Есин Сергей Николаевич

Дневник. 2005 год. Часть вторая.

7 июля, четверг.

Вчера в Сингапуре объявили город следующей Олимпиады – это Лондон, а сегодня в Лондоне жуткий теракт с несколькими взрывами на транспорте. Здесь невольно вспоминаешь ту поддержку, которую свободолюбивый Лондон оказывал диссидентам, в том числе и чеченским. Связь здесь просматривается. Но начнем с утра. Мы-то к терактам начали привыкать: в Дагестане взрывы не прекращаются.

Рано утром, совершенно измученный последними событиями, уехал на дачу. На этот раз, коли без собаки, решил ехать на электричке. Не ездил таким образом уже, наверное, года два. Для меня это еще и некая разведка: метро, вокзал, электричка, транспорт в Обнинске до Кончаловских гор, потом дорога через кладбище.

Сразу обратил внимание на непомерно выросшую цену на железнодорожные билеты. Нынче до Обнинска – свыше 180 рублей. Сумма очень высокая, теперь уже из провинции в Москву в театр, картинную галерею, на литературный вечер не поедешь, а раньше это было возможно каждому. Но одновременно выяснилось, что деньги можно было и не платить: в моей социальной карте москвича, оказывается, есть льгота – бесплатный проезд на электричке. Это для меня фантастически удобно: езда в электричке, когда я один и без собаки, это два часа чтения. Я до него еще дойду. В Обнинске купил молоко, хлеб, сырковую массу, легко, за семь рублей, добрался до Кончаловских гор.

На кладбище выросла церковь, а рядом с ней еще какой-то дом и, кажется, еще, ограда выделила целый участок, где, наверное, будет сад. Центральная аллея заросла, асфальт весь растрескался, в ямах. Возле памятника солдату, который я помню еще с начала "перестройки", и куда, видимо, родители приходили ежедневно, появилась еще одна, свежая, с неувядшими цветами, могила. На фотографическом портрете хорошее русское лицо – должно быть, отец.

Всю дорогу читал. Начал, еще когда ожидал поезда, роман Оксаны Робски "Сознав повседневное". Это роман из короткого списка "Национального бестселлера", который я решил обчитать. Конечно, очень здорово сделан, хотя его не назовешь интеллектуальным. Компания тридцатилетних молодых дам, живущих в собственных особняках в районе Рублевского шоссе. У героини убит муж, и дальше – коллизии лета, мужниного адюльтера, бизнеса. И всё это на фоне экзотической, этнографически точно описанной жизни так называемого высшего общества. Всё очень выразительно: интерьеры, рестораны, туалеты… В одном только смысле представленная жизнь скучна: ни русского психологизма, ни движения мысли и искусства – ничего этого нет. Невольно сравниваю с романом Шишкина. Что же мне больше нравится? Я ведь понимаю, что и как пишется. А здесь еще только что прочитанная статья П. Басинского:

"…каждый имел определенное право претендовать на звание лауреата "Национального бестселлера". Кроме одного человека – Михаила Шишкина. Ему премию и присудили.

Дело, разумеется, не в том, что он живет в Швейцарии. Хотя (это мое частное мнение) это тоже немаловажный факт. Нынче стало модно играть в эдакий псевдодевятнадцатый век. Русский писатель должен непременно либо жить в Европе (именно в Европе, Америка не капает), в Швейцарии, на юге Франции, в Англии – еще лучше, либо обретаться где-то "между" Россией и Европой. И не знаю, какое уж – они там или здесь "едят сало "но моему национальному чувству это почему-то неприятно (именно неприятно, не больше того). Ну, учредите премию под названием "Изгнанники", или "Пилигримы", или "Вечный жид, но при чем тут "национальный бестселлер"?

Но главное все же в том, что Шишкин – писатель хороший и скучный. Умный, талантливый, приятный во всех отношениях. Но скучный. Читая его, надо уговаривать себя, как мамы нас уговаривали в детстве: "Ну, скушай еще ложечку! Ну, за папу! Ну, за бабушку! "Отчего это так – даже доказывать не стоит. Таков состав его эстетического организма. Причем, не зная Шишкина лично, я готов предположить, что в жизни это веселый, искрометный человек. Забулдыга какой-нибудь. Фаина Раневская в штанах. Ну и что?"

Несколько раз звонил по мобильнику СП. В Педуниверситете возникли сложности. Объяснять всё сложно. Некто понимает, что не подписать мои документы невозможно, но по сталинской бюрократической привычке что-то его тянет. "Наш ректор – член президиума ВАК, и вдруг зайдет разговор, а он будет не в курсе". Позиция очень подлая. От меня требуют унизительного для меня "личного контакта, хотя бы по телефону". Пока этого контакта не состоится, этот обрубок древнего мира наказал дело в ВАК не отправлять. Мне так хочется на все плюнуть, пусть пропустят положенные сроки, а потом я накатаю на этого динозавра хорошую жалобу его же ректору. И все же завтра напишу письмо ректору В.Л. Матросову, а в понедельник ему позвоню.

В доме всё напоминает мою собаку: миска, её подстилка. Просыпаясь, бросаю взгляд на кресло, где она спала: как ты там, собака? Её нет, и слезы приливают к глазам: может быть, собака с мамой?

8 июля, пятница. Будто вернулась молодость: встал в 4.30, попил чаю, закрыл дачу и – через поселок, перелез через ворота, которые закрывают на ночь, через нашу рощицу, через кладбище, мимо солдата и его отца – "на всю оставшуюся жизнь нам хватит горя и печали", – вверх, на Кончаловские горы, мимо дачи художника и – лесом до станции. Лес невероятно грязный и засоренный, поваленные и гниющие деревья, истлевший валежник. Пока шел по лесу, думал о новом романе. В 5.30 я уже сидел в электричке. В основном, мужики едут на работу. Сели, каждый приготовил по 20 рублей – на случай если пойдет контролер. Раньше контролеры брали 10, теперь 20.

В час был на "Народном радио". Довольно пустые радиоразговоры, критические звонки радиослушателей. Не было ни ощущения радости, ни ощущения подъема. Наконец-то подписали годовой приказ. Я уступил деканату Витю Гусева, но все же мои спортсменки, кроме одной, получат стипендию. Написал письмо В.Л. Матросову. Не еду, сначала долго вожусь с каким-то супом, похожим и на харчо, и на шурпу, вечером отправился в длинную, чтобы предотвратить надвигающуюся бессонницу, прогулку.

9 июля, суббота. Удалось прихватить с собою на дачу СП., замечательно ехали, все время болтая об институтских делах. Случилось маленькое происшествие. Только что вышел закон о пересечении непрерывной белой линии, санкции на этот счет серьезные, вплоть до изъятия водительских прав. Обгонял какой-то грузовик в заранее подготовленном милицией для ловли таких же идиотов, как я, месте, – милиция тут как тут. Усадили меня в машину и стали демонстративно меня стращать, сколько времени я потеряю, приехав к ним на разбор за своими правами. Полюбовная, которая заняла тридцать секунд, мне обошлась в 1000 рублей. Когда я уезжал с места происшествия, один из этой бандитской компании демонстративно стал против номера на своей милицейской машине, чтобы в зеркало заднего вида я не разглядел цифры. На даче все пошло по своему кругу, никакой интеллектуальности. Я поливал огород, красил решетки на окнах. Ездили в город, где купили пластмассовые кресла для дачи СП., смотрели ему двойные рамы на окна, но в результате я присмотрел рамы себе, вместо тех раздвижных, которые планировались для террасы. СП. читает мой роман. Потом была баня, и я рано уснул, только начав роман Димы Быкова "Эвакуатор". Здесь найдена прекрасная интонация и замечательный ход: инопланетянин, маскирующийся под нашего современника. У этого инопланетянина и землянки любовь, два этих образа заявлены прекрасно, полно, выпукло. Посмотрим, что будет дальше – я ведь читаю малый список "Нацбеста", – с моей точки зрения, это интереснее и глубже, чем роман Оксаны Робски, и значительно интереснее, чем роман Шишкина.

10 июля, воскресенье. Приехал в Москву, завтра уезжаю в Ленинград на съезд Книжного союза, нет сил даже собраться. Апатия. Вот замечательная цитата из романа Дмитрия Быкова. О любви. Я всегда полагал, что самое невероятное в романистике и самое искусственное – это любовь. Ведь запоминается лишь то, что либо синхронно твоим собственным ощущениям, либо диаметрально противоположно им – это рассуждение Виктора Петровича Астафьева, после того как он послушал сделанную на радио запись "Пастуха и Пастушки". Смысл его в том, что писать надо как бы по касательной. Не роскошные груди и розовые соски, а отблеск костра на плече… Похоже, я продолжаю свою работу над книжкой о мастерстве, дополняю книгу о творчестве.

"Особенность любви в том, что ее не вообразишь, как нельзя вообразить, скажем, горячую ванну. Есть вещи, которые словами не описываются, и они-то наиболее драгоценны. Как описать, что в комнате включили свет? Вошли, включили, все стало уютным и жилым, появилась возможность жить, надежда, гармония… Вот так и тут – включили свет, и началась жизнь, а когда ее не было, о ней и помыслить было нельзя. Все стало подсвечено, на все страхи и обиды нашлось универсальное "а зато", включился дополнительный двигатель – демпфекс, трансмутатор, кузельвуар. Никакое воображение, далее самое сильное, никакая память, даже крепчайшая, не заменит присутствия живого человека, любящего нас. Человек, любящий нас, поил нас чаем, раздевал нас, долго и с умилением смотрел на нас. Любовь и есть, в сущности, восторг и умиление при виде другого человека, но этого-то наиболее человеческого чувства мы почему-то давно не встречали не только на собственных путях, но и вокруг!".

В запасе большая цитата из Жане.

11 июля, понедельник.Отрывки дневника в записной книжке.

19 июля, вторник. Удивительный я установил сегодня факт, сдавая в библиотеку три номера "Знамени" с романом Михаила Шишкина. Я спросил, как читают у нас толстые журналы, которые мы выписываем в изрядном количестве. Вроде бы читают, но данных у библиотеки нет. Тогда сделали "следственный" эксперимент. Взяли первый номер за 2004 год журнала "Октябрь". В нем напечатан роман Аксенова "Вольтерьянцы и вольтерьянки", который нынче, через год после выхода в свет, получил "Букера". Неужели никому не интересно, за что? Неужели никому не интересен сам Василий Аксенов? Но дальше больше, в этом же номере, где начинался Аксенов, заканчивался роман Вацлава Михальского, который в том же году получил Госпремию. За что? Неужели неинтересно? Оказалось, неинтересно. За полтора с лишнем года, которые прошли и с выхода журнала, и с выхода этих, безусловно, заметных романов, в институте нашлось только два человека, которые брали его на руки. Вот так-то!

Днем наконец-то устроил встречу Софии Ромы, которая снова оказалась в Москве, с Лешей Козловым и Сережей Арутюновым, переводчиком. Возможно, все уже заканчивается и в октябре книжка выйдет в свет. Соня была одета в очаровательную кофточку, милая и очень воздушная.

Все время приходят родители, или звонят знакомые, которые хотят некого эксклюзива для отдельных абитуриентов, чаще всего собственных детей. Сегодня позвонила Алла Смехова, она вдруг озаботилась младшим Лавровским, которого я прочел и которому покровительствую, потому что талантлив. Приходила Марина Кулакова, которая настаивала на исключительных способностях своего сына и требовала, чтобы мы допустили его до экзаменов без аттестата зрелости, аттестат будет только в следующем году. Вчера был мальчик из Израиля, но с русским гражданством, у которого вместо аттестата была лишь справка о том, что после сдачи экзаменов ему аттестат выдадут. У каждого свой случай, все требуют исключения из правил.

Сегодня же сделал список тем для экзамена "Творческий этюд". Выбирал из того, что представили мне мастера. Интереснее всего были предложения Лобанова, Сидорова и Королева и, как всегда, Орлова.

1.Вы думаете, что обладаете литературным дарованием? Попробуйте доказать это на одной-двух страницах текста. В любом жанре (Е.Сидоров).

2. Три дня из жизни грузового лифта (В. Орлов).

3. За кого бы сейчас был Григорий Мелихов?

(В. Гусев).

4. Разговор в канун Победы в доме фронтовика о "монетизации льгот" (М. Лобанов).

5. Почему действие первого романа Кафки происходит в Америке, где автор не бывал? (Р. Киреев).

6. Оскар Уайльд: "Если писатель кого-нибудь отравил, это не аргумент против качества его прозы" (А.Королев).

Приехал с дачи Витя. Он вчера упал с мотоцикла и сильно побился, болит спина и ссадины на лице. Возил его в травмопункт на Ленинском проспекте. Сделали укол против столбняка. Сунулся с деньгами к медсестре, которая его обрабатывала, но она отказалась брать.

20 июля, среда.Вчера вечером написал первые строчки нового романа "Писательница". Как и всегда, только ощущения и какие-то неясные блики переживаний и иронии. Как и всегда, первые странички – некий запев, идущий скорее от себя, нежели от героя.

Утром вместе с Галиной Степановной Костровой ездил в "Олма-пресс", где вроде бы подписал договор на издание еще одного тома дневников. Познакомился с Людмилой Павловной Буряковой, с которой перезванивался по телефону. Милая оказалась женщина, из ее немногочисленных суждений одно оказалось очень интересным. Речь зашла о милом молодом редакторе Саше, которого я помню по предыдущим моим появлениям в издательстве, сейчас он праздновал свой день рождения. Саша еще и писатель, пишет фэнтэзи, выпустил уже три книги. Так вот, Людмила Павловна сказала, что теперь уже начинают говорить об авторах, которых специально не раскручивают и не толкают только после пятой книжки. Тут же обменялись мнениями о Коэльо и об Акунине. Это все подготовленные для рынка и вдвинутые проекты. Вот так и живем мы с навязанными кем-то книгами, с навязанными кем-то певцами.

Новости от нашей доблестной Марины Кулаковой. С присущей этому типу людей настырностью она, оказывается, побывала еще и в министерстве, где ей сказали то же самое, что и я: прежде чем ее очень, видимо, талантливого, как и все дети матерей такого типа, сына возьмут в институт, ему надо закончить среднюю школу и получить аттестат. Но недаром Марина с журналистской демагогией напирала на то, что у нас творческий вуз. Если Творчество, так, значит, для детей такого типа всегда есть поблажки и исключения. Она, оказывается, еще позвонила и набирающему курс Анатолию Королеву. Планы у Марины, наверное, были далеко идущие: как только бы мальчик поступил, стало бы ясно, что один он в общежитии жить не может, и к нему в комнату надо обязательно подселить маму.

Вечером звонил Миша Стояновский. По его сведениям, я попал в жернова между Педуниверситетом и ВАКом. В Педуниверситете считают, что ВАК обеспокоен просьбой специализированного совета разрешить мне повторную защиту. Но каким образом ВАК мог быть обеспокоен этим обстоятельством, еще не видя диссертации? Только под влиянием неких сил, естественно бабских и двуличных, нашего института или таких же сил Педуниверситета? Тут я вспомнил – проходило недавно по прессе, – что ВАК был действительно обеспокоен огромным количеством докторских диссертаций по педнаукам. Полагаю, что строгание подобных диссертаций не обошлось без педвузов, думаю, здесь много было блатного, а может быть, и купленного.

21 июля, четверг.Как по тревоге все… Девочка не подтвердила медаль. Все в компьютере на работе.

21 июля, четверг.Сегодня абитуриенты в 11 часов пишут изложение, это сделано потому, что в 10 у другой группы начинается ЕГЭ, в 16 часов у меня консультация по этюду. Все как обычно, отметить можно только идеальную организацию всего процесса, это дело рук Оксаны. Все тихо, спокойно, везде указатели, места пронумерованы, бумаги розданы, на столах вода, в туалет – под "конвоем" ассистентов, апелляций по ЕГЭ нет. Родители толпятся за воротами. Институтская охрана непоколебима.

Витя, несмотря на вчерашнюю температуру 38,5, все же уехал к себе в Пермь. Значит, дома стало посвободнее. Делал утром зарядку, ковер все еще пахнет собакой, ее запах и в машине.

Вечером опять передали о взрывах в Лондоне.

Принялся читать "Код да Винчи", оторваться невозможно, но понимаю: все это облегченно, поверху, бросил бы, но много подробностей, которые я знал неточно или не знал вообще, захватывает дух любопытства.

22 июля, пятница.День начался опять с борьбы за новый ударный талант. Это скромный и тихий мальчик Паша по фамилии Фельдман. Он, естественно, самый талантливый, многообещающий, одним словом – лучший. В его семнадцать лет у него похвальные грамоты, школьные выступления, даже книга. Как говаривал Бунин, любой смуглый юноша – это уже русский писатель. Пишу так иронично потому, что предельно раздражен родителями, особенно отцом – металлургом. Это особые люди, они все рассказывают о себе. Сам Паша, милый мальчик, любит Бродского, но и я его люблю. Он, как и положено, подавал документы на очное отделение и на заочное. Олеся Николаева, которая набирает семинар, пишет: "В стихах Павла Фельдмана есть поэтическое чувство, есть попытка выстроить стихотворение, а главное – чувство любви к поэзии. Я бы допустила его до второго тура". Но, видимо, чуть поколебавшись, О.А. добавляет: "P.S. Все-таки – минус. Слишком много – все! – чужое". Тут же рецензия Оли Тузовой: "В стихах Павла Фельдмана меня больше всего смущает напыщенность – автор никак не может снять котурны. Название книжки "Для чего-то я нужен России" говорит о недостатках вкуса. Стихи же – обычные юношеские вирши. О перспективности автора говорить трудно: он так молод, что, может быть, его стихи – чисто возрастное явление. Я бы отказала". На всякий случай стихи юного гения мы передали Сереже Арутюнову, который набирает семинар на заочном отделении. У Сережи несколько другое видение судьбы и стихов этого мальчика, Сережа пишет всегда как читатель "Нового литературного обозрения": "Юный ленинец, поражающий отнюдь не ленинизмом. Инкубационная реинкарнация советского (ультрасоветского) поэта шокирует пародийным звучанием в контексте произошедших со страной метаморфоз. Поэма "Небо над Берлином" выглядит совершенно по-иртенъевски, да еще с присовокуплением старинной песенки о сбитом Пауэрсе ("Мой "Фантом", как пуля быстрый…"). Ясно, что это плоды комвоспитания, замешанные на впечатлениях от патриотической компьютерной игры, симуляторы крайне популярные, экзотика! Газета "Завтра" была бы от Павла в крайнем возбуждении, и наперекор всем политиканам и дикарям мне слышится в абитуриенте классицизм, чистота помыслов, хрустальность, каковая обязана быть взятой на довольствие именно по причине острой конфликтности ее с миром… кажется, чистогана, если верно помню угрожающую кальку былых газет. Над пафосом Фельдмана будут смеяться, но каждый боец, пусть еще необстрелянный, имеет право на заводь, где его любят, и на светлые воспоминания лицейского толка. Голосую "за"".

Итак, на очном отделении Павел получил отказ, а вот с легкой руки Сережи Арутюнова мы все же решили допустить мальчика, золотого медалиста, до экзаменов на заочке. Но это решение до него вовремя не дошло, и уж коли нет, как посчитали первые рецензенты таланта, то мальчик стал устраиваться в другие вузы в Москве. Но на всякий случай заглянул и к нам в институт. Ах, талант есть! Почему такой разнобой, раз кто-то талант все же обнаружил? Вот тут папа и стал объяснять мне, что мальчик должен учится в другом вузе, а как в самодеятельную студию ходить в наш институт. Папа уже решил, что мальчик – великий русский поэт. Как же мне жаль этих дядей, которые портят судьбу своих детей! А в принципе, папа в понедельник позвонит, и я скажу ему: ну, пусть ваше чадо ходит вольнослушателем в какой-нибудь семинар. Если не поэт – сам отвалится!

В институте был Ваня Панкеев, много интересного рассказывал об авторском праве, которым он сейчас занимается.

Около шести вечера Н.М. Годенко, Т.А. Архипова и А.К. Михальская принесли проверенные изложения. Я оставался на работе, чтобы отбирать, сравнивая с конкурсными текстами, все, что более или менее талантливо. Но, как ни странно, двойка только одна. Даже более того – вот она диалектическая увязанность жизни, – ЕГЭ сыграл свою роль в некотором пересмотре наших критериев. Дело в том, что два первых раздела ЕГЭ являются некими тестами, которые проверяет компьютер, но последняя часть, похожая на изложение на заданную тему с требованием определенного объема – не менее 150 слов, проверяется экспертами-специалистами. И вот здесь-то и были выработаны некоторые новые критерии. Раньше мы, в принципе, больше обращали внимание на грамотность, грамматика и синтаксис всегда превалировали над смыслом. Критерии же по ЕГЭ подразумевали большую гармонию. Общая максимальная оценка здесь 100 баллов. Из них идеальный абитуриент может за грамматику получить 40 баллов, а вот остальные 60: за "логичность и связанность" – 10 баллов, за "самостоятельность суждений" – 10 баллов, за "обоснованность суждений, наличие обобщающих выводов" – 10 баллов, "лексическое богатство" – 10 баллов, "синтаксическое разнообразие" – 10 баллов.

Вот так мы, кстати, прошлись по одному из самых сложных наших будущих студентов, очень талантливому и достаточно неграмотному Мише Лавровскому – он едва получил четверку. Боюсь, в этом случае повторилось то, что случилось со мною, когда я поступал в университет. Девочки-аспирантки, проверявшие мое сочинение, поставили мне положительную оценку за смысл и воплощение при удручающем количестве грамматических ошибок. А почему бы мне не разработать к понедельнику что-то похожее для оценки творческого этюда?

Посовещаюсь с СП. и в выходные сделаю. И здесь я должен отметить, что ЕГЭ дает студентам больше шансов, чем обычный письменный экзамен.

Рано лег, весь вечер читал книгу Дэна Брауна.

23 июля, суббота. Утром – благо, что близко – уехал к СП. На участок, где я люблю бывать, потому что там светло, нет зарослей, как у меня, и солнечно. Раздевшись до трусов, все утро красил дом и чувствовал, что отдыхаю. Около пяти уехал в Москву, дождался возвращения B.C. с гемодиализа, взял ее и Мамая, и поехали в Обнинск.

Боже мой, какая прохлада, умиротворение и свежесть. B.C. всю дорогу рассказывает Мамаю о своих молодых путешествиях.

24 июля, воскресенье. Проснулся утром, полный печали. Во сне видел мою дорогую собаку Долли, которая улыбалась мне. Будто бы мы с нею купались в чистой и прозрачной воде. Сон хорош, но печально. Вот так иногда, со слезами, я вижу во сне маму.

Утром со страстью и вожделением написал пару страничек в роман. Боюсь сглазить, но, кажется, пошло. Это все плоды моих переживаний за последние дни. Весь вечер занимался разработкой некоего методического указания, которым должны пользоваться наши преподаватели, проверяющие этюды. До десяти пунктов не дотянул, сделал только восемь, кое-что подзаняв из методички по изложению. Пришлось за два пункта назначать по 20 баллов. Очень хорошо здесь мне подбросил СП. последний пункт, связанный с социальным началом у абитуриента.

Оценки на письменном экзамене

"Творческий этюд"

Работа оценивается из расчета 100 баллов

1. Тема, ее решение; полнота, адекватность –

до 10 баллов.

2. Фантазия, оригинальность видения – до 20.

3. Общий культурный уровень, эрудиция – до 10.

4. Умение создавать характеры – до 10.

5. Лексическое богатство – до 10.

6. Синтаксическое разнообразие – до 10.

7. Внутренняя логика – до 10.

8. Актуальность, связь с современными проблемами – до 20.

Шкала перевода баллов в традиционные оценки для всех экзаменов:

От 0 – до 31 балла– оценка "2"

32– 50 баллов – оценка "3"

51 – 69 баллов – оценка "4"

70 – 100 баллов – оценка "5"

25 июля, понедельник.Утром абитуриенты писали этюды. Я выехал на работу в половине восьмого. Люблю наблюдать, как наш двор наполняется молодыми людьми. В этом году, как никогда раньше, больше ребят, чем девушек, и у всех очень хорошие лица. На улице жара, одна девица-поэтесса явилась на экзамены в до предела короткой юбочке. Если бы ставили пятерки за ноги, ей можно было бы этюд не писать. Тут же стали появляться "страдальцы". За кого кто болеет, я не знаю, но уже во дворе я "оговорил" Марию Валерьевну Зоркую. В общем, педагогов, не участвующих в экзаменах, было чуть больше, чем мне хотелось бы. Всех развели по аудиториям, но перед этим я довольно долго объяснял нашим предам, как надо проставлять оценки и как посчитать, пользуясь разработанным мною "стандартом".

К сожалению, а это не так уж хорошо говорит о них, большинство абитуриентов взялись писать "три дня из жизни грузового лифта". Я бы уже снижал оценку ребятам, поддавшимся этой массовой теме, писатель даже на экзамене должны быть писателем и ставить перед собой более трудные задачи.

В половине третьего сидел на апелляционной комиссии, которую с ангельским терпением, тактом и очень уверенно вела Анна Константиновна. Есть девочки, очень бескомпромиссно борющиеся за свою судьбу. Была М.О. Чудакова, тепло и хорошо поговорили. Где-то она права и кое-каких страниц моих дневников мне стыдновато.

Ночью в "паузу бессонницы" минут тридцать читал "Код да Винчи" и, как только пришел с работы, тоже присосался к книге. Естественно, все время размышлял, чем она меня привлекает. Уж, во всяком случае, не детективным сюжетом. Конечно, как и любого полузнающего человека, в первую очередь меня волнуют исторические детали, скользкие мифы, иная, авантюрная жизнь. Но вечером я дошел до места, где начинается рассказ о новой религии и идет история Марии Магдалины, на которой вроде бы был женат Христос, и тут решил дальше не дочитывать. Какое-то нравственное чувство, если можно мне говорить о нравственности, остановило меня. Хорошо, что книжку я по своему обыкновению не купил, а взял на "прочит" в книжной лавке. Послезавтра верну ее Василию Николаевичу.

Пришло письмо от И.Д. Она все сражается с Б.Л и за свои деньги. Мне, наверное, не стоило называть сумму гонорара за редактуру, не будучи к этому уполномоченным. Борис сказал, что у нас, например, не всякий корректор пойдет на работу, где ему предложат двести рублей за печатный лист, – это почасовая ставка нью-йоркских уборщиц, как пометила в своем "невыдуманном" романе И.Д. Бедная, пока мы переписывались и она готовила свою звуковую книгу, ее 30-листный роман, заявленный как начало многотомной эпопеи "опыта жизни" автора, грозит оказаться никому не нужным: время меняется стремительно.

26 июля, вторник.Устроил себе выходной день. Среди прочего, после понедельника, с невероятной кучей расстройств, связанных в основном с эгоизмом наших преподавателей, которые просто безумеют, когда дело касается их детей и родственников, надо было взять некий тайм-аут, чтобы все это обдумать. Лучше всего это можно сделать в машине, когда проведешь часов шесть за рулем. Боже мой, какие разные мысли приходят в голову на дороге!

Вообще, почему я пишу этот дневник? Боязнь, что не ухвачусь за литературу, боязнь неизбежной паузы, которая возникает между сочинениями? А, собственно, почему такой огромный и подробный дневник написал Теляковский? Думаю, он понимал, что его служебное положение директора конторы императорских театров, этот ярко освященный перекресток, через который не только проходят сотни, тысячи людей, включая знаменитостей от культуры и первых лиц государства, но в сценических событиях которого отпечатывается время, эпоха, есть особое место, где соединяются в обширные воды текущие обычно по отдельности ручьи и речки, и само это место призывает наблюдать и записывать. Впрочем – что здесь скромничать? – так же и я понимаю свое служебное положение.

Из прошедшего не записал поразительную схватку с тремя героями нашего времени, в которых это время отразилось с особой наглядностью. На 15 тысяч оштрафовали институт представители экологической милиции за то, что мы, по разрешению инстанций, вырубили несколько деревьев вдоль ограды, однако не закрыли – это наш живчик Владимир Ефимович! – порубочный билет. Но все крутилось еще и вокруг сломанного бурей в пятницу дерева. Мы, оказывается, обязаны были дождаться представителя каких-то органов, который должен был подписать акт! Я с удовольствием, мстительно вписываю имя некой Инны Сергеевны Булановой из департамента природопользования и охраны окружающей среды, которая тупо и корыстно – может быть, эти экологические ведомства так же, как и ГАИ, отчитываются суммами штрафов и цифрами правонарушений? – отстаивала интересы бюрократии и ничего больше, а также двух экологических милиционеров, Геннадия Владимировича Королева и Эдуарда Викторовича Савельева. Вам, ребятки – здоровым, сытым, внутренне наглым и не желающим ничего слышать, чтобы, не дай Бог, не допустить до собственной души человеческую суть происшедшего, – лучше бы гоняться за ворами и жуликами, застраивающими сельхозугодья и водоохранные зоны вредными промпредприятиями, в крайнем случае – за угонщиками автомашин. Ждать, чтобы подписать акт! А сломанное дерево в это время висит над тротуаром Тверского бульвара и того и гляди окончательно рухнет на троллейбусные провода! Из своего тихого, ничего не понимающего в жизни писательского далека я шлю вам свое фэ и недружественное пожелание чаще самим попадать в так свойственные нашему времени бюрократические мясорубки!

Но, кажется, я слишком увлекся часто бурлящим в душе возмущением разнообразными препонами нашей работе. Итак, сел в машину, уехал в Сопово. По дороге заезжал в Ногинск, повидать Вадима, который уже много лет работает там акушером-геникологом. Вспомнили о покойном Ю.М., погоревали. Вадим говорит об огромном росте выявляемых у рожениц ВИЧ-инфекции и сифилиса.

А в Сопово все совершенно замечательно, так мне хотелось бы пожить здесь. Обнинск, как некая неизбежная предопределенность, мне уже надоел. Совсем другая атмосфера, воздух, знакомая мне с детства мебель, которую я туда свез и забыл, нет атмосферы общежития, просторно. Здравствуй, шкаф! В отличие от обнинского дома, который поднят почти на полтора метра, здесь все практически на земле. Осыпается красная смородина, кусты которой посадила еще Юля. Инструменты, так напоминающие мне о Юрии. Именно сюда надо бы возить B.C., ей уже тяжело подниматься по лестницам, но другая, переполненная Горьковская, дорога, на час дольше ехать. На обратном пути купил у старух на рокаде лисичек на 120 рублей. "Если бы была нормальная пенсия, разве бы я бегала весь день по лесу…"

Приехал, пришлось вызывать скорую – у B.C. 39.

Прочел фантастический рассказ Чудаковой из подаренной ею книжки. Может возникнуть претензии к некой стерильности языка, но как фантастический рассказ очень хорош. Во-первых, совершенно мужской и, во-вторых, с собственным, ярким и оригинальным содержанием. Длина жизни определяется не только временем, но и пространством.

27 июля, среда.Я, все еще под впечатлением слишком высокой оценки этюда одного из абитуриентов, залез в папку переводчиков и обнаружил, что попунктная расшифровка баллов отсутствует. Пришлось отсылать работы преподавателю и просить все доделать. Тут-то и возникла у меня мысль: насколько труднее при высоком балле маневрировать и аргументировать оценку. Здесь все легче проверить.

В седьмом часу стали собираться гости на клуб Рыжкова. Народа было много, потому что гостем стал министр культуры Александр Сергеевич Соколов. Была Доронина, Примаков, Абалкин, Бессмертных, Ганичев, ректор РГСУ Жуков, Тарануха, Шатров, Шебаршин. Сидел за столом рядом с Леонидом Ивановичем, разговорились, и я был поражен, как много он читает и знает. Не уверен, что столько читают современной литературы все наши профессора

Выступление Соколова, в моей записной книжке.

28 июля, четверг.После энергокризиса в Москве, естественно, пытаются отыграться на потребителе. В институт принесли новый договор со статьями, которые предусматривают в одностороннем порядке прекращение договора этим самым Мосэнерго и рассмотрение всех споров в "карманном" отраслевом суде. Мы задумались, как бы снизить потребление электричества. Возможно, придется переводить работу прачечной на дневные часы.

Сегодня же разбирались с некоторыми претензиями кафе "Пушкинское" проложить через нашу территорию газовую магистраль. Есть, конечно, и более сложные пути ее проведения, но и более дорогие. Сулят какие-то небольшие деньги, но испохабят, как я понимаю, весь двор. Буду противиться, как могу. Единственный вариант – оплата проектных работ нашей собственной линии электропередач. Нервов мне эта ситуация потреплет. Один из владельцев кафе, говорят, Эрнест. Но теперь на противоположной стороне Тверского бульвара строят еще целый комплекс, включающий и объекты питания, так будет дешевле варить, жарить и горячей водой мыть посуду.

В три начался и длился два с лишним часа экспертный совет по наградам. Лето, народа было мало, отсутствовал и Л. Надиров, который обычно это очень ловко ведет. Командовал совсем юный Алексей Сергеевич Локтионов и командовал тоже ловко, хотя, кажется, в искусстве как молодой работник министерства культуры не всегда крепок. Если уж телевизионные дикторы, с орфоэпическими словарями под рукой, путают ударения, то такие мелочи как реквИем, РАмзес, контральтО в устах директора правового департамента министерства культуры вряд ли стоят внимания. Все мы отнесли это скорее к оговоркам и крайней молодости, а парень, кажется, и не плохой, и энергичный, и веселый, и хочет сойти за своего в компании людей со знаменитыми лицами. Совет прошел без осложнений и достаточно справедливо. Накануне директор театра Ермоловой Гурвич (вписать бы имя-отчество) просил меня поддержать кандидатуру Владимира Андреева на орден "За заслуги перед отечеством" 3-й степени. Я, конечно, удивился, что такой известный и с действительными заслугами человек будет к своему 75-летию получать только третью степень. Вот она, неразворотливость русского таланта, уж какой-нибудь менее занятый и, естественно, талантливый "деятель" здесь бы уже получал вторую! На совете, конечно, Андреев не только не вызвал никаких нареканий, но и никаких обсуждений – здесь-то заслуги очевидны.

А вообще, повторяю, всё прошло спокойно, несколько дел отвергли, кое-где поменяли награды, в частности вместо медалей дали ордена почета трем пожилым артисткам МХАТ им. Горького. Здесь уже была моя инициатива. Кое-каких претендентов на заслуженного артиста перевели в заслуженные работники культуры. Как всегда – жалко у меня плохая память на имена и фамилии, – узнал много интересного из театральной и художественной жизни. А также из жизни высокой администрации. Например, выяснилось, что Хазанову, которому предлагают к юбилею тот же орден той же третьей степени, что и Андрееву – хотя он лет на пятнадцать-двадцать моложе, но и его заслуги как артиста, когда-то талантливо внушившего зрителям симпатию к робкому выпускнику "кулинарного" техникума, известны, не говоря уж о других, общественных, нагрузках, – четвертую степень давали "закрытым постановлением". А я-то наивно думал, что "закрытые" постановления, тем более по подобным поводам, закончились вместе с советской властью. Почему же тогдашняя власть сокрыла от общественности награждение артиста? Потому, что, как справедливо отметила еще в середине 90-х в своих "Записках стенографистки" моя замечательная Е.Я., его "силовая словесная атака, настоянная на едкой, злой иронии, направлена не только и даже не столько на недостатки нашей жизни, сколько на те добрые традиции, которые еще остались, поддерживаются в народе", и этот народ мог счесть награждение неуместным? Но ведь чаще власть вела себя напоказ безоглядно. Да и сейчас, во время последнего кремлевского вручения, когда с избыточно-благодарной фальшью спела на одноногой трибуне куплет Надежда Бабкина, среди награжденных оказался и кутюрье Валентин Юдашкин, в прошлом стилист Славы Зайцева. Он получил-таки звание народного, в чем экспертный совет ему отказал, хотя бы потому, что такого звания еще нет у его бывшего мэтра. Но кто-то позвонил, кто-то попросил, кто-то подсказал и тому подобное. Вообще ощущаю, что вкус у нашей верхушки своеобразный, я бы сказал – мещанский.

Начал создавать некий "ценник" для ведения собеседования. Надо признаться, что ЕГЭ дал поразительный импульс к разработке четких параметров оценки абитуриента, очевидно, что преподавателю при этом манипулировать оценкой будет значительно труднее.

29 июля, пятница.Уехал с работы довольно рано, до этого чуть не наломав дров из-за излишней подозрительности: собрался было за десять минут до начала экзаменов переменить преподавателей, принимающих экзамены. Как я уже писал, меня особенно беспокоит все, что касается переводчиков, куда и наплыв большой, и нажим на преподавателей и на меня велик. Туда пошел сам с двумя пакетами билетов, сам их перетасовал и один пакет сам же и роздал. По двум другим рядам ходил Алексей Константинович Антонов. До начала экзаменов я с ним походил по скверику, настраивая его на объективную линию поведения. Парочка оценок по этюду меня волнует, но здесь, как в делах о взятках, доказать что-либо, даже конкретно подумать – сложно. Вот так и буду жить со своим волнением.

Утром СП. отвозил в ВАК мое дело и диссертацию. Как мы и предполагали, все закончилось пока мирно, хотя с предрешенным завершением могло тянуться еще пару недель. По какой-то, для меня стыдной, причине я не пишу всех событий, сопровождавших дело с защитой в последние дни. СП. несколько раз звонил в Педуниверситет и, наконец, пошел на прием к вышедшему из отпуска проректору. Беседа была довольно многозначительной. Все оказались в патовой ситуации, в которую себя по малодушию поставили. СП. подвернулся вовремя, и разговор – а Сергей Петрович всегда добивается своего довольно жестко – как бы естественным образом заканчивал историю. Практически ее и не было, лишь по техническим причинам Педуниверситет на восемь дней задержал отправку дела, это бывает. Правда, мне это стоило месяца ленивых волнений, да и в таком я уже возрасте, когда и месяц играет роль. Но я думаю, Лубков еще и заглянул в диссертацию, а может быть, и в книги, которые ясно говорят, что это не традиционная, из воздуха, диссертация педагога и начальника. Диссертацию еще кто-то изваять мог бы, но кто напишет "Власть слова", из которой на 90 процентов диссертация и состояла.

30 июля, суббота. Еще в четверг вечером Максим сходил через площадь в "Новый мир" и принес верстку "Марбурга". Начал читать в пятницу, а сегодня утром закончил первую часть в полной уверенности, что мною написан гениальны роман. Боюсь, что Марк Авербух, письмо которого я, кажется, так и не вставил в дневник, прав. Аи, да Пушкин, аи да сукин сын! Конечно, меня обнесут на всех конкурсах и премиях, где должны были бы отметить, во всех местах и на всех тусовках, потому что я между правыми и левыми, "между патриотами и либералами, но я-то знаю и, уверен, публика это поймет и полюбит. Конечно, не молодая. Я знаю, что с таким стилем, как у меня сейчас, такого писателя нет. Вспоминаю мысль Пастернака, что поэт должен навязать себя обществу и публике. Наверное, он прав, но для меня это все теория. Удовлетворюсь пока замечательным письмом из Филадельфии.

10.6.2005

Дорогой Сергей Николаевич!

Многообразие чувств владело мной при чтении Вашего великолепного романа. Уже на двадцатых страницах затаил обиду, что захватывающее, обогащающее душу чтение будет длиться не бесконечно, что ещё сто страничек и моему наслаждению придёт конец. Думал и о том, какой замечательный литературный памятник изваян Вами и великим сынам России, и Валентине Сергеевне, и "братьям нашим меньшим".

Как щедра, богата, добра, талантлива, должна быть природа и мировосприятие их созидателя, чтобы задумать и с таким бесстрашием воплотить! Только зрелый человек, переплавивший в сердце своём "весь трепет жизни, всех веков и рас", обладающий энциклопедическим размахом знаний, способен воспроизвести, донести ярко и незабываемо этот мир до читателя.

Наконец – и это, конечно, далеко не всё, – как благодарен обязан быть Вам город Марбург за тысячи и тысячи новых туристов, которые по прочтении романа непременно сделают затесь в памяти своей об обязательности посещения его в ряду других культурных Мекк Германии: Веймара, Любека, Эрфурта.

В художественном отношении Ваш роман безупречен, воистину "Вдова Клико, брют. Год тысяча девятьсот шестнадцатый" (одна из эскапад Валентина Катаева в Париже). Сколько раз я восхищённо перечитывал слова, фразы, абзацы. До чего же они умелы, уместны, точны, незаменимы. Торжество художественного земледелия. Композиция романа – само совершенство. Как бесшумная бабочка, сюжет перемещается с одного героя, сцены, темы к другим, наращивая, расширяя художественную значительность и весомость, потом возвращается к ранее затронутым линиям без единого сбоя, нигде не упираясь в тупик. И когда все они в конце, не торопя читателя, подводят его к кульминации: лекции о двух гениях, со всеми едкими комментариями, внутренними монологами о природе мастерства лектора + интригующий аккорд с Серафимой, – то в моей, субъективной разумеется, оценке "Марбург" – эталонное произведение современной литературы. Очень жаль, что оно не было дано к моменту выпуска второго тома "Власти слова" (практика). В нём роман был бы очень уместен…"

Дальше цитировать не решаюсь, подожду вторую часть верстки, уже не 10-го, а 1 1-го номера с окончанием. Неужели я опять, через 20 лет, – в "Новом мире"!

Весь день с упоением занимался земледелием и хозяйством, потом топил баню, а в конце дня даже вставил стекло. Откуда у меня такая любовь к быту, огороду и строительству? В конце дня возникла новая мысль относительно газа. Не было счастья, так несчастье помогло, заодно мы переведем на газ и нашу столовую!

1 августа, понедельник.

Накануне позвонил Максим: завтра в десять коллегия минкульта. Самым любопытным для меня было бы лицезреть за одним столом А.С. Соколова и М.Е. Швыдкого.

Несмотря на летнее время, народ был, в частности, из людей, которые меня интересовали – Зайцев и Комич. Зайцев каждый раз ездит из Санкт-Петербурга, чтобы, кроме коллегии, как-то инициировать строительство второй очереди Национальной библиотеки. Он об этом сказал даже президенту, когда тот весной вручал ему орден. Как это похоже на всех нас. Во время этих вручений каждый что-то хотел бы оторвать для своего дела. Президент вроде бы сказал: "Будем работать". Михаил Ефимович тоже согласился и даже пообещал поставить этот объект в определенный федеральный список, но, по словам Зайцева, в последний момент из списка на федеральное финансирование в 2006 году этот объект вынул. Я ехидно заметил: Большой театр, театр Райкина! Может быть, это было и несправедливо.

Перешутился с сидящим напротив за столом директором института искусствознания Комичем. Это очень верный защитник Москвы от современного безумного строительства. Когда после коллегии я его подвозил к институту, то ехали по Кремлевской набережной. Сразу бросились в глаза два символа сегодняшней жизни: огромное колесо с пропеллером – реклама "Мерседеса" на Доме на набережной и крест на стоящем напротив храме Христа Спасителя. А еще раньше Комич напомнил мне мое собственное высказывание о состоянии архитектуры в Москве: "Чашки еще остались, но сервиза уже нет". Сразу добавил, что в своей новой работе он поименовал автора афоризма. Я подумал, как много людей последнее время рассказывают мне что-то обо мне самом или меня цитируют.

Но сначала о министре и руководителе федерального агентства. Сидели рядышком. А в интернете выставлено интервью Соколова: "Иск направлен в Таганский суд, – коротко сообщил г-н Соколов, через паузу добавив: – Мне в иске, по сути, предлагается воспроизвести опровержение сказанных мною в эфире ТВЦ слов, тем самым во всеуслышанье заявив, что отныне я тешу себя иллюзиями о полной непогрешимости чиновников федерального агентства по культуре; однако моя позиция всем известна, она не изменилась".

В повестке дня стоял вопрос о работе в Новосибирской области по реализации Закона N 131 от 6 октября 2003 г. Практически о том, что станет, в том числе и с культурой, после разрушения старой системы ее организации. Среди прочего это и подчинение ее местному самоуправлению, и финансирование на том же уровне. Говорили довольно много. Когда появлялся на трибуне кто-нибудь из молодых, мне хотелось получить синхронного переводчика, по крайне мере про себя я переводил их речи на русский язык. Особенно хорош был Александр Михайлович Лавров, директор департамента бюджетной политики Минфина. Я отчетливо понимал, как подобным новым бюрократам-технарям люди старшего поколения мешают выстраивать их замечательные головные схемы. Что все это затеяно с целью сократить затраты на культуру, очевидно. В этом отношении почти все выступающие говорили не о том, как развиваться дальше, а о том, чтобы спасти хотя бы то, что было. И все это выдается за реформы!

Про себя я на всякий случай готовил свое выступление, которое не состоялось. У меня были такие тезисы. Объясните мне, если бы мне было шесть лет (это цитата), хорош ли 131-й закон. Потом я говорил бы о библиотеках, и о необходимости семинара – все хотели методических семинаров – в первую очередь для руководителей. Безграмотность, идущая от руководства, распространена и внизу. Ряд руководителей, которых заставили культуру финансировать, решили передать библиотеки и музыкальные школы в минобраз. Дело не в том, что, скажем, гатчинская библиотека пополняется в основном из того, что я отсылаю подаренные мне издания. Но и купить книгу в городе негде. Книжная торговля в город, где меньше 100 тысяч населения, не приходит. Прежнее же книгораспространение разрушено. Писать дальше скучно.

Вопрос о рассекречивании архивов. Тут сталкиваются разные интересы – государственные и частные. Много глупости и беззакония. Мне иногда кажется, что над архивами так трясутся, потому что боятся прецедента: слишком рано начнут рассекречивать архивы сегодняшнего действия.

В институте. Видел Ю.И. Минералова, который рассказал мне свою версию о пасквиле в интернете.

Гриша Назаров получил двойку по русской литературе. "Сергей Николаевич, что делать?" Я посмотрел в его стихи – это настоящее. Пришлось обращаться к испытанному для талантливых двоечников приему: апелляции. К счастью, Ю.И. Минералов и Леша Антонов смилостивились, поставили 32 балла. У Гриши 95 баллов за этюд, – может быть, и пройдет.

Опять был стычка с родителями 15-летнего мальчика, которому Толя Королев поставил лишь 32 балла за этюд – нечто о телевидении, – видимо, сочтя его домашней заготовкой. Родители принесли мне его уже отпечатанным на компьютере. Где взяли? По памяти мальчик продиктовал? Надо проверить, есть ли в деле черновик? Если нет, появление текста у родителей становится совсем странным. Это четвертый или пятый конфликт с родителями. По крайней мере – их недовольство и всё опять то же самое в дальнейшем. Понятно? Полный от болезни ли от перекорма папа в конце воскликнул: "Надо уезжать из этой страны!". Вообще-то мальчик не сдал и русский устный. Но папа считает, что, хоть мальчику и пятнадцать лет, он уже драматург. Его пьесы шли в самодеятельности. Каждый пятнадцатилетний мальчик – русский писатель. Будьте уверены, если бы я или Королев любой текст этого мальчика нашли, как стихи Гриши Назарова, суперталантливыми, уж как-нибудь мы сумели бы что-то сделать с его двойкой. У нас есть испытанный прием: апелляция и ошибка преподавателя. К чести Гриши, после экзамена он пошел в библиотеку и прочел все, что о стихах Бунина раньше не знал.

Вечером приехал из Федоровского центра Саша Мамай. Ему пересадили роговицу за 20 тысяч рублей. Он проживет у нас еще неделю, будет заказывать контактные линзы на второй глаз. Мерку снимают в клинике в Сокольниках, а сами линзы готовят в США. Радоваться ли, что хоть что-то стало достижимым, или печалиться, что достижимым это стало лишь для богатых?

2 августа, вторник.Во-первых, пришли результаты письменного экзамена по английскому языку у переводчиков, они довольно безутешны. Под моим нажимом одной барышне поставили 32 балла, она наверняка не проходит, но девочка, по отзывам, очень хорошая. Двоек несколько, мне всех, естественно, жаль, но сделать ничего не могу.

Утром же меня взяли в осаду представители Краснопресненской управы и проектанты. Все они с поразительным упорством желают проложить газ для кафе "Пушкинское" через Литературный институт. Была представительница префекта Центрального округа, довольно милая женщина, которой я объяснил на местности, где они собираются работать с бульдозером и что мы – и город – при этом теряем. В том числе губим и несколько деревьев. Полное ощущение, что везде и крепко проплачено. Уж столько горячих заинтересованных лиц, так все готовы пойти на любые нарушения! После разговора у меня стало плохо с сердцем. Но разве кого-нибудь без затрат адреналина убедишь! Однако на этом не закончилось: завтра, совершенно измученный после собеседования, я поеду к пяти на совещание к префекту, вечером пришло по факсу приглашение. Я отчетливо понимаю, что дело мною будет проиграно, потому что, повторяю, полное ощущение немыслимых взяток, но важно не сдаться без боя!

Днем вместе с СП. подготовили "ценник" для собеседования.

Был Женя Рейн, отпрашивался на неделю в Нью-Йорк на публичные чтения в Национальной библиотеке. Ему за выступление дают 800 долларов и покупают билет. Мне так больно на него смотреть, он без денег, ждал открытия столовой, чтобы поесть. Один из крупнейших современных поэтов. Рассказывал, что Кушнер почти оглох. Напомнил мне эпизод, описанный мною в "Литературной газете", и все же спросил: правда ли, что Саша в Париже… Я сказал, что правда. Женя подарил мне крошечную книжечку с двумя повестями Виктора Гроссмана – "Еврейская попадья" и "Почетный академик". Одна о Пушкине и другая – о Чехове. Много интересных, тактично вставленных в текст исторических подробностей, ожившая эпоха. Запомнилось, жалко, что я этого не читал ранее.

Утром Толик отвез B.C. в больницу. Ее кладут в связи с ее вечерними температурами. Она мне уже несколько раз звонила: где у нее в сумке лежит то, а где другое? – собирал ее, естественно, я, спрашивала, как найти.

Ничего не писал о статейке в "Литературной России". В.Огрызко, друг нашего Максима, ведет, конечно, странноватую линию, о публикации даже не предупредил, статейка подлая, я набросал что-то вроде ответа, но не знаю, решусь ли напечатать или из презрения следы оставлю лишь в дневнике.

3 августа, среда.Невероятно трудный день, практически вымотавший меня целиком. Набирали семинар прозы. Как я уже писал. Толя Королев подошел ко всему очень скрупулезно, сделал рецензии на все 150 рукописей, завел толстую тетрадь, но по неопытности стал из нее во время собеседования зачитывать и вести беседы с будущими семинаристами. При этом до экзамена было допущено 47 человек в расчете, что часть не явится, но явились почти все. А отсеивать надо было чуть больше половины, работа тяжелая. В общем, эти беседы затянули и так длинный экзамен, почти не оставив времени, чтобы задать необходимые для оценки вопросы. К тому же, как мне показалось, было мало ярких людей и слишком много молоденьких, без всякого опыта, девочек на "фэнтэзи", чем сейчас и так засорена наша литература. Но прозаики – это вещь в себе, они не могут, как поэты, блистать во фрагментах.

К пяти, еще даже не подведя итогов экзамена, в совершенно мокрой рубашке уехал вместе с Влад. Ефим, на Марксистскую улицу к префекту Центрального округа Сергею Львовичу Байдакову. Это все по вопросу, уродовать нам или нет наш двор во имя подключения газа к новому ресторанному комплексу на Тверском. Пока шел по префектуре, сияющей, как церковь в пасхальный день, обратил внимание, сколько же в здание, в интерьеры, в мебель, в места работы, в компьютеры, в кондиционеры, в магнитные индикаторы на входе угрохано денег. Какие по этим просторным коридорам ходят сытые и хорошо одетые люди. После этих интерьеров наш институт выглядит штольней угледобывающей шахты.

Сели – человек пятнадцать – в небольшой зал заседаний, мне показалось, что все напряжены моим присутствием. Кому-то я создаю трудности во взаимоотношениях с инвесторами, кому-то не позволяю начать проектировать, а значит, зарабатывать. Вошел префект, начал заседание, как бы на меня не обращая внимание. Я почти сразу же, в паузу, принялся говорить: институт, памятник, Булгаков, Мандельштам, Платонов, центр, знаменитая решетка… Потом Влад. Ефим, сказал, что я по привычке командовать сразу взял все в свои руки. Это не совсем так. Но префект ко мне повернулся, все слушали меня очень внимательно. Надо сказать, сам префект, похожий, как сейчас говорят, на шкаф, произвел на меня большое впечатление. Главным образом тем, как быстро во все врезается, как точно и мгновенно, будто хороший дирижер партитуру, читает чертежи. Кстати, он быстро определил, что зелень газона можно и не портить, а провести трубу по дороге и под воротами. Потом потихонечку мы с ним стали препираться по поводу моей несговорчивости. Как сейчас модно в литературе, я обнажил прием и прямо сказал, что это мой небольшой шантаж и я хотел бы за неудобства и сложности получить какую-нибудь компенсацию. Или, скажем, деньги на проектирование новою корпуса, или деньги на прокладку нового кабеля плюс газ для нашей столовой. На этом, собственно, почти мгновенно закончили. Приказ префекта: встретиться завтра со мною и обговорить условия. Ай, да Есин, ай да сутяга!

4 августа, четверг.До четырех шел экзамен "Собеседование". Набрали замечательный семинар для Олеси Александровны Николаевой. Вот "ценник" для этого семинара. Десять пунктов, от одного до десяти баллов за каждый. Знание современной поэзии; Знание современной литературы; Впечатление от стихотворения абитуриента; Общий культурный уровень; История; История литературы; В мире газет, журналов, книг, электронных СМИ; Культура речи абитуриента; Собственный круг чтения; Поэт как "оселок" ремесла; Оценка комиссией творческой личности абитуриента.

Такого семинара мы еще не набирали – очень хорошие парни и девушки. У меня сложилось ощущение, что пришло какое-то новое очень дерзкое и талантливое поколение. Также есть предчувствие, что именно этот семинар войдет в историю отечественной литературы, как знаменитые послевоенные семинары. Надо бы сюда вписать имена семинаристов: Анастасия Анищенкова, Михаил Башкиров, Александр Бутько, Александр Виноходов, Дана Галиева, Станислав Картузов, Валерия Кокорева, Валентин Митрохин, Алексей Мошков, Григорий Назаров, Елена Никонорова, Мария Ржешевская, Ольга Ройтенберг, Сергей Тихонов, Валентин Хрупов, Дмитрий Шабанов.

Каждый особенный, каждый иной, каждый – краска, каждый думает о себе очень серьезно. Хуже было с набором на критику, по существу взяли только одного способного парня и еще одну девушку из "Независимой газеты", которую брать было нельзя, она уже проучилась где-то на филфаке, но, если – допустили, теперь пришлось зачислять. Знание не литературы, а тусовки, поверхностное видение и поверхностные знания. Это пример оборотистой провинциальной К-ой, у которой больше шустрой, рядящейся в интеллигентность хитрости, нежели ума.

В шесть часов встречался по "газовому" вопросу. Были. В течение часа я рассказывал об институте, подарил книги, договорились, что приблизительно во вторник я встречусь с главным деньгодателем проекта. Все было по первому приближению довольно благостно.

Вечером по ТВ объявили о крушении нашего военного батискафа возле берегов Камчатки. Мне кажется, в воздухе висит та же атмосфера, что и во времена "Курска". Батискаф на дне бухты в районе Камчатки запутался в рыболовецких сетях и гидроакустических антеннах. Больше всего меня смутило, что военные власти сказали: дескать, все будет в порядке, у моряков, погребенных под двухсотметровой толщей воды, воздуха на несколько дней. Кстати, в соответствии с советскими правилами, о катастрофе.

Показали также долгожданный процесс разрушения построенных непосредственно на берегу Истринского водохранилища так называемых дачных коттеджей. Поселок, кажется, носит имя Пятница. Желательно было бы, чтобы в поле зрения контроля были поселки более "важных" персонажей, которые во время разбоя и проклятой ельциновщины за мелкую взятку захватывали лакомые земли. Все это, естественно, по решению суда, через полтора года после того, как пираты-застройщики должны были освободить землю и разобрать свои дома. Жалости, в отличие от интеллигенции, у меня к этим людям нет. Операцию проводил ОМОН и судебные приставы под взглядом приглашенных, конечно ответчиками, телекамер. Тут же был и заместитель уполномоченного по правам человека. Ах, ах, дачников ущемляют! А они москвичей разве не ущемляют, когда оправляются в воду, которую те пьют? Истринское водохранилище – это один из основных источников воды, который питает столицу. Митволь, вся надежда теперь на тебя. Дачники готовятся перенести дело в Верховный суд. Ой, сколько возможностей даст этот прецедент, если возникнет. Великие "перестройщики", которые между сеансами демагогии успевали урвать от пирога кусок пожирнее, теперь обеспокоены. Может быть, на их век и хватит, но детям кое-чего, может, и недостанет.

5 августа, пятница.С утра побушевал, когда узнал, что переводчики, так сказать, назначены на вторую смену, а сначала пойдут "дети" – детская литература, публицистика и драматургия. Это нарушило и мой внутренний настрой, а главное, я понял, что устану и к самому сложному пункту приема подойду менее внимательно. У меня особого и ясного впечатления, как во время вчерашнего дефиле поэтов, не было.

Вот снова "ценник", который я сделал на переводчиков. Знание страны изучаемого языка; Знание литературы изучаемого языка; Мотивы выбора автора и произведения для конкурсного перевода; Общий культурный уровень; История и литература; В мире газет, журналов, СМИ; Культура речи абитуриента; Круг чтения абитуриента; Переводчик как знаток ремесла; Оценка комиссией личности абитуриента.

Боюсь, что за моей спиной мои помощники произвели какую-то манипуляцию, и мы вдруг вместо намечаемых шести абитуриентов берем девять. Тем не менее, вроде бы, народ все неплохой. ……………………………………………………………………………………………

…………………………………………………………………………..

Но я, например, когда надо было устроить Сережу, моего внучатого племянника, просто заплатил за его первый семестр 11 тысяч, не запихивая его в наш вуз. Третий уже раз начинает сын Миши Рощина на публицистике и во второй раз – Грамматиков. Хитроумного Васильева, отучившегося на платном заочном первом курсе и снова поступавшего теперь уже на очный первый курс, мы взяли на второй.

С волнением читаю все, что связано с батискафом. Очень боюсь ситуации с "Курском". Оказывается, после трагедии на Балтике закуплены специальные водолазные костюмы для глубоководных погружений и есть у нас обученные специалисты, но вот специальное судно, с которого подобные аппараты спускали, уже продано за хрустящие доллары на металлолом, хотя не такое оно было старое. К счастью, наученные горьким опытом, мы на этот раз обратились за помощью к Америке и Японии.

Продолжаю читать "Танцы с жирными котами" Майкла Коровкина, вернее заканчиваю. На России зарабатывают, выковыривая язвы, все кому не лень, и свои, и чужие, и "получужие". Последние – особенно охотно, это основной их капитал для романистики, по-другому ни о чем у них и не получается. Правда, роман Коровкина как социальное явление довольно занимателен, здесь много точных подробностей из психологии и мужчин, особенно пожилых, и женщин, в основном проституток, есть мысли, но ни одного художественного образа. В этом профессор социальной антропологии и коммуникаций в Римском филиале Европейской высшей экономической школы не силен. Естественно, русские немыты, дурно пахнут, не чистят зубы, не ходят к дантисту, женщины не бывают у гинеколога. Все курирует, включая проституток, КГБ. Роман, как вы понимаете, "о том" времени.

6 августа, суббота.Буквально на несколько часов съездил в Обнинск. Полил огород, привез два кабачка, килограмма полтора огурцов и пару килограммов помидоров. Возвращался рано в Москву, потому что приедет, удрав из больницы на субботу и воскресенье, B.C. и сегодня уезжает Саша. Проводил его на мурманский поезд в половине первого ночи. Поехал потому, что Саше после пересадки роговицы ничего нельзя поднимать. Волнуюсь и за него: дай Бог, чтобы не отторглось, а прижилось. Донес вещи прямо до вагона. На стоянке возле вокзала много машин, в которых сидят нарядные молоденьки девочки. Такое их обилие: открытые окна в автомобилях, покуривающие девицы, одна почти всегда, как живая реклама, возле автомобиля. Здесь же грозный "пестун", сутенер.

Около двух часов обшарил все телевизионные программы: нет ли где-нибудь вестей о батискафе?

7 августа, воскресенье. Проснулся, что со мною давно уже не бывало, не с мыслями о романе, а с мыслями, как там, на дне океана. Утром в воскресенье по телевидению все развлекаются, поют и танцуют. Но тут вышла из своей комнаты B.C., которая всегда утром досыпает, и объявила: "Я смотрю уже с семи часов. Вытащили". У меня на сердце отлегло.

Потом через час опять показали какие-то интервью, где почти ничего об участии американцев, англичан и японцев в процессе высвобождения. Показали молодую женщину, жену 25-летнего командира батискафа, когда она стала рассказывать, со слов мужа, как плохо они были подготовлены к этому походу, ее сразу же обрезали. Кажется, этот батискаф какое-то новое секретное наше достижение, или мы рассекретили гидроакустическую сеть возле Петропавловска? Но, Боже мой, стало ясно, если бы во время "Курска" чуть поторопились, чуть поубавили русского бюрократического сытого чванства, экипаж могли бы спасти. Тайну берегли, за тайну заплатили людьми.

Еще с вечера начал читать, а когда вернулся с вокзала, закончил одну из повестей "Дебюта" 2004 года. Открыл сборник, там мой Андрей Коротеев, его дипломная работа "Пришлые люди", но начал читать повесть Адрианы Самаркандовой "Гепард и львенок", прельстившись заявлением Ольги Славниковой, что это как бы набоковская "Лолита", написанная от лица четырнадцатилетней героини. Действительно, юная нимфетка соблазняет тридцатидевятилетнего мужчину. Здесь же, в статье, сказано, что главное в повествовании – искренность и что из него изъяты наиболее откровенные сцены. Я уж не знаю, что здесь еще было, поскольку и оставшегося предостаточно: герой-любовник и в хвост, и в гриву (терминология автора) использует свои возможности – здесь и минет, и в "попочку", и во время менструации, и двух сестричек сразу. До уровня неизбывной физиологии расширяется знание читателя о предмете. Но если говорить о главном, то не технология соблазнения и соития тут главное, а образ супер-мужчины – спортсмена (йога, пловца) и… научного работника. Это открытие, тип в жизни существует давно, здесь же выписан с блеском. Но как хочется посмотреть на автора, писать в подобном стиле – не русский менталитет. Денежкина пишет иначе.

8 августа, понедельник. Не успел приехать в институт, состоялся разговор с писателем Ковалевым, который меня ждал. Он начал с того, что вот провинился его сын Дима – ну, действительно, мы даже, кажется, его исключали, отзывы нехороши, лоботряс, – а теперь дочь на дневное не добрала баллов. Может ли она сдавать с заочниками? Этого по закону сделать нельзя, но я разозлился, и кое-что высказал бывшему выпускнику. Мысль такая: зачем вы портите жизнь своим детям? Зачем вы толкаете их, еще не обретших своего призвания в Литинститут? Только потому, что знаете: сюда можно поступить без взятки! А потом получаются кислые дипломы, протухшие писатели, разочарованные люди. Зачем вы жмете и ищите знакомства, чтобы занять места, которые в будущем не принесут вашим детям ничего, кроме тягот?

Днем в институте был Вл. П., мы сели с ним и СП., еще раз вспомнили текст письма в интернете, разобрали ситуацию, образовавшуюся после моей защиты. И все внезапно стало ясно. Авторы, укрывшиеся за псевдонимом Мария Крапивина – это, конечно, один профессор Педа, который насмерть враждовал с моим научным руководителем, и какой-нибудь тихий, скромный и милый преподаватель нашего института. Это он, как говорил Маяковский, я узнаю его. Нет ни возмущения, ни стремления мстить, холодное равнодушное отстранение. Особенность русского характера, так точно подмеченная Достоевским у отдельных особей, – стремление к немотивированной подлости, просто удержаться не может. Хорошо, что все закончилось. Конечно, это не Ю.И., двойное упоминание в материале его фамилии специально привлекает внимание, чтобы, породить подозрение ("Где лучше всего спрятать лист? – спрашивал честертоновский аббат-детектив и отвечал: – В лесу".), пустив тем самым исследователя по ложному следу. Но ведь мы, русские диалектики, мы подлость, как запах собственной конюшни, чуем издалека, даже под землей. Но почему тогда нет злости? Почему нет ненависти? Есть только презрение к трусам и завистникам и к безголовым бюрократам. Разобрали также вызов И. Г. к Л-у утром того дня. Ничего плохого, наверное, не было сказано, она меня как писателя знает и ценит, но писатель залез в то, на что она с мужем потратила всю жизнь. Здесь не надо никого винить, и можно было ничего не говорить. Я принимаю как вполне естественную реакцию даже чуть ироничную улыбку, даже незаметное недоуменное пожатие плечами. Но с этим со всем, с анализом и своей гнусной подозрительностью я покончил. Меня больше это не интересует. Лед прошел, а дом на берегу и береза так и остались на своем месте.

Из многочисленной возни и криков на телеэкране запомнил только объяснение министра обороны Иванова, что, дескать, и у нас есть аппаратура, аналогичная английскому "Скорпио", который спас наших моряков, но он, этот аппарат, на Северном флоте, его надо везти из Северодвинска по железной дороге до аэродрома… А зачем тогда такой аппарат? Это как в Осетии – только что рассказали по радио, – перед первым сентября проверяют все школы, будто снаряд обязательно ложится в прежнюю воронку. Вспоминают Беслан, идиоты. Проявляют бдительность, борются с терроризмом! Лучше бы вспомнили о тех на дорогах гаишниках, которые пропустили машины с вооруженными людьми. Из-за угрозы жизни или за мелкую взятку?

9 августа, вторник.Утром дома приводил в порядок дневник, написал страничку в роман, на работе выбрал темы этюдов для заочников, потом обедал, работал над статейкой-ответом, ориентировочно для "Литроссии", по поводу напечатанной там инвективы против института. Статья получилась обычной, но главную цель – поворошить в гнездах старых джентльменов – она выполняет. Во время написания заглянул в Закон о высшем образовании и вдруг выяснил, не только ректор ограничен возрастным цензом, но и проректоры могут быть в своей должности лишь до 65 лет, причем, если ректору дается некая отсрочка до 70-ти, то у проректоров ее нет. Вот еще почему ушел Лева! А что мне теперь делать с проректорами старше семидесяти? При всех условиях с этим надо теперь жить до перевыборов. Все ходят вокруг довольно спокойные, предполагая, что как-то обойдется и ректором снова останусь я, а значит, все пойдет по-старому.

Днем заходила Мариэтта Омаровна, погуляли с ней по скверику. Каким пленительным был наш литературный разговор, пока мы крутились возле клумб и памятника Герцену. Сколько совпадений, сколько воспоминаний! В том числе вспомнили и покойного С.Г. Лапина, председателя Телерадиокомитета, звуковую книгу Николая Тихонова. Я ведь душитель всего светлого, никто и не знал, что именно я пробивал эту книгу в эфир. А первое упоминание за многие годы Гумилева в советской прессе! В разговоре возникло очень интересная точка зрения Ал. Павл. Чудакова на деталь у Чехова, ее естественность и порой жизненную случайность. Не так много у этого писателя спланированное! У меня тоже неоднократно возникала эта же мысль. Но мы все в плену осколка стекла, блеснувшего возле мельничного колеса. Проклятое ружье, которое обязательно выстрелит в пятом акте! Говорили и о власти, о показухе, о Путине, который у себя в кабинете отчитывает министров под дулом телекамеры!

Вечером дома читал прелестные, еще аспирантские, воспоминания 3. Кирнозы и В. Пронина. Начал с них, а потом принялся читать все подряд в книжке "Времен связующая нить…" Страницы истории кафедры всемирной истории МГПИ. Невольно сравнил с нашими кафедрами, у нас никакой истории, все закончилось на таких легендарных именах, как Дынник и Еремин, дальше пошли персонажи, для которых Литинститут – одно из мест работы, но и там, где они пишут книги и реферируют статьи, тоже не будет никакой истории. В своем мелком творческом эгоизме эти люди призваны распылять историю…

Не забыл ли я записать слышанное по радио мнение главы службы по сбору налогов, высказаннее в беседе с Путиным? В этом году их собрали на 22 процента больше намеченного. Руководитель службы относит это, во-первых, за счет роста стоимости нефти и, во-вторых, за счет "феномена Ходорковского" – испугались олигархи!

10 августа, среда.Утром, впервые после смерти собаки, пошел гулять. Уже давно чувствую мышечную растренированность, понимаю, что надо бы больше двигаться, но я еще, кроме того что ежедневно хожу на работу, занимаюсь английским, пишу роман, пишу дневник, занимаюсь понемножку хозяйством, на все нет времени. Звонок прозвучал – суставы захрустели, уже слабеют колени. Походил по стадиону напротив дома минут двадцать, потом пошел за рисом и яйцами на рынок.

B.C. в больнице, звонит, уже немножко успокоилась. Как всегда бывает в наших учреждениях поправки здоровья, через какую-то паузу, которой на Западе, кстати, не существует, пациентом начинают заниматься.

Слышал по радио, что законодательное собрание во Владивостоке обеспокоено тем, что Путин не может быть избран на третий срок. Уже нашли какое-то разночтение в Конституции, которое, вроде бы, поможет обойти это досадное недоразумение.

11 августа, четверг.Еще с вечера оставил на столе у СП., для просмотра и расстановки знаков препинания, мою статейку, которую я планировал в "Литроссию". Я написал ее неплохо, но, главное, в ней был один планируемый мною момент: писательские союзы, не возлагайте всего на Литинститут! Статейка связана еще и с моей неприязнью к тому сорту старых джентльменов, которые с комсомольских лет привыкли надувать щеки и у которых эта маска заменяет дело. От СП. я ожидал даже некоторого комплимента, но, к моей неожиданности, он набросился на меня с упреками. Суть его претензий сводилась к отношению именно ко мне "Литературной России". И здесь он абсолютно прав, за всей постановкой вопроса в этой газете я всегда чувствовал ко мне личную неприязнь. Действовали они по испытанной и знакомой мне схеме: ругали и "критиковали" меня публично, а извинялись шепотом и келейно. И когда после крепкой ругани мы встретились вновь и уже спокойно поговорили, я решил: или в "Литературной газете" или нигде. Позвонил Лене Колпакову, к концу дня он прочел, я пообещал еще написать несколько слов с объяснением, почему пишу не в "Литроссию".

ПЛЮС ЛИТЕРАТУРИЗАЦИЯ ВСЕЙ СТРАНЫ

Ответ анониму и другим анонимным товарищам

Только 1-го августа прочел я заметку "Последние волки Литинститута", снабженную рубрикой, подрубрикой, и еще черт знает чем – "На писательской кухне", "Наболело", "Из дневника слушателя ВЛК". Подписано все это неким, как следует из текста, бывшим слушателем, только что получившим диплом, Алексеем Вер-Ланским. Но ложь, на то она и ложь, чтобы была видна и в ближнем, и в дальнем кругу: никакого Алексея Вер-Ланского на ВЛК нет и не было. Писала, скорей всего, дама, потому что поинтересовалась и зеркалом в туалете, и партой, о которую была задета и спущена петелька на колготках. Да и вообще практически не писательская это статья, потому что писатель думает по-другому, для писателя важны другие ценности, писатель пишет о мире, понимая и правых, и виноватых.

Опустим трудности с общежитием, они есть, трудности с гостевым режимом – то дифтерит, а значит карантин, то грипп, а значит карантин, то теракт, а значит только своим, – простим вахте, что она следит за порядком, иногда выволакивает и бывших слушателей и студентов из комнат, когда они курят в постели, а потом дым валит по всем коридорам, – пройдем мимо столовой, которая какая-никакая, а все-таки бесплатная. Остановимся на стипендии в 400 рублей в месяц, на которую "в Москве даже кошку не прокормишь". Совершенно справедливо, кошку на эту стипендию не прокормишь, но эта стипендия по размеру – государственная. И когда писалась статья слушателя ВЛК, была стипендией аспирантской. Но тонкость заключается в том, что ту государственную стипендию государство на слушателей ВЛК не переводило. Оно не переводило денег ни на оплату жилья слушателей ВЛК, ни на оплату педагогов, ни на оплату библиотеки – ни на что. Государство действовало в соответствии с Законом о высшем образовании. А когда у нас появился этот Закон? В 1996 году. До этого благодаря тонким административно-бюрократическим мероприятиям и доброжелательному отношению тогдашнего министра образования В. Г. Кинелева курсы как-то полулегально существовали. А потом они стали существовать за счет Литинститута. Помощь Союза писателей России Литературного фонда? Какой-либо иной общественной организации? Ни-ни, ну, в крайнем случае, паре слушателей дадут, как дополнительную, стипендию по 500 руб. А как? А почему? А потому что "гражданам Российской Федерации гарантируется получение на конкурсной основе бесплатного высшего и послевузовского профессионального образования в государственных высших учебных заведениях в пределах государственных образовательных стандартов, если образование данного уровня гражданин получает впервые". И не думайте, пожалуйста, что послевузовское образование это дополнительное. Это во всех случаях аспирантура, докторантура и ординатура. Ясно? Одно. Всё остальное – за свой, личный счет.

Вот то-то. А откуда должны были взяться эти деньги, чтобы обучать писателей, молодых и старых, которые приехали в Москву из разных краев России? А их должны были отыскать, заработать преподаватели, тот же самый ректор, который так не нравится слушателю под псевдонимом. В эту копилку вносили свой труд и умение все, кто работает в институте, даже уже очень немолодая знаменитая профессор Наталья Александровна Бонк, которая ведет при институте коммерческие курсы английского языка. Я бы никогда не сказал: все вносили, а ВЛК лишь требовали. Большинство слушателей относились ко всему с пониманием. "Москва! Как много в этом звуке…" Жить в знаменитом городе, учиться у знаменитых преподавателей в центре столицы, ходить на занятия 4 раза в неделю, печататься в московских изданиях (кто умел, конечно, писать), искать связи в московских журналах и издательствах. В свое время, кажется, "Тополек мой в красной косынке" Айтматов писал именно в Литинституте, когда учился на ВЛК. Какие были люди! Ион Друце, Давид Кугультинов, Алим Кешоков, Новелла Матвеева, Владимир Личутын… Не то что нынешние волки. И не говорите мне, что письменные столы были другие и времена поменялись. Больше всего недоволен "автор дневника слушателя ВЛК", у которого "наболело на писательской кухне", дипломом, "…собственно, никаких дипломов мы сегодня и не получили. Так, красненькое "Свидетельство": мол, такой-то такой-то прослушал то-то и то-то… Корочка с вклеенной страничкой без малейшего намёка на водяные знаки. Такую липу в московском метро продают по рупь – ведро! Была даже идея – поинтересоваться, сколько это удовольствие стоит. Да позориться лишний раз не хотелось: вдруг и там про ВЛК никогда не слышали! К выданной корочке, правда, прилагались ещё вкладыши с оценками". Оказывается, мечтал Алексей Вер-Ланской о "водяных знаках". Вот ведь какой точный и правильный советский человек! Волчара! Ему главное, чтобы была "корочка", диплом, а вот показали ли кому-нибудь свою "корочку" Виктор Петрович Астафьев или Петр Проскурин, скажем мягко, не слабые писатели? Выпускники, как ни крути, ВЛК. А что там показывал Пелевин, который несколько лет проучился в Литинституте, тоже стал крупным писателем – без "корочки"? А сейчас, надо сказать, в ином смысле время другое: никто три года как "молодого специалиста" в газете, в журнале, в издательстве за "корочки" держать не станет. Нет занятий, нет способностей, нет усидчивости – пойди вон и с водяными знаками и без, и даже с блатным "красным дипломом".

За другим люди приходили в Литинститут и на ВЛК, и, видимо, по-другому слушали те же предметы у не менее известных и популярных, чем раньше, преподавателей.

А вот что касается "корочки" с водяными знаками, то ее получит следующее поколение выпускников ВЛК, когда эти знаменитые Высшие литературные курсы станут давать – в соответствии с законом – дополнительное образование. Высшее образование каждый гражданин России может, как уже говорилось, один раз получить бесплатно. Но вот дополнительно, когда у тебя есть, скажем, диплом инженера или фармацевта, а еще хочется и диплом литературного работника, хочется попробовать стать профессиональным писателем, проверить свои силы, вот это, за плату, – пожалуйста. Но только при наличии определенных профессиональных способностей – так просто ни в Литииститут, ни на ВЛК не попадешь. Спросите, а что делать с талантливыми "взрослыми самородками", которым – как шахтеру, а потом писателю Саше Плетневу – нужно какое-то специальное знание? А с этим очень просто: это как один чих, но только этим уже занимается не Литературный институт. Литинститут, он что? Он только готовит писателей, поэтов, драматургов для нашего замечательного общества. Но все эти прекрасные кадры куда от нас потом уйдут? В союзы писателей. Для них, образно говоря, куем кадры. Московское отделение Союза писателей России – около двух тысяч человек. Союз писателей России – чуть ли не семь тысяч. А есть и другие, альтернативные союзы: Союз писателей Москвы, возглавляемый Юрием Черныченко, Союз российских писателей, где властвует твердая, как Екатерина Вторая, Римма Казакова, – шесть их всего, союзов. Теперь представим себе заурядную, типичную для нашего общества картину: каждый из этих союзов или все вместе обращаются за соответствующим грантом в Министерство культуры либо в другие инстанции, где денег, видимо, много, потому что их щедро отстегивают и на слет птенцов от литературы в Липках, и на другие такие же проекты, где основной контингент состоит из давно "открытых" студентов Литинститута.

Дело в грантах. Не в том, чтобы помогать Литинституту содержать Высшие литературные курсы, а лишь в соответствии с велением времени оплачивать конкретную услугу. Кого там надо воспитать, кому дать образование, кого совершенствовать? Грантуем, ребята! И я уже вижу, как садится перед чистым листом бумаги с грифом наверху "Председатель Союза писателей России" Валерий Николаевич Ганичев, диктует своей стенографистке Римма Федоровна Казакова и на компьютере Юрий Дмитриевич Черниченко выстукивает соответствующие просьбы в вышестоящие государственные организации.

Ну, а что в это время делает Литинститут?

Литинститут освобождает комнаты для студентов в общежитии, меняет парты на ВЛК, вешает давно недостающее зеркало в дамском туалете и заказывает, как и положено, свидетельство о втором высшем, дополнительном, образовании. Полная литературизация страны! Это будет настоящий диплом – с гербовой печатью, номером и подписью ректора. Но за деньги, как положено по существующим сегодня законам.

С. Есин

Утром написал страницу в роман, посмотрел дневник, два дня не делаю зарядку.

На работе подписал приказ о приеме на первый курс дневного отделения, провел консультацию по этюду для студентов, кажется последнюю в своей жизни ректора, сделал это в 28-й раз и горжусь, что ни разу не повторился, читал вестник ассоциации книго-распространителей.

Вечером звонила B.C.: в субботу после диализа она приедет из больницы, возможно в понедельник или во вторник ее выпишут. Может быть, все и обойдется, дай Бог!

В последней "Литературной газете" большой очерк-портрет Сергея Казначеева "Прогнувшийся", сделанный, как понятно, по книгам и интервью Андрея Макаревича, который жаждал в советское время, чтобы "время прогнулось" под таких, как он. Сережу можно поздравить – он проснулся знаменитым. Портрет уничтожающий. Сделать и доказать все, что он написал, весь этот хоровод кудрявого барда с властью, было достаточно трудно: "либерал" – понятие ускользающее.

И еще, но это уже не из музыкальных, а из литературных нравов. В том же номере, в "колонке на троих", П.А. Николаев пишет, что продолжает работать над книгой воспоминаний, и перечисляет некоторых общественных деятелей и писателей, называя их учителями. Когда доходит до Константина Симонова, академик делает ремарку: "Помню, как Симонов публично критиковал Сталина – не мертвого, а живого. И теперь, когда В. Аксенов с телеэкрана представляет Симонова чуть ли не придворным лакеем, мне больно за моего учителя. Вспоминаю открытое письмо в "ЛГ" от декабря 1992 г., где писатели с тем же Аксеновым (Вознесенский, Войнович и др.), просили использовать их в качестве идеологических надсмотрщиков". Очень неплохо академик излагает, а главное, как вспоминает!

12 августа, пятница.Запустил экзамен по этюду у заочников. Все объяснил, роздал темы вместе с ценником.

Разобрался с уже довольно давно присланными мне от книгораспространителей материалами. Той самой газеткой, из-за которой Нина Сергеевна, правая рука одного из руководителей "Вагриуса", работающего еще и госчиновником, вызывала к себе "на ковер" начальство книгораспростронительной ассоциации, но оказалось, что это не только начальник, но еще и автор. Как трудно, оказывается, заставить всех, как этого хочет господин Григорьев, ходить строем с закрытыми глазами. Здесь целая подборка, сначала идут отзывы вполне благопристойные, отмечающие те недостатки, которые и необходимо и, пожалуй, разрешено отметить:

А.Племник, исполнительный директор ассоциации региональных библиотечных консорциумов:"К сожалению, сам дизайн стенда оставил странное ощущение, да и желание выставить как можно больше экспонатов привело к скученности в торговых рядах". Неправда ли, это просто техника.

А вот техника, переходящая в идеологию.

Алевтина Звонова, директор издательства "Финансы и статистика": "Что касается оформления, то никто не понял, что российскую эспозицию украшали березы. Это было похоже на трубы, которые, виднелись издалека. А натуральные березки хорошо были представлены при входе в павильон Испании". Когда дело коснулось Испании, то это уже намек на наше неумение обращаться даже с собственными символами.

Но вот дальше, собственно, самое главное. Меня удивило, как точно иногда совпадают мысли никогда ранее не встречавшихся людей. Здесь я позволю себе цитирование подлиннее.

Анатолий Владимирович Горбунов, исполнительный директор Ассоциации книгораспространителей независимых государств:"К сожалению, далеко не все издательства привезли в Париж свои лучшие книги. Отдельные экспозиции выглядели совсем неярко. Пожалуй, лишь стенд правительства Москвы представлен достаточно убедительно и по количеству, и по качеству книг.

Специально к Парижскому книжному салону была выпущена Программа мероприятий, проводимых российскими участниками, с презентацией писателей, приехавших на ярмарку. Это В. Аксенов, С. Алексиевич, А. Битов, А. Вознесенский, Д. Гранин, В. Ерофеев, С. Есин и А. Марииина. В. Сорокин и Т. Толстая. Говорят, что список готовила французская сторона. В нем 41 фамилия. Наверное, я плохой знаток отечественной литературы, но половину писателей, включенных в список, просто не знаю. Я назову только некоторых из них. Это С. Болмат и Л. Гиршович (лсивут в Германии), Д. Бортников и И. Журавлева (живут во Франции). Д.Маркиш (живет в Израиле) И. Муравьева (живет в США). А. Пойман. А Эппель,

М Шишкин (живет в Швейцарии). И опять, как и на Франкфуртской ярмарке, не нашлось места В. Распутину, В. Бондареву. В. Белову. Б. Ахмадулиной,

Р. Казаковой.

Французы охотно шли на встречи с писателями, оживленно участвовали в дискуссиях. Но могут, ли рассказать о России те, кто ее видит издалека, или те, кто хочет видеть в ней лишь недостатки? Поэтому, говоря о желании французов узнать Россию поближе, известный славист, женевский профессор Жорж Нива сказал: "Интерес к Пелевину вызван желанием ответить на вопрос: что такое Россия сегодня? Это ведь интересно. Вот и ищут ответ у Пелевина, Сорокина, Кочергина. По-моему, это неверно, это примитивный подход – по литературе издевательства и святотатства судить о жизни России нельзя".

Тем не менее "Вагриус" и несколько французских издательств специально к Салону выпустили произведения: Виктора Ерофеева "Такой прекрасный Сталин", Ирины Денейкиион "Водка-кола", Владимира Сорокина "Путь Бро", Дмитрия Быкова "Оправдание", Юрия Мамлеева "Задумчивый киллер", Андрея Битова "Книга путешествий по империи".

Ну, а если к этому добавить визитную открытку магазина "Glob" (пожалуй, самого известного магазина русской книги за рубежом), можно констатировать, что мнение о России у парижан вряд ли существенно изменилось и после Салона. На этой открытке в виде четырех предупредительных дорожных знаков изображены снежинка, бутылка, медведь и книга. По-другому это можно воспринимать так: в России холодно, по улицам ходят медведи, люди пьют водку и иногда читают книги. Обидно, что и на Салоне нас кто-то захотел представить "пеньками".

Самое основное в этом довольно просторном, справедливом и энергичном высказывании, – конечно, мнение Жоржа Нивы, потому и выделяю его. Это не просто фраза к случаю, это точно сформулированная мысль, которая в просверках была у всех, но родилась у знаменитого и опытнейшего литературоведа-слависта. Браво!

13 августа, суббота.Вечером после диализа приехала из больницы B.C., и мы с ней поехали на дачу.

Днем занимался дневником, вспоминал о собаке, о маме, думал о том, как буду жить после декабря.

Ночью возникло какое-то озарение, и я увидел того, кто участвовал в составлении анонимки. Знаю точно, но не верю, что это все же сделано этим человеком. Как я теперь с ним буду разговаривать? В своем гнусном сознании я могу увидеть и придумать много мерзостей, в уме продумать все детали, но в жизни никогда ничего из этого гадкого не осуществлю. Молчание Л.И., которому я отдал два месяца назад текст, тоже кое о чем говорит. Он специалист по эвристике, он, наверное, уже определил, кто! Тем более в матерьяльчике есть фраза или мысль, которая принадлежит ему или идет от него. Но сам Лева, естественно, вне всякого подозрения. Обязательно на первом же ученом совете в закрытых конвертах распространю эту замечательную информацию.

14 августа, воскресенье.Живем так: час, еще не вставая, поработал над романом, выпил чашку какао, подвязал помидоры, потом ходил в правление, заплатил за дачу – 3000 годовой взнос и 250 за землю, два или три раза полил совсем пересохшие помидоры и огурцы, собрал черную смородину, потом выдернул четыре свеклы, собрал огурцы и помидоры, срезал один кабачок, пообедали с B.C., готовила она, потом я мыл посуду, вырезал и вставил четыре стекла на террасе.

В этот момент по радио передали о падении самолета и гибели 123-х пассажиров и команды греческого самолета. Говорят о внезапной разгерметизации машины. Самолет с мертвым экипажем и мертвыми пассажирами на борту полчаса кружил над территорией Греции. Однако, какие быстрые греки, успели послать к этой машине-призраку два истребителя. Успели бы в подобных обстоятельствах сделать что-то похожее мы или продолжали бы согласовывать? А в Чечне на одно из сел налетели боевики, два часа в своем доме глава района отстреливался. А где же помощь, где вертолет, который немедленно должен был накрыть преступников? Когда только через два часа подъехала к селу на помощь группа военных, их обстреляли из гранатомета. Жертвы! Учимся мы чему-нибудь или нет?

B.C. поспала, я сложил вещи, набрал воду в бочки для будущего полива, выключил электричество, отключил газ, разморозил холодильник, перекрыл водопровод, открыл гараж, вывел машину, погрузил продукты и вещи, закрыл ворота. У Архангельского, уже на подъезде к Москве, прихватил СП. с его вещами – до метро.

С некоторым раздражением смотрел телевизионный вечер, посвященный 60-летию школы-студии МХАТ. Капустник становится эстетикой. Судя по всему, русский театр сначала впитал чуждые ему черты западного дурного юмора, вторичного восприятия жизни, поверхностность, а потом это стало его сутью. Способствовала этому и новая драматургия, отвечающая вкусу нового актера и специфического зрителя. Вот так был построен и этот вечер, была неадекватная реакция зрительного зала, готового подхихикивать по каждому поводу, особенно если кто-то нелояльно высказывался по отношению к прошлому. Это понятно, может быть артисты, народные, заслуженные и великие первыми предали, перебежав, прошлый строй. А разве не так было во время революций в 1917-м?

В общем, вечер меня раздражал до тех пор, пока не появилась "десятка" – обычно десятками абитуриенты вызывались на прослушивание. Но эта была "звездная" десятка: Табаков, Невинный, Дмитриев, Крючкова, Броневой, Мягков, Казаков, Басилашвили, Толмачова, Доронина, которая вышла из зала позже. Смелянский заискивал. Одни рассказывали о том, как поступали в школу, рассказывали случаи из своей театральной жизни… Но как некоторые из них читали свои "вступительные" заготовки! Подобное, видимо так же как по тысячу раз отработанные па у балетных танцовщиков, не забывается никогда. Невероятно глубоко читали Маяковского Невинный (вселение работяги в новую квартиру) и Басилашвили (отношение к лошадям). Даже пафос восприятия той, вознесшей их жизни, не ушел, не забылся. Правда, Басилашвили сказал, что, дескать, ничего другого тогда не знали, дескать, выбор был навязан или что-то в этом роде. Тем не менее, какой роскошный и глубокий поэт, как неподделен его пафос! Табаков проникновенно читал Симонова. Совершенно неартистично выглядел ведущий эту сцену и так похожий на моего старого знакомого Эмиля Григорьевича Верника Анатолий Семенович Смелянский. Это даже было нескромно, когда он вызвал на сцену "абитуриентку давних лет" Таню Доронину. Народная артистка СССР, между прочим. Перед этим у некоторых выступавших прозвучала ирония по поводу разделения МХАТа… Вышла Татьяна Васильевна – она-то умеет держать удар и умеет глядеть в лицо недоброжелателю – и так здорово, так уместно прочла стихотворение. Земля обетованная не только ваша! Вот что называется настоящей народной. Прочла и в памяти зрителей осталась как главная фигура вечера. Вот что значит у женщины харизма!

15 августа, понедельник.Запустили на заочном отделении экзамен "Изложение". Анна Константиновна отобрала очень хороший и точный текст из Вас. Белова. В связи с этим возник разговор о всей системе наших институтских экзаменов, связанных с литературой и языком. Что мы, в конце концов, проверяем. Творческий потенциал? Но он проверяется на этюде, на конкурсной работе, на собеседовании. Грамматику? Тогда, может быть, проще давать диктант? Здесь у меня много раздумий и много колебаний. Так же как и по поводу всего комплекса: диалектология, сравнительная грамматика, старославянский язык. А почему у нас столько часов посвящено практической грамматике? Что-то надо менять. В начале девяностых, когда мы формировали этот учебный план, мы старались компенсировать огромные пробелы, которые давала школа. Но школа теперь немножко подсобралась. Зато растворился в воздухе такой предмет, как диалектология. Нет уже более диалектологических экспедиций, телевидение и сама жизнь вытеснили говоры, речь сократилась. Уже даже преподаватели, прочитав отрывок из Белова, просят уточнить, что у писателя означает слово "батожок".

Когда ехал домой, по сотовому телефону раздался звонок через секретаря от Константина Эрнста, руководителя 1-го канала телевидения. Я ехал домой и подвозил заодно на Ленинский СП. Секретарю я сказал, что сейчас "причалю" к бордюру и можно будет соединять. И вот пока я проводил этот маневр, я успел сказать СП.: сначала будет какой-нибудь разговор о литературе и институте, а потом о прокладке газопровода. Точно так оно и случилось. Действительно, сначала поговорили о неких сценарных курсах при Литинституте. Сам разговор не привожу, потому что он был достаточно условный, хотя кризис и в кино, и на телевидении наметился. Правда, было очень ценное соображение руководителя первого канала, что все телевизионные сериалы сейчас совершенно оторваны от жизни. Тут же я вкатил о нашей парижской договоренности по "Имитатору", хотя про себя решил, что ничего, пока не решится с газопроводом, посылать не стану.

А потом зашел разговор и о газопроводе. Насколько я понял, пайщики новых ресторанов, обеспокоены взвинченной мною ценой компенсации. Я ничего не обещал, но сказал, что принципиально вопрос решен на совещании в префектуре. Замечательно, что все совещания у префекта ведутся под стенограмму.

Весь вечер читал собственную монографию, которая, наконец-то, пользуясь советами и редактурой Владимира Андреевича Лукова, собрана на компьютере из моих текстов. Мне даже интересно стало, как к ней отнесется наше научное сообщество.

16 августа, вторник. Уже под конец дня объявили о сенсации: Верховный суд отменил решение суда Москвы о признании партии национал-большевиков вне закона. Счастливое лицо Лимонова. Я, еще когда только партию закрыли, уже тогда своим ощущением правды и естественности правосудия понял, что это незаконно. И суду иногда, видимо, стыдно бывает за некоторых своих коллег. Прокуратура, конечно, объявила, что она опротестует это решение. Прокуратура и формально принадлежит государству, а суд формально, кроме нашего российского, который все время трясет от жажды денет, независим. Но уже ясно, что мечта начальства и правящей, безусловно поддерживающей капитал, верхушки закрыть партию как незаконную имеет разное толкование и среди судейского сословия, и среди общества. Я повторяю, единственно чего надо опасаться этой власти, это партии Лимонова, партии обездоленной молодежи.

День прошел довольно вяло, утром что-то, не торопясь, вписывал в свой новый роман, на работе продолжал писать письмо Марку в Филадельфию, которое обязательно вставлю в дневник. Планы моего романа все время меняются. Возможно, я не стану пользоваться прямым сюжетом. Так интересно задуматься: а о чем будет следующая глава? Объяснился с Вл. Ефим, относительно Толика, который ему неоправданно часто и резко грубит. Ребята вообще, чувствуя мою поддержку, немножко наглеют. Перед обедом на спортивной площадке, сняв рубаху, немного поиграл с ребятами в волейбол. Это замечательно напрягает и заставляет веселее работать весь организм.

И, конечно, главное событие дня – это опять разговор о газопроводе через нашу территорию. Опять пришел мой старый знакомый Андрей Васильевич и очень решительно, получив, видимо, от Эрнста, а может быть, и не напрямик, информацию о том, что все в порядке, развернул проект прокладки трассы. Но я к этому был готов, потому что понимал: дельцы с противоположной стороны Тверского бульвара никогда не дадут 250 тысяч долларов на наш проект. Я прямо спросил, а на какую сумму они все-таки рассчитывают. Оказывается, на 10 тысяч долларов. Как я понял по всем нюансам, эту сумму я мог бы получить непосредственно. Но честь и собственная свобода дороже. Я положил на стол протокол заседания у префекта, где черным по белому было написано о некоторой компенсации в пользу Литинститута. Как хорошо, что я создал тогда этот юридический повод. Теперь я к нему смог обратиться и придать своему шантажу видимость законности. Ка-пи-та-лизм, свя-щен-ное пра-во соб-ствен-ности! Я уже понял, что и с курсами сценаристов, и с возможной инсценировкой "Имитатора" Конст. Львович меня дурачит, и выстроил приоритеты: или электрический кабель в 120 метров – предписание на замену у нас уже есть, и даже повторное, – или пусть покупают для института новую "Волгу". Я даже бросил на стол главный козырь: ничего не могу решить без ученого совета, а ближайший ученый совет по плану у нас в конце сентября. Завтра будем созваниваться заново. В запасе к этому у меня есть еще дерево, которое надо посадить на месте канавы, и газ, которым надо будет снабдить столовую.

Филадельфиия

Дорогой Марк! Вот я и теряюсь, с чего начать: в Вашем письме много положений и мыслей, по поводу каждых хотелось бы порассуждать. Многое из того, что Вы сказали, хочется повторить, – мы часто любим рассказывать полюбившиеся сказки и истории, которые слышали совсем недавно. Но ведь писатель на то и писатель, чтобы чуть добавить, сказать то же самое другими словами. Однако Вы иногда так мастерски и просто говорите, что это вызывает зависть. Теперь – по Вашему письму.

И я – никудышный кандидат в игру "Что? Где? Когда?". И сколько раз в снобистской литературной игре с цитатами ошибался я, но стоит ли об этом горевать или комплексовать. С огромным трудом я вспомнил обсказанный Вами "винный" эпизод, на который я не обратил внимания и который ничуть не поколебал моего высокого мнения о Вас, дорогой Марк. И что значит "лоскутность" познаний? Термин, конечно, хорош, у кого из нашего поколения образование иное. Еще Пушкин, ссылаясь на Онегина, писал: "мы все учились понемногу…". Но свойство нашего русского сознания – собраться! Я уже ценю и друзей, и студентов не за образованность, а за нечто другое, что выше и значительнее внешнего лоска учености, – за продуктивность сердца, за органику и искренность вязки слов. Вот так-то, и прекратите комплексовать. И чтобы покончить с этой стороной нашей переписки и отношений, скажу, вернее повторюсь: это сейчас единственная пространная и объемная переписка, которую я веду. И Вы, дорогой Марк, знаете меня: стал бы я её вести, при моей, главным образом, писательской загрузке: мне просто интересно, мне сердечно, я в этой жизни должен хоть кому-то также сказать несколько хороших слов и быть откровенным. Не мало значит и то, что я называю духовным резонансом. Рассказывая о Вас своим приятелям, я всегда говорю, что когда в Филадельфии я спустился в ваш "бункер", то обнаружил там мою собственную библиотеку.

О чём дальше? Письмо ваше замечательное, информационное, мне кажется, так писали в позапрошлом столетье, и я никогда не думал, что сам буду писать такие длинные письма. Я будто побывал и в Карловых Варах, о которых столько читал, но никогда там не бывал, и как бы из первых рук узнал, как там обстоят дела сейчас. Будто вижу и Вас, и Соню в этом богоспасаемом месте. Мне так нравится, и я с таким воодушевлением вижу, как чутко Соня следует за Вашими, Марк, интересами. И это совершенно не означает, что это и не её интересы. Большое это счастье – жить в семье в такой гармонии.

Что касается Ваших киноинтересов, то, безусловно уважая их, я для себя отметил сокуровское "Солнце", потому что Сокуров сейчас, может быть, единственный режиссер в мире, который держит ту высочайшую планку истинного раздумья и философского кино, которую держали раньше три мастера-итальянца: Антониони, Феллини и, главным образом, Висконти. К сожалению, сейчас жив только Антониони. Для меня Ваше мнение много значит, обязательно доберусь я и до фильма Потемкина.

Что касается Букера Миши Шишкина, я, конечно, рад за него, потому что он милый и, кажется, добрый парень. По крайней мере, мне с ним во время встречи в Париже было комфортно. Я прочел его роман, он точно и с глубокой внутренней вспашкой написал, но – это мнение не только моё, но в первую очередь критика Павла Басинского – он, Миша, очень скучно, биологически скучно пишет. Это уже от природы, здесь ничего не поделаешь. Впрочем, если бы я сидел в жюри, то он, наверное, всё равно бы этот "нацбест" получил: я читал почти всё, что входило в "июрт-лист". Я рад, что Миша будет у Вас, передавайте ему привет и мою уверенность, что посещение Вашего дома будет одним из лучших "эпизодов" его путешествия в США.

Что делаю я? Как складывается моя жизнь? Главное: я под впечатлением Вашей фразы о расширении интеллектуальных возможностей жизни после ухода на пенсию. Я человек скромный в быту, живу по накрепко и органично усвоеннному принципу людей, которые "и новости, и неудобства несут, как господа". Поэтому я вожделенно жду свободы, хотя не столько мои собственные обстоятельства, но окружающие и их взгляды на их собственную жизнь и судьбу института противятся этому. Здесь скорее закон стоит на страже моих интересов, но Россия привыкла к тому, что его надо обходить.

Я, как ни странно, начал новый роман и даже написал страничек десять, запала у меня еще на несколько страниц. Но и "Марбург", который я начал со сцены в самолете, полтора года простоял именно в этом эпизоде, без всяких прибавок. Возможно, и новый роман будет очень близок мне, потому что он про некий институт. Пока мне нравится, но тем не менее скажу – жестоко непродуктивно.

Теперь – "о главном", где я говорю решительное "нет". Хорошо, чуть позлее, дайте я привыкну. Но сначала: я внимательно прочел весь список гранта имени Анны Хавинсон. Он меня вполне и полностью устраивает, потому что я вижу ясную и точную логику и в российской, и в зарубежной части. Олег Павлов – это очень крупный писатель, что касается Асара Эппеля, я несколько раз писал, что считаю его одним, если не основным, стилистом России. Я отказываю, а скорее колеблюсь, совершенно по другим причинам: именно потому, что дорожу дружбой с Вами и Соней, и, зная себя, свою рефлексию, неумение забыть никакую зависимость, переложу обязательно всё это на наши отношения, стану неестественным, то есть всё время буду держать в уме и это благо, и эmom поступок. А вот за таблетки для B.C. – спасибо. Как трогательно, что Вы, кажется, вычитали название препарата в романе и прислали их (поборов не было?) – вот тебе и связь литературы с жизнью.

О гранте имени Анны Хавинсон я часто думаю отдельно, никак не связывая его со своим именем. Но какое это необходимое и полезное дело: именно грант во имя человека, готового придти на помощь ближнему. Здесь не только сам грант, как явление гуманное само по себе, направлен ли он на писателя, на общественного деятеля или вчерашнего студента, – гениальна идея! Идея проста, и тем она значительнее, потому что естественное добро потихоньку уходит из нашей жизни.

Что касается – ещё раз – таблеток для В. С.: невероятное спасибо, я всё уточню и напишу. Особый поклон Соне. Это мой старый тезис: мужчина стоит лишь то, что вылепила из него женщина.

Дружески обнимаю.

С.Есин.

17 августа, среда. Утром опять встретился со строителями, которые очень серьезно начали обсчитывать, во что обойдется реконструкция нашей электротрассы. Предписание у нас есть, кабели в земле лежат уже 30 лет, менять действительно пора. Судя по всему, если нам удастся еще шкафы в трансформаторной поменять за счет города, обойдется в 22-25 тысяч долларов. В разговоре с милейшим и обаятельнейшим Михаилом Владимировичем Чириковым я выяснил, что заказчики уже согласились заплатить нам 20 тысяч. Дай Бог, чтобы не сорвалось! С них я еще слуплю и подводку к нашей столовой, и дерево на место сломанного последней бурей. В разговоре с М.В. выяснилось, что у нас много общего, его отец работал в драмвещании на телевидении, знает Кузакова. Любопытные были характеристики Швыдкого и других деятелей. Поговорили всласть, по крайней мере, мне было интересно.

К часу дня пришел Леня Колпаков, и мы пешком пошли с ним во МХАТ на чествование Олега Табакова. У меня был для него подарок: замечательное издание Библии с иллюстрациями палешан. Показалось, Олег мне искренне обрадовался, по крайней мере удивился, в списке приглашенных гостей меня не было. Расцеловались. Олег как-то по-хорошему ко мне прислонился, заработали фотоаппараты. В этот момент я ему шепнул, подразумевая подаренный том: "Это твоя последняя роль". Было как-то особенно, по-театральному аффектированно. По портретному фойе сновали знаменитые актеры и актрисы со старыми лицами. Видел Зою Богуславскую без Андрея. Потом я сговорил Марину Зудину на жюри в Гатчине, и мы хорошо с Леней закусили. На горячее давали не только отличное мясо, но и каких-то вкусных моллюсков.

Звонил в Гатчину Генриетте Карповне, в районной больнице усганавливают аппарат гемодиализа, может быть, удастся свозить B.C.

По телевидению последние несколько дней показывают манифестации и акты гражданского неповиновения в Израиле. Дело в том, что правительство решило покинуть сектор Газа, идущий вдоль Средиземного моря, и некоторые районы западного берега реки Иордан. Удержать эти области Израиль физически не может, и в этом смысле акт совершенно верный. Теперь возник конфликт: поселенцы не хотят покидать насиженные места, созданию которых отдали много сил. Это понятно, но, если говорить коротко, – неизбежно. Однако менталитет – это менталитет. Можно понять левые националистические силы, которые всегда протестуют по любому поводу. Но вот что интересно: уходя из своих домов, в которые неизбежно – слово для меня ключевое – вселились бы палестинцы, израильтяне рисуют в них свинью. Мусульмане в таком доме жить не станут. Некоторые свои дома жгут. И это, конечно, не то, что было в 1812-м или в 1941-м. Мне такой внутренний настрой не очень понятен, мы, русские, – фаталисты…

18 августа, четверг. Начал читать книгу "Говорят свидетели защиты", которая выпущена по инициативе Н.И. Рыжкова, по крайней мере на титульном листе есть упоминание Интеллектуально-делового клуба. Эта книга связана с процессом над Слободаном Милошевичем, которого судит – слово очень неточное, было бы кстати другое слово, "судилище", но очень уж пахнет низкопробной газетчиной – Гаагский трибунал. Здесь есть вступительное слово самого бывшего президента Сербии, произнесенное 31 августа 2004 года, и прения суда, и допрос свидетелей защиты, среди которых Н.И. Рыжков (23-24 ноября, 2004) и Г.М. Примаков (30 ноября, 2004). Что здесь особенно интересно для меня? Саму ситуацию – агрессию НАТО во главе с Америкой, исторические экскурсы с планами от Гитлера до властелинов послевоенной Европы – пропускаю. Все это изложено в блистательной вступительной речи Милошевича. Здесь можно только развести руками: какой замечательный и опытнейший юрист, сколько знаний и какова сила убеждения! Но и с какой невероятной аргументированностью, твердостью и человеческим умением выступают и наши Примаков и Рыжков. Уровень невероятный, сколько в обоих еще не выбранного потенциала. Вся коллизия, благодаря нашим средствам массовой информации, которые легли под Запад, для нас – практически неизведанная Антарктида.

19 августа, пятница. Запустил экзамен у заочников по русской литературе. И снова уехал в Сопово с книжными шкафами, которые прослужили у меня лет двадцать пять. Я покупал их с помощью Вити Воеводина, еще когда жил на проспекте Мира. Они старательно переезжали с квартиры на квартиру, горели в 1992 году, потом года четыре служили СП., хранились в институтском гараже, а вот теперь снова я их, кажется, запускаю в дело. Пробыл в поселке часа два. Сережа, Толин племянник, очень добросовестно покрасил сарай, разложил книги и даже развесил по стенам мои почетные грамоты. На обратном пути ехал на электричке, смотрел в окно, замечательные дали, леса, проехали станцию Есино, вспоминал Юру Копылова, который жил в Электростали. Магия русских просторов. Вечером опять приехал Саша Мамай, на этот раз за уже готовыми линзами. Кажется, у него с оперированным глазом все благополучно, но так страшно сглазить. Приехал он довольно веселый, привез, кроме того что, как всегда, что-то купил на рынке у метро, еще и банку самодельного мармелада. Делается все очень просто: сок из красной смородины, чуть-чуть сахара и переварить с желатином.

20 августа, суббота. Утром позвонил Анатолий: наш план медленного путешествия через дачу в Ракитках, операция там с новыми окнами, утепление пола, а потом уже в Обнинск – сорвался. Он в свое время не проверил, и рамы для окон оказались не готовы. Я почему-то пришел в страшную ярость, мне показалось, что для всех, кроме меня, существуют лишь собственные планы. Но в их планах все может существовать и завтра, и через месяц, и через год, а мне отпущено уже мало, и когда все закончится, я не знаю. Толик, обещавший в свое время сделать террасу, так ее и не закончил, и уже почти два года мы навешиваем петли, затыкаем щели, стеклим рамы. Все на потом. Он поленился сделать окна, как мы договаривались, раздвижными, потом – все быстрее, быстрее! купил не те колесики и рельсы. Я ведь создавал две комнаты – террасу и проходную – для того чтобы иметь свой угол, чтобы не мешать никому, если кто-нибудь примется смотреть телевизор или слушать музыку. Когда я об этом подумал, то уже не смог собою управлять. Я пришел в ужас, что мне надо собирать кормежку для всех, наливать в термос суп, который сварила B.C., думать о каких-то котлетах, гарнире. Поэтому всех разогнал, пусть остаются в Москве, ремонтируют мотоцикл, убирают комнаты, и один без продуктов поехал в Обнинск. Хорошо, что по дороге присоединился ко мне СП. На зло всем и сами можем: натопили баню и замечательно попарились. В бане с СП. говорили об институтских делах, о некоем письме, которое надо написать, но которое я сам ни за что писать не стану. Возникло имя Чудаковой, и тут я подумал, что эта женщина обладает, кроме знаний, еще поразительной волей, силой, страстью убежденного и думающего по-своему человека, но ведь она еще и простодушна, как ребенок. Вот почему тянет и меня, и многих к ней. Качество редчайшее.

Ночью дочитывал книгу о свидетелях защиты на процессе Милошевича. Я уже писал, как иногда "наотмашь" отвечали "наши" на наглые выходки их суда?

ОБВИНИТЕЛЬ Д. НАЙС:Ваша честь, я обратил внимание, что свидетель периодически зачитывает заметки, которые он имеет на руках. В одном случае мне показалось, что это был документ, а в другом – просто записи для выступления. Было бы полезно знать, какой именно документ зачитывает свидетель.

СУДЬЯ П. РОБИНСОН:Господин Милошевич и господин Примаков, Вы слышали, что заявил прокурор. Вам не следует зачитывать какой бы то ни было документ, если он не был представлен Суду ранее и не получил одобрения Суда. Поэтому сообщайте, какой документ зачитывается, Суд выяснит обстоятельства происхождения документа и даст формальное разрешение на его использование в показаниях.

Е. ПРИМАКОВ:Хорошо. Только я хочу повторить, что это – указание нашему представителю, которое было передано господину Милошевичу. И я это сделал по поручению президента Ельцина.

Ваша честь, я не думаю, что это является документом, который может быть представлен Суду. Указание было передано по шифросвязи, а шифротелеграммы не фигурируют в Суде в качестве доказательств. Если меня пригласили сюда для дачи показаний в качестве свидетеля, – меня, который был и премьер-министром, и министром иностранных дел, и руководил службой внешней разведки, – то я думаю, что определенная степень доверия к тому, что я говорю, у Суда должна быть.

Много интересного, поучительного, бесстрашного, но я всегда останавливаюсь на фактах, которые уже вошли когда-то в мой дневник, а тут появились новые подробности.

С. МИЛОШЕВИЧ:Хорошо. Господин Примаков, много писали о Вашей "петле" над Атлантикой. Не могли бы Вы рассказать об этом?

Е. ПРИМАКОВ:Действительно, будучи премьер-министром, я летел в Соединенные Штаты. Главной темой моего визита были экономические отношения с Соединенными Штатами. Визит был в рамках Комиссии Гор – Примаков, до этого была Комиссия Гор – Черномырдин. При промежуточной посадке в Шенноне я узнал о том, что на 98 процентов, как сообщил мне наш посол в Вашингтоне, уже принято решение о бомбардировках Югославии. Я позвонил вице-президенту Гору и попросил информировать меня, как будут развиваться события. Я подчеркнул, что мы дорожим отношениями с Соединенными Штатами, и поэтому я продолжаю свой полет, но в надежде, что все-таки решение о бомбардировках принято не будет. Но с борта самолета я соединился с Гором еще раз, и он сказал мне, что решение принято. В этих условиях я посчитал невозможным начинать свой визит в Соединенные Штаты и развернул самолет, который полетел назад в Москву.

21 августа, воскресенье.Приехал в Москву рано, а в доме, оказывается, сломана телевизионная антенна, – телевизор молчит. Боже мой, какая благодатная тишина, какая свобода думать и работать.

22 августа, понедельник.Идут собеседования на заочном отделении. Это будет продолжаться три дня, но со вторника. Вот и получился маленький перерыв. Самое время немного собраться, подумать, но пришли Михаил Юрьевич и СП. и объявили: на сайте ВАКа появился список журналов, участие в которых маркирует докторскую диссертацию. Нас там нет. Я абсолютно уверен, что это или какие-то наши внутренние интриги или опять-таки наше, идущее из института, недоброжелательство.

Я об этом договаривался с Г.А. Месяцем, и специалисты посмотрели и сказали, что журнал абсолютно нормален и вполне может быть внесен в список. На экспертизу журнал был отправлен с резолюцией самого Месяца. Я не могу поверить, что коллектив, какие-то дамы в нем, так беззастенчиво наплевали на своего начальника. Страстно захотелось узнать, кто был внутренним рецензентом, и, конечно, я это узнаю и прослежу всю цепочку. Захотелось также написать письмо Месяцу, сказать ему, как мало он значит для собственного учреждения.

Утром же состоялся довольно длинный разговор с В.А. Тычининым, который все время пишет заявления, собираясь уходить. У него нелады с Марией Валерьевной Ивановой, новым деканом. Возможно, я совершил ошибку: по крайней мере, за время работы в институте М.В. набрала большое количество недоброжелателей. В этом смысле, в ее борьбе с Тычининым ей хорошо подыгрывает Светлана Викторовна, у которой с Виктором Андреевичем старые нелады. Тычинин говорит, что эти дамы хотят, чтобы предмет его в расписании числился, ну а что касается самих физкультурных обязанностей, то нашим перекормленным девочкам это вроде бы и не нужно. У меня есть также ощущение, что М.В. имеет свою кандидатуру на должность Виктора Андреевича. Но я абсолютно уверен, что больше, чем он, никто с нашими студентами нянчиться не будет.

В первой половине дня был Сергей Константинович Никулин. Говорили по поводу книг его издательства "Артист. Режиссер. Театр". У меня два ящика этих книг, которые выставлены на Госпремию. Глядя на них, можно воочию увидеть, как много могут сделать для культуры два человека – в издательстве у Сергея есть еще дама-театровед. Сережа рассказал также о смерти Жени Агафонова, радиорежиссера в Ленинграде. Умерла и его жена. Последние 20 лет они провели в деревне, удалившись на покой, уйдя и из жизни искусства. А ведь когда-то Женя играл Гамлета… Правда, пили они много и ели изрядно.

Состоялся также звонок С.А. Филатова – я согласился на "мастер-класс" в Липках и на присутствие наших студентов на этом семинаре. Договорились, что список литинститутовцев, всех вместе, мне пришлют, и тогда я издам общий приказ, чтобы всё это над ребятами не висело. Вот так, одно событие к другому, шел день, не считая, конечно, хозяйственных хлопот: ремонта театрального зала, работы с приёмной комиссией и проч.

В четыре часа приехали китайцы, китайское телевидение делает большой фильм о России, а я у них "забойщик" по Ленину. У всех такое ощущение, что я по Ленину специалист. Но я специалист только по своему роману о Ленине. Меня никогда не волновали ни даты, ни события, ни то, как события на самом деле включались в жизнь, меня волновали лишь чувствования и характеры. Пришлось выкручиваться по поводу нэпа, по поводу военного коммунизма. Правда, до этого я взял консультацию у Людмилы Михайловны и Зои Михайловны. Удивительно, как люди помнят то, что выучили в молодости и чему посвятили основную часть своей жизни! Зоя Михайловна помнит всё, что когда-то читала студентам. В её интерпретации (а это то, что мне нужно) история раскладывается на ясные и точные периоды и совершенно законченные отрывки.

Вечером, дома, взялся за большой альманах "Мнемозина". Письмо З.Н. Райх к Горькому. До чего же решительная, без комплексов, была женщина! Театру было нужно закрыть казино, чтобы присовокупить к себе его помещение. И сколько для этого было потрачено энергии, с какой удивительной оценкой себя и своего мужа обращалась она к Горькому, в конце письма давая инструкцию: "Прошу Вас о двух вещах: первая – внушить Уханову и Уманову, что казино отдается государственному Театру Мейерхольда…" И вторая: "…Правительству, для которого у нас нет в театре бархатных лож, как есть, например, в Большом театре, и с которым дружить через женщин мы не в охоте – а на простой интерес к театру их не хватает, – что Мейерхольду вручены художественная, общественная, культурная роль… в культурной революции – и затравлять и игнорировать Мейерхольда не следует". Вот так жена четко и определенно пишет о величии своего мужа.

Ну, а потом принялся читать переписку В.А. Теляковского, уже бывшего директора всех императорских театров, и А.И. Южина, в то время практически директора и руководителя Малого театра. Переписка датируется 17-24 годами. Теляковский просит Южина помочь ему достать из сейфа в банке К. Коровина, от которого потерян ключ, тетради его знаменитых Дневников. Видимо, когда в 17-м году Теляковский опасался за гибель дела его жизни (а к тому времени пришло понимание им масштабности его знаменитых Дневников), он положил их в банк – а тут революция и проч. и проч. Во время революции знаменитый театральный деятель и директор стал директором же, но сапожной мастерской. К счастью, при помощи Луначарского, на что потребовалось несколько лет, дело было сделано: Дневники вернули. Через всю переписку фоном сквозят невероятные трудности времени. "У нас по-прежнему и холодно и голодно, у меня в квартире около восьми, а бывает и пять. Цены на продукты, о которых Вы спрашиваете, похожи на наши, только в прибавлении к ним 10-20 %". В ответ Южин пишет (это уже письмо от 31 декабря из Москвы): "Снега у нас такие, каких я не запомню. В театре холод постоянный, 7-8 градусов считается счастьем. Сейчас у меня была Мария Николаевна Ермолова. Боясь меня не застать дома, она заготовила мне записку, в которой пишет: "Умоляю отложить мой юбилей на май, до тепла. Невозможно играть, когда всё внутри дрожит, нет ни сил, ни голоса, это всё заморожено"".

16 июля 20-го года А. Сумбатов-Южин в ответ на письмо нового директора сапожной мастерской пишет: "Действительно, как говорит Диккенс, судьба прибавляет к незаслуженной обиде и горькую насмешку, ставя Вас во главе сапожной мастерской, в то время когда духовные сапожники становятся во главе театра!!" Чем-то меня эта цитата привлекла. И еще две цитаты. Теляковский вообще был большим умницей, я несколько раз цитировал его в своих предыдущих Дневниках, когда читал его поденные записки. И вот еще одно его размышление – не очень оригинальное, потому что мы все в плену этой мысли: "Всё больше убеждаюсь, как мало общего у России с остальной Европой. История её требует другой мысли, другой формулы, чем мысли и формулы Запада. И как говорил Пушкин: "Провидение не алгебра, ум человеческий не пророк, а угадчик". Слово "угадчик" из Пушкина меня просто покорило". Теляковский прожил до 24-го года, его Дневники публикуются только сейчас. Но сколько умный человек может рассыпать интересного за свою жизнь! Я ведь выписываю только то, что или созвучно мне, или кто-то сформулировал лучше, чем я. Это то, о чем я много раз думал и говорил своим товарищам и по институту, и, еще раньше, по радио: "Подчас критика бывает строгая, но стараюсь различно относиться к людям, творящим дело (артистам и художникам), которым, конечно, свойственно и заблуждаться и ошибаться в своих делах, и людям, стоящим около этого дела, то есть чиновникам, администраторам, которые должны не столько свое дело делать, сколько облегчать работу главным театральным деятелям". Как это все справедливо и для нашего времени! И не могу вытерпеть, чтобы не привести еще одну подробность из письма А. Южина своему корреспонденту: "Как бы то ни было, сегодня, в четверг 20 января, мы с Машей, нашей горничной, привезли на салазках мешок, наполненный сорока Вашими тетрадями".

Из телевизионных событий: смотрел мельком, почитывая книжки, запомнился один эпизод, связанный с событиями в Израиле. Раньше израильтяне рисовали, чтобы насолить арабам, свинские рыла на своих домах. Но дело пошло дальше. Оставленные дома сжигают, разбивают, выкапывают даже деревья – палестинцам должно остаться всё, как и было, будто не прошло 20 с лишним лет, очень наполненного, в смысле прогресса, времени. Пусть снова возникнет пустыня! – хотят они. И после этого рассчитывают, чтобы их если не полюбили, то относились лояльно? Вспомнился эпизод, описанный в свое время А.Куприным. Он зашел в парикмахерскую и увидел, что молодой брадобрей мочится прямо на стену зала. На вопрос, что случилось, тот ответил: "Случилось-таки, да! Мы арендуем помещение в другом месте, получше этого…" Люди не умеют перешагивать через эгоизм своего чувства. Это мешает и каждому человеку в отдельности, и всему человечеству.

23 августа, вторник. Набирали прозу на заочное отделение. Сидел Руслан и все остальные, как обычно. Иногда было так скучно, что хотелось заснуть. При выборе базировались практически только на оценках преподавателей. Иногда было даже трудно задать какой-либо вопрос, потому что знания вчерашних школьников современной литературы были совершенно пустые. Такое ощущение, что все отрезано. И здесь не совсем школа виновата, не только то, что она насильно внедряла. Есть почти полное падение интереса к современной русской литературе. В общем, молодой человек значительно лучше знает литературу западную, чем русскую. Здесь возникают хотя бы какие-то имена, фамилии, названия романов. Что касается наших писателей, то дальше Довлатова, которого легко читать, и Пелевина, который, также читается легко, дело не идет. Возникает еще иногда Веллер. И всё. А мы потом раздражаемся и нервничаем: почему фэнтэзи, почему в романах нерусские имена, зачем какие-то маги. В отсутствии подлинной литературы плацдарм захватывают прописи телевизионных сериалов, бандиты, убийцы, адюльтеры или маги, рыцари, волшебники.

Вечером заходили Максим Замшев и Иван Голубничий. Принесли документы, из которых следует, что целый ряд зданий МСПС продан и сейчас оформляется для передачи новым владельцам. Пикантность ситуации заключается в том, что проданы они по решению исполкома МСПС. И вот меня просят дать, как в милиции, объяснение относительно того, что я об этом знаю. У меня об этом полная незнайка, так как ни одного исполкома с решением хозяйственных вопросов я не помню. Меня всегда эта чрезвычайность смущала, ведь, в отличие от наших институтских ученых советов, никогда там не ставились вопросы аренды, купли-продажи, а, насколько я понимаю, даже сдать помещения без решения коллективного органа нельзя. Вся эта ситуация повергла меня в шок: ведь если печати не поддельные, то Ларионов действительно человек бесчестный. Я сказал, что готов написать соответствующую бумагу, но при одном условии: мне нужен какой-либо запрос, а так как пока нет ни запроса от прокуратуры, ни запроса от милиции, то единственный человек, который может меня спрашивать – председатель исполкома, С.В. Михалков. При всей трагической некрасивости этой ситуации она решает для меня одно: мои моральные обязательства, связанные с прошлым, перед А.В. Ларионовым закончились.

Колокол N 6

24-25 августа, среда, четверг.Подбираю за два дня, потому что прошли они, как один, и разделить 1 их можно только по одному ощущению: вчера было чуть менее талантливо, сегодня урожай был получше. Среда и четверг – последние дни собеседований. Вчера шла поэзия, руководитель Галина Седых, сегодня поэзия у Сережи Арутюнова и маленькие семинары. Мне вообще показалось, что в этом году поэзия как-то пошла, после многих лет умирания, веселее. В каждом из этих семинаров оказалось по несколько очень интересных ребят. Возможно, время как-то сглаживает внутренние трудности у поэтов и сложный период в поэзии закончился. Я заметил еще, что институт снова начинают понемножечку оккупировать, вместо вчерашних девочек, ребята. Если говорить о национальном составе поступающих – довольно много татар. Вчера один из них, Богаутдинов, меня и всю комиссию просто поразил: прочитал дивное стихотворение о любви, о любви к пластмассовой кукле. Но сколько за этим! Конечно, есть некоторая перекличка и реминисценция с набоковской "Лолитой", но ясно, что рука, сделавшая сегодняшнее произведение, – рука мастера. Талантливых ребят часто приходится отбивать от способных, но уж очень "внятных" и хорошо успевающих по школьной программе девушек. Они тоже, конечно, есть. Так вот, вчерашнему парню я сразу же предложил идти на очное отделение. Но не тут-то было. Казанский папа согласился с гуманитарным стремлением сына: черт с тобой, если очень хочешь – учись, но только в двух вузах сразу, и папа решил, что на бюджетной основе сын будет учиться у себя на строителя и архитектора. У папы, кажется, своя фирма. И сегодня же запомнился еще один малый (даже несколько, всем им приходилось натягивать баллы по собеседованию), Вася Попов, из Иркутска. "Какие отношения у вас с армией?" – спрашиваем его. "Пока бегаю", – отвечает он. После долгих перезвонов со своими родителями решил оставаться в Москве. Я предоставил ему мое резервное место – 71-ое, которое ректор имеет право отдать кому-то вне контрольных цифр. У Васи есть еще одна проблема, я пока не пишу о ней, но решим ее в конце собеседований. И вот я немного ободрился и селекцию стал проводить более жестко, без жалостей и личных симпатий. У Апенченко и у Торопцева тоже пошли талантливые ребята.

Вышел номер нового журнала "Российский колокол", в котором у меня кусок из дневников. Максим Лаврентьев ходил в Московское отделение и принес целую пачку. Мельком посмотрел, я уменьшаю дистанцию – дневники за 2005 год. Дневники аннотированы на обложке в самом низу. Кажется, есть кое-что интересное и помимо, с этим я разберусь чуть позднее. Что касается страницы дневников, которые я еще раз прочел, то, надо сказать, опять ломаю голову, что же в них такое, почему они читаются с увлечением не только мною – это все же моя жизнь, – но и многими не связанными ни со мною, ни с литературой людьми. Что-то я в композиции и в самой компоновке материала нашел, что делает их и интересными, и литературой. Кстати, я заметил, что в какой-то мере стал родоначальником нового жанра, "сегодняшнего дневника" не только для себя, но и как явление современной журнальной литературы. Много повторов, найденный ход с активным цитированием из самых разных источников тем не менее выполняется только формально. Читал отрывки из литературного дневника, например, Переяслова: все хорошо, но пружина не работает, прицел надо, братцы, поднимать выше.

26 августа, пятница.Замечательно провел день, утром уехали с B.C. на дачу СП. в Ракитки. Накануне Анатолий вместе с ребятами с шести до часа ночи переделывали там оконные рамы. Сделали даже и люк на второй этаж. Конечно, все это кукольное сооружение, но постепенно, как и любое хозяйство, все обрастет мясом и бытом. Из Ракиток – а это рядом от Окружной, съездили в магазины "Икея" и "Ашан". Какая серьезная разница в ценах по сравнению с городом! Сколько же мы все, если налицо такая разница, иногда в 40-50 процентов, переплачиваем малому и большому бизнесу? Какая же наценка на рынках и в маленьких лавочках?

Обедали часа в четыре, нам с B.C. очень понравилось гаспаччо, которое готовит СП. После обеда я даже чуть-чуть поспал и написал страничку в роман. А что мне еще надо?

Уже дома разбирал книги и ставил на полки держатели, чтобы книги на неполных полках не заваливались.

Как бы мне избежать интриг за ректорство на новый срок? Если бы все решилось с кандидатской, а потом докторской диссертацией, здесь нечего об этом было бы и думать. Как начинать учебный год? Мою жизнь очень отравила анонимка: я все время должен теперь держать в уме мысль, что к этому "документу" причастен кто-то из близких мне людей. Теперь моя задача все свои переживания обменять на новый роман.

27 августа, суббота.Проснулся в шесть утра с чувством свободы, наверное, это связано с какими-то неясными и колеблемыми туда и обратно решениями. B.C. до половины девятого спала, я вымыл кухню, разобрал стол, почистил книжные полки, зафуговал овощное рагу и в девять, сев поесть, включил телевизор. "Евроньюс" с пометкой "без комментариев" показало такую картинку. Человек входит в пустой очень современный и светлый дом без обстановки, подходит к окну и разбивает его бейсбольной битой, потом то же делает с другим окном. Телевизор молчит, не комментирует, но мы уже начинаем анализировать: человек в кепуре, на голове у него маленькая шапочка, которую носят верующие евреи, – значит исход израильтян из сектора Газы. Потом показали, как к целому дому подходит бульдозер с механическим ковшом и начинает этим ковшом проламывать крышу. Потом показали покрытый крошеным бетоном пустырь. Я думаю, эти страшные кадры сделают для противопоставления еврейской нации всему цивилизованному миру больше, чем перечисление всех Шейлоков и выступления всех антисемитов, вместе взятых. Человек – не пишу "еврей" – только ты сам злейший враг себе.

В три часа дня приехали в Обнинск, где решили продолжить день рождения СП. Шашлык, вино "Изабелла", купленное еще в "Ашане", салат исключительно из собственных огурцов и помидоров. У меня была еще цель – ввинтить в люстру энергосберегающие лампочки, которые я купил в "Икее". Мысль у меня: на такие же лампочки заменить все и дома в Москве. Вот в этом мы тоже, наконец, европеизировались. По крайней мере, тенденция такая: Чубайс будет требовать все больше и больше, энергия начнет стоить все дороже. Получилось, кстати, замечательно. Каждая лампа стоит семьдесят рублей, цена киловатта – один рубль пятьдесят. При мощности 11 ватт лампа дает света, как лампа накаливания в 60 свечей.

Уже под самый вечер пошли купаться. Последнее время стояла жаркая, без дождей погода, все вокруг пожухло, на участке серо, выцвел и берег. Мне этот берег, тропинка, подъем к железнодорожной линии – все напоминает мои прогулки с собакой. Никого из навсегда ушедших людей я, пожалуй, не помню с такой невероятно осязаемой материальностью. Спал, как всегда после шашлыка и вина, плохо, несколько раз просыпался и начинал что-нибудь читать, а под утро вперился в уже знакомый мне сборник дебютов "Квадратура круга". Я уже прочел там раньше "Гепарда и львенка", теперь читаю Владимира Лорченкова "Хора на выбывание". Это на молдавском политическом материале острая сатирическая повесть о власти, о партиях, о национализме, о последней политической жизни. Написано все легко и свободно, а, главное, увлекательно. Надо признаться, что каким-то образом талантливая и сильная молодежь вызревает и помимо Литинститута. В обще-то мы, старшее поколение – Ким, Маканин, Курчаткин, отчасти я, – мним себя ведущими писателями, но подросло поколение, которое "поштучно" пишет, не только хорошо, но и, порою, лучше нас. Вопрос только в одном: хватит ли у них при сегодняшнем положении литературных дел времени, сил и упорства на судьбу?

28 августа, воскресенье. Пошел сразу же после сна погулять. Это тот маршрут, которым я когда-то пробегал, – от дома до шоссе верхом, в гору, потом спускался к реке, бежал под мостом, долго бежал полем, и возвращался домой, перебираясь через железную дорогу. Потом по этому пятикилометровому маршруту стал ходить с собакой. Вот уже, наверное, месяца четыре или пять я ни разу на этих тропинках не появлялся. Осень, довольно грустно; солнце светит, поле совсем заросло серой травой, не знаю, сеяли ли что-нибудь в этом году. Вспомнил, что год или два тому назад здесь работали корейцы, брали это поле в аренду, навезли машин, качали из реки воду. Замечательная была морковка, капуста. Какая-то очень точная была у них и интенсивная технология. Если не изменяет память, не повезло им со сдачей продукции, они сами объясняли это так: везде мафия, на базах выгоднее получить эту продукцию откуда-нибудь из-за рубежа. Все окружающие их ненавидели. Поле сегодня пустое. Вот и начинаешь думать о национальной политике, нужны или не нужны нам мигранты и почему нужно ненавидеть всех, кто работает. В восторг от всего этого не приходишь.

Когда вернулся в Москву, сначала смотрел передачу о Беслане. Сейчас об этом говорят много. Неловко писать, но скучно и неинтересно это, так как нет главного: как, каким образом мы это допустили, кто в этом виноват, почему так поздно отреагировали. Сначала всё пустили на самотек, потом превратили в героизм. Собственно говоря, это почти всё.

Был еще звонок Константина Яковлевича Ваншенкина. Он на прошлой неделе заходил ко мне, я подарил ему оба тома "Власти слова". Теперь он отзванивал. Не комплиментарно, это чувствуется, а по сути говорил о тексте, рассказал обо мне, рассказал то, что я сам хорошо знаю и всегда ждал: когда же кто-нибудь это заметит. Говорил о моей терпимости, о чувстве искусства, о стремлении читать, даже об эрудиции. Было очень приятно. Хотя комплименты – вещь для слушающего их достаточно тяжелая. Говорили еще о критике, о Трифонове, которому исполняется 80 лет. У К.Я. удивительная память, которой можно позавидовать, он рассказал мне, что говорила обо мне Марина Левитанская, когда я пришел в литдрамвещание.

Сварил две литровые банки сливового варенья –это наш урожай. В этом году, кажется, ничего из ягод не покупали.

29 августа, понедельник.Встал в половине шестого. Минут тридцать занимался языком, потом продолжил чтение "Хора на выбывание". Это, конечно, очень раскованный и очень острый материал, но мне и всем, кто занимается литературой, надо иметь в виду, что иногда слишком свободное пользование формой (а современный язык и большое количество нажитых литературных ассоциаций это позволяет) приводит к ее разрушению. Литература перестает быть литературой, дом рассыпается на сарайчики и маленькие квартирки. Это тоже может быть опасным.

На работе, как всегда – приказы, студенты. Перечитал статью о Татьяне Александровне Бек, снял с компьютера Дневники с 1 июня до сегодняшнего дня. Всё как обычно, всё как всегда.

БАСКЕТБОЛИСТКА!

Дистанция еще очень мала. Писать о Тане Бек трудно. Она еще в наших литинститутских коридорах, её голос, облик, её высказывания еще очень свежи. Еще не перейдена граница меж тем, что было, и тем, что "о мертвых или хорошо или ничего".

Ценил ли я Татьяну Бек как поэта? Я понимал её, признавал, любил; как человек пишущий, отчетливо представлял трудности воплощения мысли в слово. Но литература приучила меня к уважению любого движения мысли, а в русской поэзии есть такие глыбы с маститыми вершинами, и масштаб этих вершин так значителен!.. Её стихи были хороши, когда, перебивая друг друга, мы читали: я чужое, она – свое, когда она с эстрады читала свои коронки. А познакомились мы с ней в самом начале перестройки, я – тогда автор нашумевшего романа "Имитатор", она – молодая поэтесса, дочь известного писателя. Роман "Волоколамское шоссе" Александра Бека, ее отца, был замечательным романом, но набирало раскрутку "Новое назначение". Отчетливо помню знаменитую сцену из этого романа – известные советские управляющие вышли после окончания какого-то важного совещания, чуть ли не в Кремле, подошли к метро – и обнаружили, что ехать им не на что, денег никто при себе не носил.

Мы с Татьяной Бек познакомились в какой-то писательской поездке между Оренбургом и Ладожским озером. Подумать только, эта молодая женщина – дочь своего великого отца! Разговорились. Вечером в приволжской гостинице какого-то маленького городка пили чай. Тогда в первый раз и возникло обменивание, жонглирование общими понятиями, когда форму не надо было договаривать, когда имена одних ознаменовывались определенным периодом, а восклицания отражали длинные отношения. Переполненные залы, надежда на новую жизнь, – вот тогда я узнал, что Татьяна еще в университете увлекалась игрой в баскетбол (а университет был тот же, что окончил и я, только разные факультеты: Татьяна – журналистский, я – филологический). Про себя я называл ее "баскетболистка". Выходила прекрасная, полная сил, с пленительным голосом сильной забойщицы, девушка из интеллигентной семьи, читала свои стихи… Эти прекрасные незабываемые дни, может быть, провисли бы в памяти, но уже в 1992 году мы встретились с Татьяной в Литературном институте.

Единение счастливых тех дней не забывается, хотя мы иногда (даже не иногда, а чаще всего) были по разные стороны идеологических баррикад того времени, но каждый из своего "далека" мог подать друг другу сигнал. При всем том люди одного искусства и одного понимания его силы всегда согласны с тем, где это искусство есть, а где его нет: в приёмной ли комиссии института, в оценке ли дипломных работ студентов мы всегда выстраивались в одну шеренгу, каждый из нас поддерживал друг друга – и не потому, что связаны чем-то, что больше искусства, а потому, что связаны самим искусством и честностью в нем.

У Татьяны были замечательные ученики, она вела семинар вместе с Чуприниным, мы все знаем его, важного, торжественного, неглупого человека, с интересными замечаниями. Искусство всегда передается только из полы в полу, от учителя к ученику – Татьяна же передавала своим ученикам нечто другое, что иногда важнее точности просодии и энциклопедического охвата поэтического строя. Вот это другое меня в ее учениках и привлекало. И недаром сегодня, этой осенью, ее ученик Сережа Арутюнов, в качестве преподавателя института, набирает семинар. Я считаю, что после ее трагической нелепой смерти мой долг – позвать в институт ее учеников, ведь так важно для художника иметь их, преданных соратников, важнее даже, чем иметь собственных детей.

Сильным ли человеком была Татьяна. Боюсь, что "баскетболистка" имела ранимую, более чем мы предполагали, душу. Уж кто-кто, а она была хорошей жертвой запугивания или травли. Хорошо помню такой эпизод. Когда под нажимом моих "левых" товарищей я баллотировался в Московскую городскую думу, делалось всё, чтобы мне не поменять свою судьбу, не попасть туда. Но тем не менее без денег, без связей, вторгшись в эту кампанию за 15 дней до выборов, я взял второе место, хотя претендовало на него 25 человек. Для этих выборов был сделан плакат с хорошим и точным слоганом: "Думай, а то опять проиграешь". И мой портрет, и подписи моих друзей и старших товарищей, которые за меня как бы ручались: Вячеслав Тихонов, Татьяна Доронина, Виталий Вульф, Олег Табаков, Валентин Распутин, Сергей Михалков, Владимир Орлов, Виктор Розов. Татьяна тоже стояла в этом списке. Но кто-то что-то ей сказал. Кто осмыслил наше противостояние по разным лагерям? Когда плакат был уже готов, она стала звонить и передавать разным людям свою просьбу снять с плаката её имя. Сняли. "Мне с этими людьми жить!" И мне очень жаль, что на этом плакате, который висит у нас в деканате, нет ее имени.

Думаю, что она втайне долго мучилась, когда подписала одно письмо, не делавшее чести русской интеллигенции. Но что поделать? Слишком большие люди подписали этот документ. Это случилось как раз сразу после путча, письмо вошло в историю как знаменитое письмо 42-х. Писатели требовали в нем от правительства решительных действий. Среди сорока двух подписавших было пять преподавателей нашего института. Двоих – Юрия Левитанского и Татьяны Бек – уже нет. Другим я желаю долгих лет жизни.

Недаром говорят, пока живы люди – жива и память об ушедших. Там, за небосводом (я точно это знаю), меня ждет моя мать, рядом с ней моя собака, там же несколько замечательных друзей, моих родственников. И абсолютно уверен, что там мы снова сядем с Татьяной за один стол и перебросимся несколькими фразами о том, как оставшиеся на земле справляются без нас… И мы будем знать, что наши тени бродят по излюбленным местам и по коридорам Литературного института.

30 августа, вторник.Приехали ребята из Нальчика, которых нам навязало министерство сверх контрольных цифр. Говорили, что об этой "нагрузке" кабардино-балкарское начальство договорилось непосредственно с Путиным. Мы ожидали, как обычно, великовозрастных бойцов, которые будут здесь заниматься своими делами, торговать, ухаживать за девочками, а заодно немножко учиться. Но оказалось, что приехали два прелестных, лет по шестнадцать, робких и тихих паренька, а привезла их мать одного из них. Мать сейчас домохозяйка, а раньше работала продавщицей в магазине. По-русски они говорят сносно, экзамены сдавали у себя в госуниверситете в Нальчике, аттестаты средние, даже собеседование проходили там. Мальчиков обезопасили. К их делам были приложены протоколы о прохождении этого собеседования с очень наивными вопросами. Я в приемной комиссии просмотрел их дела. Вытянув шеи, ребята внимательно наблюдали за тем, как я листаю их бумаги, и пытались угадать мое от их троек и четверок в аттестатах впечатление. Когда я блицем задал им по несколько вопросов, то оказалось, что в пределах специфики их образования, а один заканчивал школу в селе, они многое знают. Один, кажется Магомед, так тот шпарит наизусть всего "Евгения Онегина". Я дал им тут же задание: мой первый день в Москве. Их отвели писать в отдельную аудиторию, про себя я решил в тексты, чтобы не портить впечатление, не заглядывать. Тут же позвонил в общежитие СИ. Лыгареву и попросил ребят устроить как следует и подальше от наших заочников, от веселой жизни и пьянки.

Днем виделся с В.А. Луковым, и потом Саша Волоховский меня снимал для книги. Саша приехал на желтом низком форде.

К четырем поехал на проспект Мира в фонд С.А. Филатова на совещание по Липкам. Ситуация с молодежью сильно поменялась и отмахиваться от нее дальше было нельзя. Главное, чтобы что-то в литературе появлялось. На столе лежали списки участников творческих семинаров с кучей молодых писателей, расписание мероприятий. В фонде довольно хорошо разработанная система привлечения молодежи. Списки предстояло утвердить. Были Кирилл Ковальджи, Чупринин, Шайтанов, Галя Седых, Роман Сенчин, Марина Вишнивецкая и другие.

Филатов очень хорошо объяснил все про деньги. Министерство культуры в этом году дало вместо 800 тысяч рублей только 400, кто-то не дал вовсе, хотя обещал. Только за пансионат надо было заплатить 1 миллион 300 тысяч. На этот раз была отдельная графа: Литинститут. Все, кто из учившихся в Лите когда-нибудь был участником форума, в новый список, конечно, не попали, их много. Но, например, в нем оказалась Лена Нестерина, моя ученица, которая уже лет пять или шесть, как окончила институт. В обсуждении я говорил о том, что театр Розовского приглашается уже в пятый раз. У Филатова был ответ: Табаков обещал и не приехал и не приехал Фоменко, а Розовский мобильнее. Я предложил театр-док, мне кажется, это ребятам было бы интересней, драматургия рождается из фактов жизни. Мне также показалось, что по пять раз подряд отдельных ребят приглашать не следует, и возраст бы понизить не до 35-ти, а до 30, это уже не детский сад.

Весь день по радио и вечером по телевидению много говорили об облегченном порядке оформления права собственности на садовые участки. Все это одновременно с рассказом по тем же каналам о том, сколько и какой земли и за какую смехотворную цену купил бывший премьер Михаил Михайлович Касьянов. Одновременно говорили еще и о том, что бывшего министра Адамова требует к выдаче не только Америка, где ему грозит до 50 лет, но и наша страна. У наших ему бы дали только 10. Америка требует бывшего министра, обвиняя его в присвоении 9 миллионов долларов, мы, по дружбе, обвиняем в "превышении полномочий". Вся надежда только на американское правосудие. А не пора ли вводить у нас в стране суд Линча! А как иначе?!

31 августа, среда.Приехал рано утром, потому что надо было подписать приказ по заочникам, который я не подписал вчера вечером, подписать студенческие билеты. Когда вернулся вчера от Филатова, то взял приказ и обнаружил, что в нем стоит Вася Попов, стихи которого нам всем так понравились на собеседовании. Он должен был оказаться в другом приказе. Там же, на собеседовании, я сказал, что мы готовы взять его на дневное отделение вне контрольных цифр. На фоне тех нескольких ребят и девушек, которые прошли в институт, не имея, как мне кажется, настоящего таланта, я во что бы то ни стало не захотел отпускать этого паренька в армию. Я решил проверить, в чем здесь дело. Мы договаривались, что сразу же проведем его приказом на очное отделение. Правда, показалось, что у моих женщин в приемной комиссии были какие-то особые соображения.

Долго ждал, пока появится кто-нибудь из приемки, собирал разные точки зрения: имеет, как было раньше, право ректор взять одного человека, помимо контрольных цифр, или нет? Все оставил по-старому, но своего добьюсь, если потребуется, заплачу за первый семестр этого парня из своего кармана.

Утром же написал небольшое письмо СВ. Михалкову.

Председателю исполкома Международного сообщества писательских союзов

Михалкову С. В.

Глубокоуважаемый Сергей Владимирович!

Я получил пакет с копией документов, свидетельствующих о продаже части Дома писателей на Поварской. Естественно, ни о чем подобном никто раньше не мог и подумать. Дай Бог, всё теперь удастся миновать и вернуть собственность обратно. Хотелось бы также надеяться, что среди нового состава исполкома не окажется новый поклонник обжигающей страсти к деньгам. Но, как всегда и бывает, у любого события есть его диалектическое продолжение: у многих пропали остаточные иллюзии, у меня лично исчезли последние моральные обязательства перед человеком, с которым была связана моя юность.

Пользуясь этим не самым веселым поводом, я тем не менее хочу выразить Вам, Сергей Владимирович, благодарность за неизменное внимание и доброту, которую Вы ко мне проявляли.

Сегодня же вышла моя статья в "Литературной газете", которую я еще раньше переписал к себе в дневник 11 августа. Все слово в слово, кроме небольшого постскриптума, который я приписал к статье чуть ли не в гранках.

P.S.Колеблюсь. Надо бы на инвективу ответить в том же органе, где статья и была напечатана. Но смущают два обстоятельства. Первое: к ректору и Литинституту "Литературная Россия" относится амбивалентно: ругают и нападают публично, а извиняются один на один. И второе: в моём ответе есть некоторые моменты, которые я хотел бы довести до общественности не через малотиражную газету.

Долго говорили с проректорами СП. и М.Ю. о расписании и экзаменах, о разных новых формах. При всех очень интересных и нужных новациях экзамен, по-моему, должен оставаться площадкой, на которой студент мог бы поговорить со своим профессором. Разве часто в повседневной жизни ему это удается?

1 сентября, четверг.

Лето трагически и быстро закончилось, дожди еще не пошли, но стало холодновато. Открывал я учебный год в плаще. Как всегда, стоял на крыльце главного здания и удивлялся, сколько же много народа мы напринимали и сколько же людей вмещает в себя наш скверик. К моему удивлению, было и много преподавателей: Смирнов и вся его кафедра, Анна Константиновна, Л.И., Леонов, Кешокова, Тарасов, даже Дьяченко. Я к нему и не подошел. Кстати, если уж о нем зашла речь, то мы прекрасно отремонтировали зал, который он освободил. Пропала только хрустальная люстра, если не найдется, значит спер кто-то из хозяйственников или охранников. Хорошо помню, что когда ее десять лет назад снимали, я приказал повесить куда-нибудь на виду и, кажется, в хозяйственной части, но потом опять были ремонты…

Утром был и Лева Скворцов, ни слова о моей диссертации и о той распечатке сайта, которую я ему дал на последнем ученом совете. Лева самый крупный специалист по эвристике в России: ему-то уж угадать автора – раз плюнуть.

Открытие нового учебного года прошло достаточно хорошо. Я говорил в мегафон о праздниках, о Дне знания, о необходимости учиться и о новой, уже чисто практической, цене знаний. Потом выступил А. Королев, В.Костров. Еще до этого Володя подарил мне свою книжку, которую надо будет обязательно прочесть.

Днем договорился с министерством об одном дополнительном месте на очное отделение для Попова, теперь хорошо бы он не взбрыкнул и не бросил учебу. Днем же говорил с Магомедовым, которого взять на очный не удалось, потому что он долго финтил со своим аттестатом. Я думаю, он куда-то поступал на очное отделение и не поступил. Вот и остался сидеть на двух стульях. Обидно.

А потом занялся расписанием. У меня вызвали сомнение два спецкурса по зарубежной литературе, в названии которых присутствует театр: "История западноевропейского театра" и "Античность и западноевропейский театр". В обоих случаях мимо античности, хотя и по-разному, не пройдешь. Смутил меня также спецкурс по кафедре классической литературы (Минералов) о Суворове. (Этот спецкурс у нас уже был один или два раза, а почему не о Кутузове, а почему не об Ушакове!). С другой стороны, при спецкурсе об Инн. Аннинском и курсе по литературе русского зарубежья вдруг появляется спецкурс "Пушкин в поэзии Серебряного века". Хлипкость термина, придуманного эмигрантами не без политического намека, недаром против него так протестовала Ахматова. А ведь много лет не было Тютчева, Державина, Ломоносова, много лет не было спецкурса об А.Островском.

В четыре часа пошел в Моссовет на вручение наград – "Премии Москвы". Отдал Л.И. Швецовой письмо относительно покупки для М.Ю. квартиры по остаточной стоимости БТИ. Обещала помочь. Мэр, как всегда, говорил хорошо, но на этот раз короче, чем обычно. Вспомнил новый фильм С. Говорухина по роману Дудинцева. К сожалению, все лауреаты были очень немолоды и слишком много искусствознания и всего, что я называю, вокруг искусства.

В Ex libris'e вышло мое огромное интервью, которое сделал Саша Вознесенский. Здесь много о сегодняшней литературной ситуации, кое-что я решаюсь сохранить.

Фрагмент

– А сама сегодняшняя литература – не имитация?

– Я часто думаю об этом. Чистый продукт самой литературы во многом заменен несколькими модными образцами. Ну, например, наш отечественный русский роман просто выродился. И в этом отношении свою роль сыграл Букер, который насадил короткий, ясный, с простой историей, несколько американизированный роман. Второй вариант – тоже некий западный образец, вроде Генри Миллера: простая история с каким-нибудь сексуальным наворотом. И третий вариант: перенесение телевизионной ситуации в романную форму, бесконечный сериал. Другого ничего нет, и прорывы столь редки! Хотя и есть: скажем, иногда тяжелые, как дредноуты, но всегда написанные хотя бы другим, своим языком романы Александра Проханова, книги Эдуарда Лимонова, блестяще написанный последний роман Василия Аксенова "Вольтерьянки и вольтерьянцы". Все остальное – скучища. И журналистика так хорошо стала маскироваться под литературу, что штучных вещей я насчитываю буквально единицы.

– Но популярными в последнее время становились именно "журналистские" вещи, устроенные, как, например, в случае с Оксаной Робски, по принципу "что вижу, то и пишу".

– Беда всей этой литературной журналистики заключается в том, что, во-первых, когда она написана даже более-менее нормальным языком, не хватает языка, который возбуждал бы подсознание. И, во-вторых, ход сюжета, как правило, настолько очевиден, что большинство этих романов лично я не дочитываю. Оксану Робски я, кстати, дочитал, но скорее из профессионального любопытства. У нее – блестящее начало и провальный конец.

Это вообще поразительное свойство современного романа: его дочитываешь с интересом до половины, а потом понимаешь, что это тихая спокойная имитация. Я очень люблю, скажем, Виктора Пелевина. Но дочитал я "Священную книгу оборотня" ровно до половины и вспомнил, что существует Пу Сунь Лин, откуда, собственно, все эти пелевинские лисы-оборотни и взялись. И потом, действие вдруг прекратилось, утратило идеологическо-психологический характер, осталось только разворачивание одного и того же сюжета в его новых модификациях. Но для литературы этого мало.

Фрагмент

– А Интернетом пользуетесь? Там ведь во многом рождается новая литература, новые способы говорения, письма.

– Нет. Я скажу вещь опасную, но у меня есть даже некая к этому брезгливость. Нет, я за то, чтобы использовать интернет в качестве средства коммуникации, но я не стану решать там литературных задач. Я отчетливо понимаю, что поставь я свои "Дневники" в интернет, их там раздерут. И поэтому они выходят книжками или в журналах. Огромная книжка "Дневник ректора" выходила года три назад, скоро будет еще одна. Кстати, я вообще считаю, что я первый для нашего времени открыл заново жанр публичного дневника.

2 сентября, пятница.Две недели назад взял месяц отпуска, из которого меня тут же отозвали, и за месяц взял денежную компенсацию. Отгуливать буду по одному или два дня в неделю. Отпуск уже начался, и утром я отправился в "Ашан" и "Икею". В "Ашане" – продукты, в "Икее" буду покупать железки для кухни и ванной. Я так много лет подряд мечтал о покупке этих вещей, без которых можно обойтись. В "Ашане", который производит впечатление не меньшее, чем "Метро", поражают не размеры и ассортимент, а дешевизна в сравнении с городскими магазинами. Это значит, что с нас со всех уважаемые торговцы берут немыслимые накидки.

Витя собирался приехать вечером на мотоцикле.

3 сентября, суббота. С невиданным энтузиазмом занимался уборкой в доме, покрасил два окна, выходящих на яблони. Витя истопил баню, и мы замечательно попарились. Но до этого разбирался с книгами, отбирал в коробку все, что СП. дал мне на хранение. Сколько же у меня хранится замечательных, но еще не прочитанных книг! В том числе нашел и книжку Цвейга с тремя очерками: о Казанове, Ницше и Фрейде. У меня такое ощущение, что, по крайней мере, про Казанову я уже читал. Но каждый раз и в каждом возрасте читаешь по-разному. Здесь меня заинтересовало все, что связано с ремеслом писателя. "Он ничего не знает о бессонных ночах, о днях, проведенных в угрюмой рабской шлифовке слова, пока, наконец, смысл ясно и радужно не засверкает в линзе языка…" Это о самом Казанове, о его бесхитростном стиле, о его искренности, но здесь же гениальная формула итогов работы писателя. Далее мысль о двойственности жизни художника: "…в этом вечная трагедия человека, отдавшегося творчеству: именно он, призванный и жаждущий познать всю ширь, все сладострастие существования, остается прикованным к своей цели, рабом своей мастерской, скованным принятыми на себя обязательствами, прикрепленным к порядку и к земле. Каждый истинный художник проводит большую часть своей жизни в одиночестве и единоборстве со своим произведением; не непосредственно, а лишь в творческом зеркале дозволено ему познать желанное многообразие существования всецело отдавшись непосредственной действительности; свободным и расточительным может быть лишь бесплодный жуир, живущий всю жизнь ради жизни. Кто ставит себе цель, тот проходит мимо случайностей: каждый художник обычно создает лишь то, что он не успел пережить". И вот как бы итог: "Редко поэты имеют биографию, и, наоборот, люди с настоящей биографией редко обладают способностью ее написать". В следующем пассаже нет, казалось, ничего особенного: человек просто описывает свою жизнь, но дальше идет цифра часов работы писателя-любителя за столом. Вот чему можно позавидовать. Обязательно во вторник прочту эти цитаты ребятам. "В этой маленькой костяной коробке – между лбом и затылком – аккуратно и нетронуто сложено все, что в тысяче авантюр жадно ловили блестящие глаза, широкие, вдыхающие ноздри и крепкие, алчные руки; узловатые от подагры пальцы заставляют гусиное перо тринадцать часов в день бегать по бумаге ("тринадцать часов и они для меня как тринадцать минут"), вспоминая о всех гладких женских телах, обласканных некогда ими с таким наслаждением".

Дальше, собственно, продолжаю потому, что это еще и обо мне, о моих дневниках, вообще о подобной литературе, которая сейчас так читается: "Рассказывающий свою жизнь делает это почти всегда с какой-нибудь целью и некоторой театральностью; он выходит на сцену, уверенный в зрителях, заучивает бессознательно особую манеру держать себя или интересный характер, заранее учитывает впечатление, преследуя зачастую какую-нибудь особую цель". И далее: "Знаменитые люди не могут беззаботно создавать свое самоизображение, ибо их живой портрет сталкивается с портретом уже существующим, в воображении или наяву, у бесчисленного множества людей, и они против воли вынуждены приспосабливать собственное изображение к уже скроенной легенде. Они, эти знаменитости, должны, во имя своей славы, считаться с родиной, детьми, моралью, почитанием и честью, бессознательно заглядывают они в зеркало сужденной им роли и достоинств, потому у тех, кто многим принадлежит, много и обязанностей".

4 сентября, воскресенье. Ходил платить за свет, теперь это надо делать ежемесячно, и тут узнал, что моя соседка по даче Валентина летом умерла. Я с ранней весны смотрел на ее окна, которые напротив моих, и все одно и тоже – не задернутые с прошлого года, с осени, занавески. Сегодня же приехал ее брат Володя, которого я помню с того времени, когда мы начинали строиться, приехал вступать в права наследства. Все ближайшие соседи предлагают купить участок с домом. Валентина была хорошим редактором. Умерла она от саркомы. Володя сказал, что подкосил ее именно уход с работы, когда ее уволили с телевидения. А как она радовалась, когда в самом начале перестройки ее отправили в США. Ее политические взгляды поменялись, когда пришлось уходить с телевидения. Весь день Володя вместе с женой на тачке вывозил на свалку какие-то старые вещи покойной. Валентине было 70, мне столько же исполняется в декабре, и я собираюсь в этом году еще переделать прихожую на даче. Весь день красил в зеленую краску окна. Утром написал страничку в роман: сейчас у меня героиня заглядывает в окно отдела кадров и начинает подозревать, что собака Муза носит погоны майора КГБ.

Ехал домой один, не включал радио, думал обо всем на свете, но только не о том, как бы остаться ректором. Лучше не оставаться, но, боюсь, вокруг меня коварные люди, которые хотели бы сделать так, как выгодно им.

Дома тоже решил ничего не делать, а почитать Цвейга. Сначала взялся за газеты. Меня не интересует даже встреча Путина с матерями из Беслана, для меня-то давно ясно, кто виноват: тот, кто ничего не делает с нашей страной, а только занимается саморекламой и поддерживает воровство и капитал.

Но заинтересовала статья в "Труде" о реконструкции Большого театра. "Большой театр переживает не самые легкие времена. В связи с закрытием главного здания на долгую (минимум три года) реконструкцию из коллектива уже уволено 297 человек, причем это не только технический персонал, но и оркестранты, хористы, танцовщики кордебалета и миманса, даже некоторые солисты". Началось все довольно эпически, хотя понимаешь, сколько за этой эпикой сломанных жизней. Минимум 297. А еще жены, матери, дети. Потом речь пошла собственно о театре, о необходимости его переустройства. Детали опускаю, но, наконец, дело сдвинулось с мертвой точки и разговоров и ремонт начался, по крайней мере закрыли большое фойе. Когда я там был последний раз, оно уже было закрыто. "Впрочем, реконструкция, едва начавшись (работы, проводимые фирмой СУИпроект, стартовали 2 июля), похоже, притормозилась. И этого в общем-то следовало ожидать: уж слишком много вопросов вызывала и продолжает вызывать организация дела. Прежде всего ошарашивает запрошенная строителями и реставраторами сумма. Слухи о том, что Большой влетит стране в большую копеечку, шли не один год. Но огласить публично сумасшедшую цифру – миллиард долларов – глава Федерального агентства по культуре и кинематографии Михаил Швыдкой (именно его ведомство – государственный заказчик реконструкции) отважился только весной нынешнего года". Обратим внимание на невероятность этой цифры, невероятной даже для нашей огромной страны. С расчетом на что она возникла? Какой процент был накинут для присвоения? Я уже представлю себе, как в некоторых семьях распределяли доход и предполагали, что могут купить от остатков этой реставрации какую-нибудь дачку под Каннами или на Майами. Этот процент, видимо, был столь велик, что можно, оказалось, что-то и сбросить, и все равно, не боясь остаться в накладе, строить и реставрировать. Дальше в этой статье Сергея Бирюкова сказано: "…возникла новая цифра – 700 миллионов долларов, или 20.5 миллиарда рублей. Тоже впечатляет, хоть и на треть меньше… 1 июля театр закрыл свой последний перед ремонтом сезон, вызвали рабочих… И вдруг 1 августа – не без влияния, думается, ряда депутатов Госдумы, считающих оценку работ завышенной, – грянуло заседание по Болышому театру в Минэкономразвития. На нем глава ведомства Герман Греф, тоже не скрывая изумления масштабом цифр, откровенно признался: на ближайшие три года в бюджете таких денег нет". Но есть и еще один аргумент, убийственный, свидетельствующий о многом, а главное, об аппетитах проектировщиков, строителей, руководителей, а скорее всего о всеобщей коррупции: проверяющие тоже в доле. "И все же – не дешевле ли было бы просто снести обветшавшее здание "до основанья"? Ведь именно так поступили британцы со своим знаменитым на весь мир "Ковент-Гарденом". Напомню, главный лондонский "оперный дом" – полностью новодел, лишь повторяющий исторические контуры, а внутри начиненный по последнему слову театральной техники. И это обошлось в 360 миллионов долларов. Сумма вдвое скромнее, чем у нас. Правда, тот же Михаил Швыдкой категорически возражает против сравнения наших и зарубежных расценок – они формируются совершенно по-разному. Что ж, возьмем пример поближе – воссоздание храма Христа Спасителя стоило "всего"

500 миллионов".

И теперь самое последнее, так сказать крайнее. Не затеял бы я это огромное цитирование, если бы не одно обстоятельство: суд между министром Соколовым и бывшим министром Швыдким закончился мировой. Швыдкой отозвал свой иск.

5 сентября, понедельник.Еще вчера вечером позвонил Александр Иванович. На один день многовато известий о смерти: умер Валерий Васильевич Иванов, приемный отец нашего декана. Несколько лет назад он еще читал у нас лекции, а как-то давно я был у них в гостях на даче, он был бодр, покуривал, не против был выпить стопку, а самое главное – ведь мы все учились по его учебникам. Если мне не изменяет память, рассказывал о войне, которую прошёл. Александр Иванович сообщил, что отпевание в 11 часов на Ваганьковском кладбище.

Приехав в институт, постоял у дверей аудитории 1-го курса, отобрал у опоздавших 4-5 студенческих билетов (если не приучить сначала, они так и будут опаздывать, а на 5-м курсе не станут ходить вовсе).

Еще у себя на "Университетской" купил на гроб покойному лилии. На Ваганьковском долго ждали. Родные, видимо, к его смерти были подготовлены, хотя, в общем, всё произошло внезапно: 29-го отвезли в больницу, а в пятницу, 2-го, он уже умер. Очень жаль Галину Ееоргиевну Виноград. Я представляю, как всем им будет теперь трудно, придется думать и о материальной стороне жизни, все-таки у него была пенсия фронтовика, а теперь эта огромная квартира останется на трех женщин.

На Ваганьковском кладбище поразил разгул роскоши. Чудовищный памятник братьям Квантришвили, на самом почетном месте – памятник Листьеву, даже памятник Высоцкому меня раздражает: люди будто не понимают, что все эти лица перед русской культурой и временем – полное ничто. Сейчас вообще на московских кладбищах этот разгул мавзолеев. Входя, уже ощущаешь атмосферу больших денег. В человеческой памяти самое недолговечное – именно мавзолеи, бронзовые скульптуры, гранитные плиты, а мы остаемся или в памяти близких или в памяти целого поколения людей, если что-то для них сделали, что-то совершили. Цепка и долговечна только устная память. Сказки переживут все произведения художественной литературы.

Народу было очень много. Я с интересом разглядывал дочь Марии Валерьевны – Машу; это уже молодая женщина, хорошо одетая, знающая, как себя вести и что на что менять. Боюсь, что в жизни это знание ей может сильно помешать, но, как ни странно, может и вытянуть.

Простоял всю панихиду, испытывая, как всегда, удивительное чувство слияния с прошлым. Священник хорошо говорил о жизни вечной. Покойный и присутствующие понимали слова службы, наверное, лучше всех в Москве – это были крупнейшие специалисты по старославянскому языку. К сожалению, не зашел к отцу, который лежит там же, на Ваганьковском, в колумбарии. На своих у меня всегда не хватает времени. И всё равно, во мне присутствует некое ощущение праведности моей жизни, откуда оно берется – не знаю.

Вернулся в институт и сейчас занимаюсь делами наших веселых девочек, которые выпили по поводу нового учебного года и пытались протащить каких-то мальчиков сначала в институт, а вечером – в общежитие. Это Сакирская и Яхина, не очень уже юные девочки, которые и раньше несколько раз проходили у меня по приказам.

Вечером же мне сказали, что умер Володя Кейдан. Он звонил мне пару лет назад и спрашивал о моем замечательном армейском портрете, который он написал. Портрет был почти полностью погублен во время пожара в квартире, и это, пожалуй, единственная вещь, кроме икон, об утрате которой я сожалел. Мы договорились по телефону, что портрет я привезу с дачи, и он попытается его отреставрировать. Уже в Москве портрет лежал у меня с год, и вот месяц назад я стал торопить Максима найти телефон Володи. Тот на сайте Союза художников нашел список его работ, а в пятницу, оказывается, Володя, мой армейский друг, которому я так многим обязан в духовном смысле, умер. Прощай, с армии так и не повидались, Володя!

Утром в машине по мобильному отвечал на вопрос "Вечерней Москвы"

6 сентября, вторник. Первый в этом году семинар. Установил порядок обсуждений на ближайшие недели, для разминки прочел вслух ребятам одну из сказок Андерсена, в которой молодой человек решил стать поэтом "к Пасхе", говорил о текущем литературном процессе…

7 сентября, среда.Есть в начале сентября один день, когда все складывается ближе к свободе, к интересным беседам и встречам, нежели к рутинной несвободе и строгому, как работа в шахте, расписанию. В этом году Международная московская книжная выставка-ярмарка открылась в восемнадцатый раз. Не было еще года, когда бы в этот день не светило солнце, не стояла хорошая погода. Ритуал устоялся. Уже в третий или в четвертый раз ко мне приезжает утром Леня Колпаков, и вместе мы едем с ним на ВДНХ. В этот раз открытие было скромнее, чем обычно, на эстраде в центре выставки между павильонами не было никого из правительства, никакого Жириновского, главным же персонажем явился посол Польши, так как в прошлом году мы, русские, а в литературе надо обязательно говорить – мы, российские, были главными гостями на Варшавской выставке-ярмарке. Значит, в этом году у нас гостями стали вольные поляки. На эстраде стоял также В.М. Сеславинский, председатель Книжного союза С.В. Степашин, главный директор нашего книжного дела и один из учредителей "Вагриуса" В. Григорьев. Этот был в замечательном галстуке и роскошном костюме. Речи были не очень вразумительны, в рамках гуманитарных условностей. Живее всех был Степашин. Зачел что-то по бумажке Борис Васильев, я не слушал. На всё это мы с Леней Колпаковым и Юрой Поляковым смотрели снизу, говорят, неплохо.

После церемонии открытия на сцене стали плясать, петь, мне удалось немного поговорить со Степашиным. Он сказал, дескать, президент всё обещал. Я сказал, что обещал, но не дал. Он сказал: а вы добивайтесь. Я подумал: черта с два через вас всех добьешься. Степашин мне определенно нравится.

Через час в конференц-зале подписывали некую Хартию согласия – это, так сказать, соглашение цивилизованных отношений между издателем и писателем. Кроме общих слов, есть и еще один пункт: все друг другу будут честно платить – гонорары писателям, налоги государству, никто не будет издавать левых тиражей. Я в это не очень верю. Опять был президиум, сидели, в основном, всё те же люди. Но между ними была и Маринина, "гранд-дама русского детектива", как ее называет Лиза Новикова. Мы встретились с нею еще в вестибюле, даже поцеловались. Она сказала, что очень мне благодарна. Я просто к ней хорошо отношусь, она хорошо себя ведет и делает свое дело, ничуточки не строя из себя классика. А уж кто лучше, она или Улицкая, это неизвестно. Возможно, ей понравилось мое поздравление с днем рождения в "Коммерсанте". Честно говоря, проблема противопоставления писателей меня волнует. В своем жанре она работает почти безукоризненно, наверное лучше других. И я работаю в своем жанре неплохо, но при всем этом я не смогу написать и выстроить сюжет так, как делает она, и я этому завидую. М.А. сказала мне, что не могла бы и абзаца написать так, как делаю это я. Ну что ж, давайте радоваться взаимному профессионализму разных стилей.

Но вернусь к подписанию Хартии. Во время процедуры Степашин сказал: "Россия – страна хотя и демократическая, но византийская". Ловко! Я замечательно выписываю фразы. Во-вторых: "Мы пошли по традиционному русскому пути – я не о национальности, а о стране говорю". Ну, потом были еще высказывания, в частности, той же Марининой: "У приличной писательницы должен быть один муж и один издатель". Сидящий в президиуме Ю. Поляков, который даже в торжественной обстановке не может удержаться от полемики (кстати, я такой же!), сказал: "На фоне персонифицированных издательских проектов теряется сама литература". Не литература, а проекты. Вполне правильная мысль. Среди премированных книг, томов, изданий, роскошных альбомов литература действительно может уйти в сторону. Интересно (и опять мы здесь с Поляковым схожи), что он себя писателем не называл в своей речи, а только – литератором.

В институте, куда я приехал к обеду, опять занимался нашей армянской девушкой, имя и фамилия которой Астхик Симонян, на этот раз перезванивался с кем-то из армянского парламента, из министерства высшего образования. Потом написал письмо уже в наше министерство. По сути дела, меня страшно смущает одно: ей 33 года, о ее драматургии надо судить как о драматургии взрослого драматурга. И есть ощущение, что не учиться она сюда приехала, а завязывать связи, печататься, жить, – впрочем, не будем увлекаться.

Вечером поехал на гала-концерт и вручение премий по итогам ежегодного национального конкурса "Книга года". Это в концертном зале России. Сам концерт, в который было вкраплено представление книг, был достаточно провинциален, меня особенно удивило большое лазерное зрелище вначале – какие-то облака… Я подумал: "На сколько это потянуло?". Что касается самого конкурса, то лучшая проза была у Аксенова, лучшая поэзия – у Мориц. С обоими этими номинантами я, пожалуй, согласен. Попутно скажу: еще на выставке встретил своего бывшего студента Гасина, уж забыл, как его зовут, он работает менеджером в издательстве "Время". Он-то и подарил мне прекрасную книжку поэзии Юнны Мориц с ее рисунками. Поэзия Мориц мне нравится, она ясна, точна, ее перестали любить собратья по крови и братья по демократии, потому что кое-что она в их адрес, на основании собственного опыта, высказала. Интересно не только, кто награжден, но и кто представляет. Поэзию представлял С. Филатов, прозу – В. Сеславинский. Бестселлером года оказались не Робски и Акунин, а переводной антихристианский роман Брауна "Код да Винчи". Честно говоря, это смешно: почему победителем должен быть иностранец? Наградили также 6 томов писем Тютчева и при этом сказали доброе слово о новых переводах с французского его стихов В. Костровым. Собственно говоря, почти всё. Обещанный всем Денис Мацуев не играл. Владислав Пьявко с компанией, его парад теноров, был, как всегда, интересен. Мюзик-холл Платона Равинского – это парад кукол Барби, столько длинных ног, столько перьев. Когда профессионально танцуют дети – как в народном ансамбле "Калинка", – я искренне этих детей жалею, потому что детский энтузиазм эксплуатируется тут взрослыми, и мне это, откровенно говоря, претит.

Жуткий день, не делал зарядку, ничего для себя. У B.C. опять температура.

8 сентября, четверг. К девяти часам поехал в ВАК, где встретился с Николаем Ивановичем Загузовым. Еще накануне СП. сказал мне, что весь напряг с моей диссертацией в МГПУ разрешился. Я объясняю это очень просто. Сначала всем казалось, что идет блатная диссертация. Потом заглянули в текст, обнаружили, что работа сделана на основе нескольких книг, по крайней мере добросовестно, и угомонились, хотя по отношению к подобным людям трудно сказать, что им стало стыдно. Я рассказал Ник. Ив. всю эту ситуацию в Педуниверситете, он ответил, что знает таких любителей помариновать, почваниться. (Фамилии не вписываю, и я называл и мне называли). Обещал помочь с журналом, сказал, что, несмотря на то что у меня нет статьи в реферированном журнале, ВАК мою диссертацию как докторскую примет. Немного поговорили о жизни. В общем, было интересно.

А на работе узнал, что последовала новая атака из Армении – на этот раз письмо от председателя Союза писателей. Но выявилась совершенно потрясающая подробность: оказывается, наша абитуриентка не только молодой автор и член Союза писателей Армении, но и выпускница Ереванского государственного института театра и кино. Значит, девочка начала свое пребывание в Москве с обмана: написала в приемной комиссии документ об окончании какого-то технического училища, а это лишь среднее образование. Значит, понимала, что совершает что-то не вполне законное. По крайней мере, с точки зрения наших российских порядков. Друзья, получайте ответ:

Председателю СП Армении

Л.З. Ананяну

Уважаемый Левон Захарович!

Я в двойственном положении: с одной стороны, мы прочли пьесу Астхик Симонян; пьеса неважная, отзывы на нее написали два наших преподавателя, профессор и доцент. Пьесу эту прочел также семинар драматургии, в который мы предполагали определить Астхик. Студенты отнеслись к пьесе с большой иронией. Я тоже посмотрел пьесу, и она не вызвала у меня энтузиазма. Как Вы понимаете, здесь подход дифференцированный: одно дело 18-19-летний молодой человек, начинающий свою карьеру писателя, другой – уже достаточно взрослый драматург, перешагнувший 30-летний рубеж. Это, так сказать, диспозиция, как я уже написал – с одной стороны. С другой стороны, меня забомбардировали звонками из Армении: из парламента, из министерства образования, из Союза писателей. Как мне поступить? Творческий вуз держится на определенных принципах, и главный из них – необходимый уровень способностей, позволяющий поддерживать общую атмосферу. Поступившись этими принципами единожды, почему бы не превратить творческий вуз в некое административное учреждение, – я надеюсь, Вы меня понимаете. Среди прочих обстоятельств я имею в виду еще и то, что средний возраст первого курса этого года – 18 лет. Каким образом в эту среду внедрить человека старше всех ребят чуть ли не вдвое?

Допускаю, уважаемый Левой Захарович, что мы все ошиблись, отказав уважаемой госпоже Симонян. Но разве все мы заканчивали Лытынститут? Я сам окончил Московский государственный университет, и это не помешало мне стать писателем; Василий Павлович Аксенов окончил медицинский институт; Владимир Семенович Макании – физико-математический факультет университета. Я называю писателей не последнего ряда.

Теперь следующее. В своем письме Вы пишете, что Астхик Симонян – выпускница Ереванского института театра и кино. Это, кстати, уважаемая г-жа Симонян от нас скрыла. А, собственно, чему мы можем ее научить у нас? Мне кажется, ей теперь надо идти в аспирантуру и продолжать свое базовое образование. Прочитав Ваше письмо, уважаемый Левой Захарович, я вообще перестал что-либо понимать: есть ГИТИС, есть аспирантура ГИТИСа. А вот если бы Вы прислали нам молодого способного человека, которому надо начинать жизнь, карьеру – мы были бы рады, и, если мне не изменяет память, наш институт закончили в свое время несколько писателей из Вашей прекрасной республики – это Метаксэ Погосян, Паруйр Севак, Майя Ай-Артян и некоторые другие. Уверяю Вас, уважаемый Левой Захарович, что мы с радостью продолжим этот ряд.

9 сентября, пятница. Сначала была делегация из Шанхайского университета иностранных языков. Три нормальных образованных мужика, профессора во главе с проректором. С одним из них я был знаком, мы встречались в Орле на пленуме СП, и, кажется, я подарил ему тогда Дневники. По крайней мере, он сказал, что в них довольно много написано о Китае. Цели у китайской профессуры те же, что и у нас, по крайней мере у меня: а) чтобы ездили на стажировку наши студенты; б) чтобы ездили, даже если это научное прикрытие, профессора. Подписали договор, который не очень ко многому обязывает и нас, и их. Я люблю, чтобы наши сотрудники ездили, это расширяет кругозор. В Пекине, например, Ю.Минералов написал целый учебник. Мы немножко поговорили, я чуть-чуть рассказал им об институте, потом прибежал задержавшийся Олег Бавыкин – приехала эта группа по приглашению ведомства Ганичева, – и мы пошли обедать. Все довольно скромно, между обедом и ланчем: мясо, немножко семги, салаты, овощи, а главное, селедка с вареной картошкой, на которую все почему-то и налегли. Тут же раскрылся и исток любви к не совсем китайским блюдам: один учился в университете Париж-4, другой в Германии, третий чуть ли не в Америке. После закуски дали хорошо приготовленный стэйк из семги или кеты, все далее пили чай, я, как обычно, чай с молоком.

Проводил китайцев, и тут одно из другим, два письма. Вся Армения занимается устройством нашей милой драматургессы. Взвешенное и корректное письмо посла, если бы оно пришло сразу, я бы еще попытался что-нибудь предпринять, принялся бы уговаривать Вишневскую и прочее.

И тут же из Совета Федерации пишет мне некий господин сенатор.

У меня сложилось впечатление от этого письма, что наш сенатор представляет не Россию, а Армению. Он еще пишет об армяно-российских связях! Лучше бы подумал, как на людей, по своей работе связанных с этой проблемой, все это отразится, как они будут воспринимать российско-армянские связи.

Ректору Литературного института

имени А.М. Горького

С.Н. Есину

123104, Москва, Тверской бульвар, д.25

Уважаемый Сергей Николаевич!

В соответствии с межгосударственным соглашением между Российской Федерацией и Республикой Армения Союзу писателей Армении предоставлена дополнительная квота на обучение молодых писателей республики в Литературном институте имени А.М. Горького.

Однако, как мне сообщили из Союза писателей Армении, вот уже два года все попытки армянской стороны возобновить традиционно активные творческие контакты с Литературным институтом не встречают поддержки со стороны руководства института. Так, не утверждены аспирантская квота Рудика Геворкяна и студенческая квота драматурга Астхик Симонян. Формальные ссылки на несдачу творческого конкурса не представляются обоснованными.

Хорошо известно, что Армения является стратегическим партнером России на Кавказе и совместные проекты в сфере образования, включая подготовку специалистов, составляют неотъемлемую часть укрепления многостороннего сотрудничества между нашими странами.

Уважаемый Сергей Николаевич, обращаю также Ваше внимание, что Союз писателей Армении – коллективный член Ассоциации российско-армянского делового сотрудничества, почетным президентом которой является Президент Республики Армения Р.С. Кочарян. Полагаю, Вами будут предприняты все необходимые действия для исправления возникшей ситуации, наносящей ущерб политическому курсу российского руководства. В частности, будет положительно решен вопрос предоставления возможности обучения в возглавляемом Вами институте указанным представителям Армении.

С уважением,

Член Совета Федерации,

заместитель председателя Комитета

по вопросам местного самоуправления

Федерального Собрания Российской Федерации,

Первый вице-президент Ассоциации

армянского делового сотрудничества

Л.Х.Чахмахчян

Ну что же, надо давать господину сенатору прямой большевистский ответ. Наше, как говорится, дело правое, победа будет за нами.

Уважаемый Левон Харенович!

Привыкший знать дело конкретно и по существу сообщаю вам следующее: персональная квота Рудика Геворкяна никогда не существовала, я ее никогда в глаза не видел. И вообще квота – это прерогатива Министерства, а никак не Литинститута. У Литинститута могут быть только свои соображения по поводу того или иного абитуриента, но никак не решения. Я полагаю, здесь Вас ввели в заблуждение.

Аспирантура – это не императив, это в первую очередь контекст между руководителем и аспирантом. Начинается всё с содержательного и подробного собеседования или реферата. У г-на Р. Геворкяна, как я знаю, нет базового гуманитарного образования, и никаких его теоретических работ в институте никто не видел.

Что касается г-жи Астхик Симонян, то мы доброжелательно ее встретили, но несмотря ни на какие квоты существует правило, по которому любой поступающий в творческий вуз должен проходить творческую аттестацию, т.е. должны быть выявлены его способности для обучения в институте. "Творческое собеседование" г-жа Симонян не прошла. Есть две письменные рецензии на её пьесу. В том числе и поэтому я не могу принять Ваше утверждение, что "формальные ссылки на несдачу творческого конкурса не представляются обоснованными". Закон, как Вы понимаете, не надо обосновывать – он закон. Для творческого вуза это, повторяю, и закон, и больше чем обоснование. Меня также удивило, что госпожа Астхик Симонян при сдаче документов заявила, что имеет только среднее образование. В дальнейшем через переписку выяснилось, что она уже окончила Ереванский институт театра и кино. Тогда, опуская подоплеку всего этого дела, хотелось бы задать два вопроса: чему учить человека, который всему, что связано с искусством, уже выучен. И второй: разве талантливая молодежь в Армении ограничивается 32-летней г-жой Симонян? Разве нет молодых, начинающих девушек и ребят 18-19-20 лет, которые хотели бы сделать карьеру на почве культуры?

Как не обоснование, а дополнительный нюанс: в этом году набранный нами курс – это люди 18-19 лет.

P.S. Ваше письмо произвело на меня неизгладимое впечатление, будто я окунулся в советское райкомовское время. Еще начиная с 1992 года, когда я стал ректором, никогда я не подвергался такому нажиму по поводу кого-либо из абитуриентов, хотя отказывал в соответствии с правилами и руководителям фракций Госдумы.

Сергей Есин

ректор,

секретарь СП России

Во второй половине дня уехал вместе с Михаилом Юрьевичем Стояновским на Книжную ярмарку. Главная у меня цель – проверить, действует ли договоренность, по которой всех студентов и преподавателей пропускали бы на ярмарку бесплатно. Все оказалось именно так, Огородников молодец, все передал, всех проинструктировал. И хотя у меня в кармане были пригласительные билеты, мы совершенно свободно с Мишей прошли на выставку по служебным удостоверениям. Во вторник же устрою у себя на семинаре опрос: кто из студентов на ярмарку все же сходил?

Снова, внимательно все разглядывая, прошел по рядам вдоль стендов. В основном народ интересуется книгами функциональными: кулинария, медицина, самоусовершенствование, модная литература, которая кажется последним достижением литературы интеллектуальной – Мураками, прошлогодний Коэлья, боевики со Сталиным и Гитлером. Тем не менее в выгородке "Олма-пресс" нашел два экземпляра своих дневников. Интересно попасть на выставку чрез пару дней, продадут ли? Скорее всего нет, а тем не менее Галина Степановна Кострова заканчивает редактирование нового тома. Как много для писателя значит редактор, его связи, его решительность. До конца жизни я буду вспоминать Галю Кострову и Викторию Геллерштейн, она редактировала мои книги в "Современнике".

Итак, шел, разглядывал, купил книжечку с занятным названием "Элегантная жизнь, или Как возник весь Париж" Анны Мартен-Фюжье, репринт аж с издания Сабашниковых – я люблю что-нибудь из ирошловековой культурологии – и вдруг слышу из рупора голос: некий автор подписывает книги и – замечательный рекламный ход – автор этот, оказывается, еще и студентка Литинститута. Подходу, сидит за прилавком милая знакомая девочка Кристина Выборнова, узнала, зарделась. Я решил было, книгу для поддержания торговли купить, ан нет – мне ее подарили.

Вторую купленную мною на ярмарке книгу "Предсмертные слова знаменитых людей" просмотрел тем же вечером. Люблю подобные книги, но эта меня ничем особенно не обогатила. Все как-то мимо. Прельстился на издательство "Филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета".

10 сентября, суббота.Лето заканчивается, B.C. ездить на дачу на электричке уже не может. Твердо решил остаться дома и ждать ее с диализа, чтобы везти на дачу. Витя с Сережей поехали в Обнинск на мотоцикле, значит, к нашему приезду все будет готово – дом с водой, газ включен.

День в Москве посвятил экскурсиям по "Тысячам мелочей" и двум магазинам – спортивному и хозяйственному на улице Вавилова. Изучал рынок, прикидывал, что бы кому купить, искал себе ботинки, естественно, не нашел. Потом принялся за готовку. Выручает меня лучшая кулинарная кухня всех времен и народов – старинная микояновская "Книга о вкусной и здоровой пище". По ней я фарширую судака, солю огурцы и мариную капусту. Сегодня из залежавшихся еще с прошлой пятницы шампиньонов решил сварить суп-крем. Два часа работы, и все было готово, такой вкусноты суп я и в ресторане никогда не ел. Теперь у меня два неотразимых суповых впечатления – гаспаччо даже не у СП, а у нас в кафе "Форте", и мой собственный суп из шампиньонов. Но это не я, это замечательная и вполне доступная книга. Это вам ребята не кулинарные уроки Макаревича! Попутно сварил для дачи рис и сделал классный яблочный пирог, что-то вроде шарлотки, но с добавлением творога.

Приехали около десяти, ребята уже протопили баню и намыливались ехать на мотоцикле куда-то на очередную гулянку. Ужинали макаронами по-флотски еще московского изготовления. После этого я возился с компьютером на диване внизу и начал читать книгу А.Ф. Киселева "Страна грез Георгия Федотова". Стиль иногда виден с первых же строк. "В феврале 1917 г. в России пала монархия. Тысячелетняя государственность, которую олицетворял царь, на первых порах уходила с исторической сцены мирно и как-то обыденно, в келейной тиши царского поезда, стоявшего на заснеженных запасных путях станции с символическим названием Дно". Подобную емкость во фразе я люблю.

Теперь последние перед сном размышления. А не преследуют ли они нас постоянно? Это со стороны я кажусь решительным, волевым и уверенным в себе, на самом деле я человек слабый и ранимый. Только привычка и понимание, что никто не поможет, заставляют меня держаться и ныть окружающим на свою жизнь. К чему я все это пишу? А к тому, что уже два дня я только и думаю о этой армянской деве, которая во что бы то ни стало хочет учиться в Москве. По большому счету я не верю в ее страстное желание учиться только в Литинституте. Что мы ей можем дать нового, кроме того, что она уже проходила у себя на родине? Потом, почему надо начинать с вранья? И к этому вранью, средним способностям прибавился еще беспрецедентный на меня нажим. В общем, я много об этом размышлял и все так не оставлю. Письмо господина с замечательными формулировочками, оставшимися в нашем бюрократическом лексиконе чуть ли не с 1937 года, я отправлю спикеру Совета федерации С.Миронову. Это я решил уже поздно вечером за мытьем посуды.

11 сентября, воскресенье. Я бы себя спалил, если бы вчера ничего не сделал, но у меня была даже страничка в роман готова. Именно поэтому снизошел к себе, когда обнаружил, что ничего не прочел, не написал и даже зарядку сегодня не сделал.

12 сентября, понедельник.Ем на кухне свою утреннюю яичницу. Телевизор включен, показывают сюжет об уходе последних израильских солдат из сектора Газа. Звучит такая информация: израильтяне решили оставить несколько синагог, не разрушая их, как они поступают с остальными зданиями. Не успел я подумать: "Ну, слава Богу, может быть, вокруг этих синагог со временем появится какой-то консенсус, какая-то веротерпимость…" Ан нет! Теперь уже арабы приговорили эти здания к уничтожению – пусть разруха, пусть бетонное крошево под ногами, лишь бы ничего не напоминало здесь прежних обитателей. Обе стороны стоят друг друга. Или тут важно, кто первый начал рушить дома? Или мир-таки не может жить без войны, в каком-то другом, спокойном состоянии?..

О Новом Орлеане не говорю. Он тоже все время на телеэкране. Телеэкран – последнее прибежище коллективного садизма: трупы, наводнения, аварии, другие катаклизмы. Всё это смотрится с удовольствием, с внутренним подтекстом: определенное количество несчастий всё равно в мире произойдет, но, слава Богу, мимо меня. Но в принципе вся новоорлеанская ситуация, теперь, уже с рекламными поездками Буша на военном грузовике, Буша, делающего облеты на вертолете, показала очень низкую степень единства в американском народе. В нашем народе единство это еще есть, но боюсь, что политика последних дней разъест и то, что осталось.

В институте начал с того, что всыпал своей любимой Светлане Викторовне. Еще по прошлому понедельнику было известно, что лекции Гусаровой, которая в отъезде, состояться не могут, но ребят опять не предупредили. Мы требуем точности и исполнительности от студентов, а сами не обязательны по отношению к ним. Полтора часа утром им дали бы возможность хоть выспаться после субботне-воскресного загула.

Следующий фактор, как, наверное, многие считают, моего плохого настроения, – достаточно серьезный разговор с Оксаной. Она, конечно, жалуется, устала, но я этих жалоб имею право не принимать, потому что нормального отпуска, чтобы куда-то далеко ездить, а не посидеть дома, посидеть на даче, посмотреть на облака, – я просто и не знаю… Но, впрочем, я выбрал себе этот путь сам. Оксана решила, что в три часа начнут работать наши Высшие литературные курсы – тихо, спокойно, соберутся по группам у двух мастеров и – вперед! Но как же это можно, не устроив собрания всех слушателей, платящих довольно большие деньги за обучение, приступить к занятиям! Необходимо собрание, с представлением преподавателей, с общим большим разговором. Попутно выяснится и расписание, во сколько начало всех занятий. Сложность усугубляется тем, что в три часа у меня начинается семинар. В общем, решили начать всё в пять часов. Скорее всего, эта наша преподавательская "малина", когда все сваливали до четырех часов с работы, на этом будет закончена, и мы, коммерческое предприятие, будем работать так, как удобно слушателям, скорее всего во вторую половину дня, после трех. Ну, есть, конечно, дни, когда всё безумно уплотнено.

А вот понедельник, этот день тяжелый, закончился звонком из Министерства культуры: к нам едет еще одна делегация китайцев. Не принять ее невозможно. Если вкратце, то повод поразительный: некий Ли Янлен, профессор Цицикарского университета в Китае (это возле Харбина, в нескольких часах езды) выпустил силами своей профессуры и спонсоров десять томов описания "Литературы русских эмигрантов в Китае". Конечно, будут, наверное, говорить, что в этих томах отсутствует Вертинский, другие известные люди, но, как рассказывает профессор, они практически выбрали эти десять томов из груды бумаг, свезенных куда-то после отъезда русской эмиграции. Здесь не только литература, но и самодеятельность – масса перепечатанных небольших поэтических сборничков. В общем, это огромная копилка интересов и духовных исканий русских людей в Харбине после революции. Масса будущих кандидатских диссертаций.

Тома изданы роскошно – десять книг в специальной коробке для нашей библиотеки, сначала я их покажу Смирнову. А десять других томов, в коже, для Александра Ивановича Горшкова, потому что Ли Янлен или был его учеником, или был учеником его учеников. Здесь у меня попутно возникло одно соображение. Давно наблюдая китайцев, я всегда отмечал мощность их русистики, и не только в обучении языка, но и в широте их взглядов. Вот что значит своевременно заслать в страну три или четыре десятка тогда еще молодых, но талантливых русистов, вот откуда и харбинская, и шанхайская школа русистики – наши там были! И спасибо Александру Ивановичу за его учеников.

Визит этот вызвал, конечно, большой переполох –пришлось сразу вызывать с лекции Горшкова. На всякий случай перечислю эту китайскую делегацию, во-первых, это интересно и справедливо, а во-вторых, надо учиться не только правильно произносить, но и правильно писать китайские имена. Подстегивают к этому не только последние победные русско-китайские военные учения, но и вся наша жизнь. Это Ли Янлен (Ли Яньлин), профессор Цицикарского университета, кавалер ордена Дружбы России, в книге он изображен вместе с В.В. Путиным; Ван Чжи Юн, это уже почти наш, специалист по контактам с Китаем, хотя он природный китаец, но работает в минкульте РФ; Ди Цянвэй, составитель 3-го тома; Чжан Дин Ян, директор Всекитайского издательства "Китайская молодежь" в Пекине. Была еще дочка профессора-руководителя, тоже русистка.

И, наконец, главное, хотя далеко не последнее, что случилось в этот день, обозревая который поздно ночью, я удивлялся: откуда беру силы, ведь приходится действовать с полной отдачей энергии, а, в общем, и всей своей жизни.

Заехал за Галиной Сергеевной Костровой, и мы отвезли в издательство "Олма-пресс" три года – 2001, 2002, 2003 моих Дневников. Возможно, это будет новая книга. Возни мне с ней еще предстоит много – фотографии и проч. и проч. Но даже ребята из моего семинара канючат: "Сергей Николаевич, когда выйдут новые Дневники?" Я ведь не только хочу восстановить свою утраченную жизнь, но и сохранить жизнь окружающих меня людей. Итак, все было достаточно удачно. На обратном пути пообедали, и снова институт, бумаги, учебный план ВЛК. Встретил в издательстве Дину Кондахсазову, она заговорила о том, о чем я давно уже думал: о курсах редакторов и корректоров. И независимо от того, как сложится моя личная судьба, я эти курсы еще в этом году запущу. Меняется и издательская жизнь: то, что раньше было в новинку – рукопись редактирует сам автор, – сейчас никого не удивляет. Пусть будет авторская редактура, но вычитанная и выправленная рукопись обязательна (а моя книга "Власть слова" – это вообще скопище опечаток и ошибок).

К шести часам у Альберта Дмитриевича уже был испечен парадный пирог с капустой и грибами, Соня Луганская купила прекрасный букет цветов, небольшой, но изысканный, – и я, эскортируемый Максимом, отправился через Тверской бульвар во МХАТ, на день рождения Т.В. Дорониной. Горячий поднос я нес, держа на ладони, как заправский официант; Максим нес букет.

Ну что ж, мы теперь всегда ждем этого дня. Это наш традиционный праздник, мы заранее знаем, о чем будем говорить, знаем, что будем хвалить одну героиню, но это доставляет нам удивительное наслаждение – говорить то, что мы думаем, говорить правду, знать, что это соответствует действительности: великая женщина, великая актриса, великая умница. Для меня, любителя поесть, это еще и некое гастрономическое удовольствие. После всех этих, похожих один на другой, отвратительных и несъедобных фуршетов, здесь и холодец, и заливной судак, и жареные грибы, и моя любимая селедка с разварным картофелем; на горячее подали в этот раз замечательную далму в триумфальных виноградных листьях. Уйти по-английски, не прощаясь, не удалось, но в качестве прощального спича я произнес некое славословие столу и еде. Я говорил, первым или вторым, о театральной семье, о сокровенной необходимости каждому высказать свою любовь, я не очень даже помню, о чем еще. Юра Поляков говорил о театре как об очаге сопротивления, говорил о времени, когда боролись не только с советизмом, но и против совестизма… Интересно говорил Виктор Кожемякин, кажется он сказал, что наша любовь к прежнему МХАТу и первоначальная любовь к этому новому полуконструктивистскому зданию все-таки перешла в эти стены, к этой сцене, к лицедействующему на ней коллективу. Народу было не очень много, человек сорок, сидели, как всегда, в столовой. Все хорошо поели, немного выпили, а потом раздались сладкие, как мед, цыганские песни…

Сегодня же отправил письмо в Совет федерации, Миронову писать не стану.

Уважаемый Левон Харенович!

Привыкший знать дело конкретно и по существу, сообщаю Вам следующее: персональная квота Рудика Геворкяна никогда не существовала, я ее в глаза не видел. И вообще квота – это прерогатива Министерства, а никак не Литинститута. У Литинститута могут быть только свои соображения по поводу того или иного абитуриента, но никак не решения. Я полагаю, здесь Вас ввели в заблуждение.

Аспирантура – это не императив, это, в первую очередь, контакт между руководителем и аспирантом. Начинается всё с содержательного и подробного собеседования или реферата. У г-на Р. Геворкяна, как я знаю, нет базового гуманитарного образования, и никаких его теоретических работ в институте никто не видел.

Что касается г-жи Астхик Симонян, то мы доброжелательно ее встретили, но, несмотря ни на какие квоты, существует правило, по которому любой поступающий в творческий вуз должен проходить творческую аттестацию, т.е. должны быть выявлены его способности для обучения в институте. "Творческое собеседование" г-жа Симонян не прошла. Есть две письменные рецензии на её пьесу. В том числе и поэтому я не могу принять Ваше утверждение, что "формальные ссылки на несдачу творческого конкурса не представляются обоснованными". Закон, как Вы понимаете, не надо обосновывать – он закон. Для творческого вуза это, повторяю, и закон, и больше чем обоснование. Меня также удивило, что госпожа Астхик Симонян при сдаче документов заявила, что имеет только среднее образование. В дальнейшем через переписку выяснилось, что она уже окончила Ереванский институт театра и кино. Тогда, опуская подоплеку всего этого дела, хотелось бы задать два вопроса: чему учить человека, который всему, что связано с искусством, уже выучен. И второй: разве талантливая молодежь в Армении ограничивается 32-летней г-жой Симонян? Разве нет молодых, начинающих девушек и ребят 18-19-20 лет, которые хотели бы сделать карьеру на почве культуры? Как не обоснование, а дополнительный нюанс: в этом году набранный нами курс – это люди 18-19 лет.

P.S.Ваше письмо произвело на меня неизгладимое впечатление, будто я окунулся в советское райкомовское время. Еще начиная с 1992 года, когда я стал ректором, никогда я не подвергался такому нажиму по поводу кого-либо из абитуриентов, хотя отказывал в соответствии с правилами и руководителям фракций Госдумы.

Сергей Ecuн,

ректор,

секретарь СП России

13 сентября, вторник.В 11 часов открылась Шолоховская конференция в ИМЛИ. Я приехал немного раньше, сидел на скамейке, любовался зданием с его колоннами по второму этажу, со сплетенными над полукруглыми окнами орлами. Потихонечку, один за другим, приходили люди: Ушаков, за ним Петр Палиевский, который неизменно вызывает у меня восхищение; прошла Светлана Семенова, жена Георгия Гачева, которая тоже мне очень нравится – и как ученый, и как человек. На новенькой "Ниве-шевроле", с шофером, подъехал В.Ганичев. Пришел и С.П. Меня, несмотря на большую мою нелюбовь к парадностям, все-таки усадили в президиум, и я был этому даже рад, так как удалось поговорить с новым директором, А.Б. Куделиным. Для меня всё это в интерпретации наших литературных умельцев звучало так: ну вот, директором ИМЛИ вдруг стал некий специалист по западной литературе. Академик Куделин открывал конференцию ярко, интересно, без тягучей нашей нудной манеры, к которой я привык в этих стенах. Вступительное слово говорил умно, конструктивно, а так как я сидел рядом и заглянул в его бумажки, то увидел там пункты 1, 2, 3… Он сказал, что эту конференцию специально проводят вне Шолоховских дней, вне шумихи, и что одна из сессий Академии посвящена Шолохову. Среди прочего, возникла такая мысль: каков был взгляд на Шолохова в момент первых публикаций "Тихого Дона"? У нас и даже за рубежом распространялось мнение, что Шолохов, дескать, "областнический писатель". И тут же Куделин зачитал формулировку Комитета по нобелевским премиям 1965 года: Нобелевская премия "присуждается в знак признания художественной силы и четкости, которую он проявил в Донской эпопее об исторических фазах жизни русского народа". Вот так, от "областнического" писателя до писателя общенародного и – мирового.

Первой блистательно выступила Н.В. Корниенко. Она анализировала небольшой кусочек шолоховского текста, но фактически говорила о языке, как время влияло на язык, как на него действовала современность. Её главный и очень важный для меня тезис – отказ Шолохова от типизации факта, а именно о типизации факта советское литературоведение постоянно и говорило. Попутно я думал о своем новом романе. Интересно отметить, что сидящий рядом академик сказал: "Я специалист по медиевистике, но тем не менее совершенно спокойно отличаю союзписательскую болтовню от текста настоящего филолога". Мелькнула еще фраза о добротном базовом образовании. Интересно выступал В.В. Васильев, говоривший о прижизненных изданиях писателя и об искажениях, вносимых в его книги. Ну и когда предоставили слово Ф.Ф. Кузнецову, я, естественно, ушел, потому что вынести еще раз уже неоднократно слышанную его "манную кашу" был не в состоянии.

В три часа начался семинар, обсуждали Марка Гасунса. Он написал небольшие притчи-эссе о своей поездке в Индию на конгресс по изучению проблем истории и культуры этой страны. Марк уже на пятом курсе, я помню, как он пришел еще даже не очень соображающим в русском языке и за эти пять лет сделал невероятный рывок. Что это, его рижское происхождение, западное упорство, помощь родни, природа? Здесь не только каждый эпизод, но и общая канва, внутренняя размеренность и законченность событий. Слава Богу, я перестал за него волноваться, важно теперь, чтобы он к декабрю сдал дипломную работу.

В самом конце семинара провел опрос, сколько человек воспользовалось возможностью бесплатно посетить книжную ярмарку. Из моего семинара, в котором больше двадцати человек, на ярмарке побывало только десять.

В пять часов провел собрание нового, платного, набора на ВЛК, было человек десять новых слушателей. Я попросил быть наших "телевизионных лиц" – Кострова, Волгина, Бородина и Сорокина, – и они все пришли. Сидели также Стояновский, Толкачёв и Царева. Говорил о задачах курсов, о том, как пойдут там занятия. Этот платный центр – одна из потерь нашего законодательства и нашего образования, и, открыв его, я никаким героем себя не чувствую.

Вечером позвонил Толкачёв. Со слов М.Н. рассказал об экспертном совете, который состоялся сегодня же. Общая картина такова: возможно, Н.И. Загузов, очень опытный чиновник, который, ставя определенные трудности, как бы стараясь соблюсти объективность, мне помогает, но скорее всего идет какая-то завистливая игра. Сам Николай Иванович – доктор педагогических наук, долго говорил на совете, что у меня нет в реферированных журналах работ по диссертации. Я чувствую, что очень не хочется кому-то разрешить мне защиту докторской. Тем не менее пока кандидатскую диссертацию экспертный совет подтвердил.

14 сентября, среда.Утром внимательно все посмотрел, взвесил и все же отправил письмо в Совет Федерации. Отчетливо представляю, сколько врагов наживу, но что же здесь поделаешь, жизнь есть жизнь. Еще с вечера читал, а потом всё утро думал над книжкой Анны Мартен-Фюжье "Элегантная жизнь, или Как возник "Весь Париж"". Книжка, конечно, увлекательная, отражение той эпохи, когда еще жили короли, женщины ходили в роскошных платьях, дворяне устраивали балы, охоты, обеды… Но что меня в ней привлекает больше, чем её внешняя занимательность, – это посленаполеоновская Реставрация, потом Июльская монархия, герцог Орлеанский, Луи Филипп, и показано, как из общества исключительно элитарного, знатного, дворянского родилось общество смешанное, куда пускают артистов, писателей и проч. Процесс шел медленно. Долгие годы не пускали туда артистов – определенной обструкции подвергалась даже такая международная звезда, властительница дум, королевств и империй, как мадемуазель Марс. Кстати, я вспоминаю: на кладбище Перлашез был потрясен полузаброшенным видом ее могилы. Камни менее долговечны, чем память и слово. Но возвращаюсь к теме. С огромной осторожностью в это новое общество впускались представители крупной буржуазии, и очень постепенно возник, как говорят сейчас, "весь Париж"… А я думаю о так называемой "всей Москве": это, наверное, единственная в мире элитная тусовка, в которую, кроме высокопоставленных управляющих, иерархов от религии и культуры, вхожи еще и главари бандитов и жуликов. Какой позор – министры воруют, а страны дерутся за то, в какую из них выдать министра, где он больше украл!..

Днем, как и договаривались раньше, приезжал очень крупный чиновник нашего министерства – Николай Иванович Аристьер. Долго с ним говорили, я рассказывал об институте, показывал здание, мемориальные доски, нашу столовую… Он перед этим многое рассказал о ВАКе, в котором работал раньше. О невероятно раздутом президиуме, о тайнах, которые окружают всю процедуру. А главное, ученый совет, допустим, университета решает судьбу диссертаций, достаточно внимательно ознакомившись с работами, а на президиуме все может быть завалено или надолго отложено лишь легкими сомнениями одного человека. Суть посещения Аристьера сводилась к деликатному моменту: к моим выборам. Министерству хотелось, чтобы я остался, но закон этого не позволяет – мне 70. У Фурсенко, дескать, даже с Вербицкой будет сложно на следующий год. Н.И. сказал, что через Думу до декабря пройдет поправка к закону, позволяющему в любом вузе иметь и ректора и президента, с ограниченными полномочиями. Не уверен, что пойду на это, но если и останусь на какое-то время, очень немного, будет возможность сдать дела, посмотреть, как кто работает в новых условиях. Проблема заключается в том, кто будет в паре. Не очень я всё это вижу, хотя некоторые кандидатуры есть.

Днем занимался также синдромом 1-го курса. Наши провинциалы не могут без богемы, без пьянки, гитары, криков о своей исключительности. На это я отвечаю пока очень жестко – просто выселяю из общежития. Ребят, конечно, жалко, не если их не собрать сейчас, они к пятому курсу распустятся окончательно.

Юра Поляков вроде согласился написать предисловие к моим Дневникам. B.C. напечатала новую статью в "Литгазете" о фильме Лунгина. Ее главный тезис: "А за что же ты, голубчик, так не любишь Россию?" Смотреть фильм не хочется. Хотя понимаю, что в узком кругу "нелюбилыциков" он вызовет определенное волнение.

© Copyright

Есин Сергей Николаевич

Content

Есин Сергей Николаевич Дневник. 2005 год. Часть вторая.

7 июля, четверг.

1 августа, понедельник.

1 сентября, четверг.