под Георгом ходишь, так и не тронули бы.

— Я сам по себе.

— Вот я и говорю: идиот, — махнула она рукой. — Ну, я пошла. Бывай.

— Куда? — спросил Морозов.

Ему было все равно, но слова сами слетели с языка.

Полина опять смерила его взглядом. Теперь как-то по-новому. Сказала:

— У Врача больных кормят. Глядишь, и мне перепадет.

Подмигнув Игорю, она ускакала в сторону торгового центра, возле которого толпились люди.

Морозов растерянно побрел следом. Неужели кто-то в этом безумном городе оказался настолько смел, чтобы не рвать других, а помогать им?

Возле торгового центра собралось много вооруженных людей. Судя по всему, они были из разных группировок, но при этом соблюдали какое-то соглашение и сообща выполняли охранные функции. Видимо, существование общего центра, где лечат раненых, было действительно выгодно всем.

Игорь обратил внимание, что вооруженные люди стоят у одного из входов в торговый центр и придирчиво осматривают тех, кто выстроился в очередь. Кого-то пропускают сразу, кого-то задерживают, кого-то гонят с руганью.

Он подошел ближе.

Охранник, прислонив к стене топорик на длинной ручке, рассматривал хилого паренька с перебинтованной рукой. Бинты — старые, грязные — были намотаны неровно, между витками виднелась чумазая кожа.

— А тут болит? — уточнил охранник, трогая руку парня.

— Да, — отозвался тот.

— Как поранился? Арматура, что ли?

— Ага… Ржавая. — Парень состроил плаксивую мину.

— На меня смотри. — Мужик нахмурился, всмотрелся в лицо парня. — Отвечай честно. Старая рана? Гной был?

— Был, там грязно было. Вдруг заражение? Пропустите…

— И сейчас болит?

— Ага!

— Вот что мы сделаем, — проникновенно сказал охранник. — Ты тут первый раз вроде, хотя… где-то я тебя уже видел… Ну да ладно. В общем, сейчас ты развернешься и пойдешь, козлина, к тому свистуну, который тебе подсказал, что сюда можно на халявный хавчик подрулить.

— Я… не…

Лицо охранника побагровело. Он заорал:

— Пошел вон, гнида! Еще раз увижу, сапог в жопу засуну!

Всей ладонью охранник толкнул симулянта в лицо. Тот отпрянул, оступился и с невнятным вскриком сел на асфальт.

Охранник сделал шаг в сторону и гаркнул, чтобы покрыть всю очередь.

— Этот первый сегодня! Если еще кого-нибудь запалю, церемонии разводить не буду! Зарублю!

Он вернулся обратно, посмотрел на карточку, которую ему протянул очередной «клиент», и пропустил того внутрь.

От очереди тем временем тихонько отпочковалось несколько человек. Видимо, пример «псевдогангренного» был достаточно показателен.

Игорь подошел еще ближе. Встал рядом с охранником.

Тот раздраженно покосился в его сторону.

— Не стой над душой. Чего?

— Ничего, — ответил Игорь. — Смотрю.

— Нефиг тут смотреть.

Морозов проигнорировал грубый тон.

— Чего ему надо было? — поинтересовался он, кивнув на симулянта.

— Понятно чего… — Охранник снова зыркнул на Игоря, но, видимо, не заметив бинтов и прочей симулянтской атрибутики, смягчился. — Лечиться хочет. И жрать.

Он окинул Морозова уже внимательным взглядом.

— Ты, поди, тоже хочешь?

Игорь пожал плечами. Развязал мешочек, достал горсть гороха, кинул пару шариков в рот. Протянул охраннику. Тот хмыкнул, взял одну горошину, пожевал, с трудом проглотил.

— Гадость, но есть можно. — Охранник обернулся, посмотрел внутрь. С кем-то там перемигнулся, кивнул и обратился к очереди: — Перерыв! Ждите.

Очередь загомонила, но негромко.

Охранник топориком припер двери, присел у стены. Игорь устроился рядом.

— Симулянтов полно, — пожаловался охранник. — Бинтов намотают на себя, как на мумию, лишь бы внутрь пролезть. А там прямиком в столовку дуют. Мол, с голоду помираю, а у самих руки так и трясутся. Поначалу еще наркоманов много было, но сейчас меньше: тяжелые долго не живут, а дури-то днем с огнем теперь не найдешь.

— А вы на Врача работаете?

— Я — нет. То есть как… Типа да, но у меня свои ребята, свой босс.

— Я смотрю, тут много таких…

— Порядочно. А ты с какой целью интересуешься?

— Без цели. — Игорь покачал головой. — Первый раз вижу, чтобы люди не вцеплялись друг другу в глотку.

— Ну, в общем, да, — ухмыльнулся охранник. — Тут вроде как перемирие. Врач сказал: если грызню устроим, закроет клинику.

— Решительный мужик.

— Ну да, крепкий. Да и лечиться всем надо. Сколько наших заштопал. Меня вон тоже… — Охранник показал рукой себе на спину. — И тебя подлечит. Но без очереди не пущу! И не думай.

— Да я мимо иду. Мне не надо.

— Ну да. То-то у тебя харя вся перекошенная, — рассмеялся охранник. — Ладно, не серчай…

На площади показалась Полина. Увидела Игоря, махнула рукой. Подошла ближе.

— Ты чего тут расселся?

— О, — хмыкнул охранник. — Полька, а ты чего это? С ним, что ли?

— Ой, а вот тебе какое дело? Папаша выискался! — тут же полезла в бутылку девушка. — Вас таких знаешь сколько, папаш недобитых!

— Ладно, не визжи. — Охранник сморщился. — С тобой свяжешься, так…

— Вот и не лезь! А ты?

— Я, — машинально отозвался Игорь.

— Хорош сидеть — штаны просидишь. Пошли!

— Куда? — удивился Игорь, поднимаясь.

— К Врачу. Он тебя видеть хочет.

Она схватила Морозова за руку, потащила за собой к другому входу. Морозов только и успел на прощанье махнуть рукой обалдевшему охраннику.

Через соседние двери Полину и Игоря пропустили без лишних вопросов.

Внутри торговый центр был перегорожен пустыми стеллажами на несколько секторов. Здесь были холлы, коридоры, приемные, палаты. Там и тут сновали люди в белых халатах.

— Доктора? — вполголоса спросил он у спутницы.

— Типа того. Медики всякие… — Полина шагала быстро, искала кого-то глазами. — Их тут знаешь сколько!

— Сколько?

— Много! — Она схватила одного из проходящий мимо эскулапов за рукав. — Слушай, Хендрик где?

— В пятой…

— Спасибо!

— Да не лети ты так, — попросил Игорь, вертя головой. — Это ж настоящая клиника!

— Клиника-клиника… — Она остановилась и огляделась. Махнула рукой. — Хендрик!

К ним подошел мужчина в халате и шапочке. Пожал Игорю руку, профессионально прищурившись, осмотрел его глаз. Кивнул.

— Полина сказала, что вы ее привели. — У него был почти чистый русский язык. Разве что совсем-совсем легкий акцент. — Хорошо сделали.

— Я бы так не сказал… — нахмурился Морозов. — Скорее, она меня притащила. Я не знал, что кто-то здесь занимается таким делом…

— Делаем, что можем. — Хендрик взял Игоря за локоть, отвел чуть в сторону. — Хорошо, что вы привели девушку. У нее расстройство психики. На улице ее держать нельзя. К сожалению, мы не можем держать ее тут долго. Убегает.

Игорь почувствовал, как брови полезли вверх. Он не нашелся, что ответить, только покосился на Полину. Она совершенно спокойно стояла у стеллажа и на сумасшедшую совершенно не походила. Во всяком случае, пока.

— Таких больных у нас не много. Кого-то держим в клинике, кого-то отпускаем домой, — продолжил тем временем доктор. — Но, сами понимаете, людей не хватает.

— Разве? Снаружи у вас большой штат.

— О, нет. — Хендрик улыбнулся. — Это не наши работники. Сборная солянка. У нас тут демилитаризованная зона. Никаких драк. Сами понимаете, эти люди не совсем подходят для настоящей работы. А чем вы занимаетесь?

Игорь пожал плечами.

— Как и все, наверное…

— Нет, вы не правы. Сейчас люди очень по-разному живут.

— Я за сыном иду. Попробую его найти, а дальше — не знаю, — честно сказал Морозов.

— Хорошо. Далеко ваш сын?

— Нет. Думаю, сегодня…

— Хорошо. Сейчас у меня мало времени. Но я могу вам предложить работу. Хотите?

— Работу? Какую?

— Санитар. Зарплата не очень, но зато без дела не останетесь. — Хендрик опять улыбнулся. — Вам и вашему сыну будет еда и кров. У нас уже сейчас набирается небольшая группа детей наших работников. Думаем организовать что-то вроде школы. Дети очень разные, но надо что-то придумать. Такое время сейчас…

Игорь посмотрел доктору в глаза. Тот выдержал взгляд.

— Ну что, придете? Легкой работы не обещаю, зато будете помогать людям. Мне кажется, вам это нужно. Тут есть разные люди… Очень много травм. Много тех, у кого обострились хронические болезни. Лекарств очень мало. Некоторые медикаменты, конечно, есть, но срок годности… Используем на свой страх и риск.

— Откуда вы все это взяли? Я думал, все сгнило…

— Да-да, — Хендрик кивнул, — все и сгнило. Если бы мы не сумели найти армейский склад, то было бы значительно хуже. Нам просто повезло. Я знаю, что мы единственные, кто этим занимается. Власти больше нет. Что делается в остальной Эстонии, не могу даже представить.

— Я приду. Обязательно, — пообещал Игорь. — Вот только сына найду и вернусь.

— Очень хорошо. — Хендрик протянул ему руку. Игорь пожал крепкую ладонь. — Заодно и с ранами вашими разберемся, уход не повредит. Буду вас ждать. На входе скажете, что к Хендрику Розипуу. Пропустят.

Он кивнул, развернулся и пошел. Игорь окликнул:

— А скажите…

Хендрик обернулся, вопросительно поднял брови.

— Вы и есть Врач?

Тот рассмеялся.

— Врача нет. Это выдумка. Мы все и есть Врач. И вы тоже им станете, если вернетесь.

Хендрик ушел.

— Я вернусь, — тихо сказал Морозов.

Он огляделся. Полины рядом уже не было, но Игоря это не особенно расстроило. Ведь впервые за эти несколько жутких, грязных дней он почувствовал, что у всего вокруг появился смысл.

И у Игоря Морозова родилась надежда…

По мере удаления от клиники пейзаж и люди менялись. Игорь ушел в сторону от «канавы» и почувствовал: тут договор перемирия уже не действует. Его по-прежнему никто не трогал, но смотрели уже иначе. Во взглядах ясно читались страх, ненависть и… голод. Здесь было много целых домов. Почти все многоэтажки стояли нетронутыми, во многих окнах поблескивали стекла. В этих кварталах сохранялась видимость обычной жизни: женщины хлопотали по хозяйству, мужчины расчищали центральные улицы от завалов и ржавых автомобилей. Банды, в основном русскоязычные, старались «держать территорию». Но было видно: централизованной власти тут нет. И единственное, что удерживает местных от того, чтоб не вцепиться друг другу в глотки, это растерянность и страх перед неопределенностью. Может быть, не будь Врача и его клиники, район уже погрузился бы в кровавую анархию. Но клиника была тем, что придавало жизни хоть какой-то смысл. Это, наверное, понимали все.

Когда Игорь подошел к знакомому дому, в груди раненым зверьком заколотилось сердце. Внутри, словно вынырнув из-под толстого зимнего льда, ожили воспоминания, надежды, страхи! Все это долго удерживалось там, скованное, вмерзшее в холодную воду. С хрустом взломав корку, оно выплеснулось и обожгло!

Морозов вспомнил, как ходил в этом дворе по кругу с коляской, из которой на него смотрели внимательные, темные глаза. Эти глаза молча, как совершенно другую реальность, разглядывали незнакомый мир. Он вспомнил, как носился по квартире, от окна к окну, с маленьким кулечком на руках, а проклятая неотложка все не ехала и не ехала! Как держал худенькую ручку у врача на прививке и шептал потом в приемной что-то нелепое и успокаивающее. Вспомнил жену, которую все же любил. С которой при этом ругался, громко, размашисто. И тещу вспомнил, кремень-тетку, с которой можно было оставить ребенка безо всяких сомнений. Даже дружбанов своих вспомнил, с которыми пил пиво первый раз, вот в этом подвале, холодном и сыром. Как блевал потом — куда уж без этого… Как за девчонками бегал…

Тут прошла его жизнь: та самая, которая настоящая. Прошла и кончилась. А то, что происходило последние годы — и жизнью-то вроде нельзя было назвать. Так, мутный поток, который завертел, понес, словно щепку. Швырял на камни, бил о дно, да так ловко, что вымело из души все то, что было важно когда-то.

— Господи… — сорвалось с губ Игоря, когда взгляд рефлекторно отыскал нужную квартиру на пятом этаже. Из окон кухни замытыми черными языками высовывалась копоть давнего пожара. — Господи!

Морозов бросился в подъезд, рванул ручку. От него с криком шарахнулась в темноту чья-то тень, он не притормозил, не обернулся. Побежал наверх, прыгая через две ступеньки! Быстрее, еще быстрее! Прошиб пот, тяжело закололо в правом боку…

Еще пролет! Скорей!

Игорь отпихнул стоящего на площадке человека, даже не разглядев его, толкнул плечом ветхую дверь квартиры. Она распахнулась.

Пусто!

— Андрюша! Дарья Тимофеевна!

Пахнет! Плохо пахнет в квартире! Плохо!

Игорь кинулся в спальню. Большая тещина кровать, вздувшаяся серая вата, плесень одеял, черные мокрые пятна на потолке, висит ушами спаниеля штукатурка. И маленькая кроватка рядом. Почти целая, почти нормальная, почти, почти почти!

— Андрюша!

Игорь метнулся обратно. Туалет, ванная, коридор, большая комната…

Выставил пинком дверь.

— Дарья Тимофеевна!

Диван, все перевернуто, выбитые окна…

Еще одна комната. Маленькая, метров двенадцать, когда-то они жили тут с женой… Стереосистема, видик, телевизор с мутным экраном…

Прочь!

Кухня…

На пороге кухни ноги Игоря ослабли. Он оперся на косяк, но не удержался и сполз вниз, в желудке образовалась опасная пустота.

Черный потолок, гадкий, тяжелый запах старой, застоявшейся гари и еще чего-то, особенно мерзкого. На полу — кости. Спекшаяся в ком из пластика и железа плита, прогоревшая до раковины столешница, обрушившиеся шкафчики, осколки посуды. И кости… кости…

— Господи…

На ногах у давно обгоревшей и истлевшей мумии дико смотрелись бесформенные оплавленные комки резиновых домашних шлепанец. Синие, с никелированными пряжками.

Теща. Дарья Тимофеевна. Кремень-женщина…

Сгорела.

Давно сгорела…

Морозова вырвало. Он отполз подальше от порога кухни. Прислонился к стене и, тяжело дыша, уставился в темный закопченный потолок.

Ребенка нет.

В глубине души Игорь ожидал подобное. Но не был готов столкнуться с таким кошмаром в реальности.

Лицо онемело. Морозов провел ладонями по небритым щекам. Сколько же времени прошло с тех пор, когда он проснулся на корабле? Неделя? Он спал, шел, ел. Что-то происходило. Снова спал. Дрался. Бежал. Часы, минуты, дни — все это утратило смысл.

Игорь повернул голову и увидел часы.

Теща сама вешала их на стену, туда, где циферблат был виден почти из любой точки квартиры. Шесть пятнадцать. Когда они остановились? Когда села батарейка? Когда Дарья Тимофеевна догорала на кухне? Когда Андрюшка…

Игорь запустил пальцы в волосы, сжал ладони.

— Где искать?

Входная дверь заскрипела, приоткрылась. В образовавшуюся щель протиснулась косматая физиономия.

— Эй, мужик… Эй… Ты где?

— Тут, — отозвался Морозов.

Косматая голова повернулась в его сторону.

— О! Мужик, ты чего тут? Кипеш какой?

Голос показался знакомым.

— Дядь Толь? — спросил Игорь.

— Ага, ага… — Дядька протиснулся внутрь. Косматый, нечесаный, с сединой в черной бороде. На ногах шлепки, на плечах серый пиджак с порванными карманами. — А ты кто такой?

— Игорь я, дядь Толь…

Дядя Толя был синяком. И казалось, будто вся та спиртовая дрянь, которую он в себя вливал, влияла на него только положительно. Дядя Толя будто бы законсервировался в одном возрасте и состоянии. Когда Игорь был маленьким, дядя Толя был такой же, грязноватый, замызганный, вечно пьяненький. Работал он то ли слесарем, то ли сторожем. Потом Игорь подрос, а дядя Толя все оставался прежним. Не старея, не меняясь, не умирая, хотя по всему выходило, что у него давно должна была отвалиться печень, желудок, сердце, почки и легкие, потому что дядя Толя еще и курил. С приходом независимости для дяди Толи изменилось только одно: он окончательно скатился на дно социальной лестницы. Потерял работу, квартиру. Переселился в подвал, где его поддерживал местный управдом, доверяя работу дворника. Все остальное было по-прежнему: одеколон, дешевая водка, дружбаны-синяки. Вечно приветливый, улыбающийся из недр косматой бородищи, дядя Толя был одним из столпов мироздания.

— А, Игорек! Ты чего тут? А? Был-то где?

— В Финке был, дядя Толя. Работал.

— Ой, работа эта, кипешное дело, пустое. Всех денег-то и не заработаешь. — Он присел рядом с Игорем на корточки. Сурово пахнуло немытым телом.

— Мои где? Не знаешь?

— Твои. Ну, Дарья-то… вон как… Видал?

— Видал.

— А Андрейка твой у соседки… Ты куда? Эй! В подвале они хоронятся, в подвале! От дурной. Узелок забыл…

Дядя Толя посмотрел вслед убежавшему Игорю, взвесил на ладони узелок. Потом, воровато озираясь, развязал ткань. На свет выкатилась бутылка кагора.

— От те нате, — хмыкнул он, облизнувшись. — Подгон босяцкий…

Соседка Мария Оттовна была женщиной одинокой и, что называется, с прошлым. Первый супруг ее, подводник, бравый мужчина, сгинул во время очередного похода. Почему и как, никто не знал. Мария Оттовна вышла замуж повторно уже во времена независимости, за рыбака. Родила двух детей. Но море и на этот раз оставило ее без мужчины. Второй муж застудился во время лова, лечился, по традиции, спиртом и помер, отравившись паленой дрянью. Не приходя в сознание. У Марии Оттовны остались двое детей, лет семи-восьми. Чтобы их хоть как-то прокормить, она работала на трех работах, получала все равно мало. Рано состарилась. И когда все заснули, а некоторые проснулись через много лет в неузнаваемом мире, для нее мало что изменилось. Заснула, проснулась, стала жить дальше. Женщину заботили только она сама, ее собственные дети… Да еще один. Приемыш, которого она нашла рыдающим рядом с ветхими останками его бабушки…

Сейчас этот парень висел на шее у пропавшего и нашедшегося отца.

Рыдали оба.

А Мария Оттовна всхлипывала, глядя на них, и утирала сухие глаза платком. По привычке. Все слезы она выплакала давным-давно.

Жила Мария Оттовна в подвале, по соседству с дядей Толей. По ночам с улицы часто доносились крики. Люди пропадали. По дворам рыскали страшные люди с ножами, жадно высматривающие… Что? Мария Оттовна боялась даже думать об этом.

Она хорошо знала травы. Днем выбиралась и собирала вершки-корешки, обильно росшие в округе. Вываривала из них «летние щи», как она называла ту странную бурду, что у нее получалась. Дядя Толя навострился ловить мелкую живность. Добычей делился только со своей нечаянной соседкой.

О будущем Мария Оттовна, как и большинство жителей Таллина, не думала. Ей и без этого хватало забот. Только изредка она с содроганием вспоминала о будущей зиме, охала и крестилась…

Андрюшка отца узнал сразу. Наверное, тем особым детским чутьем, каким определяется родитель — в каком бы виде он не явился. Игорь был небрит, лохмат, грязен, оборван, весь в синяках и ссадинах, но все равно это был папа. Единственный важный человек в жизни. Все остальные были как бы не в счет, шли фоном…

Морозов осторожно обнимал худенькое, легкое существо, прижимался лицом к его волосам, вдыхал его запах. И вздрагивал от странного, убийственного чувства, которое неожиданно поселилось в груди и начало распирать, расти… Это был новый страх.

Раньше ему было все равно: умрет или нет, что будет есть, где будет спать. Теперь все стало иначе. Резко! В один миг! Теперь крайне важно стало находить нормальную еду, ночлег, хороших людей. Потому что рядом трепетала маленькая, восторженная, настоящая жизнь, за которую он, Игорь Морозов, был в ответе. Перед кем? Не понятно. Перед собой, наверное…

Еще был стыд. Давящий и жгучий, разъедающий сердце. Стыд за то, что он, здоровый мужик, шлялся черт знает где, а тут его ждал ребенок! Плакал, надеялся, звал…

Морозов возненавидел себя за это.

Он обнимал и прижимал теплое существо, вдыхал родной запах и знал, что теперь просто обязан делать все по-другому…

Когда первый вал эмоций, наконец, стих, Игорь осмотрелся.

Подвал не сильно изменился за прошедшее время. Все было по-прежнему: сыро, холодно, пыльно, сумрачно. Только никто не чинил лопнувшие водопроводные трубы и не воняло канализацией. Узкое оконце по случаю солнечного дня было распахнуто настежь, в подвал вливалось тепло и запахи трав.

Двое соседских парнишек, Коля и Олег, смотрели на Игоря со смесью испуга и интереса.

— В подвале, значит, обосновались, — сказал Морозов, улыбнувшись Марии Оттовне.

— Так ведь спокойнее тут, — ответила она. — У нас как? Кто где пристроился, тот там и живет.

В проходе послышались шаги. В помещении возник дядя Толя.

— Ты это, Игорек… узелок-то оставил. — Он протянул котомку Морозову. Смущенно кашлянул. — Там бутылка была, я того… отпил чуток. Не в обиде?

— Да хоть всю, — махнул рукой Игорь.

— Одному как-то нехорошо. — Косматый дядя Толя вытащил ополовиненную бутылку. Поставил на столик. — Давай, Марья, стаканы что ли.

Мария Оттовна засуетилась, принесла желтые пластиковые стаканчики. Расставила. На фоне грязно-серой столешницы они смотрелись ярко и празднично.

— И нам тоже, — подал голос Коля.

— Это для взрослых, — проворчала Мария Оттовна. — Хотите водички?

— Все время водичку, а я соку хочу. — Олег надулся.

— Нет соку, где ж его взять. Возьми яблочко… — Она протянула пацану мелкую ранетку с красным боком.

Олег взял с недовольной миной.

— И мне!

— И мне!

Андрюшка и Коля тут же вытянули руки. Получили свою долю и захрустели.

Дядя Толя с профессионализмом алкоголика разлил кагор поровну, миллиметр в миллиметр.

— Ну, давайте, что ли… — с подзабытым тоном даже не сказал, а прошептал он. — Вздрогнем. Так сказать, за восстановление семьи.

Игорь заметил, как мелко задрожал стаканчик в его сухой руке.

Выпили. Кагор был сладким и крепким. Сразу ударил в голову. Игорь почувствовал, что хмелеет, расслабляется.

Несколько минут они разговаривали ни о чем и обо всем сразу. Дядя Толя изрядно повеселел. Мария Оттовна словно бы похорошела…

— Пап. — Андрюшка дернул Игоря за рукав. — А ты мне чего-нибудь привез? Ну, вкусненького.

Игорь вздрогнул, будто просыпаясь. Развязал котомку, протянул сыну остатки гороха.

— Вот, пока только это…

— Горошек! — Дети как воробьи налетели на «угощение». — Вкусно!

— Не угадаешь, что им нужно, — вздохнула Мария Оттовна. — Сто пятниц на неделе.

— Спасибо, что приютили Андрюшку, — искренне сказал Морозов.

Она отмахнулась.

— Где два, там и три. Не бросать же. Тут такое творилось…

— Ну, ладно тебе, — легкомысленно перебил дядя Толя. — Вспомнила тоже. Мало ль чего было. Сейчас вот устаканилось, и ладно.

— Да где ж устаканилось? — Мария Оттовна нахмурилась. — Каждый день что-нибудь происходит. Соседи, как в себя пришли, так сразу из города убежали. И Ильмар, и Тойво с семьей. Помнишь их, Игорь?

— Более-менее. — Эстонских соседей Морозов помнил плохо. Русские и эстонцы даже в одном доме жили, как в разных мирах, пересекаясь только на лестничной площадке, чтобы коротко кивнуть друг другу. Но Мария Оттовна, будучи по отцу эстонкой, хорошо общалась и с теми, и с другими. — Вот Карела помню. Он же председателем товарищества был, да?

— Да-да. Тоже уехал… Ну, то есть, ушел. У него дочка пропала в первый же день. Помнишь, красавица была такая… ой, жалко…

— Ладно тебе причитать, — пробурчал Толя. Он уже клевал носом с непривычки. — Может, жива. Может, нашел он ее…

— Да какое там нашел, что я дурочка, что ли. Ты уж лучше помолчи! Несешь что, сам не знаешь! Нашел он ее, как же.

— Всё-всё, молчу-молчу.

Мария Оттовна покачала головой. Продолжила:

— А нам куда бежать было? Некуда. Хуторов нет, родни нет. Вокруг — зверье. Мы сначала все по магазинам… А там пусто! Ну, кто половчее, вперед прочих успел урвать консервов каких. А другим-то шиш с маслом остался. Драки начались. Что творилось, не передать! По квартирам шастать начали. Я сразу в подвал. Вон с Толиком скооперировались. Держим тут оборону.

Дядя Толя показал в угол, где стояло несколько кусков водопроводной трубы с косыми, острыми срезами. Такой ткнуть в брюхо — мало не покажется.

— Ничего, — с пьяноватым бахвальством произнес он, — проживем как-нибудь.

Игорь подумал, что это нехитрое правило сопровождало дядю Толю всю его жизнь и, можно сказать, ни разу не подвело.

Дети шмыгнули в коридор и принялись кидать камешки, стараясь попасть в ржавую железку, висящую под потолком.

— Их вот жалко, — вздохнула Мария Оттовна, глядя на ребятишек.

— Ой, да ладно тебе… — начал было дядя Толя, но она в раздражении отвесила ему подзатыльник.

— Молчи уже, попугай! Не зли меня. Не понимаешь ничего, а все говоришь. Что вон ему делать теперь с пацаном? А? Тут и есть нечего, и жить негде. А ты все болтаешь невесть что!

Мария Оттовна искоса посмотрела на Игоря с каким-то особенным выражением лица, смысла которого Морозов не понял. Спросила:

— А ты где был? Что видел?

— Везде примерно одинаково, — признался Игорь. — И в центре города, и в порту. Разруха. Голод. Жрут друг друга.

— Как это, жрут? — осторожно спросила Мария Оттовна.

— В прямом смысле. — Игорь покосился в сторону детей. — Жрут.

— Не может быть! — Мария Оттовна прижала руки к груди.

Жест этот показался Морозову наигранным, неестественным.

— Ой, ладно… Может, я ж говорил тебе… — попытался вклиниться дядя Толя, но получил очередной тычок и заткнулся.

— Не верю я, ерунду ты говоришь, — сказала Мария Оттовна и отвернулась. — У нас говорят, что в других странах по-другому. В Финляндии и в России вроде лучше.

— Там кто-то был? — поинтересовался Игорь.

— Говорят, был.

— Говорят много чего. Мне б поболтать с кем-нибудь, кто там был, — вздохнул Игорь. — А таких я пока не видел. — Он помолчал. — Вот клиника тут рядом, это дело.

— Да ерунда это всё. Еды нахватали и не дают никому. — Мария Оттовна сморщилась, как печеное яблоко. — Сидят там, как куркули.

— Они больных кормят.

— Так уж и больных. Я ходила, мне не дали.

— Ты ж здоровая, — подал голос дядя Толя, предварительно отодвинувшись на безопасное расстояние. — Что им твой артрит?

— Заткнись! — огрызнулась Мария Оттовна. — Прямо достал уже! Лежишь целыми днями тут. А я по полям шастаю, с травками этими колдую, будь они прокляты. Горбатишься на вас, горбатишься, а даже благодарности нет никакой. Что вот ему делать? Где он жить будет? Что есть? Тебе-то все равно, а у него теперь ребенок на руках. У нас-то места нет. Что ему делать?

— Да проживет как-нибудь… — затянул старую песню дядя Толя.

Игорь поймал на себе очередной косой взгляд соседки и вдруг понял его значение.

Мария Оттовна ждала от него ответа на вопрос, за которым скрывался самый обыкновенный страх. Она очень не хотела, чтобы в их компании появился лишний рот. В то, что выжить проще гуртом, она не верила. Каждый, кто приходил в этот подвал, стремился не принести что-то свое, а наоборот — отнять. Мария Оттовна не верила людям, боялась их. Потому и спустилась в подвал, спряталась в нем. От людей, от сложных вопросов, от мира вообще. Игорь, пришедший снаружи, для нее был очередным лишним ртом.

— Я… — Морозов прокашлялся. — Вы не волнуйтесь, я знаю, куда пойти. Перекантуюсь у вас денек-другой, а потом уйдем мы с Андрюшкой…

— Ой, как жалко, — фальшиво выдала соседка. — Мальчики так друг к другу привязались.

Это, впрочем, вполне могло быть и правдой.

Перед тем, как остатки кагора и травяной супчик окончательно разморили его, Игорь узнал много нового про свой, когда-то не то чтобы благополучный, но обычный и понятный район.

Тут уцелело немало людей. Многоэтажки лепились здесь одна к другой, плотность населения была высокой. Панельные дома оказались достаточно прочными. Конечно, случались пожары, куда-то ударила молния, где-то провалилась крыша, но в целом — разрушений было немного…

А вот с человеческой точки зрения картина складывалась не радужная.

Люди в один миг очнулись в мире, где нет электричества, техники, канализации и товаров в магазинах. Зато есть трава, проросшая на дорогах, лес вместо парковой полосы и собаки, превратившиеся из лучших друзей в страшных и жестоких хищников.

За первые дни многие из тех, кому довелось проснуться, погибли. Кто-то свихнулся и покончил с собой, кого-то разорвали собаки, кто-то отравился неизвестными ягодами. А кого-то убили соседи… В ситуации, когда власть кончилась, неожиданно остро всплыли на поверхность старые обиды. Всплыли и обернулись ненавистью.

Оставшимся в живых тоже пришлось несладко, и некоторые из них начали завидовать мертвым.

Когда прошел первый хаос, люди поняли: мир изменился раз и навсегда. Сначала еще ждали, что восстановится власть, объявится правительство, полиция или, на худой конец, поступит иностранная помощь. Но ничего этого не произошло.

И первыми это поняли эстонцы. Едва ли не в один день все, кому было куда бежать, ушли из города.

Среди прогнивших в сыром балтийском климате машин, разрушающихся домов и озверевших мародеров остались те, кому идти было некуда. Люди начали стихийно объединяться вокруг неформальных лидеров. Такими лидерами зачастую по иронии судьбы становились бывшие отверженные — уголовники. В микрорайонах образовались банды, но до повального каннибализма дело не дошло. Среди проснувшихся нашлось немало рыбаков и охотников. Но хоть дичи в лесах и парках было достаточно, еды не хватало. А рыбный промысел еще толком не был налажен. Люди собирали ягоды, орехи, коренья. Появились охотники за человечиной, но, скорее, как исключение из общего правила.

Центром цивилизации была клиника. Команда докторов сумела в короткие сроки организовать работу, нашла понимание среди лидеров наиболее мощных банд и с их помощью взяла под контроль здание торгового центра. Клиника одним своим существованием напоминала людям о том, что они все-таки еще не животные. Что они могут и должны поднять одряхлевший мир. Прежде всего — в самих себе, чтобы не оскотиниться, не озвереть. Как это случилось в других частях города, Игорь видел своими глазами.

Наверное, именно наличие цивилизованного центра позволило Игорю беспрепятственно пройти через район. Странников тут не трогали. Присматривались.

Впереди была зима. И дальновидные люди понимали, что для значительной части выжившего населения она окажется последней. Холод и голод решат судьбы многих. Выживать в экстремальных условиях умеет далеко не каждый: тот, кто слабее, обречен.

К зиме каждый готовился по-своему. Игорь видел, как целыми командами жильцы обдирают свои дома, сваливая и сортируя во дворах разномастные дрова. Обломки мебели, строительный мусор, паркет — всё, что может гореть. Некоторые пробовали из кирпичей и глины мастерить печи.

В основном, люди селились на первых этажах и в подвалах. Большие оконные проемы закрывали — где кирпичами, где пластиком. Оставляли только форточки для вентиляции и света.

Вечером жизнь замирала.

Мария Оттовна говорила, что ночью хищники ходят. Волки. Те, кто уходил от дома в сумерках — исчезали. Животные были тому виной или нет, неизвестно.

Когда Игорь спросил, кто что думает о причинах случившегося, Мария Оттовна только рукой махнула, а пьяненький дядя Толя рассказал, что в соседнем доме есть профессор, мужик умный, который говорил, будто бы время в одну секунду ускорилось во много-много раз. Только непонятно, почему никто не состарился.

Еще ходили слухи, что всех людей похитили инопланетяне для опытов. Но никто не мог объяснить, где же тогда сами инопланетяне. Ну и, естественно, говорили про божью кару, апокалипсис, конец света. Здесь расходились детали: одни утверждали, что конец света уже наступил, а другие, что только готовится.

Одним словом, никто толком ничего не знал и не понимал. Все просто пытались жить и выживать. Как всегда…

Когда начало темнеть, Игорь вышел на улицу. Андрюшка выскочил за ним, схватил за руку, прижался.

В воздухе звенели комары. В небе застыли воздушные перистые облака, подсвеченные густым красным закатом.

Игорь присел, чтобы оказаться на одном уровне с сыном.

— Ну, как ты тут?

— Нормально, — детским басом прогудел мальчишка и пристроил голову Морозову на плечо. — Только грустно очень. И бабушки нет.

Игорь почувствовал, как немеет язык.

— Бабушки теперь нет.

— Что с ней случилось?

— Бабушка… — Морозов попытался подобрать слова. Но ведь Андрюшка, со слов Марии Оттовны, все видел. Врать не имело смысла. — Бабушка умерла.

— Совсем? — Андрюшка отодвинулся и посмотрел Игорю в глаза.

— Совсем, — ответил он.

Ребенок вздохнул и снова пристроился на плече. Пробубнил:

— А ты не умрешь?

— Я постараюсь не умереть.

— Ты постарайся.

Некоторое время они молча смотрели на погружающиеся в темноту дома и дворы. Там и тут горели костерки. Люди готовили еду, грелись. На ближайшей крыше виднелась одинокая фигурка часового: местная банда наблюдала за окрестностями.

— Мы с тобой завтра уйдем, — сказал Игорь тихонько.

— Куда?

— В больницу. Там много людей, хороших и добрых. Я там буду работать. А ты будешь играть с другими детьми.

Андрюшка помолчал.

— Ты уедешь?

— Куда? — удивился Игорь.

— Не знаю. Работать.

— А… — Морозов догадался, что для ребенка слово «работать» означало только одно: папа уезжает. — Нет-нет, я буду рядом работать.

— Тогда хорошо. — Андрюшка зевнул.

Игорь привалился спиной к стене, посадил сына на колени. Мальчик сложился в уютный клубочек, поджал ноги, устроил голову у Морозова на груди.

Оба молчали.

Через некоторое время ребенок заснул, дыхание сделалось спокойным, ровным. Боясь его разбудить, Игорь сидел не шевелясь. Спина затекла и ныла.

Выбравшийся на улицу дядя Толя накинул на обоих старое дырявое одеяло, пахнущее сыростью. Морозов благодарно кивнул.

— Эх. — Дядя Толя пристроился рядом. Сунул в рот травинку. — Куришь?

Игорь мотнул головой.

— А я вот мучаюсь. — Дядя Толя сложил пальцы, будто бы держа воображаемую сигарету, поднес к губам. Втянул воздух. — Эх и хочется курить. Курил бы и курил… По водке не так скучаю, как по куреву. Раньше с Марьей бродил по полям, махорку дикую искал или коноплю. Так не растет, кудрявая.

— Сигареты могли сохраниться, если запечатанные, — сказал Игорь.

— Какое там… Я первым делом ларек рванул потрошить. Труха. И бумага и табак, все вперемешку. Собрал, конечно. Да толку-то.

— А водка? Тоже в труху?

Дядя Толя крякнул.

— Не, водку расхватали раньше. Там такая суматоха была, что не подойти. У кого пистолеты были — размахивали. — Он засмеялся хриплым, квохчущим смехом. — Боялись сначала все, а когда стало ясно, что пульки отсырели, этих стрелков недоделанных тут же по асфальту раскатали.

— Да уж… — Игорь прикинул, что несчастных владельцев огнестрела убивали с особым цинизмом. За страх. — Пульки, значит, отсырели.

— Ага, там же хранить по науке надо. И все такое прочее. — Дядя Толя покрутил пальцами в воздухе, изображая, видимо, это самое «прочее». — А там и механизм ржавый, и порох того… Помню, сержант наш так и говорил, вы, мол, все такое прочее и не думайте…

— Дядь Толь!

— А?

— Ты ж не служил.

— Ну, — он пожал плечами, — может, и не служил, что ж с того?

Игорь усмехнулся.

— А может и хорошо, что пульки отсырели, а? Как думаешь, дядь Толь?

— Оно, конечно, лучше. Стрельба-пальба, грохот. К чему это все? Вот еще б и ножи сгнили, так вообще хорошо было бы.

— Палки останутся.

— Да. Палки, кулаки. А если руки за спиной связать, так будут кусаться. Вот человек — скотина, а?

Игорь не ответил.

На руках у него спал ребенок. И несмотря на все ужасы мира, грязь, мерзость и человеческую злобу, не хотелось думать о том, что этот мальчик с возрастом превратится в жестокую скотину. Не может так случиться… Не должно!

Морозов закрыл глаза.

— А помнишь, ребята в подвале магазин держали? — Дядя Толя пользовался возможностью поболтать.

— Это которые?

— Компьютеры у них были. Ходили, такие патлатые…

Игорь смутно припомнил, что в соседнем дворе действительно обитали асоциальные элементы, в подвал к которым все окрестные бродяги тащили всякий электронный хлам, найденный или украденный. «Патлатые», как назвал их дядя Толя, этот хлам ремонтировали или разбирали, а то и просто кидали в общую кучу. Потом продавали. Тем и жили. Ребята были идейные, днюющие и ночующие в своем электронном подвальчике.

— Припоминаю, — признался Морозов.

— Во! — Дядя Толя показал большой палец, видимо, характеризуя таким образом историю, которую хотел рассказать. — Когда стало ясно, что электричество кончилось, один сгинул, а второй головой заболел. Все свое барахло — а там полный подвал был — втащил на девятый этаж, а оттуда на крышу. Орал, телевизорами швырялся, компьютеры кидал вниз. А следом и сам сиганул… Так-то. Представляешь?

Игорь промолчал.

Он представлял. История была жуткая, как, впрочем, и всё вокруг.

Дядя Толя тоже замолк. Сообразил, наверное, что радоваться тут совершенно нечему.

Так они и сидели, пригорюнившись. На небе загорались звезды. По-деревенски яркие, колкие, чистые. Городской смог больше не мешал им мерцать. Не мешал и погибший свет фонарей.

Закат еще теплился большим бордовым костром, а из-за горизонта уже медленно наплывали пузатые темные тучи.

— Я, пожалуй, спать, — пробурчал дядя Толя. Поднялся на ноги, поежился, встряхнулся и ушел в подвал.

А Игорь все сидел, глядя вверх и прислушиваясь к тихому сопению ребенка на руках. Андрюшке стало жарко, он разметался, выпростал из-под одеяла руку. Морозов хотел было поправить, но мальчишка заворочался, что-то замычал во сне.

В конце концов, Игорь тоже прикрыл глаза, чувствуя, как уплывает в бездонную пропасть мир…

Ему снилась Лена. Та, прежняя. В прошлом мире, где машины ездили по улицам, а сами улицы не были похожи на заброшенные лесные тропы. Они вместе с ней бежали куда-то, но не прятались, не спасались, а просто так, от радости и счастья. Смеялись, держась за руки. И все бежали, бежали. А потом запрыгнули на ходу в большой оранжевый автобус, который, надсадно рыча двигателями, пополз в гору — такую крутую, что стоять на полу стало совершенно невозможно. Игорь и Лена, смеясь, вывалились из распахнутого окна и полетели…

Когда случилась беда, Морозов спал.

Спал и Андрюшка, прижавшись к отцу.

Спала Мария Оттовна, спал дядя Толя.

Спали дома, дворы, районы…

Проснулись все в один момент, когда огромный, напряженный пузырь вдруг лопнул с оглушительным грохотом и озарил набежавшие низкие тучи ярким пламенем!

Игорь вздрогнул. Подскочил. Прижал к себе вскрикнувшего ребенка и заметался в поисках укрытия. Спросонья он совершенно не понимал, что происходит, не знал, куда бежать. Ему казалось, что грохот наваливается отовсюду, разрастается, длится невероятно долго — будто он вдруг случайно оказался рядом со стартующим реактивным самолетом.

На самом деле ахнуло только один раз. Сильно, мощно, зло! Вдалеке, за домами, к небу взметнулся столб пламени и дыма с пылью.

Вокруг закричали люди. А потом началось что-то уж совсем невообразимое… Издалека, оттуда, где рвануло, донеслось стрекотание. Автоматная стрельба. В мире, где верхом оружейного дела была обрезанная наискосок труба, где вооруженный тесаком человек мог считать себя господином всея и всех, этот звук был чем-то из области фантастики. Ведь пульки-то, черт их дери, отсырели!

Ан нет! Не отсырели у кого-то пульки. И сейчас этот кто-то щедро рассыпал их, будто ядовитые семена чудовищного растения.

Снова бухнуло. Но уже глуше, чем в прошлый раз.

И снова, и еще…

Будто бы в ответ на эту наглую, беспардонную стрельбу, откликнулось небо. Белая, ослепительная молния перечеркнула потемневший в одно мгновение мир. Как отрезала! А следом за ней с шипением и грохотом разорвались тучи, и на ошарашенных людей обрушился гром, одним ударом перекрывший все прочие звуки.

Шарахнуло совсем близко…

Игорь видел, что Андрюшка кричит, но не слышал. В ушах стояла невероятная, звенящая тишина! И, как в театре абсурда, в этой тишине он прижимал к себе ребенка, глядя как выбегают из домов люди, как сталкиваются друг с другом в темноте. Как люди мечутся, куда-то бегут. Несут факелы, и пламя отражается в безумных глазах.

А небо снова и снова наискось перечеркивает все творящееся на земле.

Слепит, глушит и давит.

Кто-то потрясает ржавыми железками, мня их в глупости своей за оружие, кто-то истово крестится неведомо на что.

Но небу наплевать на эту суету. Оно все лупит и лупит из своих орудий.

И вот сквозь этот, казалось бы, непроницаемый грохот начинает вновь пробиваться злая, рваная автоматная канитель…

Как и началось, кончилось всё в один миг.

Замерла гроза. Взяли передышку гром и молния. Стихла стрельба. А на землю обрушился тяжелыми каплями проливной дождь.

Игорь с Андрюшкой спустился в подвал. Мария Оттовна сидела в углу, крестилась и бормотала себе под нос. Дядя Толя растерянно глядел на Морозова со своей лежанки. А Колька с Олегом, растирая по чумазым лицам слезы, кинулись к Андрюшке.

Игорь обнял всех троих. Усадил на трубы.

Мальчишки дрожали, а Морозов что-то говорил. Успокаивающее, монотонное, во что сам не верил, но знал, что так принято говорить, когда разговариваешь с перепуганными детьми.

Это сработало. Ребятишки успокоились и теперь просто сидели рядом, как цыплята на жердочке.

В подвал с журчанием текла дождевая вода.

— Вас вообще не топит? — просто потому, что надо было что-то сказать, спросил Игорь.

— Хрен его знает, — ответил дядя Толя. — Раньше не топило. А как сейчас, хрен его знает.

— Вот и проверим, — кисло улыбнулся Морозов.

Внезапно на него набросилась Мария Оттовна. Резко и беспощадно.

— Проверяльщик нашелся! Что ты приперся? Что ты тут сидишь?! Иди давай! В клинику свою! К черту на кулички! И нечего на меня пялиться! Дырок не выглядишь, здоровей видали! Забирай своего и дуй на все четыре стороны! Заботничек нашелся! Проверяльщик! Топит, не топит! Даже если топит, наше все, понятно? Чужих не звали!

— Да ты чего, Марья? — попытался остепенить взбесившуюся женщину дядя Толя, но та ничего не желала слышать, а все орала и орала, словно выплескивала мутную черную желчь, накопившуюся за всю жизнь.

Андрюшка испуганно прижался к отцу. Коля и Олег отбежали в дальний угол.

Сам Игорь терпел сколько мог. Потом набрал в грудь побольше сырого воздуха и гаркнул так, будто кричал что-то своему напарнику на соседнюю крышу:

— Да заткнись ты, дура!

Вмиг стало тихо. Даже дождь, казалось, стал барабанить не так зло.

— Не засижусь я у вас, — сбавив обороты, сказал Игорь. — Завтра и уйдем. Понятно?

Соседка хмуро пробурчала что-то. То ли соглашаясь, то ли все еще злясь. Игорь ее понимал. Сейчас, наверное, не было в Таллине человека, на которого не давил бы страшный гнет происходящего абсурда.

— Всё, спать давайте, — решил Игорь устало.

Он лег, где сидел, на трубы. Примостил рядом на свернутое одеяло сына. И вскоре задремал…

Всю ночь барабанил дождь, к утру сменившись мелкой, нудной моросью.

В этом сыром тумане расплывались контуры домов и деревьев, все казалось зыбким, нереальным. Люди не спешили выползать из убежищ…

Игорь проснулся и долго сидел, пытаясь согреться и прийти в себя. На своей лежанке глухо храпел дядя Толя. Марии Оттовны в подвале не было, ушла куда-то засветло. Ее мальчишки спали, обнявшись под большим покрывалом. Андрюшка тоже спал.

Морозов наклонился к нему, прошептал на ухо:

— Я отойду и вернусь, хорошо?

Ребенок что-то пробурчал и завозился под одеялом, но вскоре успокоился.

Игорь накинул плащ, порадовавшись, что у этой брезентовой бандуры есть капюшон. Вышел на улицу. Противная влажная взвесь тут же охватила его, стала сочиться за ворот и в рукава. Неприятно постреливал нерв под глазом, голова после ночной канонады была тяжелой, мутной. Казалось, что туман, опустившийся на город, прятал в себе не только улицы и остовы машин, но и мысли, и чувства. Туман притуплял эмоции.

Игорь огляделся и пошел туда, где вчера взрывалось и горело. В животе было пусто, но не от голода, а от предчувствия какой-то неминуемой, страшной беды.

Он пробирался мимо дворов, которые было не узнать в утренней мгле. Испуганно шарахался от уродливых корявых теней, в которые туман превратил редких прохожих.

Но даже эта мокрая простыня не могла заглушить запаха…

Гарь. Тяжелая, душная, несмотря на прохладу.

А еще пахло чем-то забытым. Резкий запах будто впитался в туман, пронизал его и теперь разъедал ноздри.

Чем ближе приближался Игорь к центру ночной шумихи, тем сильнее становилась вонь. Туман сменился дымом…

Здесь не было людей. Даже тех редких прохожих, что встречались у их дома. Тут будто вымерло все.

Разбежались? Убиты?

Морозов сознательно свернул с дороги, зашел осторожно во двор. Увидел давно прогоревшее кострище на том месте, где когда-то была песочница.

Тут жили.

— Эгей! — крикнул Игорь. — Эй! Есть кто живой?

В тумане его крик прозвучал глухо.

Где-то тихо капала вода.

Игорь подошел к кострищу. Под ногу попался брошенный котелок. Какие-то тряпки. Хорошо сохранившиеся высокие ботинки с крепкой шнуровкой, по нынешним временам — сокровище.

— Эгей!

Снова нет ответа. Морозов подобрал ботинки, связал шнурки, перекинул через плечо. Направился к ближайшему подъезду.

— Эг…

Крик застрял в горле.

В белесой пелене наметился темный силуэт. Руки, ноги… И нелепо свесившаяся на бок голова.

Игорь зажмурился, стиснул зубы так, что хрустнуло в челюсти.

Подошел ближе.

Повешенный был мужчиной. Вывалившийся язык, выпученные глаза. Его повесили на петле-удавке, самой простой и самой мучительной. Наверное, долго хрипел, царапая горло и дрыгая ногами…

С дерева с карканьем сорвалась ворона. Игорь вздрогнул. Мертвец медленно повернулся вокруг оси, словно отворачиваясь от Морозова.

— Твою мать…

Игорь сделал несколько шагов к подъезду, но там столкнулся с еще одним трупом.

Женщина. Ворох юбок, грязные босые ноги неестественно подвернуты под себя. Лица не видать.

Преодолевая ужас и отвращение, Игорь наклонился. Со странным, уродливым чувством облегчения он понял, что рана ножевая, широкая. Кровь была свежая, еще не запекшаяся. Убийство произошло этой ночью. Глядя на убитую, Морозов осознал, почему от души отлегло при виде резаных ран. Он страшно боялся увидеть аккуратные пулевые отверстия.

Ему очень хотелось, чтобы ночная стрельба оказалась галлюцинацией. Выпили, могло и почудиться. А что дымом несет, так это, простите, дело обычное. Пожары никто не отменял. А уж что там полыхало, что могло взорваться… Может, баллоны с каким газом?

Внутрь дома Игорь не пошел. И без того было ясно, что этот двор мертв.

Почему и кто напал на этих людей? Куда делись остальные?

Кто знает…

Морозов отступил, пятясь и не решаясь повернуться к мертвецам спиной. Только у песочницы он резко развернулся и пошел прочь.

Двигаться в тумане было нелегко. То перегородит дорогу машина, то распахнется уродливой круглой пастью канализационный люк…

Кто с упорством маньяка выдирал тяжелые крышки, Морозов понять так и не сумел.

Постепенно туман начал редеть, таять. Поднялся легкий ветерок. Видимость улучшилась, но морось не прошла.

Игорь спешил. Он сам себе не хотел признаваться в том, чего больше всего боялся. В этом дурном городе, в этом каменном кошмаре было только одно место, за которое Игорь действительно боялся, которое стало ему по-настоящему дорого. И которое, по закону подлости, должно было обязательно попасть под удар.

Морозов гнал гадкие мысли прочь, но они возвращались. Он и не заметил, как с быстрого шага перешел на бег.

Вот впереди показалась «канава». Еще немного…

Игорь вылетел из-за многоэтажки на площадь и замер.

На месте клиники дымились развалины.

Площадь перед торговым центром была усеяна телами. Там и тут лежали люди в белых халатах, а на одном из столбов висел… Врач. С табличкой на груди. Надпись на куске фанеры, видимо, была нанесена кровью: буквы стерлись под дождем, не разобрать.

Лицо Хендрика было спокойным, даже равнодушным. Так не умирают от удушья…

Подойдя ближе, Игорь разглядел несколько пулевых отверстий в заляпанном грязью и кровью белом халате.

Хендрика повесили тут в назидание остальным. Как символ, как… знак.

— Что ж вы, суки, творите-то! — закричал Морозов.

Площадь не ответила ему.

На ней, смрадно чадя химией, догорала его надежда…

Среди мертвых были и бандиты, игравшие роль охраны, и врачи, и пациенты. Давешний мужик, что стоял в дверях и вычислял симулянтов, лежал с простреленной головой.

Огромное здание торгового центра было в нескольких местах повреждено взрывами. Крыша почти полностью обвалилась. Внутри что-то чадило, из окон поднимался к небу черный дым.

Тут были запасы еды, медикаментов. Тут работал и люди… Настоящие, хорошие — те, кто делал в этом мире хоть что-то нужное и важное.

И все они погибли.

Игорь брел между мертвецами. Скользил взглядом по бледным лицам и никак не мог поверить…

На другом конце площади возникло движение.

Показалось?

Морозов всмотрелся. Нет! Там кто-то рылся в развалинах…

Игорь быстро зашагал в ту сторону.

Среди трупов стояла Полина. На ней была длинная изорванная рубашка, через дыры виднелись худые, грязные, исцарапанные ноги. Во всклокоченных волосах застряли колючки.

Полина держала что-то обеими руками и жадно ела. Увидев приближающегося Игоря, она отскочила, спрятала еду под рубаху. Подол задрался до бедер, но ее, похоже, это не сильно беспокоило.

Девушка зарычала.

Игорь остановился.

— Полина… Полина, это я. Игорь… — Он вспомнил, что не называл ей своего имени. — То есть… Ну, помнишь, мы с тобой сюда шли? Ты бултыхнулась… Я тебе помог, Полина, помнишь?

Она наклонила голову и посмотрела на него как собака, которая пытается понять, что говорит ей хозяин.

— Полина… Я тебя не обижу, не бойся… — Морозов попробовал подойти ближе. Но девушка тут же отпрыгнула. — Всё-всё, не уходи. Я стою…

Ему показалось, что она успокаивается.

— Полина… Ты же была тут. Что случилось? — Игорь медленно показал на развалины. — Кто это сделал?

Девушка следила за его жестом, но…

Морозов вспомнил слова Врача. «У нее психическое расстройство…»

— Полина… Кто тут был?

Она сглотнула, прочистила горло и сделала пару шагов назад. Игорь поднял руки.

— Видишь, у меня ничего нет.

Девушка быстро вытащила руки из-под рубахи, спрятала одну за спину и глупо улыбнулась.

— Хочешь… — вдруг очень четко произнесла она, — сиськи покажу?

И задрала рубаху до самого горла.

Игорь опустил руки. Опустошенно вздохнул. Закрыл глаза, словно устыдился девичьей наготы.

— Полина… — слетело с его губ. — Что же ты…

Через некоторое время девушка утратила к нему интерес и принялась бесцельно кружить по площади.

Игорь присел на бордюр.

— У кого же это пульки не подмокли, а? — пробормотал он.

Рядом, что-то мурлыча себе под нос, моталась Полина.

В какой-то момент Морозов взглянул на площадь по-новому. Что-то во всем этом было… Ему вдруг показалось, что трупы лежат не просто так, а в каком-то определенном порядке…

Морозова осенило. Это было не просто нападение! Это была полноценная операция! Спланированная, проведенная под командованием…

Сначала перебили охрану и тех, кто пытался оказать сопротивление. Остальных, кто не успел скрыться, просто вывели из помещения и расстреляли. А само здание взорвали. Чтоб ни у кого не возникало и малой мысли о том, чтобы восстановить клинику из руин.

Это была карательная акция.

Только… зачем?

Что-то коснулось его руки. Игорь вздрогнул, повернулся. Полина, кружась рядом, положила около него кусок черного хлеба.

Откуда?

— Полина! Это откуда?

Но сумасшедшая была уже далеко.

— Значит, они и хлеб тут пекли. Мука же нужна… Где взяли?

Игорь осторожно отломил кусочек, попробовал. Вкус был странный, незнакомый. Морозов припомнил где-то слышанное, что хлеб можно делать из желудей и тростника. Или из корней кувшинки… Сейчас он наверняка вспомнить не мог. Да и так ли важно, из чего? Важно то, что клиника могла стать центром возрождения города! Объединить вокруг себя разрозненные банды, поднять людей из той грязи, в которой они оказались…

А теперь…

Город был обречен.

Игорь аккуратно положил хлеб в карман. Поднялся и побрел обратно. Тут больше нечего было ловить, кроме смерти и сумасшествия.

Кто и почему лишил Таллин надежды?

Убийцы ушли еще ночью и, если среди них были потери, то они сумели забрать тела с собой. Никаких следов.

Полина была уже далеко.

К развалинам начали постепенно подтягиваться люди. Кто-то деловито обшаривал тела. Кто-то искал среди мертвецов знакомых…

— Эй, парень! — окликнул Морозова крепыш лет сорока. — Чего тут стряслось?

Игорь равнодушно пожал плечами.

— Это ж стреляли?

Игорь не ответил.

Ему нужно было возвращаться к своему ребенку и как-то устраиваться по новой в этой жуткой жизни.

Он уже свернул за многоэтажку, когда над площадью разнеслось страшное:

— Моё!

Но Игорь уже не видел и не хотел видеть, как мародеры сцепились в драке.

Обратный путь занял больше времени, чем Игорь рассчитывал. Район отреагировал на уничтожение клиники почти сразу. Началась суматоха. Драки. Активизировались мародеры. Теперь разобрать, где чья территория, где чей дом, было уже сложно.

Несколько раз Игорь был вынужден обходить стороной массовые драки. Банды шли одна на другую. Бились жестоко, зло. Цепями, обрезками арматуры, ножами, самодельными копьями… Люди будто вернулись в средневековье! Резались люто и безжалостно!

Почему? За что?

Морозову уже было плевать. Теперь все, что ему было нужно, это вернуться к себе во двор, спрятаться с сыном. И думать, куда податься.

Чем дальше он уходил от разоренной клиники, тем спокойнее становилось вокруг. Паника еще не добралась досюда. Чувствовалась общая нервозность, люди смотрели настороженно, но друг на друга еще не кидались. Однако Игорь прекрасно понимал: это временно. Скоро и сюда доберется эта чума. Скоро и тут пойдут стенка на стенку, будут убивать за еду, одежду или даже вязанку дров. В этом было что-то от болезни, от какой-то жуткой заразы, которая передается от одного человека к другому почти моментально. Больной сходит с ума, начинает громить все вокруг…

И вирус этот возник не сейчас. О, нет. Его коварный возбудитель, наверное, жил здесь всегда.

Раньше, до анабиоза, все те, кого эстонцы назвали «русскими» — то есть хохлы, евреи, татары, белорусы, русские, армяне и еще масса других, — так и не смогли собраться с силами и сделать хоть что-нибудь для защиты своих интересов. Не смогли выдвинуть внятного политика. Не смогли организовать митинг, акцию протеста. Не решились закидать яйцами нацистских демагогов из правительства, наконец! Не потому, что эти сборные «русские» были ленивы. Нет, тут было множество активных, бойких ребят, которые действительно хотели что-то изменить. Но…

Они совершенно не умели договариваться.

И вот теперь, когда рухнула власть, рассыпалось, словно карточный домик, государство и пропала последняя надежда, они ринулись рвать друг другу глотки. Может быть, появись у них общий враг, все было бы иначе, но сейчас… Сейчас самым злейшим врагом оказался сосед. Потому что он тоже хочет есть. Но где ж ее взять, еду? Ее на всех не хватит! А тут уж арматура сама в руку просится…

Пока стояла клиника, была иллюзия единства и какой-то общей цели. Но теперь все рухнуло окончательно.

Игорь быстрым шагом пересек двор и спустился в подвал. На нем тут же с радостным воплем повис Андрюшка.

— Пап! Ты пришел!

— Пришел. Конечно, пришел… — пробормотал Игорь, стараясь оттащить от себя ребенка.

Но не тут-то было! Мальчишка вцепился намертво и, на всякий случай, обхватил отца еще и ногами. Игорь понял, что надо подождать. Как порядочный бабуин, он вместе с ребенком на шкуре подсел к столу.

Мария Оттовна хмуро покосилась в их сторону. Она крошила большим кухонным ножом белесые корешки. С улицы доносился запах костра: дядя Толя кипятил воду.

— Я уж думала, сбежал, — проворчала Мария Оттовна.

Игорь не ответил. На руках сидел Андрюшка. В голове было пусто.

Топоча, в подвал спустился дядя Толя.

— Здоров, Игорек! Что там, случилось что? Наши много всякого болтают…

— Случилось, — нехотя ответил Морозов. — Клинику взорвали. Людей… убили. Много. Всех убили.

Он почувствовал, как напряженно замер Андрюшка. В своем возрасте он уже понимал значение слова «убили». Игорь погладил его по спине.

Мария Оттовна рассеянно отложила нож, с беспокойством посмотрела на дядю Толю. Тот шмыгнул носом, но ничего не сказал.

— Как же так? — Мария Оттовна встала, потом села. Было видно, что она боится. — Да что ж такое опять? Кому она мешала-то?

— Не знаю, — чуть грубее, чем следовало, ответил Игорь. Обида за ее ночной срыв ушла еще не полностью. — В других кварталах уже резня пошла. Скоро и до этих мест доберутся. Уходить надо.

— Уходить… — Мария Оттовна всплеснула руками. — Куда ж уходить?

— Куда угодно, только отсюда подальше. Черт его знает, может, в других городах лучше. Может, в Тарту… Или… я не знаю… в Нарву.

— Да как? Как?! Ни автобусов, ни поездов! Ничего же нет! Боже мой, что же делать? Что делать? — Женщина обхватила голову руками и закачалась из стороны в сторону. — Что делать?

— Да ладно тебе, Марья, — несмело вмешался дядя Толя. — Жили и проживем как-нибудь…

— Ой, уйди! Ой, уйди, гад! Видеть тебя не могу!

Дети Марии Оттовны стояли рядом, растерянно глядя на причитающую мать.

Игорь вытащил из кармана кусок хлеба, подаренного Полиной. Разломил на три части, отдал пацанам.

— Идите. Поешьте, поиграйте…

— Ух ты!

Мальчишек как ветром сдуло.

— Уходить надо, — повторил Игорь. — Куда угодно. Вы как хотите, а я пойду уже сегодня.

— Я с тобой! — вдруг подорвалась Мария Оттовна.

Ее заплаканные глаза смотрели на него виновато, с надеждой.

— Куда? — ошеломленно спросил Морозов.

— А куда ты, туда и я. Мне тут оставаться нельзя, у меня ж тоже дети.

— Вот те раз, — развел руками дядя Толя. — А я что? Не-е-е, я с вами не пойду… Вы как хотите, а мне и тут хорошо. Чего я там не видел, в вашем Тарту?

— Вот и сиди тут! — рявкнула на него Мария Оттовна. — А я вот слышала, что в России хорошо. Там вроде как и беды этой не было. И жить там можно, не то что тут.

Игорь только вздохнул. Он слышал это уже не раз, от разных людей. Слухи, сказки, выдумки.

Он не верил.

Но это было не важно.

— Сначала за город выберемся, — уверенным тоном сказал Морозов. — Вы вон в корешках разбираетесь… Устроимся где-нибудь, не пропадем. В конце концов, и другие города есть. Не может быть, чтоб везде так плохо было. На Таллине свет клином не сошелся.

— Пойдем, пойдем… — как загипнотизированная, закивала головой Мария Оттовна. — А там и увидим… Пойдем. Мне б только собраться. Я соберусь, и завтра пойдем. Да?

— Завтра… Как бы поздно не было, — нахмурился Игорь.

— Вы как перед войной, — усмехнулся дядя Толя. — Может, и не будет ничего? Пошумят, да успокоятся…

Игорь покачал головой.

— Давай завтра, а? — Мария Оттовна умоляюще посмотрела на него. — Я приготовлюсь. У меня кое-какие припасы есть…

— Какие такие припасы? — удивился дядя Толя.

Алкаш вроде бы просто поинтересовался, но в его тоне Игорь услышал… то самое. Страшное, заразное… Пока лишь отголосок, тень интонации, но этого уже было достаточно, чтобы понять: чума близко.

Мария Оттовна ничего не заподозрила. Она ждала решения Игоря.

Говоря откровенно, сил на поход прямо сейчас у него не было. Ночной переполох, поход до развалин клиники, вся эта чехарда… Хотелось есть и спать…

Игорь прогнулся, позволил себя уговорить.

— Ладно. Двинем завтра поутру.

— Вот и хорошо, вот и ладненько. — Мария Оттовна засуетилась. — А я пока еды приготовлю…

Дядя Толя ничего не сказал. Как-то незаметно он выскользнул из подвала.

Весь оставшийся день Мария Оттовна болтала без умолку — жизнерадостно и бодро, словно и не орала ночью, как одуревшая, в страхе, что лишние рты пропишутся в ее жилище. Она рассказывала что-то про коренья, про то, что слышала, мол, как за городом проще жить и, по традиции, про то, как хорошо где-то там, где нас нет: в России, в Финляндии…

Игорь молча собирал вещи. У Марии Оттовны действительно оказались хоть и невеликие, а припасы. Бульонные кубики, несколько консервов, пучки засушенных трав.

На тушенку Игорь посмотрел косо, но Мария Оттовна замахала руками:

— Ты не сомневайся, хорошая! На черный день хранила, прятала от проглота этого синего… Консерва надежная, еще в советское время делана. Отец приволок, помню, он же военный был. Государственный резерв. Вечная консерва.

Игорь покачал головой, но консервы в мешок все же закинул. Налил во флягу воды. Упаковал немногочисленные вещи сына…

К вечеру все было готово.

На улице стояла тишина. Не горели костры. Не горели окна в домах. Даже бородатые мужики, что клали печь, куда-то исчезли, хотя вертелись во дворе целый день.

В подвале сидели дети, Игорь и Мария Оттовна. Несмотря на усталость, спать никто не ложился. Игорь нервничал. Это передавалось пацанам: они капризничали, хныкали.

Но ничего не происходило. Время тянулось, как каучук в жаркий день. Игорь проклинал себя за то, что не ушел еще днем.

Утомленный этим самоедством он, наконец, задремал. Рядом примостился Андрюшка…

Сквозь сон Игорь подумал, что, может быть, ничего и не случится. Может быть, все это просто эмоции, надуманные страхи и мнительность. Ну передралась парочка банд, ну и что?

Под утро взвыл весь двор. Казалось, что в какой-то момент закричали все разом. Игорь и представить себе не мог, что здесь столько людей…

Проснувшиеся дети заплакали. Морозов с трудом оторвал от себя Андрюшку и кинулся к окошку.

Во дворе полыхал костер, метались тени с факелами. Из окон верхних этажей летели старые вещи. Визжали женщины. Мужики ожесточенно дрались. Кто с кем — не понятно. Несколько человек, сцепившись, катались по траве.

В подвал влетел дядя Толя. Следом за ним ворвалось облако перегара. Синяк был на взводе, окровавленная борода топорщилась в разные стороны.

— Мяса давай! Мяса! — страшно закричал он и кинулся к онемевшей Марии Оттовне. — У тебя же есть!

Он невероятно сильно для своего возраста и состояния ударил ее в голову кулаком. Женщина рухнула как подкошенная, чиркнула виском о торчащий из стены кусок арматуры.

Дети завизжали, спрятались за Игоря.

Когда озверевший алкаш обернулся к ним, Морозов был уже готов. Он прицельно, как будто отрабатывал это движение на тренировках, ткнул посохом дяде Толе в лицо. Попал в глаз.

Брызнула кровь, дядя Толя взвыл, бросился в сторону, ударился о стену, пополз по ней, оставляя за собой кровавые следы. Игорь не стал дожидаться, пока тот придет в себя. Схватил мешок, детей и рванул прочь из подвала. Уже выбегая, отметил, что из-под головы Марии Оттовны растеклась темная лужа…

На улице творился хаос.

Это не было набегом одной банды на другую. Нет. Тут шла война всех против всех. Озверение достигло своего пика. Болезнь. Жуткая эпидемия ненависти, зависти, безнадеги, подстегиваемая страхом и чувством обреченности.

У подъезда катались две женщины, вцепившись друг другу в волосы. Обе визжали, старались пнуть, царапнуть посильнее. До них никому не было никакого дела. Тут дрались, тащили какие-то вещи, сдирали то ли с мертвых, то ли с еще живых одежду. Насиловали. Это было похоже на жестокий абсурдный фильм, где все человеческие мерзости возведены в гротеск.

Морозов оттолкнул мужика, рванувшего наперерез, и двинулся к выходу из двора. Он старался идти по заросшим газонам, быть незаметнее. Основные стычки проходили в центре и около подъездов.

Бежать было трудно. Дети вцепились в Игоря мертвой хваткой, он буквально тащил их на себе. С другой стороны, так они не могли потеряться.

— Морозов! — раздался за спиной чей-то крик. — Морозов! Стой! Стой, гад!

Игорь, обмирая, обернулся и увидел, как из подвала, зажимая рукой правый глаз, выскакивает дядя Толя.

— Морозов, стой!

Игорь сгреб в охапку детей и бросился бежать, не разбирая дороги.

— Морозов! — Дядя Толя с воем бежал следом, спотыкался, падал, снова вскакивал.

Последний раз обернувшись, Игорь увидел, как дядю Толю сбивают с ног какие-то молодчики и пинают. Лежачего. А тот вертится на земле, катается, стараясь прикрыться…

— Извиняй, дядь Толь, — выдохнул Игорь и потащил детей за собой.

Через пару кварталов он остановился, чувствуя, как жжет изнутри грудную клетку и остро колет в боку.

Дети притихли.

Тут было спокойней. По крайней мере, люди не дрались прямо на улице. Сновали туда-сюда бойкие парни, деловито таскали полиэтиленовые мешки с чем-то тяжелым. Возводили посреди улицы баррикаду.

— Эй! Стой! Куда? — окрикнули Игоря. И три темные фигуры вынырнули из подворотни. Дети испуганно прильнули к Морозову. — Кто такой?

— Я… — Игорь набрал в легкие побольше воздуха, выравнивая дыхание. Резко выдохнул. — Человек.

— Куда прешь, человек? — пошел на него один, но другой ухватил того за рукав.

— Оставь! Не видишь, дети у него.

— Надо еще выяснить, зачем ему дети…

— Это мой папа! — сипло пискнул Андрюшка.

— Батя я его, — подтвердил Игорь.

— А эти? — спросил мужик, показывая на Олега с Колей.

— С нами. Они… — Морозов покосился на детей. — Они одни остались.

— Как это?

— Так это! — рявкнул Игорь. — Непонятно?

Ему не хотелось говорить при детях о том, что их мать, скорее всего, погибла. По крайней мере, сейчас.

— Отцепись ты от него, пусть идет, — снова предложил второй мужик.

— И я так думаю, — поддержал третий. — Сколько их прошло уже. Что ты до него докопался?

— Того и докопался, — зло огрызнулся первый. — Бегут все… А случись чего, нам всем конец.

— Ну и что? Нам и так конец.

— А… — Мужик махнул рукой. — В самом деле, что я тут кочевряжусь, если всем похрен. — Он деланно поклонился. — Милости просим.

Игорь прошел мимо, утягивая за собой пацанов. Обогнул баррикаду, зашагал дальше. Не оборачиваясь.

Где-то там, впереди было Питерское шоссе, за которым фактически кончался город.

— Дядя Игорь, а что с мамой? — подал голос Олег.

Морозов стиснул зубы. Ну вот, начинается.

— Мама ваша… — Игорь поискал слова. — Мама, она не смогла с нами пойти. Она очень хотела. Мы даже с ней договаривались, что пойдем вместе. Но она не смогла.

— Почему?

— Ее убили, — сказал молчавший до этого Коля.

— Врешь ты все, — ответил Олег.

— Убили!

— Вот и нет!

— Убили! — заорал мальчишка.

— Так! — рыкнул Игорь, сбивая детский крик. Присел на корточки, взял обоих братьев за плечи. — Никто никого не убил. И кончили эти разговоры. Мама ваша хотела, чтобы я пошел с вами. Понятно? Вы же в садик ходили?

— Да… — хмуро ответил Коля, исподлобья глядя на Морозова.

— Вот это у нас все равно что садик. Понятно? А я как воспитатель. Так велела ваша мама, и мы будем делать так, как она решила. Понятно? Вопросы есть?

Олег помотал головой. Коля не пошевелился, промолчал.

— Вот и хорошо. — Игорь потрепал их по головам. — Будем вместе, да?

Коля, наконец, кивнул, глотая слезы.

— Пап… — подал голос Андрюшка.

— Что?

— Ты нас не бросишь?

— С чего ты взял? — серьезно спросил Игорь. — Я же тебе сказал, что не уеду.

— Не знаю, просто вдруг…

— Не брошу, — ответил Игорь. — Всё теперь? Тогда пошли дальше. Поищем, где спрятаться.

И они пошли.

— А от кого сейчас надо прятаться? — спросил на ходу Андрюшка.

— От плохих людей, — отозвался Морозов. По большому счету, он и сам не знал, от кого надо прятаться, а от кого нет.

— А их много?

— Порядочно.

— Это значит, много? — по-взрослому уточнил Коля.

— Да, — не стал лукавить Игорь.

Они миновали перекресток с ржавыми светофорами. Прошли мимо людей, сидящих вокруг большого костра и зачарованно смотрящих в огонь. Обогнули большой проржавевший грузовик.

В сером утреннем свете казалось, что город вымер. Тех, кто его теперь населял, не хотелось называть жителями. Они больше походили на тени. Плоские отпечатки живших тут когда-то людей. Игорь с детьми проходил мимо них. Ему даже иногда казалось, что все это сон, что скоро он проснется. Там, в подвале. Будет утро. Все еще будут живы. И никакого кровавого бардака…

Морозов шел вперед, как заведенный. Где надо, переносил пацанов на руках, помогал перебираться через препятствия. Иногда останавливался, отдыхал. Отвечал на заковыристые детские вопросы. Снова шел. Утро казалось бесконечным, как и дорога. Скользили мимо кварталы — покинутые и населенные, более-менее спокойные и крайне тревожные. Иногда его останавливали, что-то спрашивали. Морозов отвечал сухо, ровно. Страха он не чувствовал, словно уже не принадлежал этому городу. Те, кто раньше мог напугать, теперь не вызывали никаких эмоций.

Когда, наконец, дома кончились, Игорь притормозил. Чтобы покинуть эти проклятые развалины, ему нужно было только пересечь «ленинградку». Дальше плотной стеной поднимался лес. Но почему-то Морозов остановился, словно ему что-то мешало. Но что?

Он прислушался.

Скрипел коростель. Пересвистывались птахи. Ни криков, ни драк. Спокойно.

Нужно было сделать всего несколько шагов.

Морозов обернулся. Окраинные дома чернели пустыми окнами, будто черепа чудовищ. Жуткое место, когда-то бывшее домом…

Сделать эти несколько шагов оказалось невероятно трудно! Так же трудно было в свое время поехать на работу в Финку. Словно требовалось перешагнуть некий барьер. Возможно, так оно и было.

А сейчас?

— Пап! — Андрюшка дернул его за руку. — Пап!

Игорь поморгал.

— Да?

— Ну, — сын смешно развел руки в стороны, видимо копируя чей-то жест, — чего стоим?

Морозов улыбнулся.

— Вперед?

Андрюшка сжал его ладонь маленькими пальчиками. Серьезно сказал:

— Вперед.

— Значит, вперед, — согласился Игорь и сделал шаг.

Ничего не случилось. Не вспыхнула земля под ногами, не раздалось пения ангелов, не воскресли мертвые.

Просто город стал дальше. Пусть на один шаг, но все же.

Они прошли еще километров семь. По пересеченной местности не получалось двигаться быстро. Мальчишки то капризничали и жаловались, то замыкались в себе, то ругались по-детски яростно и бескомпромиссно. Игорь время от времени сажал их по очереди себе на плечи. Приходилось то сбегать под горку, то, пыхтя, взбираться на склон.

Когда впереди показался неглубокий овражек, Морозов решил сделать привал. Он выдохся, нужно было восстановить силы.

Игорь развернул мешок, оценил припасы. Несколько консервных банок, внешне целых, не вздувшихся. Шут его знает, может быть, годные. Он где-то слышал, что советская армейская тушенка может храниться десятилетиями. Но опасения все же были. Да и вскрывать консервы было нечем. Так что Морозов отложил их в сторону. Для настоящего сокровища по нынешним временам — кубиков бульона, нужна была горячая вода. А значит — огонь и котелок. Ничего этого не было. Как пристроить сушеные травки, заботливо положенные в мешочек Марией Оттовной, Игорь не знал. Еще в целлофане была аккуратно завернута соль, но не есть же ее просто так.

Оставались ранетки. Игорь честно разделил между детьми зеленые яблочки и взял несколько себе. Пока перекусят, а потом он что-нибудь серьезнее придумает. Раздобудет где-нибудь нож для того, чтобы открыть консервы, или кастрюлю… Разведет костер и сварганит бульон…

Ерунда. Неизвестно, когда удастся все это найти. А еда нужна сейчас.

Пока мальчишки сосредоточенно хрустели яблоками, Морозов огляделся. Овражек, в котором они остановились, был неглубоким, но довольно длинным. Чуть в стороне, из моря травы торчали стройные побеги ивы и частокол камыша.

Вода.

Игорь осторожно, помня о змеях, направился туда. На дне овражка блестел небольшой пруд, будущее болотце. Вода была прозрачная, чистая. Игорь зачерпнул пригоршню ладонями. На вкус вода была железистой. Мальчишки, подбежавшие следом, пили без особых колебаний.

Морозов снял ботинки. Фыркая и шипя от холода, он подобрался к камышу, надергал корней, вернулся. Отделил белую прикорневую часть, протянул ребятишкам.

Они взяли, вопросительно глядя на него.

— Ешьте. — Морозов сунул камыш себе в рот, захрустел. Вкус был сладковатый, чуть отдавал болотной затхлостью.

Андрюшка попробовал.

— М-м… Вкусно, — объявил он. — Пап, а откуда ты знаешь, что это можно есть?

— В школе проходил, — ответил Игорь.

После этого начали кушать все. Игорь нарвал еще камыша. Выбрался на сушу, разложил корешки на траве.

Решив таким образом задачу обеспечения подрастающего поколения едой, Морозов лег на спину и закинул руки за голову. Ноги гудели, тело болело, но он был жив, практически здоров, и дети были целы. А значит, жизнь продолжается.

Если до этого Морозова волновало только то, как выбраться из объятого безумием города, то теперь эта проблема отпала. Нужно было решить, что делать дальше. Куда идти.

Итак, у него на руках трое детей. Они, конечно, уже насмотрелись всякого и адаптировались к новой жизни, но все же это дети.

Куда их вести?

Добраться до другого города? Тарту? Нарва?

В Тарту ему случалось бывать несколько раз за всю жизнь. Знакомых там не было, да и какие сейчас знакомые…

К тому же, Тарту, в отличие от Нарвы, был преимущественно эстонским городом.

Игорь задумался. Что было хуже? Эстонцы и русские никогда не жили единой семьей. Слишком разное прошлое, разные взгляды на жизнь не позволяли сблизиться достаточно, чтобы понять друг друга. Так было даже в советское время, а уж после обретения Эстонией независимости прежние недопонимания усилились, выплыли наружу. Два народа оказались в разных углах ринга.

В неумелых попытках интеграции русские видели только стремление ассимилировать их, перевести с положения полуврагов-оккупантов на роль недоэстонцев. Эстонцы же, в свою очередь, так и не сумели отказаться от мелочного желания отомстить за время русского владычества. Дело осложнялось националистической риторикой граждан из правительства. В общем, в объятия друг к другу никто пасть не торопился.

Игорь понимал: в Тарту идти опасно.

Если двигаться на восток, к Нарве, то, по крайней мере, можно было быть спокойным, что с ними станут говорить на понятном языке. Но Морозов боялся встретить в Нарве тот же кошмар, что творился в Таллине. Те, кого эстонцы называли «русскими», жить вместе не умели.

Получалось, что идти Игорю с тремя детьми, собственно, некуда.

Конечно, все было возможно: нашлись же в Таллине люди, которые попытались переломить положение, поднять город. Впрочем, он видел, чем это кончилось…

Если бы не дети, может быть, Игорь бы скорее нашел себя в новой жизни. Но с другой стороны, если бы не они, то его вообще уже могло бы не быть на этом свете. Морозов вспомнил, в каком состоянии он находился после смерти Лены. Как тяжело ему пришлось. Прыгнул бы из окошка, и привет на тот свет.

Если бы не дети…

Игорь поймал себя на том, что думает о мальчишках только во множественном числе, как о своих, не разделяя соседских пацанов и Андрюшку. Наверное, это было правильно.

Морозов поднял голову. Мальчишки увлеченно что-то ковыряли палками в пруду, забравшись по колено в воду. Коля и Олег, скорее всего, еще до конца не осознали, что их мамы больше нет.

Игорь вздохнул. Нужно было решать и куда-то идти. Нельзя же жить в чистом поле. Да и одними корешками сыт не будешь.

— Пап… — голос Андрюшки был напряжен.

Игорь мигом поднялся.

Дети пятились в его сторону, не спуская глаз с противоположенной стороны пруда. Там стоял мужчина. Невысокий, худой, бритый. Короткий ежик светлых волос едва-едва пробивался на его черепе. Одежда была поношенная, но в свежих заплатах. У мужчины были глубоко посаженные глаза.

Он пристально смотрел на отступающих детей, не замечая Игоря.

Мальчишки с визгом бросились прочь. Лысый рванул за ними, поднимая тучу брызг. Игорь поднял посох и гаркнул:

— Стоять!

Мужчина замер как вкопанный. Взгляд его горел лихорадочным огнем.

«Псих, — сообразил Игорь. — Если нападет, отобьюсь. Вон худой какой…»

За овражком, со стороны поля, послышались голоса. Лысый дернулся, пригнулся. Игорь, не спуская с него глаз, поднялся на кочку. Глянул поверх камыша.

По полю шли пятеро. В зеленых армейских камуфляжах навыпуск. Разобрать, на каком языке они говорили, Игорь не смог.

Лысый заметался по дну оврага и побежал прочь, наискосок, вдоль болота. Пятеро в армейской форме оживились, ускорились и потрусили наперерез странному незнакомцу.

— Он ушел? — спросил испуганный Андрюшка, вылезая из кустов.

— Ушел, сын, ушел.

— А кто это был?

— Дурной дядя… И вот что, идите-ка все сюда, — подозвал Игорь мальчишек. Дождался, когда они подойдут, и продолжил: — Запомните, такие люди очень опасны. Нельзя к таким подходить. Ясно?

Пацаны серьезно закивали.

Выбраться из города оказалось недостаточно. Нужно было двигаться. Нужно искать пристанище, защиту, место, где можно укрыться от опасности.

Куда?

Игорь сломал две травинки, одну короткую, другую длинную. Сжал в кулаке, выровнял, протянул Андрюшке.

— Ну-ка, выбери одну.

«Если короткая, — мелькнула мысль, — то на восток, если длинная…»

Мальчишка без раздумий дернул левую палочку.

Короткая.

— А что это значит? — поинтересовался Олег.

— Это значит, что мы пойдем на восток, — ответил Игорь, чувствуя себя идиотом, выбирающим судьбу травинками. — Лотерея называется.

— Я тоже хочу лотерею, — решил Олег.

— И я! — подхватил Коля.

Пришлось дать возможность выбора еще и братьям. Морозов снова зажал в кулаке травинки. Олег вытянул длинную. Игорь перетасовал, зажал в третий раз. Коля дернул короткую.

— Два из трех, — подвел итог Игорь. — Мы идем на восток…

Старые проселочные дороги, занесенные известняковой пылью с карьеров, плохо зарастали травой. Идти по таким дорогам было значительно легче, чем по чистому полю. На асфальтовые шоссе Игорь выходить боялся. Ведь по асфальту передвигаться еще проще. А раз проще — значит, опасней.

Они шли уже часа два, когда обнаружилось, что пропал Коля.

Вот только сейчас пацан был рядом, а потом вдруг — оп… И вот уже только двое мальчишек устало бредут по дороге. Из-под ног пылища, мордочки чумазые…

— Эй, ребят… — Игорь остановился. — А Коля где?

Андрюшка удивленно закрутил головой. Олег плюхнулся в траву, под глазами у него четче проявились темные круги. Морозов тревожно подумал, что хорошо бы найти тень, а то так и до теплового удара недолго. Собственно, впереди была рощица, там он собирался отдохнуть, но… куда запропастился Коля?

— Коля! — крикнул Игорь.

— Ко-о-оля! — поддержал его Андрюшка. Пацан держался молодцом, не ныл, только изредка тяжело вздыхал.

— Черт! — Морозов пробежал по дороге назад. — Вы что, не видели, куда он делся? Рядом же шел!

Олег с трудом поднялся из травы. Пробормотал с нарастающим волнением:

— Я не заметил…

— Сидите тут! — сердито велел Игорь. — И ни с места!

Он побежал вдоль дороги, стараясь восстановить по примятой траве, откуда они шли, и куда мог деться парнишка. В какой-то момент ему показалось, что отдельная тропинка уходит вправо. В поле. Морозов кинулся туда, путаясь в траве. Следы терялись, Игорь кружил, стараясь найти их, но не удавалось.

— Коля!

Под ногу попалось что-то большое и твердое. Игорь споткнулся, упал и больно ушиб колено. С шипением перекатился в сторону. Тряхнул головой. Резко стрекотали кузнечики, оглушительно пахло травами, землей, летом. Со стоном Игорь поднялся, раздвинул сухую траву, чтобы выяснить, обо что так неловко расшибся. На поле лежало большое, растрескавшееся колесо от трактора.

— Фермерский привет? — Прихрамывая, Морозов обошел препятствие. Рядом обнаружились и другие детали. Создавалось впечатление, что тут развалился целый трактор. — На мину, что ли, наехал?

Морозов осторожно обошел опасное место и вернулся к дороге. На поле были заметны только его собственные следы. Примятая трава не могла быстро распрямиться, даже после ребенка. Значит, показалось. Колька тут не ходил. Тогда где же он?

Со стороны рощицы донесся крик.

Игорь насторожился. Крик повторился. Высокий голос. Детский!

Морозов, не чуя ног, бросился на шум. Следом за ним ринулся было Андрюшка, но Игорь рыкнул на него так, что мальчишка аж присел.

— Коля! — кричал Игорь на ходу. — Коля, я тут!

Скоро он увидел мальчишку. Тот визжал, несся навстречу.

«Змея укусила», — мелькнуло в голове Морозова. Под рукой не было даже ножа, чтобы разрезать рану и отсосать яд, не говоря уж о всяких сыворотках, о которых Морозов имел крайне смутное понятие.

Колька с визгом влетел в Игоревы объятья. Морозов подхватил легкого пацана.

— Что? Что случилось? — Он оглядел Колю. — Ну? Укусила?

Игоря переклинило, что причиной крика мальчишки была именно змея. Как городской житель Морозов сам панически боялся змей.

— Там! Там! — Колька захлебывался от волнения. — Там!

— Что там? Змея?

Мальчишка замотал головой.

— А что же?

— Скелеты!

Игорь сплюнул.

«Твою мать! Скелеты там! Я тут чуть не обделался, а у него там скелеты…»

— Ты же уже видел скелетов раньше, — выдыхая, сказал Игорь. — Видел же?

— Видел… — у Коли задрожал подбородок. — Только там они… страшные…

Он заплакал. У Игоря ёкнуло в груди, и он прижал к себе пацана. Тот, словно только этого и ждал, зарыдал сильнее.

— Ну, всё-всё… — пробормотал Морозов вечную взрослую скороговорку. — Уже прошло… Уже не страшно.

Он опустил ребенка на землю, взял за руку и повел обратно. И только добравшись до Андрюшки с Олегом, вдруг сообразил: Коля бежал оттуда, куда они шли.

— Погоди-ка… — Игорь развернул мальчишку к себе. — А ты как там оказался?

— Не знаю… Я шел, потом пописать остановился… А вы уже потерялись… Я и побежал. — Он всхлипнул. — А там скелеты…

— Почему же не позвал нас?

— Не знаю… Испугался.

Андрюшка сочувственно похлопал Колю по плечу. Как взрослый.

— Ладно, — решил Игорь, — сейчас отдохнем, а потом посмотрим, что там за скелеты.

— Не надо, — с дрожью в голосе попросил Колька. — Не надо…

— Я пойду, — строго сказал Игорь. — Меня они точно не тронут. И если вы со мной рядом будете, тоже ничего не будет. Понятно?

Дети закивали.

— Вот и ладно. Тогда сидим, приходим в себя, а потом уже идем. А ты, Коля, больше не отставай. Если в туалет захочешь — предупреди. А то вдруг бы там был кто похуже скелетов…

— Кто? — моментально уточнил Коля.

Слезы у него высохли. Он смотрел на Игоря и ждал ответа. Андрюшка с Олегом тоже смотрели.

Морозов лихорадочно соображал, что сказать. Нужно было найти ответ. Такой, чтобы и страшно было, и не перекосило детские мозги — и без того на долю пацанов выпало слишком много жестокости…

— Бабай, — многозначительно произнес Игорь.

На детских мордашках нарисовалось разочарование.

— Бабая нет, — вздохнул Олег.

— С чего ты взял?

— Мне мама говорила. А еще говорила, что бабая бояться нельзя.

— Мама погорячилась, — осторожно сказал Игорь. Нужно было, чтобы дети кого-то опасались. Бояться не надо, а вот опасаться стоит. Он продолжил: — Это раньше бабая не было, а сейчас есть. Такой страшный бабай, что лучше вам с ним не встречаться никогда. Бояться не надо его, но лучше стороной обходить. Если увидите его, то надо спрятаться и вести себя тихо. Поняли?

Коля кивнул, а Олег недоверчиво уточнил:

— Как же мы узнаем, что это бабай, если мы его не видели?

— Я подскажу, — успокоил Игорь. — Я видел.

— А какой он? — спросил Андрюшка.

Морозов вспомнил, как смотрел на него Буфер. Как мелко подрагивали его руки, когда он с удовольствием хэкая, бил ногами Игоря в живот…

— Страшный он. Мерзкий. Глаза большие и смотрит недобро. Но вы, главное, меня слушайтесь, не шумите. И он вас не тронет.

— А ты его не боишься? — не унимался Олег.

Игорь размышлял лишь секунду, прежде чем ответить.

— Нет. Раньше боялся, а сейчас нет. Пойдем?

Он поднялся, отряхнулся. Две детские ручонки тут же протиснулись ему в ладони.

— А я? — возмутился Олег.

Андрюшка тут же протянул ему руку. И снова его жест получился совсем недетским.

— Пошли.

Вчетвером, держась за руки, они двинулись к рощице. Скоро Игорь увидел среди деревьев строения хутора. Ветхие, заброшенные.

Национальная эстонская особенность хуторского расселения — обсадить дом елями и сиренью, да так, чтобы со стороны самого дома было не видно. Пока вплотную не подойдешь, не разберешься, есть хозяева дома или нет. И достаток не угадаешь сразу. Богатый хуторянин? Бедный? А вот хозяевам все хорошо видать.

Национальная особенность. Хуторской индивидуализм.

Здесь со временем лесопосадки разрослись, поднялись, раздвинулись. Хутор совсем скрылся с глаз. Дорога кончилась, пришлось продираться через кустарник и бурелом.

Юркие пацаны пролезали под ветками, а крупному Игорю приходилось двигаться напролом. Он ломал сучья, отгибал ветви, прикрыв руками глаза, пролезал через густую сеть хлесткой сирени.

Скелеты, которых испугался Коля, выглядели действительно жутко. Двое, видимо, хозяева. Они сидели на почерневшей от старости лавочке-завалинке перед домом. Буйные заросли дикого винограда окутали человеческие останки плотным пледом. Сквозь стебли и листья скалились черепа, торчали сгнившие, обтянутые высохшей кожей, кисти рук. Казалось, мертвецы тянутся к гостям, и лишь зеленая поросль удерживает их от нападения.

Жуть. Бр-р.

Сквозь щель между досками на веранде проросло дерево. В доме царила тишина. Казалось, тут даже птицы не поют.

Дети прижались к Игорю. Он осторожно подошел к скелетам.

— Здрасьте… — вырвалось у Морозова, и он прикусил язык. Нашел время шутить.

Игорь обошел мертвых хозяев, заглянул внутрь домика.

Запах сырости. Покосившиеся двери, пустые окна.

Игорь тихонько постучал посохом по дверному косяку. В тишине кто-то зашуршал, маленькая серая тень метнулась по полу. Мышь.

Морозов пошарил по стенам, нашел в углу две ржавых лопаты.

— Понятно. Жили были дед да баба… — еле слышно пробубнил Морозов.

Он обошел хутор по кругу, раздвигая заросли. Дети неотступно следовали за ним, вперед не лезли. На заднем дворе валялась пожелтевшая сетка-рабица и ряд клеток вдоль стены. Глядя на мелкие косточки, валявшиеся за прутьями, Морозов добавил:

— И была у них курочка-ряба. — Помолчал. — Ладно, ребята. Тут отдохнем. Только надо одно дело сделать.

— Какое? — ёжась, спросил Колька.

— Важное…

Игорь вернулся к входу. Вытащил лопату, ту, что была в наиболее приличном состоянии. Вышел на заросший огород и начал копать яму. Вскоре к нему молча подключились дети. Вместе они отрыли вполне приличную могилу. Морозов осторожно освободил останки хозяев от виноградных веток. Кости развалились, и вместе с этим ушла из них вся жуть. В углу веранды нашелся подгнивший брезентовый тент. В него Игорь завернул кости горемычных эстонских хуторян и уложил их в яму. Не зная, что сказать, просто махнул рукой: прощайте, мол. Забросал могилу землей, соорудил простенький крест из веток.

— Вот и ладно, — устало выдохнул он.

— Зачем это? — только теперь спросил Коля.

— Положено так. И… ведь больше не страшно, правда?

Мальчишка серьезно кивнул.

Игорь потянулся, чувствуя, как болит все тело.

— Пошли в дом. Только осторожно… — последние слова он крикнул в спины убегающим пацанам.

Хутор, несмотря на первое впечатление, сохранился вполне прилично. Крыша в нескольких местах провалилась, но бревенчатые стены держались, хоть и покрылись густым мхом. В оконцах сохранились помутневшие стекла. Правда, в комнатах было сыро… но все лучше, чем под открытым небом.

Игорь обратил внимание, что в этом хозяйстве все лежит на своем месте. В большом платяном шкафу на плечиках висели ветхие платья и несколько пиджаков, жестоко обожранных молью. Там же обнаружился свитер, грубый, тоже побитый насекомыми, но все же годный. На длинной полке стояли книги, запылившиеся, пожелтевшие. Здесь крепко поработали мыши: пол был усыпан бумажной трухой и пометом. С покосившейся тумбочки сполз, опершись на стену, телевизор. В гостиной стояли большая кровать и диван с позеленевшей от плесени обивкой. Посреди дома возвышалась большая, облицованная плиткой печь. Скудный свет, проникавший через заросшие плющом окна, создавал в комнатах таинственные зеленоватые сумерки.

Вместе с пацанами Игорь вытащил на улицу плесневелый диван. Нашел старые ватные одеяла и разложил их на солнышке, просушиться. Ободрал с окон плющ, и кое-как протер стекла.

В комнатах стало светлее. Морозов вытащил из кухни оцинкованный таз, приспособил под тряпки остатки одежды и пошел искать воду.

Колодец, заросший и покосившийся, обнаружился сбоку от дома. Андрюшка, натолкнувшись на странную конструкцию, некоторое время осторожно трогал ее длинной палкой, потом кинул в нее камешек и только после этого рискнул подойти, но поднять деревянную крышку без помощи отца не сумел.

Колодец заилился, обмелел, но ведро зачерпнуло воды, а старая цепь выдержала. Ворот, правда, развалился, и вытаскивать ведро пришлось руками. Первым делом Игорь попробовал воду на вкус. Ничего особенного, вода как вода, разве что немного отдает болотцем. Он кивнул, и пацаны напились. Умылись.

Потом они все вместе мыли пол, вытирали пыль и вытаскивали из дома одряхлевшую мебель.

В конечном итоге, дом стал выглядеть вполне прилично.

Игорь выволок из-за сарая алюминиевую раскладную лестницу, приставил к стене, забрался на крышу, собираясь оглядеть окрестности, но высота была не слишком большой, деревья загораживали обзор. Он уже собрался лезть обратно, как заметил возле одного из провалов в кровле движение.

— Ох ты ж… — От неожиданности Морозов чуть не сверзился с крыши.

— Что там, пап? — взволнованно крикнул снизу Андрюшка.

Игорь присмотрелся.

— Не знаю, сын. Почудилось, наверное.

— А мне мама говорила, что в старых домах привидения живут, — назидательным тоном сказал Олег.

— А мне не говорила, — чуть обиженно ответил Коля.

Игорь быстро ввинтил, пытаясь пресечь разговоры о погибшей матери:

— Не бывает приведений. Ни в старых домах, ни в новых.

— А мама говорила, что бывают, — упрямо повторил Олег. — Вот бабая нет, а привидения есть.

— Да? — Игорь понял, что надо выворачиваться. — А откуда они берутся, мама не говорила?

Мальчишка нахмурился, помотал головой.

— Ага, вот именно. Привидения могут прилететь, если не похоронить хозяев. А мы же похоронили. Правда?

Олег нехотя кивнул.

— Вот видишь. Так что нет тут никаких приведений. Разве что барсук…

— Барсук?

— Где?

— Дай я!

Пацаны почти одновременно повисли на лестнице. Игорь почувствовал, что основание поехало в сторону…

— Разойдись!

Мальчишки с визгом бросились врассыпную, а Морозов сиганул вниз. Приземлился на четвереньки, а упавшая стремянка хлопнула его по спине. Ладно хоть алюминиевая, а то б хребет сломала!

— Твою ж ма-а-ать…

А в кухне уже развернулось новое действо. Оттуда донеслись радостные вопли:

— Конфеты!

— Ух ты!

— Пап, конфеты!

Андрюшка вытащил шкатулку, доверху заполненную цветными бумажками. Колька и Олег уже разрывали упаковку зубами.

— А ну-ка погодите в рот тащить! — крикнул Игорь, поднимаясь.

— Пап! Ну конфеты же! Сто лет не ел…

Игорь отобрал у сына шкатулку.

— Ну па-а-а-п!

Морозов прокашлялся.

— Это не конфеты, — сообразил внимательный Олег. — Одни фантики…

— Ну да, — согласился Игорь. — Фантики.

Шкатулка была доверху наполнена разноцветными упаковками презервативов.

— Да ничего это не фантики, — плаксиво заявил Коля. — Что это такое?

— Напалечники, — резюмировал Морозов, швыряя шкатулку в кусты. — Нужно добыть огонь. Все ищем камешки светлые, из которых искры можно выбить.

Установка сработала. Мальчишки разбежались в разные стороны, и через несколько минут Морозов уже был счастливым обладателем груды разнокалиберных камней и голышей.

«Вряд ли получится, — подумал он. — Но попробовать стоит».

Тоскливо чиркая по камням обломком ржавого напильника, Игорь припоминал, что на каком-то сайте читал: мол, кремень самый популярный камень на земле. Черта с два! Скорее всего, это было полной ерундой. Ведь не мог же бог, помимо прочих природных ископаемых, обделить еще и кремнем?

Через четверть часа куча камней выросла до полуметровой, а дети, наконец, утомились.

Игорь отбросил в сторону напильник.

— Искры из глаз не получилось, — резюмировал он.

Мальчишки не отреагировали. Действительно устали.

Морозов всерьез прикинул возможность добыть огонь по принципу древних людей, трением, но, увы, он совершенно не представлял технического процесса. Две сухие деревяшки. Одна вращается внутри другой… Еще там нужен лук с тетивой…

Что-то шевельнулось в памяти. Игорь вспомнил, как однажды прибежал домой, весь в копоти, с почерневшими и оплавленными кедами, возбужденный и взволнованный. И как ему влетело за испоганенные вещи. И за то, что грязные руки он вытер о чистое полотенце. Бестолковые родители никак не желали понимать, что он с друзьями спасал город от пожара, ведь на поле горела сухая трава. И ее надо было во что бы то ни стало потушить. А как? Залить или затоптать, но воды ведь рядом не было… Но родители понимать этого не желали. Всыпали по первое число… Но маленький Игорь был рад, что в ажиотаже не упомянул, от чего именно загорелась сухая трава. Ведь это он стянул у бабушки большую лупу и, вдохновленный «Гиперболоидом инженера Гарина», жег сухие стебли, представляя, что горят не травинки, а анилиновые заводы Роллинга…

Солнце уже садилось, но… Где бы еще раздобыть лупу?

И тут Игоря замкнуло. Однажды он видел в интернете ролик, где некий чудак разжег костер с помощью…

— А ведь это вариант! — Морозов полез в кусты и достал шкатулку с презервативами. — Андрюш, Коль, несите сухую траву. Олег, ломай тонкие веточки.

Дети нехотя разошлись.

Морозов высыпал на траву разноцветные «не-фантики». Распаковал один, налил в него колодезной воды. Попробовал сжать так и эдак, превращая резинку в подобие круглой линзы, меняя фокус.

— Я вам всю эволюцию вспять поверну, — пробормотал Игорь, ловя яркую точку на сухой травинке.

Скепсис с детей как ветром сдуло. Они стояли рядом, затаив дыхание.

Еще немного… Игорь сжимал пальцы, менял геометрию мягкой «линзы».

— Ну же…

Травинка зашевелилась, изогнулась, пшикнула в сторону тонкой струйкой дыма. Ее примеру последовала другая. Еще одна! Игорь начал дуть на маленькие искорки, дым повалил гуще. Еще гуще! Он лез в глаза, забивался в горло! И вот затрещало, обдало жаром…

— Вот так! — Игорь вскочил и победно вскинул руку вверх. — И мы можем!

— Ура-а-а! — заголосили мальчишки, от восторга на время позабыв про голод. — Вот же классно!

В костерок полетели щепки, кусочки бересты. Пламя набрало силу. Игорь быстро, чтобы не дать огню разбежаться, обложил будущее кострище камнями, которые натаскали детишки.

— Андрей! Кастрюлю! — скомандовал Игорь.

И дело закипело…

Из тушенки получился отличный суп. Пригодились и травки, припасенные Марией Оттовной. На заброшенном огороде отыскались одичавшие, но все еще пригодные в пищу лук и укроп…

Поели они все вместе, с удовольствием причмокивая и нахваливая варево на все лады.

Пока костер горел, Игорь добрался до хозяйской поленницы и занялся печкой. Поначалу она совершенно не желала разжигаться, отчаянно дымила, но потом прогрелась, занялась, и в дом постепенно потекло тепло. Сухие дрова горели жарко, легко.

С помощью топора, найденного в сарае, Игорь нащипал лучин и пристроил их в ржавую железку над тазом с водой. В доме стало значительно уютней.

— Жизнь налаживается? — осторожно спросил Морозов у самого себя.

Помолчал некоторое время, будто ожидая ответа, и вышел на улицу. Мальчишки уже раздраконили запасы презервативов и, наполнив несколько штук водой, пытались повторить его подвиг. Но уже вечерело, и трава никак не желала вспыхивать…

Когда солнце ушло за горизонт и на небе зажглись первые звезды, Морозов с мальчишками, укутавшись в просушенные за день одеяла, сидели у костра. Молчали. Мальчишки пригрелись и дремали, утомившись за день и разомлев от неожиданно сытного ужина. Игорь шевелил палкой угли, глядя, как к небу поднимается вереница искр. В кустах, привлеченный треском и шорохом, покрякивал коростель. Стрекотали кузнечики. Дым отгонял комаров.

Несмотря на все пережитое за последние дни, было хорошо.

Игорь вспомнил, как в юности они с друзьями убегали к карьеру, жгли там костер, пекли картошку и купались с девчонками. Всю ночь. Кто-то бренчал на гитаре Цоя и «Гражданскую оборону». Город шумел вдалеке машинами. Девчонки были ласковыми, вино — дешевым. И наутро от него совершенно не болела голова. Тогда тоже было хорошо. Проблем не было, хотя казалось, что они есть — большие и серьезные.

«Картошки бы сейчас…»

Игорь оглядел привалившихся к нему пацанов.

Да, все познается в сравнении. Теперь, вернись он в то время, не было бы никого беззаботней и веселее. Но молодость не особо задумывается о своей быстротечности. И тогдашний Морозов… он едва ли бы понял Морозова нынешнего.

Игорь плотнее укутал Андрюшку. Тот завозился, удобнее устроился на отце.

Мальчишки спали. Надо было бы отнести их в дом, уложить в постель. Благо печь раскочегарилась, и тепло потеснило сырость…

Игорь посмотрел на чумазые мордашки. Что умывались, что нет — без толку. Пацаны. Совсем еще пацанята.

Он улыбнулся.

Почему все дети во сне одинаково трогательны?

Черт его знает.

Маленькие, доверчивые, искренне верящие до поры до времени, что ничего дурного с ними не случится…

Морозов глухо кашлянул. Кажется, горло начинало першить.

Игорь снова и снова убеждался: нет ничего божественного в том кошмаре, который приключился с ним, с этими детьми, со всеми остальными людьми. Теперь уже он был почти на сто процентов уверен, что случившаяся катастрофа глобальна. Что и в Штатах, и в Австралии, и в России, и в Монголии — всё так же. Хотелось верить, что есть во всем этом какая-то воля свыше. За грехи, за уродство, за зло… Хотелось верить. Но снова возвращалось понимание того, что корни беды надо искать в человеке. Потому что, каким бы жестоким ни был господь, какими бы страшными ни были грехи человеческие, ничто не могло оправдать детских страданий. И только человек мог быть настолько безответственен, чтобы устроить… Что? Игорь не знал. Он до сих пор не мог понять того, что произошло, и дать этому какое-то определение. Было ясно только, что в один миг миллионы людей очнулись в совершенно новом мире — постаревшем, разрушающемся, одичавшем. Но почему люди уснули?

Иногда Морозов видел сны. В юности это были женщины, экзамены, какие-то приключения… Потом что-то более предметное. Иногда приятное, иногда не слишком. Но были такие ночи, когда Игорь засыпал — почти мгновенно — и просыпался утром, по звонку будильника. Так, будто и не спал вовсе. Лишь закрыл глаза и открыл снова. Ни снов, ни отдыха.

То ощущение, когда он открыл глаза в проржавевшем корабельном гальюне, было сродни такому пробуждению. Человечество никто никуда не похищал и не возвращал. Просто все в один миг заснули и через много лет проснулись. Но уже в совсем других условиях. И вот тут-то вся шелуха с людей и слетела, вот тут-то человечья натура обнажилась, вылезла наружу.

Кровавая, мерзкая, страшная.

Морозову повезло. Он застрял, смешно сказать, в туалете. И пусть он едва не отдал там концы, зато опоздал к началу спектакля. И это сделало его чуточку другим. Кто знает, выберись он из ловушки сразу, кем бы он стал в новом мире? Нашел бы себя среди бандитов, мародеров, убийц, каннибалов и психопатов? Сделался бы одним из них? Возможно. Нашлись бы «добрые люди», вроде того же Маркела, объяснили бы необходимость. Растолковали бы положение. Они умеют это делать, любители промывать чужие мозги собственными помоями. И ничего этого не случилось бы: ни страшных потерь, ни похода в неизвестность с тремя детьми… Всё, что нужно было — потерять себя.

А с другой стороны… Что он мог предложить этим мальчишкам, которые доверчиво прикорнули около него, большого и взрослого? Какую истину должны они были усвоить, чтобы выжить в бардаке, который теперь стал их миром? Ведь самый простой способ — это оскотиниться, одичать. Жри других, делай все, чтобы не сожрали тебя. А там… будь что будет, в будущее смотреть некогда.

Это самый простой способ.

Но были же и другие. Доктора в клинике, собравшие в себе остатки человечности, чтобы помогать нуждающимся. Может быть, в этом и есть особая людская сила, которую во что бы то ни стало нужно и должно сохранить и поддерживать в себе? Может быть. Только поможет ли это в новом мире?

Игорь поворошил угли.

Мысли снова вернулись в привычную колею. Что делать? Куда идти?

Если везде одно и то же, что можно придумать?

В слухи о том, будто в России все хорошо, Игорь не верил. И раньше говорили, что там хорошо, но почему-то, когда Морозов приезжал в Москву, ему так не казалось. Не нравилась ему Москва. Жить там он бы точно не смог. Ему слабо верилось в то, что в этом огромном муравейнике что-то может быть лучше… Но подспудно зрела мысль: другого варианта нет. Игорь старательно прогонял ее, но мысль возвращалась.

Еще он прикинул, что можно вообще никуда не уходить. Хозяева хутора давно умерли. Место глухое, безлюдное. Почему бы не осесть?

Сделать запасы на зиму, наловить горлиц. Он может научиться ставить силки, попробует охотиться на мелкую дичь. Где-нибудь в округе наверняка есть водоем, а значит, и рыба. Все это можно коптить, откладывать в погреб. Так и зима не страшна. Зачем обязательно надо рваться в город? Зачем стремиться к людям, которые непременно захотят тебя ограбить или сожрать?

Игорь по-новому оглядел хутор, погрузившийся в сумерки. К зиме надо подновить крышу, чтобы не провалилась. Заделать окна. Усилить дверь. А в остальном… Печка на месте, работает. Дровяник почти полный, спасибо прежним хозяевам. Колодец есть, только почистить бы. А зимой можно топить снег, слава богу экологическая обстановка теперь заметно улучшилась…

Морозов даже удивился, как легко находились решения. Казалось, что жить на природе значительно легче, чем выживать в городе.

Он повертел эту идею так и эдак и не нашел отрицательных моментов, кроме одного: в лесу можно было надеяться только на себя. Никто не выручит, если вдруг кончатся припасы, никто не придет на помощь, если он заболеет или сломает ногу. Но и в городе может быть так же. Там вместо помощи могут и последнее забрать под шумок. Ресурсы быстро истощаются, на всех не хватит — это точно. А животноводство — когда еще его удастся восстановить… Жрать крыс или соплеменников? Не слишком радостная перспектива. Здесь он хотя бы сам себе господин. Всё, что поймал — его.

В дом скользнул сквозняк, и свет от горевшей лучинки задрожал, бросая из комнаты длинные тени. Морозову показалось, что из дверей на него кто-то смотрит. Почудился маленький силуэт…

Игорь встряхнулся. Силуэт пропал.

— Засыпаю…

Он осторожно разбудил мальчишек и отвел их в кровать. Укутал одеялами. Пацаны сонно завозились, засопели. Игорь вернулся к костру, забрал кастрюлю с остатками супа, отнес в дом. Поставил на стол и укрыл отмытой еще днем крышкой.

Места на кровати хватило только пацанам, поэтому Морозов устроился на полу. Холодно не было, а к жесткой постели Игорь уже привык.

Сознание уже провалилось в пустоту, как пришла ленивая мысль: вот бы проснуться в прошлом… Игорь открыл глаза. Улыбнулся темноте. Он обратил внимание, что каждый раз, засыпая, неизбежно думает, что проснется не тут, а в прежнем мире. Где есть электричество, вода льется из крана, полно еды, и всё якобы хорошо.

Морозов, наконец, уснул.

Ему снилась стройка, работа, магазины. Снились друзья. Лена не снилась. В этом не было нужды.

Она и так все время была рядом. Ждала…

Утром Игоря ждал сюрприз. Похлебки в кастрюле было гораздо меньше, чем оставалось с вечера.

— Вот тебе раз, — хмыкнул он, открыв крышку. — Это кто тут наведывался?

Когда были живы родители, у них была дача. В недостроенный дом ночью пробрался местный кошак. Полосатая бестия умудрилась вскрыть кастрюлю с напеченными оладьями и выжрать едва ли не половину. Что интересно, собака все это время продрыхла на кухне и никак на вторжение не отреагировала…

Но тут другое. Вылакать литр супа — куда ни шло. Но крышка-то была прикрыта. Мог ли зверь наведаться на кухню, полакомится, а потом аккуратно прикрыть за собой кастрюлю? Вряд ли.

Впрочем, совершить такое зверь мог. Только имя этому зверю человек.

Ночью Игорь спал довольно чутко, никаких посторонних шумов не слышал. Поскрипывали старые балки, ветер стучался в окно ветвями, но это природа… Мышиная возня на чердаке… Или не мышиная? И что за барсук привиделся ему вчера на крыше?

Пока дети одевались и умывались, Игорь раздул угли в печи, разогрел еду. Потом вышел во двор и, озираясь, долго выискивал в одичавшем огороде что-нибудь на роль салата. Лук и укроп он выдрал еще вечером, а все остальные культурные растения либо безвозвратно одичали, либо были насмерть задавлены своими бескультурными собратьями.

В голове завертелись странные рецепты.

Вообще Игорь чувствовал некоторый перелом, происходящий в сознании. Если раньше на такую малозначительную часть обеда как салат он не обращал никакого внимания, то с появлением детей его взгляды поменялись. Теперь он ловил себя на том, что его сильно заботит столь редкая вещь как сбалансированный обед. Витамины, минералы… Смешно…

Крапива!

Вот и ответ.

Игорь полез в жгучие заросли, прикрывая лицо воротником. Надрав пучок веточек с остроконечными листьями, он проклял всю крапиву на свете и, поплевывая на волдыри, вернулся в дом.

Выскочивший навстречу Андрюшка взвизгнул и бросился обратно.

— Тихо-тихо! — Игорь осторожно протиснулся внутрь, положил на столе крапиву, поставил на разошедшуюся печь чайник.

— Пап… это зачем?

— Для салата.

— А я подумал, — Андрюшка состроил смешную рожицу, — пороть будешь.

— Провинишься — буду, — с напускной суровостью погрозил пальцем Морозов.

Когда вода вскипела, Игорь обдал кипятком крапиву, ободрал верхушки, сложил в миску.

— Это точно салат? — усмехнулся Андрюшка.

Игорь пожал плечами, посыпал листья щепоткой соли, которую наскреб от большого спекшегося кома. Сказал:

— Уж какой получился. Однажды я кофе из корней одуванчика пробовал приготовить.

— Получилось?

— Я так и не понял. Мой батя, твой дедушка, не оценил, все выкинул. — Игорь помял пальцами размякшую крапиву в миске, чтобы дала сок. — А где Олег с Колей?

— В колодец полезли, — радостно сообщил Андрюшка.

Игорь сорвался с места в карьер. Едва не вышиб дверь, споткнулся о порог, покатился по двору.

— Коля! Олег! Елки зеленые…

Когда Морозов подоспел к колодцу, Коля уже висел вниз головой, цепляясь за полусгнившие бревна, а за ноги его держал Олег. Было видно, что пальцы вот-вот разожмутся.

— Не упусти!

Игорь бросился к мальчишке, но Олег, заметив несущегося к нему Морозова, перепугался, вскрикнул и отпустил ноги брата.

Словно в жутком замедленном кино, Игорь увидел, как соскальзывают уставшие пальцы. Он прыгнул вперед, чуть не разбил голову, но успел схватить визжащего Колю за штаны. Ткань хрустнула…

Выдержала.

Коля отпустил бревна, Игоря рвануло вниз. Возникло шаткое равновесие.

Перепуганный пацан верещал, как зверек, дергался.

— Не брыкайся! — рявкнул Игорь.

Перехватил его за ногу. Потянул. Потом еще раз, уже уверенней…

И выдернул засранца из колодца.

Коля тихонько пыхтел и отплевывался, вцепившись в Игоря мертвой хваткой. Рядом размазывал по носу сопли Олег, на крыльце стоял перепуганный Андрюшка.

— Всё уже, дайверы, всё… — успокоил виновников Морозов, чувствуя, как отпускает напряжение. — Ныряльщики, черт бы вас побрал, за жемчугом…

Он отволок Колю подальше от колодца. Олег засеменил следом.

— Чего вас туда понесло?

— Мы… мы… — начал Олег. — Мы посмотреть хотели…

— Чего там смотреть?

— Русалок…

Игорь почувствовал, как брови полезли вверх.

— Отлично… — сказал он. — Русалок… Вы в следующий раз и меня прихватите, когда посмотреть чего-нибудь удумаете. Ладно?

Братья закивали.

— Я в туалет хочу, — сообщил Андрюшка.

Морозов вздохнул.

— Сам справишься. Без меня.

— Не справлюсь! Там страшно… теперь… Я русалок боюсь.

— Ситуация выходит из-под контроля. Ладно! Пошли, покараулю…

Когда они вернулись из чудом уцелевшего деревенского сортира, остатки супа уже подгорели. Пришлось есть вязкую гущу и заедать салатом из крапивы. Впрочем, мальчишки притихли и не жаловались.

После еды Игорь отправил детей на улицу, строго-настрого наказав не отходить далеко и не безобразничать, а сам принялся методично обыскивать дом. Он заглянул в каждую коробку, в каждую щель, выгреб кучу гнили и тряпья. Стащил мусор на кострище, но поджигать кучу пока не стал. Днем дым будет виден издалека, лучше — ночью.

Из полезностей, найденных на первом этаже, имелась пластиковая удочка с леской и крючком, моток тонкой капроновой веревки, кое-какой садовый инвентарь, серп, коса и топор. Еще несколько нержавеющих мисок и кружек.

В сарае обнаружился даже вездеход ATV. Морозов обрадовался было, но потом разглядел потрескавшиеся гнилые колеса, проржавевший бензобак и лопнувшие масляные шланги. Машина, даже будучи в крытом помещении, за много лет превратилась в хлам.

На крюке, вбитом в стену сарая, Игорь нашел старый кожаный патронташ и чехол для двустволки. Видимо, где-то в доме было ружье. Согласно правилам хранения, оружие и боезапас должны были находиться в сейфе. Если сейф герметичный, то ружье могло неплохо сохраниться. Правда, сейф еще нужно было открыть, да и не заметил Игорь на первом этаже ничего, похожего на железный ящик.

Морозов обшарил сарай. Обнаружил останки овец, несколько мотков гнилой веревки, сгнившую бензиновую косилку, ржавую наковальню с набором молотков.

Закончив в сарае и на первом этаже, Игорь решил идти наверх. Поднялся по лестнице, морщась от каждого скрипа и опасаясь, что очередная ступенька под ногой вот-вот проломится. Но лестница выдержала, и он благополучно дошел до конца. Открыл чуть перекошенную дверь.

На втором этаже были только две маленькие комнатки. Спальня и кабинет.

В спальне стояла большая кровать, сильно попорченная течью из пробитой крыши. По углам здесь ютилась плесень.

— Мрачненько, — пробормотал Игорь.

В кабинете было немного чище, хотя время и здесь оставило свои беспощадные следы. Около стола темнел высокий сейф. Но мечте разжиться рабочим оружием не суждено было сбыться: на сейфе был цифровой замок. Морозов на всякий случай дернул дверцу, но та не сдвинулась ни на миллиметр.

Морозов обыскал ящики письменного стола. Пожелтевшие бумаги, скрепки, пустые пластиковые папки, ржавая отвертка, кусачки, путаница проводов, разномастные зарядные устройства.

На столешнице стоял покрытый густым слоем пыли ноутбук. Полезный здесь и сейчас, как лысому расческа.

Морозов машинально побарабанил по пыльным клавишам пальцами. Негусто.

Он пошел прочь из кабинета, но остановился в дверях и оглянулся. Ему показалось, будто он что-то упустил. Что-то важное. Игорь внимательно осмотрел каждый предмет еще раз и обомлел. Взгляд его прилип к ноуту.

На темном, пыльном экране были нарисованы четыре человеческие фигурки. Одна большая и три маленькие…

Здесь недавно кто-то был!

Игорь вернулся в кабинет, обследовал все с удвоенным тщанием. Но, кроме примитивного рисунка, следов присутствия человека больше не нашлось. Разве что упавшее кресло. Но кто знает, почему оно опрокинулось?

Морозов повторно обыскал спальню. Ничего. Плесень, вздувшиеся панели на стенах, гнилая кровать.

Морозов спустился на первый этаж. Проверил детей. Мальчишки возились в траве, что-то обсуждали вполголоса, спорили. По всей видимости, игра была в самом разгаре.

На душе у Игоря было тревожно.

Отъеденный ночью суп, рисунки на мониторе…

Нужно было отвлечься от загадок.

Игорь составил в уме приблизительный список дел и начал действовать. С мотком капроновой нитки ушел к деревьям и долго пытался поставить силки. Скользящая петля получалась хорошо, но вот куда ее приладить, Морозов ума не мог приложить. Опыта охоты у него не было. Он переходил от одного дерева к другому, примеривался и приглядывался, пока не уперся в узкую тропку, проложенную неведомо кем в высокой траве. Изловчившись, он устроил здесь первую ловушку. Вторую приладил под большим кустом. Вбил колышки, примотал петли.

Вроде бы получилось дельно.

На обратном пути Морозов услышал хлопанье крыльев и кряканье. Замер. Осторожно, стараясь не шуршать, он стал подбираться туда, откуда доносились всплески.

Через десяток метров приторно потянуло болотом. Игорь почувствовал, как ноги погружаются в холодную грязь. Он сделал еще пару шагов, но провалился в жижу по щиколотку. Остановился. Утопнуть в болоте в его планы не входило. А где-то впереди отчетливо раздавалось хлопанье крыльев, плеск и кряканье уток. Там явно был водоем. Нужно было только найти верную дорогу к нему.

Морозов выбрался из грязи.

— Ладно! — погрозил он пальцем невидимым уткам. — Еще посмотрим… Посмотрим…

Что именно «посмотрим», Морозов не придумал, поэтому ограничился условными угрозами. Чавкая промокшими ботинками, он вернулся к дому. Возле колодца взгляд зацепился за какую-то черную веревку, валявшуюся в траве. Ничего подобного тут раньше не было!

Игорь резко развернулся. «Веревка» стремительно исчезла в траве.

Гадюка!

От ужаса внутри Морозова все похолодело. Сердце заколотилось.

— Тварь, — прошептал он. — И ведь рядом совсем ползаешь, гадина…

Игорь терпеть не мог змей, патологически их боялся. Восторг натуралиста Дроздова, с которым тот хватался за любую ползучую хреновину, был Морозову категорически чужд.

Игорь по широкой дуге обошел место встречи с гадом, заскочил в сарай и снял с гвоздя косу. Критически оглядел лезвие. Не фатально, но ржавое. Так дело не пойдет. Он внимательно поискал возле стены и с радостью обнаружил точильный камень…

На жаре окашивать двор было нелегко. Сухие стебли плохо срезались, норовили сломаться, да и косарь, честно говоря, из Игоря был аховый. С него сошло семь потов, прежде чем удалось привести в порядок сравнительно небольшой пятачок перед домом. Зато мальчишки с удовольствием помогали ему сносить скошенную траву в одну большую кучу.

Когда с сенокосом было покончено, Игорь плюхнулся в тень, отдуваясь, а дети с восторгом сиганули в ароматный стог.

— Ну, хоть кому-то хорошо, — пробормотал Игорь, сдувая капли пота со лба.

Подходило время обеда. Поскольку сегодняшняя добыча состояла только из натруженных непривычной работой мышц и разболевшихся ран, Морозов понял: готовить придется все тот же суп из тушенки. На этот раз он не стал разнообразить меню сомнительными салатами, а просто сунул верхушки крапивы в кастрюлю вместе с кубиками и содержимым консервов. Получилось значительно лучше, чем накануне.

Пока суп остывал, Игорь размышлял над ночным происшествием. Если кто-то вчера слопал полкастрюли, то ведь ничто не мешает этому «кому-то» сделать это и сегодня?

— Надо будет подготовиться, — решил Игорь. Он подметил, что снова стал часто разговаривать сам с собой, как в первые дни после пробуждения. Хмыкнул и будто бы назло сказал: — Ну и ладно. Как хочу, так и делаю.

Морозов вышел на крыльцо и крикнул мальчишек. Те прибежали вспотевшие, грязные, довольные. В глазах каждого тлели червоточинки испытанного горя и пережитых ужасов, но червоточинки эти сидели глубоко, не вылезали наружу без крайней необходимости. Коля, Олег и Андрюшка даже сейчас, даже среди этого чудовищного мира оставались детьми. И Морозову было приятно создавать вокруг них островок… нормальности.

— Пап, ты звал?

— Звал. Умываться и кушать…

За день Игорь еще несколько раз выходил косить траву, проверял ловушки и разведывал, как подобраться к пруду с утками. А под вечер сделал вместе с детьми небольшой обход новых владений.

Они обогнули хутор по широкой дуге. К западу раскинулось широкое поле, поросшее сорной травой, на юге — тот самый заболотившийся пруд, к которому Игорь не решался подходить без предварительной разведки, на востоке рос густой ломкий ивняк. На севере же Морозов снова столкнулся с сырью. Под ногами чавкало, вокруг колосился тростник. Но это уже было не болото, скорее, река. Хутор находился между двумя водоемами, и это Игоря обрадовало. Была перспектива рыбалки и охоты.

Думая об охоте, Игорь задумался о том, как, собственно, зверя бить? Если с зайцем, попавшем в силки, все было более-менее ясно, то как быть с уткой? Ее в ловушку еще надо заманить, да и какой должна быть эта ловушка, Игорь не представлял. Голубей он в детстве ловил, на леску с крючком и хлебную крошку. Но то был голубь — городской, тупой и жадный. Лесную горлицу так просто не купишь. А уж утку и подавно. Нужно было какое-то оружие, способное бить жертву на расстоянии. В голову приходило лишь два варианта: метательное копье и лук со стрелами. Морозов пришел к выводу, что надо сделать и то и другое.

Домой он вернулся в приподнятом настроении. Тут же отправил детей играть, взял топор и срубил несколько длинных орешин. Ободрал с них кору и начал мастерить лук.

Задача, впрочем, оказалась не такой уж простой. Натянуть веревку на палку не составило труда. Однако изготовить более-менее внятную стрелу, было сложно. Ветки были кривые, пришлось вытачивать из довольно толстого стволика. С оперением тоже пришлось повозиться. Не зная, каким образом делать правильно, Морозов испробовал множество вариантов, и в конечном итоге просто плюнул на это дело. Метров на семь-восемь стрела летела вполне сносно и без оперения, потом все равно теряла силу и шла боком. Кончик Игорь заточил и обжег на огне.

Изготовив несколько таких стрел, он пошел тренироваться во двор, несмотря на то, что уже почти стемнело. Спустя пару минут он лишился трех стрел из пяти: две улетели неведомо куда, одна сломалась, ударившись о камень. В старый матрас, служивший мишенью, попали только две стрелы, но ни одна не смогла пробить ветхую ткань.

С такой техникой нечего было и мечтать об успешной охоте. Зато детям лук понравился. Они тут же принялись носиться с ним по дому, стреляя из одной комнаты в другую. Пару раз Игорю даже пришлось успокаивать не на шутку разошедшихся лучников, которые никак не могли разрешить вопрос очередности: каждый хотел стрелять именно сейчас, а не после другого, и дело кончилось небольшой потасовкой. Морозов вмешался, отобрал лук и пообещал потом каждому сделать такой же. На этом инцидент был исчерпан, а Игорь взялся за копье.

В теории это было значительно проще, чем лук. В учебниках писалось о том, что древние люди вообще делали копья в виде палки с обожженным острием и как-то умудрялись со всем этим успешно выживать. Но и тут обнаружились подвохи. В убойную силу просто заточенной палки Игорь не верил. Он понимал, что не сможет метнуть ее так, чтобы прибить хотя бы утку. Требовался наконечник. В голову приходил только нож, примотанный к палке. Игорь даже нашел в хуторском хозяйстве подходящее лезвие и сбил с него ручку. Расколол древко, втиснул в щель железку. Получившаяся конструкция оказалась слишком громоздкой, и ее пришлось еще долго доводить до ума, подтесывая и подтачивая, прежде чем окончательно замотать место соединения капроновой веревкой. Перед сном Игорь на пробу метнул дротик в стену. Тот вонзился между бревнами и застрял. Когда Морозов его вытаскивал, нож ушел в сторону. Нужно было перематывать.

Это уставший Игорь решил оставить уже на утро.

Заснул он сразу. Мальчишки, к тому времени уже сами угомонились и залезли в кровать. Сквозь сон Морозов подумал, что капризничают дети только дома с мамой, а в экстремальных условиях быстро берутся за ум…

О своем намерении устроить ловушку на неизвестного ночного гостя Игорь вспомнил лишь утром, когда обнаружил, что из кастрюли снова кто-то ел. На этот раз визитер поступил наглее: не стал хлебать из общего котла, а аккуратно налил себе в тарелку, все съел, но посуду за собой не помыл.

Игорь оглядел дом, стараясь понять, что еще мог трогать гость. На глаза попали не убранные с вечера инструменты, парочка ножей, топор, недоделанное копье.

По спине пробежал холодок.

Неизвестный мог запросто прирезать спящих…

Правда, убивать Морозова смысла не было. Он готовил еду, не надоедал. Ночью можно было прийти и спокойно поесть. Куда не глянь — сплошная выгода. С другой стороны, кто знает, что может взбрести в голову неведомому ночному визитеру?

Может быть, это кто-то из хозяев? Но зачем прячется?

А может, очередной псих?

Вспомнив лысого сумасшедшего, встреченного на болоте, Игорь поежился. Не хотелось бы находится под одной крышей с кем-нибудь подобным. Психи, конечно, бывают тихие, но все равно, доверять сумасшедшему глупо.

После завтрака Игорь снова обыскал дом. Поднялся на второй этаж, ничего нового не обнаружил. Спустился вниз, простучал все доски, в поисках входа в подпол. Обнаружил небольшую, но крепкую дверцу. Выцарапал лопатой из-под слоя грязи кольцо. Потянул, чувствуя, как от напряжения вздуваются мышцы. Крышка со скрипом откинулась.

Пахнуло прелью и холодом.

Игорь осторожно заглянул в прохладную тьму.

Если в доме и был кто-то живой, то уж точно не здесь. Подпол оказался на четверть затоплен — и как только сам дом устоял? Игоря аж передернуло от суеверного ощущения, что на него кто-то сейчас внимательно смотрит из глубины.

Морозов поморгал, чтобы избавиться от наваждения. Сунул голову вниз, посмотрел по сторонам. Из воды торчали верхние пустые полки.

Он захлопнул дверцу, поплотнее утоптал кольцо, чтобы дети не добрались.

Задумался.

Он все время искал в доме. А вдруг ночной визитер прятался снаружи?

Игорь взял недоделанное копье, веревку и вышел на улицу. Перемотал наконечник, обошел дом кругом, внимательно рассматривая каждое бревно, каждый угол. Заглянул в сарай, перерыл груду сгнившей соломы. Забрался на верхние перекладины, но, увы, и там не обнаружил ничего подозрительного.

— Где же ты, зараза, — пробормотал Игорь, отряхиваясь.

Он отошел от дома, осмотрел картину в целом. Играющие дети, сарай, клочками выкошенная зона вокруг хутора. Ничего. Никакого намека на чье-то постороннее присутствие.

— Я тебя поймаю, — громко пообещал Морозов. — Я те дам суп чужой жрать!

— Что, пап? — Андрюшка вынырнул из стога скошенной травы.

— Ничего, — махнул рукой Игорь. — На охоту схожу. От дома не отходите. Понятно?

— Да! — Мальчишка снова исчез в траве.

Морозов подхватил копье и двинул вдоль ловушек. Одна была сорвана и исчезла, вторая стояла нетронутой. Игорь восстановил силок, растянул еще пару и направился к пруду.

Теперь он зашел с другой стороны. Дал солидный крюк вправо от того места, где его чуть не затянуло и нашел более-менее твердую почву. Подобрался к водоему почти вплотную.

Впереди поблескивало зеркало воды.

Игорь пригнулся, пошел тихонько, стараясь шуршать как можно меньше. Трава была высокая, тут можно было легко спрятаться. Но уток обмануть таким образом не получилось. Когда Игорь оказался у воды, те настороженно покрякивали у другого берега.

Прицельно бросить копье на такое расстояние Морозов не мог.

Когда Игорь поднялся во весь рост, птицы громко заголосили. Они будто кричали что-то вроде: «Мы знали! Мы знали!»

— Бе-бе-бе… — передразнил Морозов. — Дуры.

Он снял ботинки, закатал штаны и залез в прохладную воду. Ступни ушли в противный ил. Через пять шагов дно круто пошло вниз. Игорь остановился. Присмотревшись, он заметил в глубине быстрые тени.

— Вместо копья надо было удочку взять… — проворчал Морозов.

Где-то вдалеке ему послышался смутно знакомый звук. Он шел, казалось, с голубого неба, опускался на Игоря вместе с жаркими лучами солнца.

Или это ветер гоняет миражи вместе с запахами трав?

Утки по-прежнему крякали, стрекотали кузнечики, в зарослях камыша надрывалась птаха.

«Почудилось», — решил Игорь.

Он выбрался на берег, погрозил уткам кулаком и пошел обратно. По пути решил проверить последний силок, что ставил вчера чуть в стороне.

И тут Игоря ждал сюрприз. В плену у крепкой веревки бился заяц…

На хутор Морозов вернулся в приподнятом настроении. С добычей.

День прошел, наступил вечер. А затем ночь.

Переполох случился утром.

Громыхнула посуда. Игорь вскочил, подхватил копье и кинулся на кухню. Там никого не было. Валялась заранее поставленная на краешек стола миска с водой. И пара тарелок. Открытая кастрюля с тушеной зайчатиной осталась нетронутой.

Игорь принес лучину, раздул в печи огонек. Стало светлее.

На полу отчетливо отпечатались мокрые следы босых ног.

Игорь присмотрелся.

Следы были совсем маленькие… детские.

Ребенок?

Вот почему старые половицы, скрипевшие под его собственным весом, не отзывались на визит ночного гостя.

Игорь перехватил лучину поудобнее и пошел на разведку. Судя по следам, неведомый визитер метался по кухне, потом поскользнулся и кинулся к лестнице. Наверх. На ступеньках остались капли.

Морозов поднялся на узкую площадку между этажами. Тут следы обрывались.

— Не испарился же… — Игорь негромко позвал: — Эгей! Есть кто живой?

— Пап? — подал голос Андрюшка.

Игорь посмотрел вниз. У начала лестницы уже собрались мальчишки. Олег держал в руках палку. Мордочки у всех троих были решительные и встревоженные одновременно.

— Все нормально, ребят. Идите в кровать. Если что, я позову.

— Только вы точно позовите, дядя Игорь, — серьезно сказал Олег.

— Точно.

Морозов с трудом подавил улыбку и присел. Опустил лучину низко к полу и посмотрел чуть-чуть сбоку.

Были видны следы на верхней ступеньке, потом еще один шаг вперед, уже с трудом различимый. А дальше… ничего.

Игорь нашел в перилах щель, воткнул туда лучину, чтобы не занимала руки. И осторожно, тупым концом копья стал простукивать стены. Глухой звук неожиданно сменился гулким.

— Ага.

Деревянная панель была подогнана плотно. С низким пазом. С высоты роста взрослого человека и не разглядишь сразу. Люк был небольшой, сантиметров шестьдесят в поперечнике. Морозов подцепил его кончиками пальцев. Потянул, преодолевая слабое сопротивление. Крышка вышла легко — чуть вперед и вверх, на шарнирах.

Игорь наклонился, осторожно заглянул внутрь.

Темно хоть глаз коли.

Морозов снял лучину и просунул ее в лаз. Из темноты мгновенно метнулась тень и ударила по маленькому огоньку. Тот погас.

Игорь отшатнулся, ударился затылком о люк.

— Твою мать! — Он подышал успокаивая сердце. — Кто там?

Никто не откликнулся.

— Ладно… — Игорь отполз назад, сел. Позвал: — Андрей!

Внизу послышался топот.

— Да, пап!

— Принеси-ка лучину. В печке зажги. Только осторожно, не обожгись там.

— А… Хорошо…

Снова раздался топот. Что-то упало. Теперь бегал уже не один Андрюшка. Скрежетнула печная заслонка. Послышалась возня. И вскоре лестница осветилась.

Наверх выбрались все трое, у каждого в руке было по лучине.

— Охламоны, — пробормотал Игорь. — Давайте.

Игорь поджег свою лучину и снова заглянул в люк. На этот раз он был готов. Когда метнувшаяся тень вновь попыталась затушить огонь, Игорь быстро прикрыл свет ладонью.

По руке ударило мягкое, будто бы матерчатое. Но сразу после этого в кисть вцепились коготки и впились зубы!

Игорь рыкнул, выронил лучину, опять бахнулся головой об угол, да так, что перед глазами полыхнуло.

Мальчишки заверещали!

Пока он моргал и тряс головой, приходя в себя, гомон и шум прекратились. Наступила тишина.

А потом раздался удивленный Олежкин голос:

— Оба-на, девчонка…

Игорь открыл глаза и в неровном свете трех лучин увидел, что в тайнике, на дощатом, грубом полу, сидят двое детишек. Мальчишка, худенький и чумазый, с буйной копной взлохмаченных светлых волос на голове и девочка. Тоже чумазая. Невероятно худая, в драном платьице. Она прижимала к груди тряпичную куклу, сине-белого Сипсика,[4] и прикрывала плечом мальчишку. Вид у этой девочки был решительный.

— Ни фига ж себе, — только смог сказать Игорь. — Вы… вы откуда здесь?

Дети промолчали.

Потянуло едким дымом.

— Пожар, — несмело обронила девочка.

От упавшей лучины в углу тайника ярко полыхнула ветошь.

— Вниз! — гаркнул Игорь своим пацанам. — Воды!

Коля и Олег скатились по лестнице, Андрюшка потянул за собой Игоря, но он махнул сыну рукой: мол, иди!

Девочка прижала к себе мальчишку, фыркая от дыма, но не решаясь приблизиться к Морозову. Игорь пролез в заполняющийся дымом тайник и протянул руку:

— Сюда!

Она поколебалась лишь секунду. Поползла к Игорю, волоча за собой мальчишку. Морозов вытащил обоих из лаза.

К тому времени вернулись запыхавшиеся Коля и Олег, каждый нес по ковшу с водой. Игорь плеснул на огонь раз, другой, сбил пламя и залил мелкие угольки. Пожар удалось потушить быстро, благо никакие деревянные конструкции не занялись. Только ветошь.

Когда Морозов убедился, что ни дыма, ни огня больше нет, он согнал всех вниз и только после этого спустился сам.

Мальчик и девочка уже стояли возле стола, прижавшись друг к другу. Не убегали, но и знакомиться не спешили.

— Дела, — произнес Морозов, не зная с чего начать.

Коля подался вперед и попытался отобрать у девочки Сипсика. Та зашипела, дернула игрушку на себя двумя руками.

Морозов отвесил Коле звонкий подзатыльник. Мальчишка ойкнул и отскочил.

— Это что за выходки? — Игорь строго посмотрел на него. — Не сметь обижать… новеньких. Понятно?

— Понятно, — буркнул Колька, потирая затылок. — Я просто хотел…

— Цыц.

Морозов пригляделся к девочке. Она была старше мальчишки, но худоба делала ее меньше. Мальчишка же был совсем маленький, однозначно младше и Коли, и Олега, и Андрюшки.

Он испуганно смотрел на Морозова и шмыгал носом.

Игорь нашел две чистые миски, кинул туда несколько кусочков зайчатины, налил наваристого бульона. Вытер две ложки о свою рубаху, протянул их новеньким.

— Кушайте.

Девочка с недоверием посмотрела на него.

— Ладно модничать, — улыбнулся Морозов. — И так по ночам уже лакали из кастрюли.

Мальчишка сморщил нос и хихикнул.

— Лакали, — повторил тихо.

Девочка зыркнула на него строго, аккуратно взяла ложки и — Морозов не поверил своим глазам! — сделала вполне правильный книксен. После этого она разложила приборы на столе, подсадила на стул брата и села сама. Сипсика положила рядом.

Мальчишка зачавкал супом. Ела девочка очень аккуратно, старательно, не проливая ни капельки.

Игоревы пацаны наблюдали за ней, раскрыв рты.

Морозов прокашлялся. Все-таки горло першило.

— Вот так, ребят, женщина дома. Вы того… Теперь чтоб регулярно руки мыли.

— Пап, я тоже кушать хочу, — заявил Андрюшка.

— И я!

— И я!

— Понятно, — вздохнул Морозов и расставил стулья.

Через минуту весь его детский сад дружно хрумкал за одним столом.

На улице уже рассвело. Начинался новый день…

Мальчик и девочка оказались молчунами.

Игорю не удалось выбить из них ни полслова. Девочка лишь единожды сказала: «Пожар». А мальчик повторил за Игорем слово «лакали».

И всё.

При этом проблем с общением у них не возникало, особенно у девочки.

Если было нужно, она вполне могла объясниться жестом, позой, поступком. Она четко давала знать, что и как нужно делать, чтобы ей было хорошо. Девочка не наглела, брала только то, что ей было необходимо, и устраивала жизнь вокруг себя таким образом, чтобы уютно было всем. К примеру, она взяла за правило ставить на всех столах и подоконниках в доме цветы. Собирала их в лесу, в поле, в заросшем огороде. Совала в отмытые стеклянные банки и меняла букеты ежедневно. Также она отыскала где-то скатерть, отстирала ее. Каждый день подметала полы веником собственного изготовления.

Как взрослая.

Временами Игорю казалось, что в хрупком теле и впрямь живет взрослая женщина, но девочка совершала какую-нибудь мелкую детскую глупость, и иллюзия пропадала…

Через несколько дней, возясь с запутавшимися рыболовными снастями, Игорь услышал шум за домом. Морозов отложил удочку и выглянул из-за угла.

Его мальчишки обступили новеньких и уже толкали девочку в плечо. Вроде как драку зачинали. Для них еще не было особой разницы в том, драться с девчонкой или с другим пацаном.

Младший брат девочки постоянно вылезал вперед, сопел, пытался защитить сестру, но та отпихивала его за спину: мол, не лезь, взрослые разбираются.

— Так! — грозно сказал Игорь, выходя из-за угла. — И что тут за шум?

Мальчишки потупились и отступили. Поле боя осталось за девочкой.

— Она нам волосы дерет, — пожаловался Андрюшка.

— Да! — бойко подтвердил Коля. — А мы ее не трогали!

— Волосы? — Игорь удивленно посмотрел на девочку. — Ты чего?

Та молча показала ему большую деревянную расческу, лишившуюся половины зубьев.

— A-а… Вот оно что… Ладно. — Морозов сел на землю рядом с девочкой, кивнул ей на расческу, потом показал на свою голову. — Вот что, парни. Это надо делать каждый день, и чтобы никакого выпендрежа.

Он сморщился, девочка старалась на совесть и драла волосы нещадно. Краем глаза он видел, что она сосредоточена и серьезна. Наверное, копирует кого-то из своей прошлой жизни. Мать? Бабушку?

Когда девочка закончила, Морозов встал и указал сыну на свое место.

— Я не хочу… — нахмурился Андрюшка.

— Надо, — внушительно сказал Игорь. — И вот еще что, обижать девочку нельзя. Понятно?

Пацаны промолчали, но возражать не решились…

Прошло еще несколько дней.

Девочка и мальчик продолжали упорно молчать. Даже имен из них Игорю выбить не удалось. Он стал называть мальчика Максимом, а девочку Аней — по аналогии с Ану и Мартом из сказки про Сипсика.

Игорь регулярно ходил на рыбалку, возвращался почти всегда с уловом. Таскал мелкое зверье из силков. Пару раз ему удалось подкараулить и поймать утку.

В поле он обнаружил участки с одичавшими злаками. То ли рожь, то ли пшеница колосились буйно, но вразнобой. Игорь пометил участки вешками, решил по осени собрать урожай и попробовать смолоть зерна в муку.

Морозов даже сумел насушить мелкой рыбешки про запас. Засолил и подвялил несколько кило зайчатины.

Все стало получаться. Жизнь постепенно налаживалась.

Будучи на рыбалке, Игорь регулярно слышал все тот же странный, смутно знакомый звук, доносившийся издалека. Будто заключенный в коробку шмель бился крылышками о крышку. Но понять, что это за звук и откуда он долетает, Морозов никак не мог.

Центром мира для него стал хутор, поле, ближний лес, пруд. Все, что не касалось напрямую его или детей — не имело смысла. Озверевший Таллин казался далеким, как страшная сказка. Тревоги и страхи потонули в мелких проблемах и бытовых заботах. Хутор постепенно становился все более обжитым, казалось, что сам дом поднимается, становится крепче от того, что в нем снова живут люди.

Хозяева…

А потом все закончилось.

Разом.

В тот день погода испортилась: дул неприятный ветерок, моросил мелкий, будто пыль, дождь. Игорь, натянув на голову капюшон, стоял по колено в воде, с удочкой. Вдалеке привычно жужжало. И вдруг «шмель» словно бы вырос в размерах! Жужжание превратилось в рычание, а затем…

Морозов бросил удочку в кусты, метнулся на берег, упал в камышах, отполз в сторону и только тогда поднял голову.

По полю ехала машина!

Судя по басовитому звуку, тяжелая, дизельная, вроде трактора или тягача. До ноздрей долетела вонь горелой солярки. Вонь ударила воспоминаниями, воскресила картины прошлого…

До этого момента Морозов ни разу не видел в новом мире машин на ходу. В Таллине и окрестностях дороги были завалены ржавыми коробками на продавленных, потрескавшихся колесах. Без электроники, без масла и бензина…

То, что автомобиль может двигаться, казалось сейчас странным. Даже не верилось.

Но по полю однозначно шла техника.

Морозов лежал в камышах, не смея пошевелиться. Сердце бешено билось в груди, ладони вспотели. Очень хотелось вскочить и бежать куда глаза глядят.

Рычание приблизилось. Стало громким. Игорь почувствовал животом, как подрагивает земля под тяжелой машиной.

Вставать он не решился. Морозов понимал, машины сами по себе не ездят. За рулем должен сидеть человек. А с людьми после пережитого в Таллине Игорю совершенно не хотелось встречаться.

Рык неожиданно утих. Двигатель покряхтел на холостом ходу, а потом фыркнул и совсем смолк. В навалившейся тишине закрякали перепуганные утки.

Игорь сел на корточки и выглянул из зарослей камыша. Обомлел.

В десятке метров от дальнего края пруда стояла большая носатая бандура зеленого цвета. Бронетранспортер. Острая морда, узкие глазницы окон. Из верхнего люка торчал человек. Второй стоял на броне в полный рост и мочился сверху в траву. Оба были одеты в пятнистый зеленый камуфляж.

Вскоре из броневика выбрался еще один военный в танковом шлеме. Спрыгнул на поле и деловито заглянул за колесо. Пнул покрышку.

О чем говорили военные, Игорь не слышал. Но язык узнал: эстонский…

Увы, как и большинство русскоязычных жителей Эстонии, государственного языка он в должной мере не знал. В этом было что-то исключительно неправильное, изумлявшее всех, кто хоть в какой-то мере касался проблем жития за рубежом. Первое, что следовало сделать эмигранту — выучить язык, а уж потом требовать для себя каких-либо прав. Но большинство тех, кто родился в Эстонской республике в советский период, себя эмигрантами, мигрантами и оккупантами не считали. А потому в общую для всех переселенцев тенденцию не вписывались. Более того, чем жестче становилась политика правительства в отношении «языкового вопроса», тем сильнее чувствовалось противодействие со стороны русскоязычных. И если кто-то и знал эстонский, пользоваться предпочитал русским. В этом была какая-то фронда. Своеобразное пассивное сопротивление властям, которые упорно пытались провести водораздел между гражданами высшего и всех прочих сортов. Хотите нас отделить? Пожалуйста, давайте выроем яму поглубже! В этом на самом деле не было ничего удивительного или странного: обычная человеческая природа. Люди совершенно не терпят насилия над собой, и в знак протеста часто делают глупости… Точно так же поступали и сами эстонцы, в годы, когда их последовательно пытались то онемечить, то руссифицировать, то приучить к шведскому, а местами даже к польскому языкам. Сохранение родного языка стало для эстонцев равнозначно сохранению своей культуры. Но! Этот важный исторический урок был начисто забыт властями, которые с удручающим усердием принялись поголовно обэстонивать население…

Игорь сидел в камыше и ни черта не понимал из того, о чем говорили сейчас эстонские военные на бронетранспортере. На короткий миг он даже пожалел, что некогда относился к государственному языку как к тупой и бесполезной обязаловке.

Тем временем военный, что ползал под машиной, выбрался, пожал плечами и вполне понятно выругался:

— Perse![5]

Командир проигнорировал комментарий, встал на броне и, приложив руку ко лбу, осмотрел окрестности.

Морозов медленно опустился в траву.

«Откуда у них машина? Откуда топливо?» — билось в голове.

Он снова высунулся. Теперь по броне расхаживал только один военный, до этого справлявший малую нужду. Парню было скучно. Он пинал крышку заднего люка. Через некоторое время крышка распахнулась, из люка высунулся мужик в шлеме, нещадно обложил солдатика последними словами и сунул ему ведро. Ткнул пальцем в сторону пруда.

Парень соскочил в траву и пошел по направлению к Игорю. Морозов снова прижался к земле. По спине пробежал холодок. Ему показалось, что он дышит слишком громко, а сердце бьется так, что слышно за километр. От земли пахло сыростью, на щеку заполз муравей, путаясь в отросшей бороде.

Вскоре послышались чавкающие шаги. Зашуршал тростник. Игорь приподнял голову. Солдат был молод. Форма на нем сидела мешковато, но выглядела целой и совсем не ветхой, как большинство одеяний жителей Таллина. Куртка была перетянута армейским ремнем, на котором болтались фляга и нож. Солдатик аккуратно поправил за спиной автомат и зачерпнул ведром воду. Распрямился, неторопливо огляделся.

У Игоря замерло сердце.

Но военный ничего не заметил, поднял ведро и зашагал обратно.

Вскоре бронетранспортер взревел, развернулся, срывая дерн, и укатил прочь…

Морозов еще некоторое время полежал в камыше, поднялся, нашел удочку и потопал домой. В голове было пусто, на душе погано.

Возле крыльца Игорь остановился. Аккуратно вытер ноги о тряпку, которую положила на пороге Аня. Снял плащ, дал девочке себя расчесать.

Вокруг вились мальчишки, каждый хотел рассказать ему что-то, спросить, просто обняться. Морозов терпеливо слушал, кивал, что-то отвечал, а перед глазами все пыхтела большая, на вид неповоротливая, но очень опасная машина.

И солдаты на броне.

Из сумбура вопросов, страхов и предположений постоянно всплывало глупое: «И больше не нужно бояться человека с ружьем…»

Увы, в нынешние времена бояться человека было нужно. А уж с ружьем…

У солдата был автомат. Наверняка — рабочий. Если уж машина сохранилась…

«Пульки подмочило…» — вспомнился дядя Толя.

— Вот тебе и пульки, — брякнул Игорь. — Вот тебе и подмочило.

— Какие пульки, пап? — тут же спросил вертевшийся рядом Андрюшка.

— Никакие. — Морозов натянуто улыбнулся. — Ты вот что… Позови-ка всех.

Через пять минут весь детский сад собрался вокруг Игоря и замер в ожидании.

— Ребят, мне надо будет уйти на денек-другой. Ничего страшного, просто мне надо посмотреть на наших новых соседей.

— Соседей? — удивился Коля.

— Да. Мне надо к ним сходить и посмотреть, можно ли им доверять. Понятно?

— Ты уходишь, — взволнованно констатировал Андрюшка.

— Нет, — твердо ответил Игорь. — Это только на пару дней. Не больше. Может быть, даже раньше вернусь. А пока вы должны слушаться… — Он обвел детей взглядом и указал на девочку: — Ее.

— Да как ее слушаться, если она не говорит ничего? — возмутился Олег.

— Разберетесь, не первый день уже вместе, — отрезал Игорь. — Еда у вас есть. Аня готовить умеет. Со двора ни ногой! Узнаю, что не послушались, в крапиву кину!

— А ты когда… — Андрюшка не договорил, шмыгнул носом.

— Сейчас, — решительно сказал Игорь. — Раньше уйду, раньше вернусь.

Он обнял всех разом. Детские ручонки обхватили шею. В ухо беспокойно засопел Андрюшка.

— Всё. — Игорь поднялся. Прихватил с веревки пару соленых рыбешек, сунул в карман. — Чтоб спать легли вовремя. Я скоро.

Голос предательски дрогнул.

Он пошел, опираясь на свое копье, как на посох. «Страннический», — всплыло в памяти слово отца Андрея…

Игорь направился к пруду, обогнул его по изученной уже дорожке и осторожно подошел к ясно видимым на влажной траве следам бронетранспортера. По ним Морозов предполагал дойти до того места, откуда выдвигались военные. До базы или воинской части. Нужно было разведать обстановку, чтобы понять: стоит бояться новой силы или нет.

Игорь пошел по четким следам. Шел и размышлял.

Армия — это, как правило, порядок. Армия — это техника, цивилизация, чистая и сухая одежда, медикаменты. Все то, чего ему и детям так не хватает.

Но военные должны были с самого начала помогать мирному населению. А они почему-то этого не делали. Морозов не видел никаких бронемашин или другой техники на разрушенных улицах Таллина. Не видел полевых кухонь, которые, по логике, должны были быть развернуты на площадях. Не видел патрулей…

Государство умерло. А вместе с государством умерла и армия в привычном ее понимании.

Что же тогда от нее осталось?

Игорю нужно было разобраться.

Он шел по колее, проложенной в поле тяжелой техникой, наметанным уже взглядом примечал звериные тропки, пару раз видел вдалеке стройные силуэты косуль, что выходили из небольших рощиц.

А дождь все моросил и моросил. Намокший плащ начал тянуть к земле, давить на плечи, и теперь Игорь уже с силой опирался на древко копья. Морозов снова чувствовал себя странником, человеком, ищущим что-то, может быть самому ему еще и неведомое. Это было как тогда, когда он только-только покинул отца Андрея и его храм, торчащий куполами посреди всеобщего безумия и хаоса. Как там священник? Жив ли? Сколько в городе еще осталось таких? Уцелевших, не ставших жрать других, чтобы жить. Не ступивших на животный путь…

Странно, но Игорь в прошлой жизни никогда не задумывался над подобными вопросами. Его не интересовало, как люди живут, хорошо ли им, плохо ли… Это были другие люди, те, чьи судьба и жизнь совершенно не касались самого Игоря и его близких. Да и с близкими у Морозова не очень складывалось. Жена сбежала. Сын больше видел бабушку, чем отца. Лена…

Лену он любил.

А больше никого и не было.

Нет, были, конечно. Давно. Но в какой-то момент он незаметно для самого себя остался один. Друзья разбежались, приятели и подруги обсыпались, как листья по осени. И не потому, наверное, что были они плохими людьми. Просто дорожки разошлись. Каждый шел по своей, единственно для него верной. И Морозов тоже. Топал по своей тропинке, стремительно отдаляясь даже от родных.

Так было раньше. А теперь все странным образом изменилось. И вместо личной, понятной дороги было поле, по которому нужно было идти. Куда? Игорь не знал. Но теперь вместе с ним шли другие, те, кому он, Морозов, был остро необходим. И платой за все это — была искренняя детская любовь…

Игорь остановился. В груди сжалось. На какой-то миг перехватило дыхание. Он растерянно обернулся. Где-то там за полем и лесом стоял одинокий хуторок.

Как они там?

Что делают?

Все ли в порядке?

Морозов вытер ладонью мелкие капельки со лба.

Прежде чем продолжить путь, он еще долго стоял так — под усилившимся дождем, один посреди поля, пытаясь понять что-то в себе. Что-то тревожное и очень-очень важное…

Игорь приближался к цели. Он понял это по тому, что следы бронетранспортера, уже слабо видимые в подступающих сумерках, влились в изрядно разъезженную колею.

Морозов решил найти место для ночлега, пока совсем не стемнело. Ничего подходящего вокруг не было, поэтому пришлось довольствоваться зарослями ивняка. Он забрался в самую гущу, заботясь о том, чтобы не ломать гибкие ветви за собой и не оставлять след. Нашел в глубине диких кустов относительно чистое место, проверил, чтобы вокруг не было змей, и улегся на мягкую подушку из палой листвы. Поплотнее укутался в мокрый плащ, вытащил из кармана вяленую рыбку.

Грыз и прислушивался к вечерним звукам.

Совсем рядом скрипел вездесущий, но невидимый, коростель, потрескивал одинокий кузнечик, шелестел по листьям нудный дождь.

На запах рыбы приполз, фыркая, настороженный ёж. Игорь кинул ему кусочек. Ёж подхватил и убежал.

А где-то далеко ворчала большая дизельная машина. То ли обещая новую жизнь, то ли сетуя на нынешнюю и горюя о старой…

Игорь проснулся рано — небо на востоке только-только посветлело. Он сильно замерз. Мокрый плащ нисколько не защищал от холода, наоборот.

Вздрагивая и ежась, Игорь выбрался из ивняка, нашел неглубокую канавку с чистой дождевой водой. Умылся, попил. Сделал несколько приседаний, чтобы хоть как-то разогреться. Ёж, всю ночь крутившийся неподалеку, с деловым видом выбрался следом. Фыркнул и утопал в траву.

— И тебе не хворать, — пожелал ему Морозов и двинулся дальше по дороге.

Вскоре прекратился дождь. Но теперь туман укутал все вокруг своим прохладным и зыбким одеялом. Сквозь белесую пелену было видно, как медленно встает солнце. В утренней тишине гулко падали капли с листьев, кусты и редкие деревья выплывали из тумана странными, изломанными фигурами. Иногда страшными, иногда величественными.

Игорь месил ботинками грязь. Шмыгал носом и покашливал, чтобы не першило.

— Не заболеть бы.

В тумане было сложно ориентироваться. Что было вокруг — лес, поля или болота — Морозов не представлял.

Поэтому когда где-то взревел движок, ему показалось, что бронетранспортер совсем рядом. Игорь прыгнул с дороги в сторону. Отбежал на несколько метров, присел в высокой мокрой траве.

Отдышавшись, он понял, что машина работает не рядом, а в стороне. Просто водитель, видимо, желая стартануть, изрядно поддал газу. Скоро рык рассерженного дизеля стих, машина зачихала и заглохла. Послышались голоса. Кто-то с эстонским акцентом звучно послал кого-то по-русски по известному адресу. Затем, словно фоном, Игорь услышал другие голоса. На каком языке они говорили, было не разобрать. Воображение нарисовало группу людей, которые, просыпаясь, с трудом разгибаются, держась за поясницы, растирают затекшие мышцы…

Игорь терпеливо ждал.

Через четверть часа туман осел, рассеялся настолько, что Игорь смог увидеть всю картину.

Перед ним раскинулось поле. Не в смысле плоской поверхности, заросшей травой, а настоящая пашня. Черная, вывороченная ровными бороздами земля. На дальнем конце стоял давешний транспортер. На броне, положив автомат на колени, сидел солдат. У колес вертелся тот, кого Игорь определил как механика. Видимо, с машинкой что-то не ладилось.

Около бронетранспортера лежала на земле большая ржавая конструкция, явно сельскохозяйственного назначения.

У другого края поля угадывались постройки. То ли большой хутор, то ли остатки колхоза. Возле крайнего строения стояли двое, беседовали. Один в телогрейке и сапогах, другой в военной форме. Говорили тихо, изредка кивая то на машину, то на поле.

Хозяин хутора и офицер?

Возможно.

От хозяйственных построек выходили на поле мужики. Разновозрастная толпа, человек двадцать. Одеты они были кое-как, в руках тащили что-то, напоминающее строительные волокуши. Шли явно неохотно. Их сопровождали пятеро солдат с автоматами наперевес. Или конвоировали?

Криками и толчками солдаты построили мужиков в шеренгу. Пересчитали. Один из солдат громко скомандовал, и мужики побрели по полю, изредка нагибаясь, подбирая что-то и кидая в ведра. То один, то другой, относили свои ведра к волокушам. Впрягались в них и тащили к краю поля, вываливали содержимое в большую кучу.

Камни! Круглые гранитные валуны и плоские блины плитняка.

Морозов припомнил расхожее выражение, что в Эстонии земля родит камни. Они вылезают на поверхность каждый год, будто бы нарождаясь где-то там, в черной глубине.

Приглядевшись, он увидел еще троих таких же мужиков, которые укладывали камни в аккуратную линию вдоль строений: делали забор по старой, средневековой технологии — без цемента. Морозов видел множество таких сооружений и в Эстонии, и в Финляндии вдоль монастырей или старых родовых хуторов. Каждый камешек держался за счет других, большие подпирались мелкими, мелкие закладывались таким образом, чтобы не выпадать, опирались на большие.

Каторжная работа.

Хозяин хутора и офицер перешли на повышенные тона. Разговор был явно неприятный и прервался только, когда на дороге появилась еще одна машина.

Морозов услышал ее заранее. Забрался глубже в кусты.

Мимо проехал военный джип. Этот выглядел хуже: краска облупилась, местами виднелись ржавые проплешины. Но она тоже была на ходу!

Джип лихо запрыгал по свежевспаханному полю, с разворотом остановился около офицера, чем окончательно вывел из себя хозяина хутора. Тот замахал руками, но военный резко его осадил. Из джипа выбрались двое солдат. Сгрузили под ноги хозяину мешки и ушли к постройкам. Следом за ними пошел офицер. Хуторянин остался на поле. Развязал мешки, сунул руку внутрь. Вынул горсть чего-то наподобие песка и долго пересыпал из ладони в ладонь. Потом завязал мешки, вздохнул и попер их за сарай.

Вскоре вернулись солдаты, они волокли то ли косулю, то ли козу. Из холщового свертка торчали голенастые ноги с острыми копытцами. Еда.

Картина постепенно прояснялась.

Это была жизнь.

Обмен. Торговля. Порядок.

Было понятно, что у армейцев сохранилась некоторая техника. Наверное, та, что стояла в закрытых военных складах, в режиме консервации. Наверняка у них также были стратегические запасы еды, дизельного топлива, машинного масла, медикаментов! Может быть, запасы посевного зерна. А тяжелая техника способна тянуть за собой плуг…

У армии было все.

Цивилизация не потерялась, не кончилась! Все можно восстановить! Засеять поля, поднять дома из руин, наладить… Наладить все!

Морозову захотелось вскочить, познакомиться с этими людьми, вернуться на хутор, привести детей…

Он, может быть, так и поступил бы. Может быть, поднялся бы на ноги, подошел к этим людям, все объяснил…

У одного мешка, который волокли солдатики, разошелся шов, и на поле вывалились серыми комочками зверьки. Зайцы! Штук пять или шесть. Они кинулись врассыпную, испуганно мельтеша между людьми. Солдаты бросились ловить их, мужики побросали работу, засвистели. Кто-то попытался поймать петляющего косого курткой.

А один из работников, самый молодой, вдруг сорвался с места.

Побежал, отчаянно выдирая ноги из рыхлой земли, в сторону Морозова. Игорь заметил, как болтаются у него на носу очки, подвязанные белой веревкой.

В воздух хлестко ударила очередь. Мужики попадали на землю, прикрывая голову руками. Выскочил из-за дома испуганный хуторянин.

Коротко и равнодушно гавкнул пистолет. Словно чихнул.

Парень споткнулся, всплеснул руками, переламываясь в пояснице, и рухнул в черные комья. Очки с белой бельевой веревкой вместо дужек улетели вперед.

Закаркали перепуганные вороны.

Солдаты пинками подняли мужиков, споро прижали их к стене сарая, наставили автоматы…

Игорь уполз подальше в кусты, поднялся на ноги и отбежал в сторону.

Он ошибся.

Не было тут жизни. Все тут было по-старому.

Он еще какое-то время крутился возле дороги. Смотрел, как мужики продолжают таскать камни, как починенная, наконец, усилиями двух механиков бронемашина вспахивает оставшуюся часть поля. Как хуторянин, вздыхая и бормоча, катит на тачке труп беглеца, скидывает его в большую яму и забрасывает свежей землей.

Что еще было в той яме? Или… кто?..

Джип, переваливаясь, покатил по дороге в обратную сторону. Игорь, стараясь не раскрыть себя, поспешил за ним.

Туман окончательно рассеялся, в небе засияло солнце. Игорь старался идти быстро. Он рассчитывал, что база военных, откуда приехал джип, располагалась где-то неподалеку. Морозов шел туда, сам не зная зачем. Ведь он уже узнал, что соседи недружелюбны…

В голове роились дурные мысли. К вечеру стало ясно, что с расстоянием до базы он ошибся, и Морозову опять пришлось искать место для ночлега.

Он завернулся в плащ в небольшом леске, полном лещины. Надрал недозревших, практически безвкусных орехов.

Сон пришел незаметно…

Игорю снилось, что он лезет сквозь узкие решетки, а железные ребра впиваются ему в грудь, сдавливают, душат. Но он все равно ползет, выбрасывает вперед худую грязную руку, цепляется за землю, подтягивается. А мир сужается, обхватывает его со всех сторон, сжимает, осыпается землей. Комочки падают за шиворот, колко скатываются по спине. И хочется дышать, дышать… Но воздуха так мало, что кажется, будто он поступает по тонкой трубочке. А земля все сыпется, давит… И уже невозможно пошевелить ногами… Только худые грязные руки все тянутся к свету, туда где воздух, туда где можно дышать!

Куда? Где это место? Что там?

Игорь не знал. Он понимал только одно — там можно дышать…

Проснулся Морозов от кашля. Вздрогнул, приподнялся и понял: кашлял он сам.

— Все-таки простыл.

Он сел и долго всматривался в темноту, пытаясь отойти от жуткого сна. Что-то мешало двигаться ногам. Игорь потрогал рукой и понял, что на ступни намотались влажные полы плаща. Вот откуда взялась земля, засыпавшая ноги…

Вскоре он снова заснул.

На этот раз без сновидений.

Утром Игорь вернулся на дорогу и пошел дальше. По дороге съел еще одну рыбку. В животе урчало, но пока было еще терпимо. В конце концов, случалось голодать и дольше.

Во второй половине дня погода снова испортилась. Пошел мелкий дождик.

Усилился кашель.

Только ближе к вечеру Игорь вышел туда, куда и хотел.

Издалека запахло дымом, едким и противным. Морозов сошел с дороги и двинулся по траве. Выбрался на холм, с которого хорошо была видна небольшая долина, ограниченная с одной стороны старой грунтовой дорогой, а с другой — лесом.

Игорь долго не мог понять, что же перед ним. Пока, наконец, в памяти не всплыло то самое, виденное только в кино. Колючая проволока на свежих сосновых столбах. Простенькие вышки. Бараки. И люди, как серые тени…

В долине располагался лагерь.

Концентрационный.

Игорь долго смотрел на это, чувствуя, как внутри что-то дрожит, готовое вот-вот лопнуть.

Колючая проволока была совсем новенькая, блестящая, словно не коснулась ее всепроникающая влага и ржавчина. Словно колючка все те десятилетия, пока люди были погружены в странный сон, ждала своего часа. На складах и в хранилищах. Лежала, законсервированная в промасленной бумаге.

И вот дождалась.

Внутри периметра Игорь разглядел только мужчин. Одеты они были кто во что, но вели себя все одинаково: топтались уныло или сидели возле стен барака. Именно отсюда они уезжали на работы. Таскать камни, расчищать хуторянам поля. Строить новые лагеря, бараки, сараи…

Военные на башнях и около казармы были вооружены. Хорошо одеты.

Щелкнуло в голове у Морозова. И картинка, как говорится, сложилась. Он понял, кто совершил нападение на клинику. Понял, у кого «пульки не подмокли».

Отчаяние навалилось тяжелой наковальней.

Надежда на другую жизнь, на то, что все может вернуться, на то, что все можно поднять, восстановить, сделать по-новому, истаяла. Исчезла, оставив после себя только горечь и боль.

Морозов молча смотрел вниз. Долго смотрел. И через некоторое время понял: заключенный, что стоит у ближнего к нему угла колючки, ведет себя странно. Этот человек торчал там не просто так! Он делал осторожные, но ясно видимые знаки…

Ему! Игорю!

Морозова прошиб озноб. Неужели его так хорошо видно?

Игорь медленно отполз назад.

Может, почудилось…

Заключенный заметался вдоль проволоки, завопил:

— Помогите! Помогите! Помогите мне! Помогите мне! Не уходите, пожалуйста! Не уходите! Помогите! Вытащите меня…

С вышки закричали. Бахнул выстрел в воздух. Заключенные разбежались по углам, сели на землю, закинув руки за голову.

И только один все бился в колючку, все тянул через нее руки, исцарапанные стальными жалами.

— Помогите! Помогите мне!

А через зону уже бежали двое молодцов.

Буйный метнулся вдоль забора, но зацепился за колючку, застрял. Его сбили наземь и отходили прикладами. Потом — ногами.

А он все кричал:

— Помогите! Помогите…

Игорь сполз с холма, чувствуя, как подкатывает тошнота. Вскочил на ноги и рванул через лесок сломя голову. Прочь! Прочь. Прочь…

Обратно он двигался как мог быстро, избегая дороги, но всегда держа ее в поле зрения. Иногда останавливался, прислушивался, внимательно оглядывал местность. Игорь снова чувствовал себя как тогда, в городе. Ощущение безопасности, к которому он привык за время обитания на хуторе, бесследно исчезло. Мир снова сделался прежним: страшным и злым.

Игорь шел всю ночь, как заведенный. Страх придавал ему сил, гнал, как зверя.

Утром он обнаружил себя около знакомого пруда. Сюда уже была проложена настоящая колея. Бронетранспортер в отсутствие Игоря ездил сюда не один раз. Зачем?

Сердце подпрыгнуло и забилось.

Дети!

Морозов кинулся в обход пруда. Вломился в подлесок, как танк. Ветви хлестали его по лицу, в голове билось: «Я успею! Успею!»

Он несколько раз спотыкался, падал. Разорвал рукав. Когда добрался до хутора, замер, стараясь выровнять дыхание.

Тут было спокойно. Подрастала выкошенная трава. Стог сена был аккуратно собран. Подновленный колодец закрыт крышкой.

Морозов вытер ладонью пот со лба.

Если все в порядке, то нет нужды лишний раз пугать детей…

Он перешагнул границу скошенной травы. Зашел на крыльцо, тихо открыл двери. Стараясь не греметь ботинками, прошел в спальню.

На кровати было пусто.

Игоря бросило в жар. Он кинулся было назад, но тут сверху донесся голосок:

— Пап, это ты?

Морозов провел рукой по лицу и обнаружил, что ладонь дрожит.

— Да, сын. — Ноги подкосились, Игорь тяжело опустился на стул. Откашлялся. — Вы что же не в кровати?

Андрюшка уже спускался вниз, аккуратно ступая босыми ножками по ступенькам. Сверху, в проеме лестницы, показалась физиономия Ани. Исчезла. Девочка сбежала вниз и вместе с Андрюшкой прижалась к Игорю. Следом спустились остальные.

Игорь осторожно гладил детские головки, стараясь глубже дышать, чтобы унять тяжело бьющееся сердце.

— Напугали вы меня. Напугали… Что ж вы не в кровати-то?

— Это Аня придумала, — сказал Колька. — Мы, как ты ушел, наверху спали.

— Молодец. — Игорь улыбнулся девочке. — Молодец.

— Где ты был?

— Пап, я боялся…

— Ты нам что-нибудь принес?

Игорь нахмурился.

— Не было там ничего хорошего. Знаете… Мы с вами скоро пойдем.

— Куда? — спросил Олег.

— Куда… — Игорь задумался. — Куда…

— В другой город?

— Наверное, в другой город.

А если в других городах все еще хуже, чем здесь?

Куда именно нужно идти, Игорь не представлял. Он понимал только одно: уходить с хутора надо. Рано или поздно солдаты их найдут. По дыму от печи, по тропкам или вообще случайно. И тогда…

Расстрел? Концентрационный лагерь? Колючая проволока и конвоиры на вышках?

Или, может быть, все, что видел Морозов, было вовсе не концлагерем? Может, он чего-то не понял? Что если люди за колючкой — преступники?

Вряд ли.

Не бьются негодяи о проволоку с криком: «Помогите!» И уж очень легко застрелили работника при попытке побега, там, на поле. А еще была уничтоженная клиника, расстрелянные доктора…

У кого еще могли сохраниться патроны и оружие? Только у тех, кто после катастрофы решил наладить новый порядок. Свой порядок. Ведь именно сейчас очень легко можно подчинить людишек: согнать за проволоку неугодных, расстрелять неудобных. И жить, наконец, так, как пожелается. Никто не помешает. Нет больше суда в городе Нюрнберг. Нет больше большой политики. Теперь каждый озабочен личным выживанием.

Удобно.

В этой мутной водичке вполне реально урвать жирный кусок.

Вот и колючая проволока на складах пригодилась… А тем, кто будет мешать или заигрывать с гуманизмом, можно легко напомнить о порядке вещей, высадив в нужное время десант. И главное — много не нужно. Десяток воспитанных в верном духе молодцов — и нет клиники… Зато в перспективе есть сильное государство. То, к которому так долго стремились…

Нужно было уходить.

— Может быть, в другой город, — повторил Игорь. — А может… и в другую страну.

Покидать хутор было жалко.

Игорь собрал все припасы, которые успел сделать за это короткое время. Обошел все ловушки, принес двух зайцев и какого-то вонючего зверька вроде хорька. Дети с интересом его рассмотрели, но решили в пищу не употреблять. Все остальное мясо Игорь густо натер солью и уложил между тарелками. Из тряпок он сделал простейшие вещмешки для себя и детей. На всякий случай, сделал еще одно копьецо. Скатал в тубус большое покрывало из жесткой прочной ткани.

К неудовольствию детей, все это время носившихся по хутору босиком, Морозов заставил их обуться. Кое-что пришлось подремонтировать. У Кольки оторвалась подошва, и Игорь примотал ее куском проволоки, выдранной из проводки.

Ане оказалось очень трудно втолковать необходимость похода. Она хлопала глазами и хмурилась. Максим цеплялся за платье и не отходил от нее ни на шаг. Однако, когда девочка поняла, что на них надвигается опасность, ее будто переключили в другой режим. Она забегала по дому, собирая в свой мешок все, что под руку попадется, попыталась упаковать какие-то вазочки, кружки, старые рамки от картин, вилки и еще кучу ненужных, но очень важных для нее предметов. Игорь пытался ее остановить, но в этом наивном стремлении унести с собой весь дом, Аня была непоколебима. Казалось, она перестала его понимать.

Когда, наконец, девочка поняла, что взять все она физически не сможет, то села посреди комнаты и заплакала. Тихо, горько. Морозов уселся рядом, обнял ее. Так они и сидели: она молча плакала, а он не знал, что делать.

Игорь нашел в куче вещей куклу и протянул ее девочке. Аня схватила Сипсика, прижала к себе и уткнулась Игорю под мышку.

Удивительно, но, кроме этой куклы и запаса еды, который Игорь уложил ей в котомку, Аня не взяла ничего. Она, словно прощаясь с домом, разложила все, что взяла, по своим местам.

Мальчишки уходили легко. Каждому Игорь вырубил по палке, каждого осмотрел, как мог, подлатал обувь и одежду.

Напоследок Игорь устроил детям банный вечер. Нагрел на печке воды и вымыл всех песком и щелоком, настояв воду на золе.

Утром он проснулся с острой болью в горле. Болезнь, прицепившаяся, пока он ночевал под дождем, никак не хотела отпускать. Было больно глотать и временами душил сухой противный кашель.

Пришло время идти.

Вместе с детьми он переступил условную границу из скошенной травы. Повинуясь какому-то неясному порыву, обернулся, посмотрел на старый хутор. И неожиданно поклонился ему, благодаря за заботу и за то ощущение дома, которое было им даровано, пусть и не надолго.

Больше Игорь не оборачивался. Но Аня, бежавшая рядом, еще много раз останавливалась и подолгу смотрела назад…

Последующие несколько дней запомнились Игорю как череда вырванных из контекста фраз, сцен, диалогов. Все остальное слилось в неопределенную серо-зеленую массу, наполненную движением, солнцем, запахами травы, леса, болот. А еще — беспокойством, страхом, который нельзя было показывать.

Морозов шел в таком темпе, чтобы дети не отставали и не уставали. Часто отдыхал. Старался следить за тем, чтобы дети много пили…

— Дядя Игорь, дядя Игорь… — Рядом семенил Олег, они шли по едва заметной в высокой траве дороге. — А когда нас мама догонит?

Игорь остановился, оглянулся. Ребятня не отстала, хотя выглядели все усталыми.

— Мама. — Рано или поздно придется сказать правду, но сейчас Игорь не был готов. Да можно ли вообще быть к такому готовым? — Мама потом догонит.

— А как она узнает, где мы?

Морозов некоторое время молчал. А потом нашел, как ему показалось, удачный ответ:

— Мы голубя пошлем.

И они пошли дальше.

А потом его нагнал уже Коля и спросил прямо:

— Мама умерла, да?

Игорь ответил сквозь онемевшие скулы:

— Да.

Он посмотрел на мальчика. Взгляд ребенка был сосредоточенный.

— А ты не умрешь?

— Когда-нибудь умру.

— Когда будешь старенький?

— Наверное.

И они пошли дальше…

Двигаться по старым дорогам было опасно, но деваться было некуда. Игорь пробовал двигаться через поле, но мешала слишком высокая трава: дети хоть и шли гуськом по его следам, все равно сильно уставали. К тому же ни в полях, ни в лесу не было указателей. Эстония, конечно, была небольшой страной, но дело было не в том. Игорь очень слабо ориентировался в картографии. Основные направления представлял, но в мелочах путался. А вдоль дорог сохранились хоть какие-то облезлые указатели, на которых можно было различить направления и название городков. Эти городки Игорь старательно обходил. Несколько раз он укладывал детей в траву, потому что ему казалось, что за ними кто-то идет. Иногда, оставив ребят в надежном месте, ходил на разведку.

Окраины малых городов выглядели пустынно. Ветхие домишки, запущенные сады. Государственные флаги на шпилях церквей.

Флаги Морозов тоже обходил. Он понимал: флаг просто так вешать не станут. Это символ порядка. Видимо, того нового порядка, который он уже видел за колючкой…

— Пап, пап, а там собачка! — тонкий палец Андрюшки указывал на темную точку, медленно двигающуюся по полю.

Игорь прищурился, но разглядеть животное не смог. У него второй день слезились глаза.

— Давайте обойдем собачку, а то вдруг она злая.

Он повел детей в сторону.

Собака сделала петлю и пошла на них. Морозов отвел свой маленький отряд дальше, на холм. А за холмом темнел город.

Дома, растрескавшиеся улицы, высокие деревья. Покосившийся указатель, скелет машины, сгнивший деревянный столб.

Морозов свернул к домам, прошел вдоль трехэтажных каркасов и остановился.

Из-за домов вышло несколько поджарых псов — крупных, лохматых, грязных. Они остановились, вывалили языки. Сзади на холм выскочила первая псина. Еще три щенка зашли сбоку. Стая.

Дети сбились в кучу возле Игоря, притихли.

— Хорошие песики… Хорошие… Тихо… — Игорь лихорадочно озирался.

Он слышал, что нужно смотреть собаке в глаза, и тогда она не нападет. Но здесь псов было много, каждому в очи не наглядишься.

Игорь шагнул вперед. Псы напряглись, вздыбили холки. Раздалось глухое рычание.

Щенки подбежали ближе. Нервно облизнулись.

Игорь вдруг понял, как это произойдет…

Сначала нападут мелкие. Будут метаться вокруг, цапать за ноги, отвлекать. А большие тем временем подойдут и бросятся на него. Свалят самого опасного. А остальная стая и черный загонщик начнут рвать детей…

По спине пробежали мурашки.

— А ну-ка, ребята, держитесь за мной. Отступаем… — Игорь наклонился, подобрал с земли камень. Щенки ощерились. Видимо, с булыжниками они уже были знакомы. — Отступаем… К дому…

Дети пятились к развалинам. Игорь, выставив вперед копье, отходил следом. Собаки двигались синхронно, настороженно, пригнув морды к земле.

Когда Игорь почувствовал спиной стену, он схватил Аню в охапку и скомандовал:

— За мной! Бегом!

Следя, чтобы пацаны не отставали, он бросился в обход здания. Рявкнула собака. Стая бросилась за ними. Завизжали дети.

— В дом! В дом!

Игорь буквально вбросил Аню внутрь через выбитое окно, подсадил Колю, забросил Максима. Олег и Андрюшка забрались сами.

А вдоль стены уже с рычанием неслись собаки. Игорь рубанул копьем первого подростка, швырнул камень в черного загонщика.

Раздался визг. Собаки замешкались. Этого Морозову хватило, чтоб забраться внутрь.

За спиной раздалось щелканье челюстей, хрипы. Вожак заскочил на подоконник. Морозов развернулся, ткнул его копьем в бок, лезвие соскользнуло с ребер, но собака с рычанием вывалилась обратно на улицу.

У Игоря были в запасе считанные секунды. Он завертел головой. Пол в комнате был завален обломками штукатурки и перекрытий второго этажа. Где-то там, за выбитыми дверями должна быть лестница…

— Все туда! — велел он. — Бегом!

Игорь загнал детей на второй этаж и приготовился держать лестницу. Через проломленные перекрытия было видно, как мечутся по первому этажу собаки. Псы злобно рычали, задирая морды вверх, чуяли.

Выждав момент, собаки бросились к лестнице. Моментально проскакали по ступеням…

Игорь с воплем ударил одного. Попал! Сбил с ног второго. Третьего. Но лохматая лавина продолжала наступать. Морозов замолотил копьем и ногами. Древко хрустнуло, и лезвие улетело в сторону.

Мальчишки пытались кидать в собак камни, но Игорь понимал, что скоро им конец…

Спасение пришло снаружи.

К дому подошли несколько мужчин, вооруженных дубинами и топорами. Они вошли на первый этаж и с гиканьем бросились на псов. Стая, зажатая с двух сторон, потеряла свою агрессивность и рассеялась. Гавкая и скуля, дернула прочь.

Морозов выждал минуту и спустился.

Местные мужики были неплохо одеты. Им было по пятьдесят-шестьдесят лет. Эстонцы.

— Теге,[6] — выдохнул Игорь.

— Tere-tere, — улыбнулся самый пожилой. Безошибочно определив акцент, перешел на русский. — Тут очень злые собаки.

— Я уже понял, — кивнул Игорь. Он по-прежнему не знал, чего ждать от этих людей. — Спасибо.

— Пожалуйста. Тут мало кто ходит. Вы откуда? — Мужик глянул вверх, на торчащие детские мордашки. Заплаканные, но по-своему суровые.

— Из Таллина. Там беда. Идем, ищем, где лучше… Со мной дети.

Местные переглянулись.

Что-то почудилось Игорю в этом взгляде, что-то особое. Он насторожился.

— А куда идете? — уточнил старший.

— Не знаю еще. Может быть… в Россию. — Морозов прищурился, ожидая, какая будет реакция.

— Да, мы слышали, что там хорошо, — серьезно кивнул старший. — Но в город вам лучше не ходить. Тут не будут рады.

— Понимаю. — Игорь почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Мы обойдем стороной.

Эстонец махнул рукой.

— Идите сейчас. Много крику было. Мы скажем, что собаки дрались.

Игорь позвал детей. Они шустро, гуськом спустились вниз и пошли к выходу. Молча, без пререканий.

— Как детский сад. — Стукнулось в спину. — Все твои?

Игорь обернулся в дверях. Ответил не сразу.

— Все мои.

И они пошли дальше.

Вдоль дорог попадались хутора. Чаще всего покинутые или сгоревшие. Иногда вдалеке чернели свежевспаханные поля, и от таких мест Игорь уводил детей как можно дальше.

Когда им хотелось есть, они ели. Игорь экономил запасы, но не жадничал. По ночам его бил сухой, болезненный кашель. Вскоре плохо себя почувствовала и Аня.

Сначала Морозов заметил, что она стала плохо есть. Шла медленно, тяжело. Он потрогал лоб девочки: горячий, как печка.

Игорь устроил внеочередной привал, разжег костер при помощи найденных в одном из домов годных спичек в целлофановом пакете.

Велел ребятам, чтобы собирали сухие палки. В небольшой закопченной кастрюле вскипятил воды. Нашел в подлеске заросли ежевики и дикой малины. Ободрался, но ягод и листьев набрал. Когда вернулся к костру, обнаружил, что дети сами сообразили по хозяйству. Андрюшка сидел у больной Ани и менял ей влажную повязку на лбу. Коля и Олег неуклюже нарезали соленое мясо. Старались тонкими ломтиками, но получалось плохо. Максим сидел возле сестры и гладил ее по руке.

Игорь обратил внимание, что черты лица у девочки опасно заострились.

В кастрюле побулькивала вода.

Игорь осторожно истолок ягоды в Аниной кружке, залил эту смесь кипятком. В оставшуюся воду высыпал листья, дал покипеть, снял кастрюлю с огня.

— С чего решил, что компресс поможет? — спросил Морозов у Андрюшки.

— Не знаю, — мальчик пожал плечами. — Бабушка так делала.

— Хорошо. — Морозов погладил сына по голове.

Тут же рядом очутились Коля с Олегом.

— А мы мясо нарезали.

— И вы молодцы, — сказал Игорь, обнимая братьев. — Всё правильно сделали. Всё хорошо. И Максим молодец…

— Он же ничего не делает, — нахмурился Олег.

— Ты не прав. — Морозов покачал головой. — Он сестре тепло свое дарит, а это важно. Больному человеку надо знать, что его любят, что жалеют. От этого и здоровья прибавляется, и болеть не так тяжело.

Олег ничего не ответил, но было видно: что-то соображает.

Игорь дорезал мяса. Очистил одну рыбку. Навязал пару петель для того, чтобы поставить силки, а когда собрался уходить, обнаружил, что все мальчишки сидят рядом с девочкой и по очереди гладят ее по голове.

— Смотрите, не загладьте до лысины. Я пойду силки растяну.

Ползая по кустам, Игорь почуял запах дыма. Сначала он не обратил на это внимания, думая, что это наносит от их костра. Но вскоре запах сделался сильнее. По небу плыли низкие облака, и дым, предвещая дождь, стлался по земле.

Пожар? Нет, у пожара иной запах. Этот дым пах едой.

Морозов нарезал несколько кругов по окрестностям и, наконец, наткнулся на хутор.

Здесь стоял небольшой дом с частично провалившейся крышей. Пространство перед крыльцом было аккуратно выкошено, одичавшие и разросшиеся яблони — подрезаны. Кое-где хозяева начали поднимать плетень.

Морозов обошел хутор и обнаружил, что на заднем дворе за загородкой ходят с подрезанными крыльями утки.

Здесь жили не временщики.

Игорь осторожно отошел от построек, вернулся к детям. Он напоил Аню малиновым морсом, добавив в сладкую взвесь настой из листьев. Укутал девочку поплотнее.

Аня легла на бок, обхватила Сипсика и закрыла глаза.

От еды отказалась.

Игорь с тревогой потрогал лоб девочки. Потный. Это хорошо или плохо?

— Кажется, хорошо…

Морозов вспомнил детство. Тогда его, часто болеющего бронхитами, поили сладким чаем и держали под одеялом, чтобы пропотел.

Мальчишки разбрелись по округе и, вооружившись палками, что-то искали в траве. Смысла этой игры Морозов не понимал. Да и не старался особенно. Главное, поели.

Игоря слегка волновало соседство с хутором.

В другое время он бы просто ушел куда-нибудь. Но сейчас, с больным ребенком, это было практически невозможно. Приходилось рисковать.

Так прошел день. Пацаны исследовали окрестности. Натаскали лягушек и ежевики. Из ягод Игорь сварил компот. Лягушачьи лапки зажарил на прутиках. Морозов удивлялся, как легко, оказывается, человек может перейти с обычной пищи на экстремальную. На вкус лапки напоминали то ли мидий, то ли курятину. Ничего особенного, съедобно.

К вечеру погода испортилась.

Ветер пригнал с севера тяжелые тучи. Игорь накидывал шалаш из еловых ветвей и с тревогой косился на приближающуюся грозу. От сильного дождя никаким лапником не укроешься, вымокнут все до нитки… А сейчас это было уже опасно — простуда могла перерасти во что-то более серьезное.

Когда с неба упали первые холодные капли, Игорь отбросил ветки и решительно поднялся. Нужно было действовать.

Он закинул за спину мешок, подхватил Аню, укутанную в покрывало, и крикнул мальчишкам:

— Не отставать!

До хутора они добрались без проблем. Морозов понял, что за время обитания в диких условиях научился сносно ориентироваться на местности, будто какой-то животный инстинкт проснулся. Около ограды Игорь остановился, прислушался. В оконцах горел тусклый свет.

— А сейчас — очень тихо… — прошептал Морозов парням.

Налетевший порыв ветра заглушил его слова. В небе заворчал гром. Дождь припустил, и Игорь перешагнул через плетень.

Во время прошлого визита Морозов разглядел, что часть здания, та, где когда-то был то ли сарай, то ли хлев, покосилась. Крыша в том месте завалилась набок, поднять ее у хозяев пока руки не дошли. Туда Игорь и привел свой детский сад. Под перекошенной, но не полностью прохудившейся крышей можно было переждать непогоду.

Место действительно было неплохое. Шифер хоть и потрескался, но все же от воды защищал. Обвалившаяся часть крыши служила естественной стеной, и проход в помещение, заваленное свежим сеном, был только один.

Мальчишки тихонько устроились на ночлег. Аню Морозов уложил рядом с собой. Девочка спала, несмотря на раскаты грома и барабанную дробь капель. Иногда она вздрагивала, ежилась, и Игорь плотнее укутывал ее в одеяло.

Гроза отгремела и уползла за горизонт, а дождь обернулся моросью. Аня горела. Игорь укрывал ее, стараясь вогнать маленький организм в пот, но ничего не получалось. Он часто поил ее водой и малиновым морсом.

Утро облегчения не принесло. Девочка по-прежнему температурила. Но к этой проблеме добавилась еще одна: хозяйская собака обнаружила вторжение, и когда Игорь попытался высунуться, зарычала и едва не укусила его. Цепь не позволяла псу забраться внутрь, но лохматый наглухо заблокировал выход. И как только он с вечера их не учуял? Видно, гроза помешала.

Псина то успокаивалась, то принималась сипло лаять. Бить собаку копьем Игорь не решился. Решить вопрос по-плохому никогда не поздно, но ведь можно попробовать…

— Kes on seal?[7] — донеслось снаружи. Было слышно, как подошел хозяин.

Игорь решился.

— Тут дети! — громко крикнул он. — Уберите собаку!

Он не был уверен, что хозяин поймет по-русски, но повезло.

— Какие дети? У меня нет детей, — почти чисто ответил мужчина.

— У меня есть. Мы прятались от дождя. — Игорь подошел к проему и осторожно выглянул, держа руки на виду. — Мы просто прятались от дождя.

Хозяин хутора — зрелый мужчина — в одной руке держал вилы, в другой на коротком поводке рвущегося пса.

— Как вы сюда попали?

— Мимо шли. — Игорь помялся. — Из Таллина.

— А что там?

— Там плохо.

Мужчина поджал губы. Велел:

— Отойди-ка…

Морозов отодвинулся. Хозяин заглянул внутрь, увидел детей.

— Что, все твои?

— Все мои, — спокойно ответил Игорь. — Мы сейчас уйдем…

Аня тяжело закашлялась.

— Болеет, — констатировал хуторянин.

— Да, лекарств-то нет. — Игорь развел руками.

— Оружие?

Морозов показал копье и нож.

— Давай. — Хуторянин взял копье, отставил его в сторону. Отвел собаку. — Выходи. Девочку веди в дом.

Игорь вынес Аню на руках.

— Куда?

— Сюда, — донеслось от крыльца. Игорь повернулся. Там стояла полная женщина в фартуке. Седые волосы были аккуратно заколоты в узел. — Она так кашлял,[8] что мы уже ночью слышали, что гости пришли. Проходи.

Женщина открыла дверь. Игорь проследил, чтобы все мальчишки вошли, и лишь тогда шагнул следом.

В доме было чисто, прибрано. На скамье лежало какое-то рукоделье и большой крючок, видимо хозяйка плела из полосок крепкой ткани. Несколько самодельных ковриков лежали у стола и посреди комнаты. Игорь замялся. Ботинки были грязными.

— Проходи-проходи, — махнула рукой хозяйка. — Вот, клади ее на кровать.

Игорь осторожно уложил Аню на покрывало, снял с нее ботиночки. Хозяйка принесла теплую воду, сполоснула девочке чумазое личико и ножки. Уложила под одеяло.

Мальчишки жались у дверей.

— Снимайте обувь, — шепнул им Морозов. — И живо на скамейку. Сидите тихо.

Вернулся хозяин. Он поставил копье Игоря в угол, кивнул головой.

— Уходить будешь, заберешь. — Он повернулся и обратился к хозяйке: — Они действительно были одни.

— Одни, — подтвердил Игорь.

— Что, в Таллине совсем плохо?

— Совсем, — ответил Игорь. — Люди одичали.

Хозяин поморщился, будто у него заболел зуб. Его жена вздохнула.

— У нас сын в Таллине. Не знаем, что с ним. Ждем каждый день. Тойво, — она кивнула на хозяина, — пробовал туда ходить. Искать. Дошел до Маарду.[9] Там его войска остановили. Никого не пускают. И никого не выпускают. Сделали какие-то там посты…

Она покачала головой.

— Мы, наверное, раньше ушли. А армию я видел… — Морозов замялся, не зная, как сказать. Перехватил косой взгляд Тойво.

— Сюда тоже приходят, — глухо сказал хозяин. — Иногда.

Игорь поежился.

— Не бойся, — успокоил Тойво. — В другой раз не скоро придут. Может быть, через недели две.

Морозов кашлянул. Сказал:

— Я видел, они поля вспахивают. Машины есть. Люди…

— Мне не нужно ничего сажать, — сухо ответил Тойво. — И таскать ничего не нужно. Мне вообще от них ничего не нужно. Это им вечно что-то надо. А у меня все есть.

Хозяйка сходила в сени, принесла каких-то трав, залила кипятком и теперь поила Аню этим настоем с ложечки. Девочка хмурилась и смешно дула на отвар.

— Это кора… Paju…

— Ивы, — перевел Тойво. — Кора ивы.

— О! — Хозяйка щелкнула пальцами. — Точно. Хорошо жар снимает. Надо пить чуть-чуть. — Она кивнула Игорю на печку: — Там возьмите. Кушать же хотите, наверное.

— У нас есть… — засуетился Игорь, раскрывая мешок.

— То, что у вас есть, спрячь. — Тойво положил руку Морозову на плечо. — Ты в гостях.

Он был слегка грубоват, но за этой грубостью пряталась человечность.

Тойво поставил на стол большой котелок. Снял крышку. Игорь заметил, как вытянулись шеи у детворы.

— Налетайте… Хлеба только нет.

Мальчишки мигом облепили стол, вытащили свои ложки, но замялись. Посмотрели на Игоря, ожидая разрешения.

— Ешьте, — кивнул Морозов.

— Ты тоже угощайся.

— Спасибо. — Игорь дождался своей очереди и зачерпнул из котелка. Маленькие кусочки мяса и какая-то однородная масса. — Что это за каша?

— Лопух. Не так вкусно, как картошка, но годится. — Тойво хмыкнул, глядя на детей, которые уминали кашу за обе щеки. Добавил: — Точно годится.

Он снова встал, слазил в подпол, водрузил на стол большую бутылку с мутноватой жидкостью. Рядом звякнули два стакана.

— У нас давно не было гостей. Солдаты не в счет. — Хозяин разлил самогон по стаканам. — Дикие яблоки. Есть невозможно, зато получается… — Тойво почесал лоб и неожиданно улыбнулся. — Кальвадос?

От самогона пахло сивухой и антоновкой.

— За знакомство. — Хозяин замахнул стакан залпом, даже не поморщился.

Игорь задержал дыхание и выпил одним глотком. Горло жестоко обожгло, дышать сделалось совершенно невозможно. Из глаз потекли слезы. Дети в ужасе смотрели на него. Игорь махнул им рукой: все, мол, в порядке. Шумно выдохнул.

Протянул Тойво руку.

— Игорь.

Пожатие у хуторянина было крепкое, ладонь твердая, как лопата.

— Закусывайте. — В голосе хозяйки послышалась настороженность, обычная для женщин, которые с подозрением относятся к спиртному. — Закусывайте!

— Баба моя строгая, — сказал Тойво, беря ложку.

— Говоришь ерунду, — засмеялась та.

Тойво налил еще стакан, встал из-за стола.

— Подожди-ка…

Он вышел, погремел засовами, вернулся. Поставил на стол трехлитровую банку с чем-то густым, янтарно-желтым.

Мед!

— Дай девчонке. Лучшее средство.

Хозяйка тут же намешала горячий напиток: малина, мед и еще что-то. Разбудила задремавшую Аню, стала ее поить.

— Угощайтесь, — кивнул Тойво мальчикам. Те тут же кинулись к банке.

— Осторожно, не разбейте! — прикрикнул Игорь.

— Да пусть хоть разобьют. — Хозяин махнул рукой. Поднял стакан.

— Где ж вы пчел взяли? — удивился Морозов.

— А чего им будет? — пожал плечами Тойво. — Пчела не ручная. Пчела всегда дикая. Только живет с человеком, если ей удобно. А если человека нет, тоже не беда. Ей что улей, что дупло — все равно. Пчела без человека может хорошо. Это человеку без нее трудно. Я слышал, что, если пчел не станет, то на всей Земле люди только четыре года проживут. Вот так. А мед, ну что мед… Если знаешь что делать, то не проблема и такой мед собрать. Дикий. И пчел переселить можно, чтобы удобно жили. Просто, — он хитро покрутил пальцами, — знать надо, как. Раньше в Эстонии закон был такой: кто дупло нашел с пчелами, тот знак свой ставит. И трогать нельзя. Если поймают, что взял чужой мед, то можно было живот резать и кишки вокруг дерева мотать. Потому что взять сладкое больше негде было. Почти, как сейчас.

Он помолчал. Налил еще по полстакана и закупорил бутыль.

Выпили.

— За этим, — Тойво постучал ложкой по банке, — приходили уже. Много обещали.

— Бандиты?

Хуторянин усмехнулся. Покачал головой.

— Военные?

Тойво кивнул.

— Мне не нравится, что они хотят делать. Не очень хорошая идея. — Он убрал бутыль. — Ты куда шел?

— В Россию, — ответил Игорь.

Тойво понимающе кивнул. Затем крякнул, махнул рукой.

— Вы оставайтесь, пока девочке лучше не станет. Живите. Потом решим. — Он поглядел на мальчишек. — Дети мне нравятся. С ними… шумно.

У Тойво они задержались на несколько дней. Дети осваивали новые угодья. Аня потихоньку шла на поправку. Да и у самого Игоря от постоянной работы днем и вечерних процедур с применением местного «кальвадоса» начала проходить боль в груди.

Морозов помогал Тойво, как мог. Работы было много. Они пилили дрова старой, но все же крепкой двуручной пилой. Расчищали лес. Хуторянин показал Игорю свои пчелиные угодья, несколько дуплистых деревьев, вокруг которых жужжали насекомые.

— Буду переселять по весне. Ульи сделаю. На поле поставлю. Цветение там большое. — Тойво погладил старую дуплистую березу. — Когда сын вернется, будет помогать.

Игорь соглашался и вновь начинал задумываться о будущем…

Кончилось все в один момент.

С вечера Тойво куда-то ушел. Вернулся поздно ночью, разбудил Игоря.

— Вставай!

Морозов проснулся сразу, вскочил, будто и не спал.

— Что такое?

— Вставай, уходить тебе надо. Девочку можешь оставить. А сам уходи. И пацанов забирай. — Тойво зажег лучину. — Пойдешь через овраг, там, где вчера ходили. Помнишь?

— Помню. Случилось-то что? — Игорь растолкал Андрюшку и остальных мальчишек. — Одеваемся, живо.

В его голосе, видимо, было столько тревоги, что дети послушались сразу, без вопросов. Они привыкли к тому, что в этом мире нужно делать и соображать очень быстро.

— В Таллине беспорядки, — пояснил Тойво. — Мне сказали, что стреляют. Обыски идут по хуторам, облавы. Так уже было, в самом начале. Нас не тронут, а вам попадаться нельзя. Уходите!

— Понял… Аня пусть с вами… — Морозов осекся. Девочка уже стояла в дверях, серьезная, собранная, с Сипсиком в руках. Позади нее маячила встревоженная хозяйка.

— Не хочет оставаться, — развела руки хуторянка. Брови ее страдальчески изогнулись. — Не хочет.

Аня подошла к Игорю и взяла его за руку.

— Понятно всё. — Морозов тряхнул головой. — Собрались, ребят?

Мальчишки уже натягивали на спины вещмешки.

Тойво сунул Игорю небольшую бутылочку «кальвадоса», горшочек с медом, вяленое мясо, похожее на бастурму, и свой нож. Крепкий, охотничий.

— Этот лучше. Идите.

Морозов остановился на пороге, пожал хозяину руку. Твердую и надежную, как и положено настоящему крестьянину.

Ночь была прохладной и безлунной. Морозову потребовалась пара минут, чтобы глаза привыкли к темноте. Он сориентировался, повернул через кусты в сторону оврага. Через десяток метров нырнул вниз, приглядывая за детьми.

Сзади послышался громкой лай. Игорь обернулся. За деревьями мелькали огни. То ли факела, то ли фонари.

Дети шли молча, старались не шуметь.

Миновав овраг, они пошли по краю леса. Потом вдоль небольшого заболоченного поля добрались до реки.

Тут Морозов остановился на отдых.

— Пап, — прошептал Андрюшка, — почему мы ушли?

Игорь отогнал налетевшую мошкару.

— Плохие дяди пришли, сын. Пришли плохие дяди, с которыми нам лучше не встречаться.

— Как раньше, да? Как бабай?

— Точно.

— А дядя Тойво?

— Он справится.

— Они его не убьют? — спросил Коля.

— Нет, — стараясь, чтобы голос звучал уверенно, ответил Игорь. — Нет, не убьют.

— А нас? — подал голос Олег.

— И нас не убьют. — Морозов достал из мешка соленое мясо нарезанное дольками, протянул детям. — Мы ж не дадимся.

Такая формулировка детей несколько успокоила.

Утро застало их в дороге.

И последующее — тоже…

Через несколько дней путешественники уперлись в большое болото. То ли Игорь ошибся в выборе направления, то ли ландшафт сильно изменился, но широкая трясина здесь перегораживала дорогу и тянулась до самого горизонта.

Обходя по краю топь, Игорь обнаружил торчащий из воды ржавый указатель. Видимо, тут действительно залило дорогу. И хотя впереди была ровная зеленая поверхность из травы и лишайников, Морозов накрутил не один километр в поисках брода, прежде чем решился ступить на этот опасный ковер.

Шли друг за другом, след в след. Игорь прощупывал дорогу палкой, часто оборачивался, старательно обходил «окна» открытой воды.

Пару приходилось сворачивать в сторону, когда почва под ногами неожиданно начинала проседать и наполняться холодной водой. Однажды из-за корявых березок показалась лежащая на боку решетчатая ферма, ржавая до крайней степени, с круглым ретранслятором, торчащим у вершины. Телефонная вышка.

Солнце в очередной раз спустилось к горизонту, тени удлинились. Болото окрасилось красным. В воздухе стоял тяжелый дух испарений, но делать было нечего, нужно было устраиваться на ночлег.

Морозов выбрал более-менее сухой островок, расстелил покрывало, укрыл детей своим плащом. Аню положил в центр, сам устроился с краю.

Умаявшиеся мальчишки уснули мгновенно.

Морозов, закинув руки за голову, наблюдал, как исчезают за краем болота последние лучи солнца, как загораются первые звезды. На душе было тревожно, но несмотря на это он задремал…

Проснулся от того, что кто-то крикнул, казалось, совсем рядом.

Игорь вздрогнул, открыл глаза, сел. Быстро осмотрел детей… Все на месте.

Ночь, на небе молодой месяц, удивительно яркие звезды, Млечный Путь.

Вокруг никого.

— Почудилось, что ли?

Морозов обернулся. Он знал, что на болотах звуки разносятся очень далеко…

Снова кто-то протяжно и тоскливо закричал.

— Эээ-ге-гееееей!

Но кричали не рядом.

— Эээ-ге-геееей…

Игорь вскочил, хотел было крикнуть в ответ, но посмотрел на спящих детей и не стал. Сделал несколько шагов в сторону крика.

«Вдруг кто-то тонет?»

— Э-ге-гей!

Игорь пошел на зов. Ботинки зачавкали в тине.

И снова заголосили, но уже в другой стороне, чуть справа. Игорю даже показалось, что он увидел далекий огонек.

Туда!

Возможно, там кому-то нужна помощь!

Он зашлепал по воде, с трудом поднимая ноги, вязнущие в болотном иле. Когда Игорь остановился, чтобы передохнуть, крик раздался снова. И снова с другой стороны. Теперь это точно был зов о помощи… И Морозов побрел туда, откуда звали, с каждым шагом увязая все глубже и глубже…

— Пап?

Игорь вздрогнул. Огонек, маячивший прямо по курсу, исчез. Подуло свежим ветерком.

— Пап! Ты где?

Морозов обернулся и вдруг понял, что совсем недалеко убрел от своего островка, за ним оставался видимый даже ночью след.

В полумраке виднелась светлая головка Андрюшки.

— Тут я… — хрипло ответил Игорь, стараясь лишний раз не шевелиться. Он вдруг как-то разом почувствовал ту страшную засасывающую силищу, которая потянула его вниз, в черную глубину. — Спи… Не бойся. Я… пописать отошел…

— М-м… Ладно… — сонно пробормотал Андрюшка и забрался под плащ.

Игорь завалился на бок, широко раскинул руки. Правой ладонью ухватил жесткую траву кочки. Осторожно подтянулся. Подгреб под себя левой. Трясина медленно, словно бы с сожалением отпустила его ноги. Чавкнула напоследок.

Выбравшись на сухое место, Морозов снял и выжал одежду. Ощупал себя и с омерзением содрал пиявок.

Дурно пахло гнилыми травами и болотным газом.

И никто больше не кричал. Огоньков тоже было не видать.

Чтоб хоть как-то унять дрожь, Морозов ходил туда-сюда, растирал замерзшие ноги и прислушивался к ночной тишине, втайне боясь снова услышать крик.

— Чертовщина, — произнес он наконец, выплескивая накопившуюся злость. Но тут же понизил тон, чтобы не перебудить детей. — Чертовщина… Развелась, понимаешь, чертовщина по лесам. Без человека. Совсем распустилась, сволота. Нежить, твою мать…

Он дрожал и матерился до самого рассвета. А утром отчетливо понял: загнанная «кальвадосом» в глубину организма болезнь вернулась. С подмогой. Ночная прогулка в трясину, мокрая одежда и обувь довершили дело.

Игорь тяжело кашлял, то и дело вытирал со лба испарину, но старался казаться бодрым. Он выпил немного самогонки, надеясь унять простуду, и повел свой маленький отряд дальше через болото.

Это был долгий и утомительный день, из которого запомнилось только одно. Посреди топи торчала черепичная, заросшая мхом крыша. А из чердачного окошка смотрел на мир ветхий, невероятно древний дед, с ввалившимися глазами и сухой, морщинистой кожей.

И до того жутким был его взгляд, до того сильно веяло от него страшным бесконечным безумием, что Игорь даже подойти побоялся. Да и не смог бы — вокруг была сплошная жижа.

Чем старик там питался, застрявший между небом и черной водой, затопившей его прежнюю жизнь? О чем думал, очнувшись в этой жуткой ловушке?

Морозов шел и шел без привала, чтобы уйти подальше от страшного дома. Шел и шел, подгоняя детей. Шел и шел. Шел и шел…

К вечеру они вышли на край болота. Там Игорь и упал без сил на сухую траву.

Весь следующий день он провалялся. Его хватило только на то, чтоб распалить костерок и просушить одежду. Комары жрали нещадно, но мерзкие кровососы были меньшей из бед.

Игорь чувствовал себя отвратительно. Болела голова, трудно было дышать, он часто заходился кашлем. Поднялась температура. Несмотря на солнечный день, Морозову было холодно, он жался к костру, норовил натянуть еще мокрую одежду. Выздоровевшая Аня с ложечки кормила его медом. Укладывала рядом с Игорем свою куклу. Андрюшка с пацанами собирали сушняк.

К ночи небо опять затянуло сплошной пеленой облаков. Морозов нашел в себе силы, чтобы соорудить простенький шалаш из прутьев. Накидал сверху мха и лапника, ободрав для этого единственную на этом берегу болота елку.

Вечером ему полегчало. То ли мед помог, то ли просто надо было отдохнуть после сложного перехода. Игорь собрал одежду, пропахшую дымом, но теплую и высохшую, проследил за тем, чтоб дети сидели на сухом и были сыты. Сварил простенький бульон. Запасы провизии подходили к концу. Соленая рыба подмокла и испортилась, пришлось выбросить ее в болото. Мясо, просоленное значительно лучше, держалось, но его осталось не так много. Нужно было ставить силки или искать водоем с рыбой.

Несмотря на улучшившееся общее самочувствие, в груди неприятно покалывало на вдохе. А на плечи давила отвратительная слабость.

Хотелось лечь и сдохнуть. Прямо тут, посреди эстонского болота. Избавить эту страну от лишнего мигранта…

Очень может быть, что раньше Морозов так бы и поступил. Но с ним были дети. Игорь понимал, что, кроме него, о пацанах и девочке совершенно некому позаботиться. Так уж сложилось. А значит, нужно было бороться до конца.

Он боролся. Утром, несмотря на лихорадочную дрожь, Морозов поднялся на ноги, разогрел в углях остатки бульона. Накормил свой детский сад.

И они пошли дальше, на встающее солнце, которое было едва-едва видно из-за облаков.

Им повезло, дорога шла через вересковую пустошь, где торчали из земли проржавевшие вышки ЛЭП. Идти тут было значительно легче, чем по лесу. Конечно, маленький караван можно было легко обнаружить издалека, но сворачивать в лес Игорь не хотел. Помня ночные приключения на болоте, он стремился уйти от топи как можно дальше, желательно — по прямой.

Он вспоминал крики в ночи, что едва не сгубили его. Что это было? Галлюцинация? Морок?

А если нет?

А что если за то время, пока не было туристов, охотников, грибников, всех этих шумных, любопытных людишек, которые лезут повсюду, берут, ломают, ищут, в болоте зародилось нечто иное?..

От этих мыслей становилось жутко. Проще было списать все на глюки от усталости и болотного газа…

На дороге появился человек.

Игорь остановился, придержал детей, покрепче перехватил копье.

Молодой парень, у которого еще и щетина не начала расти, стоял подбоченившись. На голове у него была повязана линялая бандана. Длинные волосы были спутаны — то ли дрэды, то ли от грязи слиплись. Парень был один.

— Ты кто? — бесхитростно спросил он.

— Человек, — пожал плечами Игорь. — Если твоя территория, то мы не претендуем. Мимо идем.

— А куда? — оживился парень, оглядывая детей.

— В Россию, — устало ответил Морозов. Повторять одно и то же уже поднадоело.

— Так ты по адресу, мужик! Пойдем… — И он, бесстрашно повернувшись к Игорю спиной, зашагал в сторону от дороги.

Прибить парня сейчас ничего не стоило. С чего это он такой смелый?

— Эй, ты куда?

— Пойдем-пойдем. Не бойся!

Поколебавшись, Игорь пошел следом. Дети засеменили рядом.

По пути парень быстро ввел Морозова в курс дела. Оказывается, неподалеку от Кохтла-Ярве[10] сформировался лагерь беженцев, в котором не было централизованной власти. По словам парня, в лагере царил мир и «договорные отношения». Одним словом — община хиппи. Про действия эстонских войск ребята в лагере были наслышаны, поэтому и выставляли шустрых дозорных на дальних подступах, чтобы те могли вовремя подать сигнал.

— А чем вам сигнал поможет? — не понял Морозов.

Парень пожал плечами.

— Ну как… Мужики же у нас тоже есть, сам понимаешь. Если что, вломим. Главное, чтоб врасплох не застали.

— Вломите? — переспросил Игорь.

— Ну да, — фыркнул парень. — Из эстонцев вояки никакие.

— С чего ты взял?

— Это все знают.

Игорь вспомнил, как хладнокровно офицер застрелил пытавшегося сбежать пленного. Но покосился на хиппующего дозорного и не решился втолковывать ему то, что эти «никакие вояки» сметут весь их Вудсток за четверть часа.

Вскоре показался лагерь.

Тут действительно было много людей. После того, как Морозов ушел из Таллина, он впервые видел столько народу в одном месте.

— Осторожно тут… Под ноги глядите, — пробормотал парень. — Тут… туалет как бы…

Пространство вокруг лагеря было и впрямь густо «заминировано», отсутствие централизованной власти, выдаваемое за достоинство, на деле оборачивалось изрядным бардаком. По крайней мере, санитарная обстановка оставляла желать лучшего.

Сам лагерь располагался на большом поле. Поднимались к небу столбики дыма от костров, около жилищ готовили еду. Тут были старые брезентовые палатки, простенькие шалаши из веток и травы, странные и уродливые постройки из неведомо где взятого пенопласта.

А некоторые спали вообще под открытым небом.

Игоря провели к центральной группе палаток, где жили семьями. Морозов увидел детей. Какая-то девочка, постарше Ани, попыталась разговорить Колю, но тот насупился и отошел.

Игоря помучили расспросами полуголые мужчины и женщины, которые, видимо, претендовали здесь на роль старейшин.

Морозов честно рассказал о себе все. Откуда он, и почему с ним столько детей. Осторожно упомянул о своих встречах с армией, намекнул о концентрационных лагерях. Сказал, что Таллин, по слухам, оцеплен, и сейчас там идут зачистки.

Когда он сообщил, что собирается идти в Россию, собрание оживилось. Как понял Морозов из сбивчивых объяснений, все беженцы собирались именно туда, потому что слышали, будто за Нарвской заставой жизнь несравненно лучше, чем тут. И еда есть, и работа, и вообще «сохранилась инфраструктура», потому что там ребята с головой дружат.

Игорь поинтересовался, был ли кто-нибудь там лично, но ему сразу же назвали несколько ничего не значащих имен тех, кто там был и все видел своими глазами…

С эстонской армией некоторые беженцы тоже сталкивались, но до реального противостояния дело не доходило. Северо-восток Эстонии традиционно был русскоязычным, поэтому новому национальному порядку тут было почти не на кого опереться. В лагере царила непонятная Игорю эйфория. Почти каждый был готов драться «с этими», но что делать в случае, если на них действительно нападут, не знал никто. Еду добывали по принципу: кто что поймал, тот то и съел. Слава богу, людей не жрали. Природа вокруг позволяла жить не впроголодь: рядом протекала река, было несколько озер. Кто умел — ловил рыбу. Кто не умел — собирал лягушек и разные травки. Редкие охотники, люди умевшие ставить ловушки и добывать вкусную дичь, были в почете. Многочисленные одинокие женщины вились вокруг таких завидных мужиков, как пчелы вокруг меда.

Это действительно напоминало Вудсток. Многие курили то ли дикую коноплю, то ли какую другую дурь, найденную благодаря «травникам-самоучкам».

Когда Игорь спросил, а чего же, собственно, все ждут? Ему ответили, что, мол, вот-вот, уже совсем скоро, они соберутся все вместе и пойдут табором в сторону границы. Потому что вместе легче, и вообще в единстве сила.

Морозов поставил небольшой шатер из кольев и покрывала на краю лагеря. Дети забрались внутрь и притихли. Андрюшка высказался за всех.

— Пап, а мы тут надолго? Мне… нам не нравится.

— Скоро пойдем, — пообещал Игорь. — Немного отдохнем и пойдем.

Игорю становилось все хуже и хуже. Простуда прогрессировала, любое движение было в тягость, от частого кашля болела грудь.

Он развел костер, вскипятил воду. На последнюю не очень свежую соленую рыбу выменял пучок трав: дикий лук, петрушку и какие-то корешки, которые тут повсеместно употреблялись в еду. Сварил из этого и солонины приличный суп. Накормил детей, поел сам и целый день спал.

Вечером к их шалашу подошел мужик из соседней палатки. Поболтать.

— Митяй, — представился он и пожал руку Морозову. — Из Таллина вы, да?

— Оттуда. — Игорь вытер со лба пот, подкинул в костер мелких дровишек.

— А когда ушли?

— Извини, календаря не было под рукой.

Митяй несколько секунд тупо глядел на Игоря, потом рассмеялся.

— Шутник… А я вот из Кохтла. Как очухался, сразу оттуда дунул. Ловить там нечего: одни развалины. Жмуриков — тьма. Собаки эти чертовы… Ужас.

Игорь угукнул. Надо было поесть меду, но светить запас при мутном знакомце было не с руки.

— Долго мотался, потом вот с ребятами лагерь этот нашли, — сказал Митяй и понизил голос: — А чего? Тут нормально. Баб много, все податливые… Им же тоже надо. А их много. Конкуренция.

Игорь не ответил. На конкуренцию он в Таллине уже насмотрелся.

— Вообще, думаю, что скоро двинем уже в Россию… Дойдем до границы, поклонимся. Мол, здравствуйте, вот и мы! А там уж разберемся… — Митяй продолжал улыбаться, у него явно было хорошее настроение. — Говорят, завод в Кингисеппе поднимают. Люди нужны позарез.

— Какой завод?

— Да вроде как что-то там с продуктами… Был же там какой-то…

— Фосфорит там был.

— Да? Ну значит, что-то такое там эдакое. Там же инфраструктура, все дела, руки нужны. Жратва, порядок. Все будет ништяк!

Он фамильярно толкнул Игоря в плечо. Морозов пошатнулся, с трудом удержался, чтобы не упасть.

— Что-то ты погано выглядишь. — Митяй озабоченно заглянул Игорю в лицо и прошептал: — Может, водочки? У меня есть… чуток. Дернешь, и к бабе. Я тебе найду нормальную. У тебя, смотрю, солонина есть. Сунешь шмат, и всё, порядок. К утру будешь огурцом!

— Огурцом? — Морозов невесело ухмыльнулся. — Зеленым и пупырчатым? Нет, спасибо… Я лучше человеком останусь. Отлежусь.

— Как знаешь…

— Скажи, а если эстонцы придут, что тогда?

— Да вломим им, делов-то, — отмахнулся Митяй. — Тоже мне вояки. Слышал, поди, что Эстония берется силами одной псковской десантной дивизии? Вижу, что слышал. Вот и все дела.

— Так тут-то не псковский десант.

— Ты не забивай голову… — Митяй оглянулся. — Во, смотри какая!

Мимо шла женщина. Молодая, стройная… Похожая на Лену…

У Игоря кольнуло сердце, общество Митяя сделалось совершенно невыносимым. Но тот, видимо, задерживаться и не собирался. Поднялся, потянулся.

— Пойду-ка счастья попытаю.

Митяй свинтил.

Игорь заглянул в шалаш, убедился, что дети спят, сходил за дровами в ближний лесок. В кустах кто-то барахтался, слышались охи-вздохи. Может, Митяй счастье свое нашел?

Морозов промаялся полночи, задыхаясь от кашля, а потом уснул тревожным беспокойным сном. Снились змеи, бегущие люди с пулевыми ранениями в головах, подступающая к ногам вода…

В лагере беженцев они провели несколько дней. Игорь старательно поправлял здоровье. Дети собирали лягушек, учились вместе с Морозовым ловить мелких зверушек, без особого, впрочем, успеха. Зато в ближнем озере клевало. За час-другой можно было натягать карасей, из которых получалась недурная уха. Только вот запас соли, взятый Игорем с хутора, таял.

За те дни, что они пробыли здесь, Морозов неплохо изучил лагерь. Он, не обращая внимания на лихорадку, ходил там и тут. Слушал, что говорят люди. Все чаще он опирался на свое копье, ставшее дорожной палкой. Посохом странническим, как сказал бы отец Андрей.

Настроение в лагере царило приподнятое. Все постоянно собирались двигаться в Россию, где всё хорошо, но никто не двигался с места. Кое-где уже заводились разговоры о грядущей зимовке.

Об эстонцах чаще шутили, чем всерьез опасались.

Слушая все это, Игорь с горечью понимал: опять он попал не по адресу. Эти люди никуда по-настоящему не собирались, а царившее вокруг благодушие было эйфорией страуса, глубоко засунувшего башку в песок, а задницу подставившего всем желающим…

Нужно было уходить. К тому же, детям в лагере не нравилось. Они не играли с другими детьми, держались вместе с Игорем, капризничали, чего раньше почти не случалось.

Но уйти было… трудно. Игорю казалось, что всеобщее настроение передается ему, словно еще одна болезнь: жить мечтами было так легко…

На третий день Морозов в поисках новых звериных троп зашел далеко от лагеря. Затаившись и подкарауливая в густом подлеске молодую косулю, он услышал далекий рычащий звук, от которого все внутри задрожало.

Мотор.

Снова.

Игорь быстро вернулся в лагерь, нашел группу так называемых старейшин и рассказал им все. Возражения и дебаты слушать не стал. Разобрал шалаш, накормил детей и пошел на восток.

Он понимал: беженцам оставалось жить считанные дни.

Вместе с Игорем не пошел никто. Зато дети аж расцвели после ухода из лагеря.

На каждом большом привале Морозов ставил силки и, преодолевая слабость, ходил на охоту. Увы, безрезультатно. От голода спасала рыбалка. Но кончилась соль, что создало сразу две проблемы: консервировать запасы больше было нечем, несоленая еда вызывала отвращение. Где взять соль в природе, Игорь не представлял. Становилось понятно, почему в средневековье белый минерал пользовался таким бешеным спросом.

Правда, у Игоря имелось, что предложить на обмен. Оставалось только найти тех, кто готов меняться…

Возможность подвернулась довольно скоро.

Вечером они вышли на окраину небольшого поселка. В крайнем доме горел свет, из трубы поднимался дым.

Игорь долго приглядывался к дому, пытаясь понять, насколько опасно будет контактировать с местными. Участок был ухожен, трава прокошена. На заднем дворе крякали утки. В небольшом загоне из свежеструганных досок топтался кабанчик.

Оценив обстановку, Морозов велел детям ждать, а сам пошел к дому. Стараясь сильно не шуметь, перебрался через ограду. От сырого вечернего воздуха сильно першило в горле. Душил едкий кашель, казалось, что грудь наполнена колючками.

— Па-а-ап… — донеслось из-за спины. Игорь вздрогнул, обернулся.

— Блин! Просил же подождать.

В горле запершило, Игорь закашлялся, плотно прикрыв рот рукой, чтобы не шуметь.

— Там страшно, — ответил за всех Коля.

Вся детская компания стояла у забора. Соваться в малознакомый дом с детьми Игорь не хотел. Слишком велик был риск…

Дверь распахнулась, и в грудь Морозову уперлась двустволка.

— Тихо… тихо… — сказал Игорь, давясь кашлем. — Спокойно…

— Что надо? — с акцентом спросил старик, щурясь.

Позади него замерла, прижав руки к груди, пожилая женщина.

— Я… — Игорь опять зашелся кашлем. Собрался с духом, проговорил: — Я не заразный, не подумайте. Я за солью зашел.

— За какой солью?

— За солью. За обыкновенной. Я просто мимо иду, с детьми… У нас соль закончилась.

— Дети? — Женщина подошла ближе.

Старик отодвинул Морозова к стене и покосился на ребятишек. Уточнил:

— Соль?

— Соль. Я поменяться могу… В мешке…

Дед снял мешок с плеча Игоря, протянул жене. Мотнул головой внутрь дома, мол, заходи.

— Tomas, lapsed…[11] — напряженно сказала женщина.

Старик сморщился, отмахнулся. Сделал пару шагов назад.

— Давай заходи, только без глупостей. Я стрелять умею.

Игорь зашел, держа исхудавшие руки на виду. Следом гуськом вошли и дети.

— Что ты тут делаешь? — спросил старик, запирая дверь. — Это эстонский поселок. Ваших тут нет.

— Просто мимо шел.

— Куда?

Игорь вздохнул.

— В Россию. Соль у меня кончилась. Поменяться хочу. Думал, у вас есть. Послушайте… — Игорь закашлялся. — Я… кхм… Мы пойдем отсюда, хорошо? Я не знал, что сюда нельзя.

— Все так говорят. Уже не первый раз. Эти ваши как тут обосновались…

— Беженцы?

— Не знаю. Я таких называю тунеядцы и бандиты. Мусор…

— Lapsed, — взволнованно повторила женщина.

— Ja! Ja! Ma tean! Ole vait![12] — рыкнул на нее старик и зло посмотрел на Игоря. — Сейчас мой внук придет. Тебе лучше уходить.

— Я про это и говорю. — Игорь через силу улыбнулся. — Уходим уже…

За дверью послышались шаги. Скрипнула створка.

«Приехали…» — мелькнула у Игоря мысль.

На плечо легла твердая рука. Сопротивляться и уж тем более давать отпор уже не было сил…

Их заперли в небольшой комнатке без окон. Наверное, в кладовке. Тут было темно и тесно. Вшестером даже не сесть.

— Пап, — дрогнувшим голосом прошептал Андрюшка. — Пап, зачем нас закрыли?

— Ничего страшного, — тяжело дыша, ответил Игорь. — Ничего страшного, сын. Все будет хорошо. Просто недоразумение.

— Недозару…

— Недоразумение.

— Ага. Что это?

— Это когда люди ошибаются, а потом понимают, что поступили неправильно и-кх… — Игоря опять прошиб кашель.

— Мне страшно, — признался Коля.

— И мне, — подтвердил Олег.

— Ничего-ничего, — постарался успокоить детей Морозов, борясь с приступом кашля. — Это просто… кхм… ерунда.

Он прислушивался к происходящему за дверью. Двое эстонцев, молодой и старый, о чем-то спорили. Как «оккупант» Игорь языка толком не разумел, но интонации ему очень не понравились.

Внук, надо сказать, у дедушки был что надо. Метра два ростом, белокурый. Хоть сейчас на плакат.

Судя по «Калашникову», который был наставлен на Игоря вместо дедовской двустволки, внук был членом Кайтселийта. Добровольного ополчения, организации, которая в национальном вопросе частенько была «святее Папы римского».

Уж лучше бы Морозова взяли за жабры солдаты…

Дверь внезапно распахнулась, и Игорь чуть не вывалился наружу.

— Выходи, — велел внук. Качнул стволом автомата. — Давай-давай.

Морозов вышел, делая детям знак «не высовываться».

— Что пришел? Хотел грабить? — По-русски молодой эстонец говорил плохо, приблизительно так же, как сам Игорь по-эстонски. — Я тебя буду стрелять. И всё.

— Я хотел попросить соль, поменяться… — Взгляд Игоря упал на мешок. Не хватало меда. Бутылка с «кальвадосом» стояла рядом. Пустая. — Понятно…

— Mida?[13]

— Да ничего уже.

— Что пришел? Хотел грабить?

Игорь покосился на старика. Тот сидел за столом, хмурый и злой. На пленников не смотрел. Женщины видно не было.

— Хотел грабить или попрошайка? — Белобрысый ткнул его стволом автомата.

Морозов промолчал. Говорить с пьяным засранцем, которому дали в руки автомат и объяснили, на кого этот автомат можно наставлять, не хотелось. Да и о чем с ним, собственно, говорить?

Картина была ясна, как день.

Подал голос старик. Молодой ему ответил — резко, как плюнул. Игорь ни черта не понял. Ему показалось, что дед не особенно заинтересован в том, чтоб ставить гостя к стенке. Оставалась призрачная надежда, что умудренный жизнью старик сумеет найти подходящие слова, чтобы успокоить воинственного внучка.

«А ведь беженцев с дерьмом равняли не армейцы, — неожиданно подумал Морозов. — А вот эти… добровольцы».

Хуторяне продолжали активно ругаться.

Игорь прикинул шансы на успешный побег. «Дверь не закрыта. Копье снаружи оставил, когда входил под дулом ружья. Вещи… черт с ними, не так много осталось. Веревка под силки в кармане. Как-нибудь… Главное, шибануть молодого чем-нибудь. Может, сковородой? Эх, если б не дети… Они ведь могут не сориентироваться…»

Игорь сделал полшага в сторону плиты.

Белобрысый резко обернулся, ткнул в Морозова стволом и плотоядно оскалился. Сердце пропустило удар. Игорь приготовился к вспышке и боли…

Но тут случилось то, чего Игорь никак не ожидал.

Из-за спины вынырнула маленькая светловолосая фурия. Яростная и неукротимая. Аня с разбегу ударила молодого кайтселийтчика в живот головой и завопила.

По-эстонски!

— Аня, стой! — заорал Игорь.

Но было поздно…

Подвыпивший юнец, хлебнувший вместе со спиртным и власти, махнул левой рукой, продолжая в правой держать автомат. Удар пришелся девочке по скуле. Аня вскрикнула и отшатнулась.

Белобрысый схватил ее за горло.

На миг возникла страшная пауза.

Мальчишки замерли у двери кладовой. Старик исподлобья уставился на внука.

А Морозов неожиданно понял: сейчас он может… всё.

Ярость ослепительным потоком ударила в голову.

Игорь одним прыжком очутился у плиты, схватил тяжелую чугунную сковороду, которая оказалось горячей, толкнул белобрысого под руку, уводя автомат вверх, и врезал ему по башке. Гулко бамкнуло.

Морозов выпустил сковороду и метнулся к двери.

— Бегом! — просипел он, выдергивая из ослабевшей руки эстонца придушенную девочку и вскидывая ее себе на плечо. — Все бегом!

Дети высыпали на улицу.

— Живо за мной!

Игорь понесся, как обезумевший лось, проламываясь через кусты.

Кашель рвал легкие изнутри. Дышать было нечем. В груди пылал огонь.

Но останавливаться было нельзя! Ни в коем случае нельзя!

На бегу он успел пересчитать детей… Пока все на месте, это главное…

За спиной громыхнула очередь.

Что-то сильно толкнуло в спину, но боли не было.

Игорь перекинул Аню на другое плечо и нырнул в овраг, примеченный еще днем. Пробежал по его дну до конца, притормозил, оглянулся.

— Все тут? Андрей! Коля, Олег, Максим…

Мальчишки были в сборе — запыхавшиеся, перепуганные, окрысившиеся, словно маленькие хищники.

Аня не шевелилась.

«Неужто придушил, сволота белобрысая…» — мелькнуло в голове.

За спиной раздался треск. Морозов сорвался с места, и побежал, подгоняя пацанов, в обход чертова поселка.

Бежал и бежал, чувствуя, как груз на плече становится все тяжелее. Потом шел. Шел, не слыша просьб остановится и передохнуть, шел, не решаясь остановиться, шел, не смея даже взглянуть на бледное лицо девочки…

Аня умерла сразу. Пуля попала ей под лопатку.

Игорю хотелось выть, кататься по земле, жрать ее… Но он не мог, нельзя было пугать детей. И без того им досталось слишком много.

Утром он, надрываясь кашлем, вырыл палкой могилу. Долго копать не пришлось: девочка была совсем маленькой.

Примолкшие мальчишки собрали голубых васильков. Укрыли Аню одеялом из цветов в последний раз.

Синие цветы, черная земля и светлые волосы.

Как зарыл могилу, Игорь помнил плохо. На сознание наполз странный искристый туман, мешавший сосредоточиться. Мальчишки вроде бы, как могли, помогали ему. Максим плакал. Коля утешал его, гладил по голове. Олег молча стоял в стороне.

Потом Игорь еще долго сидел у свежего холмика, прижав одной рукой к себе Сипсика. Замызганная матерчатая кукла глупо улыбалась, глядя на мир глазками-пуговками.

Игорь очень боялся погони, старался делать длинные переходы. Детям было тяжело. Максима временами приходилось нести на плечах. Остальные пацаны терпели, но было видно, что сил у них почти не осталось. Развести огонь толком не получалось, небо постоянно было затянуто облаками, моросил дождь. Ночью грелись, сбившись в кучу. Ели что под руку попадется, сырое и несоленое.

В груди теперь болело постоянно. Сильно. Игорь то и дело сплевывал рыжеватую мокроту, его бил озноб. А после того как они попали под ливень, он целый день провалялся под разлапистой елью, стараясь прийти в себя. Проваливался в забытье, снова возвращался в реальность. И опять терял сознание… Как маятник — туда-сюда.

Андрюшка поил его водой.

Лучше Игорю не стало. Но все же он нашел в себе силы, чтобы подняться и снова идти. Идти туда же, куда и раньше.

На восток.

Несколько дней подряд параллельным курсом с ними трусила небольшая собачья стая.

Псы приглядывались к выдыхающимся людям, прикидывая шансы на успех. Игорь хрипло кричал, когда они подбирались слишком близко. Кидал в них камни и палки. Собаки, рыча и огрызаясь, отходили. Пока еще они были сыты. Просто думали о будущем, потому и не отставали.

На пути попадались выжженные деревни. Кое-где на деревьях болтались висельники с выцветшими табличками на груди…

Зачищенная территория.

Игорь смутно вспоминал виденную в юности немецкую книгу периода Третьего рейха, в которой на территории балтийских государств были напечатаны проценты неполноценных в расовом плане народов. На Эстонии стояла крупная надпись: JUDENFREI.

Сейчас, как и тогда, «всяких прочих русскоязычных» к полноценным никто не причислил. И старательные ребята, которые один только сатана знает, каким образом сохранились с тех давних пор, когда герр Гейдрих составлял свой печально знаменитый отчет, снова принялись за работу…

— Пап, что это? — спросил как-то раз Андрюшка, указывая на дымящиеся развалины очередной деревни.

Игорь долго молчал, а потом тихо ответил:

— Обыкновенный фашизм.

— Что такое… фашизм? — ребенок будто попробовал незнакомое слово на вкус. И, судя по кислой мине, оно ему не понравилось.

— Это когда всё совсем плохо, — сказал Морозов. — Когда хуже некуда.

Морозов спустился вниз, дети пошли следом.

Около одной из сохранившихся стен лежали обугленные тела. Стоял мерзкий, густой запах. Вдоль улицы бежала рыжая с подпалинами собака с костью в зубах.

Дети с немым ужасом взирали на смерть и опустошение.

— Тут больше нечего делать, — совсем тихо произнес Игорь.

И они пошли дальше.

На восток.

Нет, конечно, он помнил и тех хуторян, что приютили их, когда была гроза. И того доктора, который был убит за то, что пытался остановить ад. Конечно, помнил. И наверняка было еще немало других прекрасных людей, которые не слишком морочились на предмет расовой чистоты одного мужика и пятерых… четверых… бездомных детишек…

Но сила, видимо, была не на стороне этих людей.

Морозов не верил в то, что Россия устояла, что где-то под Кингисеппом строится завод, где нужны рабочие руки, не верил, что сохранилась какая-то мифическая «инфраструктура». Он не верил и в то, что их там кто-то ждет. Кому нужны лишние рты? Игорь понимал: благополучная Россия — просто сказка для тех несчастных, что остались за его спиной. Светлая сказка, где все хорошо.

Но из всех россказней, что были накручены вокруг этого образа, одна-единственная была правдой: там говорят на одном с тобой языке. И этот факт перевешивал едва ли не все остальные.

Игорь вел детей на восток…

Они шли вперед. Медленно, но верно. Взрослый и четверо пацанов.

Мигранты.

Собачья стая, что трусила рядом, наглела. Псы подбирались все ближе и ближе. Заступали дорогу, отходили с ворчанием, нехотя. Они чуяли, что самое крупное и опасное животное в стаде двуногой еды стремительно слабеет.

Кончилось противостояние тем, что Игорю из последних сил удалось подбить лапу самой крупной самки, догнать ее и зарезать. Псы разбежались, но не ушли. Стали держаться на приличном расстоянии.

Состояние Морозова с каждым днем ухудшалось, хотя ему казалось, что хуже уже некуда. Он все чаще бредил. По ночам его мучили видения. Морозов разговаривал с давно умершими людьми, о чем-то спорил с ними. И пока он метался в холодном поту, дети вытирали ему лоб, поили водой или просто гладили по голове.

Однажды, в один из редких уже моментов просветления, Игорь заметил, что Максим плачет.

— Ты чего, дружище? — тихо спросил Морозов.

— Он испугался, что ты умрешь, — дрожащим голосом пояснил Андрюшка.

— Нет. — Игорь покачал головой. — Нет…

Он почувствовал, что сознание снова ускользает, и улыбнулся.

— Не бойтесь. Я ведь… улыбаюсь… Значит, всё хорошо.

Утром Игорь встал, пересчитал детей и пошел.

На восток.

* * *

Его подобрали русские пограничники, патрулировавшие Нарву.

Наверное, нашли по детскому плачу.

Морозова бил чудовищный кашель. Ему, казалось, что он выкашливает куски легких…

Гарнизонный врач только руками развел. Сквозь бред и горячку Игорь услышал обрывки фраз:

— …пневмония… ничего не могу… странно, что вообще… дети…

Морозов пытался встать. Ему казалось, что он говорит. На самом деле, он только шевелил руками и хрипел. Зрение пропадало. Перед глазами все плыло…

Но временами он четко видел четыре мордашки, склонившиеся над ним. А иногда даже пять… Или это уже было не наяву?

И глядя на эти светлые лица, он улыбался. Через силу, давя кашель и боль в груди. Игорь улыбался, чтобы его дети не боялись.

И дети тоже улыбались, несмотря на то, что по их щекам текли слезы. Он знали, что он не любит, когда они плачут, но слезы сами текли. Пацаны гладили Игоря по слипшимся волосам, помня, что больному человеку надо знать, что его любят, что жалеют. От этого и здоровье прибавляется, и болеть не так тяжело…

Пограничники переправили Морозова в Иван-город, определили в лазарет. Но и там дети не оставили его, наотрез отказавшись уходить. Игорь до конца чувствовал их мягкие ладошки.

И улыбался, чтобы не боялись…

Так и умер.

Улыбаясь.

* * *

— Всё, — капитан Лукин кинул белый халат на спинку стула. — Отмучился страдалец.

В ординаторской сидел только майор Тишков да два медбрата, парни первого года службы.

— На кладбище? — спросил старший.

— Погоди, я детей уведу. — Капитан открыл нижний ящик стола, вынул графин, налил. Выпил одним глотком. Вопросительно посмотрел на майора. Тот покачал головой. — Как он вообще дошел, не понимаю. Детей куда?

Тишков вздохнул. Спросил:

— Накормили?

— Естественно.

— Давай-ка я с тобой пойду. В детском саду крышу уже починить должны были. Вот и определю их туда. К тому же, давно зайти обещал.

Лукин кивнул солдатам:

— Пошли.

— Погоди, капитан. — Майор помолчал. Тяжело поднялся из-за стола. — У тебя… конфеты какие-нибудь есть?

Примечания

1

Согласно информации Института русского языка, правильно по-русски пишется «Таллин», с одной буквой «н». Именно такое написание приводится в авторитетных справочных изданиях: «Географические названия», Е. А. Левашов, Санкт-Петербург, 2000, с.496, и «Орфографический словарь русского языка», В. В. Лопатин, Л. К. Чельцова, И. В. Нечаева, Москва, 1999, с. 323. (Прим. автора).

2

Пошел в задницу! (эст.) (Прим. автора).

3

Копли, Ласнамяе — районы Таллина. (Прим. автора).

4

Сипсик — популярная эстонская кукла, персонаж одноименной книги Эно Рауда. (Прим. автора).

5

Задница! (эст.) (Прим. автора).

6

Здравствуйте. (эст.) (Прим. автора).

7

Кто там? (эст.) (Прим. автора).

8

В эстонском языке нет разделения по полу. Поэтому фраза «девочка сказал», является вполне допустимой. (Прим. автора).

9

Город-сателлит Таллина, почти пригород. (Прим. автора).

10

Кохтла-Ярве — город на северо-востоке Эстонии. (Прим. автора).

11

Томас, дети… (эст.) (Прим. автора).

12

Да! Да! Знаю! Заткнись! (эст.) (Прим. автора).

13

Что? (эст.) (Прим. автора).

Content

Виктор Косенков
МИГРАНТЫ

Примечания